### Джульет Баркер
Завоевание
Английское королевство Франция, 1417–1450 гг.

### Предисловие

В народном сознании Столетняя война ассоциируется ее великими сражениями. Перечень впечатляющих побед англичан над французами является источником литературного вдохновения и национальной гордости, и даже те, кто почти ничего не знает об этом периоде, обычно могут вспомнить название хотя бы одной из самых известных битв — Креси, Пуатье, Азенкур. Поэтому весьма любопытно, что еще более значительное достижение было практически стерто из народной памяти. Сегодня мало кто знает, что в течение более чем 30 лет существовало английское королевство Франция. Совершенно отличное от английской Гаскони, которая принадлежала королям Англии по праву наследования с момента брака Элеоноры Аквитанской и Генриха II в 1152 году, Английское королевство Франция было создано Генрихом V путем завоевания.

Высадившись, в начале августа 1417 года, во главе огромной английской армии на берегах Нормандии, Генрих открыл совершенно новый этап Столетней войны. Никогда прежде английский монарх не вторгался во Францию с такими амбициозными планами, как массовое завоевание и постоянная аннексия Нормандии. Однако после того, как он добился этого всего за два года, появилась возможность получить приз, к которому даже его прославленный предок, Эдуард III, мог только стремиться — корону Франции. 21 мая 1420 года король Карл VI Французский официально обручил Генриха V Английского со своей дочерью Екатериной и признал его своим наследником и регентом Франции. Тем самым он лишил наследства собственного сына и обрек обе страны на десятилетия войны.

По жестокому стечению обстоятельств Генрих умер всего за семь недель до своего тестя, так что первым (и последним) английским королем Франции стал не победитель при Азенкуре, а его девятимесячный сын, другой и гораздо менее способный Генрих. И пока он не достиг совершеннолетия и не смог править лично, задача защиты французского королевства лежала на сподвижниках его отца. Первым и главным среди них был его брат Джон, герцог Бедфорд, убежденный франкофил, который поселился во Франции и в течение 13 лет правил в качестве регента от имени своего племянника. Его решимость поступать справедливо по отношению ко всем, возвышаться над политическими фракциями и, что важнее всего, защищать королевство путем медленного, но неуклонного расширения его границ означала, что в период своего расцвета английское королевство Франция простиралось от побережья Нормандии почти до берегов Луары, на западе оно граничило с Бретанью, на востоке — с бургундскими владениями, и обе эти территории, по крайней мере номинально, признавали власть английского короля-ребенка.

Великая победа Бедфорда при Вернёе в 1424 году, казалось, обеспечила будущее королевства — до неожиданного появления на сцене неграмотной 17-летней деревенской девушки из приграничья с Лотарингией, которая верила, что была послана Богом, чтобы снять английскую осаду Орлеана, короновать лишенного наследства Дофина как истинного короля Франции и изгнать англичан из его королевства.

История Жанны д'Арк пожалуй, самая знаменитая из всех историй Столетней войны. Тот факт, что, вопреки всему, за свою короткую карьеру, она достигла двух из трех своих целей, возвел ее в культовый статус, но именно способ ее смерти — сожжение на костре в Руане английской администрацией — принес ей венец мученичества и в итоге сделал ее святой в римско-католическом пантеоне. Ужасная ирония заключается в том, что ослепительные достижения Жанны скрывают тот факт, что они не имели долгосрочных последствий, ведь 10-летний Генрих VI был коронован королем Франции всего через шесть месяцев после ее смерти, и его королевство просуществовало еще 20 лет.

Гораздо большее значение для процветания и долголетия английского королевства Франция имело предательство союзника, благодаря которому стало возможным само его существование. Филипп, герцог Бургундский, заключил мир с Карлом VII в 1435 году, всего через несколько дней после смерти Бедфорда. После Аррасского договора большая часть английского королевства, включая его столицу Париж, была сметена объединившимися и восставшими французами, но завоевание застопорилось перед лицом упорного сопротивления Нормандии и блестящего тактического военного руководства "английского Ахиллеса" Джона Толбота. Почти десятилетие между двумя древними врагами шла война на истощение, победы каждой стороны компенсировали потери в других местах, но никаких решительных битв, переломивших бы баланс сил, не было.

Тем не менее, годы непрекращающейся войны имели свою цену, налагая непосильное финансовое бремя на Англию и Нормандию, истощая ресурсы обеих королевств, включая людей уровня графов Солсбери и Арундела, которые оба были убиты в бою, и опустошая сельскую местность и экономику северной Франции. Требования мира становились все более настоятельными и все более многочисленными, хотя только после совершеннолетия Генриха VI в Англии появился человек имевший неоспоримый авторитет, чтобы пойти на уступки, необходимые для достижения урегулирования.

Турское перемирие, купленное браком Генриха с Маргаритой Анжуйской, печально известной "французской волчицей", оказалось для англичан катастрофой. В своем стремлении добиться мира любой ценой, недалекий молодой король тайно согласился отказаться от значительной части своего наследства и таким образом графство Мэн вернулось в руки Карла VII, без какой-либо компенсации английским поселенцам, которые посвятили свои жизни его защите.

Дальше было еще хуже, поскольку в то время как англичане воспользовались перемирием для сокращения войск и снижения налогов, Карл VII использовал его для перевооружения и реорганизации своих армий, чтобы, когда он нашел нужный предлог для объявления о том, что англичане нарушили его условия, он был готов и способен вторгнуться с такой подавляющей силой, что сметал все на своем пути. Английское королевство Франция, которое, вопреки всему, просуществовало три десятилетия, было разгромлено всего за 12 месяцев.

Мне кажется удивительным, что историей этого захватывающего периода так пренебрегают. Французские историки, возможно, по понятным причинам, вообще отказываются заниматься этой темой, ограничиваясь прославлением Жанны д'Арк и, в гораздо меньшей степени, нормандских разбойников, которых некоторые решили прославить как средневековую версию французского Сопротивления. На местном уровне веб-сайты большинства французских городов, даже тех, которые сыграли решающую роль в событиях этого периода, вообще не упоминают о них, создавая зияющую дыру в истории их существования.

Даже английские историки за эти годы оказались на удивление незаинтересованными. Несмотря на множество прекрасных научных исследований Столетней войны, последние 30 лет она не привлекала к себе внимания. Можно было бы ожидать, что великих викторианских антикваров привлечет такая красочная тема, но, возможно, потому, что история английского королевства Франция заканчивается поражением и неудачей, она не привлекла и их.

В более позднее время, особенно с 1980-х годов, произошел всплеск интереса среди историков, возглавляемых профессорами Кристофером Оллмандом и Энн Карри, которые изучив удивительно подробные финансовые, военные и юридические документы английской администрации, написали множество бесценных работ по отдельным аспектам. Без их преданности мелочам научного исследования, которые определяют и формируют более широкий подход к повествовательной истории, эта книга не была бы написана, и я в долгу перед ними и их коллегами, которые стали пионерами исследований в этой области. Хотя степень, в которой я использовала их труды, будет ясна из моих заметок и библиографии, я, возможно, злоупотребила их академическими стандартами, переименовав то, что они назвали бы "ланкастерской оккупацией", в "английское королевство Франция". Первое, возможно, более политкорректно, но я оправдываю себя тем, что второе более точно отражает то, как современники (кроме убежденных сторонников Карла VII) видели и именовали сложившуюся ситуацию.

Есть две основных цели написания моей книги. Во-первых, она познакомит широкую круг читателей с этим интереснейшим периодом истории, ведь многие замечательные люди из всех слоев общества с обеих сторон конфликта, чьи жизни были сформированы драматическими событиями того времени, заслуживают того, чтобы о них помнили. Во-вторых, она обеспечит убедительное и достоверное хронологическое изложение событий, которого так трудно добиться от средневековых источников, но которое так необходимо всем, кто интересуется Столетней войной.

### Примечания

##### I: Деньги

Все ссылки на деньги даются в оригинальной чеканке с последующим приблизительным современным эквивалентом в скобках: например, 7.333 фунтов стерлингов 6 шиллингов 8 пенсов (3.85 млн. фунтов стерлингов). Это сделано просто для того, чтобы дать представление о стоимости, а не для точной оценки, поскольку курс колебался в зависимости от содержания золота или серебра, которое значительно менялось, особенно во Франции. Если текущий эквивалент выражается в миллионах, то цифра точна до двух знаков после точки или до места, где должен стоять ноль (например, 195,3 млн. — 195,30 млн.). Стандартной денежной единицей в Англии были фунт стерлингов (далее — ф.с.), состоящий из 20 шиллингов (далее — ш.) или 240 пенсов (далее — ш.п.), марка оценивалась в 13 ш. 4 п., нобль — 6 ш. 8 п. и крона — 5 ш. Стандартными денежными единицами во Франции были турский ливр (далее — т.л.), который состоял из 20 турских су (далее — т.с.) или 240 турских денье (далее — т.д.), и парижский ливр, который стоил на 25% больше т.л. Все мои ссылки на ливры относятся только к турскому ливру. Однако читатель должен знать, что ни фунт стерлингов, ни турский ливр, ни парижский ливр не были реальными монетами: это были счетные деньги, удобные бухгалтерские термины для обозначения массы более мелких монет.

Средневековый писатель Уильям Вустерский считал, что 1 ф.с стоил 9 т.л., и я использовала это соотношение для удобства расчетов, хотя стоимость 1 английского ф.с. колебалась от 6.6 т.л. в 1420-х годах до 11.3 т.л. в 1436–37 годах, когда инфляция достигла своего пика. Другими французскими монетами, широко используемыми в то время, были франк, равный турскому ливру, салюдор, стоивший 1.375 т.л., и экю, стоивший 25 су.

Стандартный курс пересчета 1 ф.с. в период с 1410 по 1460 год на основе индекса розничных цен по состоянию на январь 2009 года составляет 525 ф.с..

##### II: Имена

Чтобы избежать путаницы между многими людьми с похожими именами или теми чей статус менялся несколько раз, я продолжаю использовать одно и то же имя, даже если это может быть анахронизмом или не указывать на их более высокий ранг. Например, "Сомерсет" относится только к Джону Бофорту, графу Сомерсету с 1418 года и герцогу Сомерсету с 1443 года. Его младшего брата, Эдмунда Бофорта (1406–55), я называю только этим именем, несмотря на то, что он стал графом де Мортен в 1427 году, графом Дорсетом в 1442 году, маркизом Дорсетом в 1443 году, графом Сомерсетом в 1444 году и герцогом Сомерсетом в 1448 году. Джон Толбот также остается скромным "Толботом", а не графом Шрусбери, а затем графом Уэксфордом и Уотерфордом, которым он стал впоследствии, а Орлеанский бастард остается так, как его называли современники, а не сеньором де Вальбонне, графом Перигорским, Дюнуа и Лонгвиль. Единственным исключением из этого правила является Карл Валуа, которого я называю "Дофином" до его коронации в 1429 году, когда он становится Карлом VII.

##### III: Расстояния

Все расстояния между населенными пунктами были рассчитаны с помощью опции "пешком" на картах Google: http://maps.google.co.uk.

##### IV: Хронология

Хронологию ключевых событий можно найти в соответствующем разделе книги.

### Часть первая.
Основание королевства

### Глава первая.
Вторжение

10 февраля 1417 года король Генрих V приказал выщипать шесть перьев из крыльев каждого гуся в двадцати английских графствах и отправить их в лондонский Тауэр. За несколько месяцев до этого он через Парламент запретил недавно введенную практику изготовления деревянных сабо из ясеня вместо традиционных ивы и ольхи[1]. Эти два акта могут показаться несвязанными друг с другом и даже тривиальными, но вместе они ознаменовали значительную эскалацию перевооружения. Перья и ясень требовались для изготовления оперений и древков стрел, сотни тысяч которых теперь были крайне необходимы. Ведь менее чем через два года после того, как он впервые повел армию во Францию, Генрих собирался начать второе вторжение. И на этот раз он намеревался остаться там навсегда.

Кампания 1415 года была триумфальной. Она началась с осады Арфлёра, мощного и стратегически важного города в устье реки Сены, чей порт не только угрожал безопасности английского побережья и судоходства в Ла-Манше, но и контролировал доступ во внутренние районы Франции. Теперь Арфлёр стал вторым Кале, с английским гарнизоном в 1.200 человек, которым командовал дядя короля, Томас Бофорт, герцог Эксетер[2]. Хотя это был важный успех для англичан, он меркнет на фоне великой победы, которая стала кульминацией всей кампании. 25 октября 1415 года король сам повел свою небольшую армию в бой против значительно превосходящих французских сил при Азенкуре и нанес им полное поражение. Тысячи французов были убиты, включая трех королевских герцогов, восемь графов и четырех самых высокопоставленных военных Франции, а герцоги Орлеанский и Бурбонский, графы Ришмон, Э и Вандомский, а также великий герой маршал Бусико были взяты в плен. В отличие от них, англичане потеряли только двух аристократов, Эдуарда, герцога Йорка, и Майкла, графа Саффолка, горстку латников и, возможно, сотню лучников[3].

Потрясение от Азенкура отозвалось во всей Европе. В глазах самого Генриха V, да и многих его современников, победа такого масштаба стала возможна только благодаря божественному вмешательству. Из этого следовало, что причина, побудившая Генриха предпринять кампанию — отказ французов вернуть ему то, что он называл "справедливыми правами и наследством" в этом королевстве — имела божественное одобрение и санкцию. Однако, что именно представляли собой эти "справедливые права и наследство", было понятием непостоянным и менялось в зависимости от амбиций короля и силы его политической позиции. Как минимум, они включали в себя расширенное герцогство Гасконь, которое принадлежало английской короне с момента женитьбы Генриха II на Элеоноре Аквитанской в 1152 году, хотя его границы с годами менялись, а размеры, из-за французского натиска, уменьшались. Это были относительно недавние потери, но герцогство Нормандия, на которое Генрих V претендовал по "наследству" от Вильгельма Завоевателя, находилось в руках Франции уже более 200 лет, будучи аннексированным Филиппом Августом в 1204 году.

Еще более смелым было требование Генриха передать ему корону Франции. По его словам, она принадлежала ему по праву наследования, поскольку его прадед, Эдуард III, был единственным выжившим внуком и прямым потомком Филиппа IV Французского. Однако в 1328 году молодой Эдуард III был несправедливо лишен этого наследства, когда корона была захвачена его французским кузеном, основавшим новую династию королей Валуа[4].

Представителем этой династии теперь был Карл VI, который стал королем Франции в 1380 году, будучи 11-летним ребенком. До 1388 года, когда он достиг совершеннолетия, он находился под опекой своих дядей, но бремя, связанное с необходимостью лично взять бразды правления в свои руки, оказалось для него слишком тяжелым. Спустя всего четыре года он впал в первый из ставших впоследствии продолжительными периодов безумия, когда он считал, что сделан из стекла, и боялся даже сесть, чтобы не разбиться. В это время король не узнавал близких ему людей, отрицал, что был женат или имел детей, и был способен только рассматривать книжки с картинками[5].

Вакуум власти, образовавшийся во Франции, вполне естественно, привлек тех, кто стремился к ней, и в последующей борьбе близких родственников короля за контроль над его личностью, а вместе с этим и за регентство, возникли две яростно враждующие партии: бургиньоны (во главе с герцогом Бургундским) и арманьяки (во главе с герцогом Орлеанским). И без того ожесточенная борьба еще более обострилась, когда в 1407 году Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский, организовал убийство своего соперника Людовика Орлеанского. С этого момента обе стороны стали непримиримыми, и Франция была раздираема гражданской войной.

Эта ситуация предоставила Генриху V прекрасную возможность использовать распри французов в своих целях. Обе стороны ненавидели друг друга больше, чем своих традиционных врагов — англичан, поэтому они были готовы пойти на уступки, чтобы заручиться их помощью. Генрих вел переговоры одновременно с обеими партиями, предлагая свои военные услуги тому, кто больше заплатит и пытаясь обеспечить свои "справедливые права и наследство" дипломатическими средствами. Когда это не дало желаемого результата, он начал войну.

Азенкурская кампания показала, что бургиньоны и арманьяки не могут объединиться против общего врага, даже перед лицом вторжения и потери Арфлёра. Иоанн Бесстрашный, которого арманьяки справедливо подозревали в заключении тайного сговора с Генрихом V, не участвовал в сражении. Лишь через десять дней после поражения он наконец мобилизовал силы, которые ему было приказано собрать для сопротивления англичанам, — только для того, чтобы возглавить их в попытке взять удерживаемый арманьяками Париж. Говорят, что жители этого города, горячо поддерживавшие герцога, даже с радостью восприняли известие о поражении при Азенкуре, поскольку расценили его как поражение арманьяков, а не Франции[6].

Арманьяки, однако, ни в коем случае не были разбиты. Они потеряли некоторых из своих самых важных лидеров, включая Карла, герцога Орлеанского, который пережил страшное унижение, проведя свой двадцать первый день рождения на параде по улицам Лондона вместе с другими пленниками Арфлёра и Азенкура. Многие другие были убиты в сражении. Дофин Людовик Гиеньский, горячий сторонник дела арманьяков, должен был стать естественным лидером вместо своего безумного отца, но он умер в декабре 1415 года. Его брат, следующий в очереди наследования трона, 17-летний Иоанн Туреньский, жил и воспитывался в графстве Эно, при дворе сестры герцога Бургундского и женился на ее дочери.

Однако дело арманьяков не было полностью проиграно. Они все еще владели Парижем, резиденцией правительства. Новый Дофин мог быть недосягаем, но в их руках был король, и они могли править от его имени. Они также нашли замену коннетаблю д'Альбре, главному военному офицеру Франции, который пал в битве при Азенкуре, им стал Бернар, граф Арманьяк, тесть Карла Орлеанского и ветеран многих кампаний против англичан в Гаскони. Лидерство этого способного и безжалостного солдата, не обладавшего дипломатическими способностями, обеспечило Франции продолжение гражданской войны, как до английского вторжения.

Генрих был слишком большим реалистом, чтобы верить, что успех кампании при Азенкуре заставит французов пойти на уступки, которых он хотел. Необходимы были дальнейшие военные действия и вопрос был лишь в том, когда они должны были начаться. Еще до отъезда из Франции в ноябре 1415 года он собрал Совет в Кале, чтобы обсудить, "не следует ли, как и положено после великой победы, осадить соседние города и замки"[7]. Возможно, было бы выгодно нанести новый удар, пока французы были в замешательстве, но Генрих вынашивал планы куда более амбициозные, чем просто захват нескольких крепостей. Его целью было завоевание всего герцогства Нормандия, и следующие 18 месяцев были посвящены тщательному планированию и подготовке следующей кампании.

Его первоочередной задачей была безопасность Арфлёра. После сильной бомбардировки во время английской осады укрепления и большая часть города находились в плачевном состоянии, не обеспечивая должной защиты в случае нападения. Хотя работы по исправлению ситуации были начаты немедленно, в 1417 году, башни и стены все еще ремонтировались, когда был отдан приказ засыпать английские мины (подкопы) под стенами сделанные во время осады[8]. Что еще более важно, в отличие от Кале, вокруг Арфлёра не было оккупированной территории, которая служила бы буфером против нападения французов, а также источником продовольствия и дров для жителей города. Солдаты гарнизона рисковали жизнью каждый раз, когда отправлялись за припасами, и во время одного рейда понесли большие потери в людях и лошадях, когда попали в засаду устроенную Бернаром д'Арманьяком в Вальмоне, в 20-и милях от Арфлёра. Бофорт, возглавлявший экспедицию, спасся только потому, что добрался до побережья и ночью повел оставшихся в живых людей назад по пескам[9].

К концу весны 1416 года положение гарнизона становилось все более отчаянным, поскольку арманьяки ужесточили осаду с суши и с помощью двадцати галер, нанятых в Генуе, установили блокаду с моря, чтобы не допустить прохода английских судов с продовольствием. (Одно судно, перевозившее зерно, успешно преодолело блокаду только благодаря уловке, заключавшейся в том, что оно шло под французским флагом). Именно тогда, когда французы были уверены, что Арфлёр находится на грани капитуляции, прибыла помощь в виде английского флота под командованием брата короля Джона, герцога Бедфорда. 15 августа, в своем первой кампании, которая станет началом долгой и прославленной военной карьеры во Франции, Бедфорд предпринял атаку на вражеский флот и после пяти или шести часов боя сумел рассеять вражеские корабли, захватить некоторые и потопить другие. Затем он с триумфом приплыл в Арфлёр, чтобы помочь восстановить город[10].

Бедфорд одержал важную победу, но другая, иного рода, была одержана его братом в тот же день. 15 августа 1416 года Генрих V и германский король Сигизмунд, будущий император Священной Римской империи (с 1433 года), подписали Кентерберийский договор, обязывающий их и их наследников хранить вечную дружбу и поддерживать друг друга в отстаивании своих "справедливых прав" во Франции. Значение договора заключалось в том, что в течение предыдущих 6-и месяцев, Сигизмунд посвятивший себя установлению мира между Англией и Францией, разочаровался в своей миссии из-за неудач и убежденности в том, что всему виной французское коварство. Невозможно придумать более ясное или более публичное подтверждение того, что Генрих сам неоднократно заявлял о том, что французам нельзя доверять и что они, в отличие от него самого, искренне не желают мира[11].

Кентерберийский договор был официально ратифицирован в Парламенте, собравшемся в Вестминстере в октябре. Дядя короля Генри Бофорт, епископ Винчестерский, произнес вступительную речь в качестве канцлера: Генрих, сказал он, великодушно пытался прийти к доброму и мирному соглашению со своим противником, но французы были "полны гордости" и "категорически отказывались" пойти навстречу.

> По этой причине наш упомянутый государь снова вынужден прибегнуть к мечу, чтобы достичь конца, войны и прекращения многолетней ссоры, тем самым исполняя слова мудрого человека, который сказал: "Давайте вести войны, чтобы иметь мир, ибо конец войны — мир"[12].

Средневековые английские Парламенты собирались только тогда, когда их созывал король, и Генрих, мастер пропаганды, позаботился о том, чтобы этот Парламент заседал в первую годовщину победы при Азенкуре, которая была отмечена Те Deum в королевской часовне в Вестминстере. Палата Общин должным образом отреагировала на это патриотическим предоставлением двойной субсидии — налога в размере двух пятнадцатых от стоимости движимого имущества людей проживавших в сельской местности, и двух десятых для тех, кто проживал в городах, — что позволило начать серьезную работу по накоплению оружия и провизии, набору латников, лучников, копейщиков, землекопов, плотников и хирургов и найму кораблей для перевозки всего этого через Ла-Манш[13].

К концу июля 1417 года все было готово. Герцог Бедфорд, как и во время Азенкурской кампании, был назначен лейтенантом (заместителем) короля в Англии. (Другие братья короля Томас, герцог Кларенс, и Хамфри, герцог Глостер, должны были сопровождать Генриха во Францию). Около 1.500 кораблей были наняты или реквизированы, включая, несмотря на протесты владельцев, венецианские торговые суда. Генуэзцы же, чьи традиции наемничества были сильнее их союза с Францией, согласились за 1.667 (875.175) ф.с. предоставить 6 транспортных судов. Армия численностью около 10.000 человек, три четверти из которых были лучниками, была нанята по контрактам на год, прошла смотр и ожидала отправки в Саутгемптоне[14].

Единственное препятствие для безопасного перехода англичан по морю было устранено. Джон, граф Хантингдон, ветеран Азенкура, хотя ему было всего 22 года, был отправлен уничтожить девять генуэзских галер, которые избежали поражения при деблокаде Арфлёра Бедфордом. 29 июня Хантингдон одержал победу в решающем морском сражении у Кап-де-ла-Эв, захватив четыре корабля, их французского командира (брата-бастарда герцога Бурбонского) и весь полезный груз. "И поэтому мы точно знаем, — отмечал один венецианский хронист, слова которого демонстрировали, насколько внимательно в Европе следили за действиями Генриха V, — что гнев Божий обрушил эти поражения на французов из-за их высокомерия и гордыни"[15].

30 июля 1417 года великий флот вторжения отплыл во Францию. Его цель не была известна никому, кроме самого короля и небольшой группы его ближайших советников, и даже король изменил свое первоначальное намерение. В феврале он отправил отряд под командованием двух доверенных рыцарей, Джона Попхэма и Джона Пелхэма, в Арфлёр, приказав им оставаться там до его прибытия[16]. Возможно, позже король решил, что это был слишком очевидный выбор места высадки. Французы, безусловно, ожидали, что Генрих высадится там, и назначили специальных уполномоченных "отремонтировать и наполнить провизией и боеприпасами города Онфлёр и Монтивилье, а также другие города, замки и крепости Нормандии, чтобы они могли противостоять английским атакам"[17]. Особое внимание к двум названным городам отражало их стратегическое значение: Онфлёр находился на противоположном от Арфлёра берегу Сены, и его захват отрезал бы жизненно важный путь снабжения Руана; Монтивилье же находился всего в 6 милях от Арфлёра и, таким образом, по выражению, которое будет неоднократно использоваться в последующие годы, "держал границу против англичан".

Несмотря на все предпринятые усилия, французы оказались не на высоте, как и в 1415 году. 1 августа, почти ровно через два года после своего последнего вторжения, Генрих высадился в устье реки Тук, в районе Кальвадос в Нормандии, в котором сегодня находятся фешенебельные курорты Довиль и Трувиль. Это место было выбрано для высадки по двум причинам. Длинные, ровные песчаные пляжи позволяли даже такому большому флоту, как флот Генриха, высадить людей и лошадей, выгрузить боеприпасы и провиант в течение одного дня, освобождая некоторые корабли для немедленного возвращения в Англию, чтобы забрать тех, кто был оставлен из-за отсутствия места на борту[18].

Второй причиной выбора устья реки Тук было то, что оно находилось менее чем в 10-и милях от Онфлёра — достаточно близко, чтобы обмануть французов и заставить их думать, что это и есть цель Генриха. Вместо этого, после нескольких дней сбора разведданных, в течение которых все окрестные замки сдались без какого-либо сопротивления и с неприличной поспешностью, король повел свою армию в противоположном направлении, на юго-запад, к городу Кан.

Прежде чем покинуть устье Тука, Генрих послал последнее обращение к французам, призвав Карла VI во имя Бога, "в чьих руках находятся права королей и принцев", отдать ему "фактически и реально" корону и королевство Франции, его законное наследство, которое так долго и несправедливо удерживалось[19]. Это была не простая бравада, а традиционное и формальное соблюдение законов войны: перед началом серьезных военных действий врагу должен был быть предоставлен последний шанс избежать пролития христианской крови. И поскольку французы не откликнулись на это обращение, вина за последствия должна была полностью лечь на них.

Генрих претендовал на корону, но на данный момент его амбиции были ограничены меньшим. И даже это было непростой задачей. Герцогство Нормандия было процветающим краем, с большим количеством городов, которые были местными центрами торговли, финансовой, судебной и военной администрации. Прилегающая к ним сельские местность обеспечивала города продовольствием, вином и топливом, а также была важным источником налогов и рабочей силы.

Чтобы завоевать Нормандию, и удержать ее, Генриху необходимо было захватить не только замки и крепости, которые были традиционной первой линией обороны, но и города, которые дали бы ему контроль над их административными округами. Однако французы усвоили урок вторжения Эдуарда III в 1346 году, когда города были беззащитны и отданы на его милость. С тех пор в каждом важном городе были возведены высокие стены, за которыми в случае опасности могло укрыться как горожане, так и население соседних деревень. Также была введена сложная система гражданской обороны — ночное дежурство на стенах и усиленная охрана ворот. В крупных городах она дополнялась местным гарнизоном из профессиональных солдат, который находился в городской цитадели, способной продержаться еще долго после сдачи города.

Двумя важнейшими городами Нормандии были Руан и Кан. Атаковать Руан, региональный правительственный центр, расположенный в 40-а милях вверх по течению Сены от Арфлёра, означало бы пройти мимо всех замков и укрепленных городов, которыми он был окружен, и оказаться в затруднительном положении в глуби вражеской территории. Кан, столица Нижней Нормандии, находился менее чем в 25 милях от места высадки, но, что более важно, он лежал всего в 9-и милях от Ла-Манша, и через него протекала судоходная река. Поэтому английский флот мог регулярно поддерживать армию продовольствием и вооружением, избегая необходимости грабить окрестности и озлоблять местное население. В случае крайней необходимости флот также мог быстро и легко эвакуировать армию обратно в Англию.

18 августа 1417 года Генрих осадил Кан, "сильный ярморочный город и королевский замок в нем",[20] что должно было стать образцом для всей его кампании и последующих лет оккупации. Кан имел стены толщиной в 7 футов, с 32 башнями и 12 укрепленными воротами, и был окружен рекой и заполненными водой рвами. В пригородном замке была массивная квадратная каменная башня, построенная Вильгельмом Завоевателем, который также основал два великих аббатства Сент-Этьен и Ла-Тринити как места погребения для себя и своей жены. Как и многие другие французские аббатства, они были сильно укреплены и могли выдержать осаду, как любой замок. К несчастью для французов, как и в других местах, оба аббатства находились за пределами городских стен. Монахи и монахини бежали в город, а небольшой гарнизон замка, опасаясь разделять свои силы, был вынужден оставить его при приближении армии Генриха.

Стандартной процедурой для средневекового города, находящегося под угрозой осады, было очищение от строений территории, лежащей за пределами городских стен, чтобы они не давали укрытия врагу. Благочестивое нежелание совершать святотатство и, скорее всего, просто невозможность быстро разрушить два огромных каменных строения означали, что необходимый снос двух аббатств не был осуществлен. Однако, по сценарию, который должен был стать привычным в последующие годы, одна лишь угроза сноса спровоцировала измену. Ночью один из монахов пробрался в английский лагерь, предстал перед братом Генриха, герцогом Кларенсом, и предложил показать ему проход. "Вам особенно подходит спасти наше аббатство, — передает его слова английский хронист, — поскольку вы происходите из рода королей, которые основали, построили и одарили его". С помощью монаха герцог и его люди преодолели незащищенную часть стен аббатства и овладели Сент-Этьен, предоставив королю осматривать город с возвышенности и позволив ему разместить свои пушки на стенах и башнях монастыря. Ла-Тринити на другой стороне Кана также был захвачен, и там тоже была размещена артиллерия[21].

Призвав город к капитуляции (важная формальность перед штурмом), но получив отказ, Генрих приказал начать бомбардировку. Две недели непрерывного обстрела артиллеристами, работавшими посменно днем и ночью, достаточно повредили стены, чтобы можно было начать полномасштабный штурм. Это был относительно редкий случай в средневековой войне, хотя Кан, к сожалению, уже постигала та же участь и ее последствия, когда Эдуард III разграбил город в 1346 году. Согласно законам войны, отказ города капитулировать означал, что его жители и их имущество оказались в милости нападавших. И милосердия было проявлено очень мало.

Король и Кларенс атаковали одновременно с противоположных концов города. Люди Генриха были сдержаны энергичной обороной, в ходе которой один рыцарь, упавший с лестницы, был заживо сожжен "этими бесчеловечными французскими подонками", но отряд Кларенса прорвался через брешь в стене и пробился по улицам навстречу к королю, убивая всех на своем пути, с криками "Кларенс, Кларенс, Святой Георгий!", и не щадя ни женщин, ни детей. Хотя король приказал щадить женщин и духовенство, на улицах, как говорили, кровь лилась ручьем. Как только победа стала несомненной, город был отдан на разграбление солдатам, и только церкви по требованию короля были пощажены[22].

Жестокое разграбление Кана было образцовым наказанием, санкционированным Библией[23], которое было совершено в соответствии с законами войны королем, считавшим, что он просто исполняет волю Бога. Оно было призвано показать "своим" подданным в герцогстве Нормандия неизбежность наказания за "мятеж", как Генрих называл любой акт сопротивления, и этот урок не прошел для нормандцев даром. Через 5 дней после падения Кана гарнизон цитадели заключил соглашение: если Карл VI, Дофин или граф Арманьяк не придут к ним на помощь, он согласен сдаться 19 сентября вместе с 14-ю другими городами и деревнями в окрестностях, включая важный город и замок Байе[24].

Никакой помощи не последовало. Ведь всего за несколько дней до английского вторжения герцог Бургундский начал свою собственную войну против арманьяков в рамках кампании, призванной обеспечить ему овладение Парижем. Наступая с двух направлений, со своих земель в Бургундии, а также из Фландрии и Пикардии, он захватил многие города вдоль долин рек Уазы и нижней Сены, отрезав основные пути снабжения из Нормандии и Пикардии и постепенно окружив Париж. По мере приближения бургиньонов к городу граф Арманьяк оказался перед выбором: сопротивляться английскому вторжению в далекой Нормандии или защищать свой собственный оплот власти. Естественно, он выбрал последнее и отозвал свои войска с границ герцогства для защиты Парижа. "И вот, — писал бургундский хронист Монстреле, — король Англии получил еще большее преимущество в своей кампании по завоеванию, не имея никаких препятствий и опасностей". Теперь для Генриха был открыт путь к расширению завоеваний в сердце Нормандии[25].

### Глава вторая.
Завоевание

Разграбление Кана показало, что Генрих готов быть безжалостным в достижении своих целей, но для того, чтобы его завоевания приобрели хоть какую-то устойчивость, ему необходимо было заручиться, если не поддержкой, то хотя бы лояльность местного населения. Поэтому он издал прокламации о том, что все, кто готов подчиниться и поклясться ему в верности, будут взяты под его королевскую защиту, им будет позволено пользоваться своим имуществом и правом на ведения бизнеса. Те, кто не желал приносить присягу, могли свободно уехать, но все их имущество должно было быть конфисковано[26].

Административные документы английской Нормандии свидетельствуют о том, что 1.000 жителей Кана отказались принять присягу. Им были выданы охранные грамоты, действительные в течение трех дней, позволявшие им добраться до Фалеза, расположенного в 22-х милях к югу. Более щедрые условия были предоставлены Байе, поскольку город сдался без сопротивления. Жителям было разрешено взять с собой все движимое имущество, которое они могли унести, а 250 повозкам был предоставлен безопасный проезд в течение 15-и дней[27].

Конфискованные дома и торговые помещения, которые они оставили после себя, были переданы в руки короля, чтобы он распорядился ими по своему усмотрению. Через несколько дней после падения Кана англичанам было предложено поселиться в городе, хотя они проявили вполне понятное нежелание приезжать в до тех пор, пока завоевание не станет более надежным. Исключением стал Джон Конверс, который женился на дочери Ришара Коне "из нашего города Кан" всего через десять дней после официальной капитуляции и получил все имущество своего тестя в городе и за его пределами. Возможно, это был первый, но точно не последний брак по расчету между победителем и побежденным в Нормандии[28].

Сам Генрих поселился в замке своего предка и превратил здание, где горожане проводили свои официальные собрания, в оружейный склад. В начале октября, перед отъездом для продолжения военной кампании он назначил на ключевые посты проверенных и надежных англичан: Гилберт, лорд Толбот, стал генерал-капитаном территории вокруг Кана, сэр Гилберт Умфравиль — капитаном самого города, сэр Джон Эштон — сенешалем Байе, а Ричард Вудвилл — капитаном Лизье[29]. С покорным французским населением и растущим английским присутствием Генрих мог позволить себе покинуть Кан, завоевание города было завершено.

Теперь королю предстояло решить, куда нанести следующий удар. На этом этапе дипломатические соглашения, которые он заключил перед началом кампании, полностью себя оправдали. Герцоги Бургундский и Бретонский, каждый отдельно, встретились с Генрихом и хотя их переговоры остались в тайне, но по их дальнейшим поступкам становится ясно, что оба согласились соблюдать нейтралитет во время кампании Генриха[30]. Поскольку герцог Бургундский активно преследовала свои собственные цели и блокировал арманьяков в Париже на востоке, а герцог Бретонский с опаской смотрел в другую сторону на западе, Генрих мог свободно прорваться в сердце Нижней Нормандии. Через 15 дней после выхода из Кана он прибыл к Алансону, взяв все города и крепости на своем 65-мильном пути, включая замки Эксм, Се и Аржантан. Ни один из них не оказал даже символического сопротивления[31].

Это было потрясающе легко, и не в последнюю очередь потому, что у нормандцев не было лидера. Герцог Алансонский, для которого в 1414 году было создано герцогство в составе Нормандии, был убит при Азенкуре, а его сыну, Жану II, было всего 8 лет. Он мог заявить о родстве с Генрихом V, поскольку его бабушкой была Жанна Бретонская, мачеха Генриха, так же как могли поступить и многие другие арманьяки, но в мире средневековой политики не было места семейным чувствам. Не имея никого, вокруг кого можно было бы сплотиться, а пример Кана был слишком ярок, даже Алансон сдался сразу же, несмотря на то, что был хорошо подготовлен к осаде. Через две недели после прибытия Генриха в город в его руках оказались остальные земли герцога-ребенка, образовав контролируемый англичанами коридор от северного побережья Нормандии до ее южной границы[32].

Этот быстрый успех привел Жана VI, герцога Бретонского, в Алансон для второй личной встречи с Генрихом. Герцог приехал не для того, чтобы отстаивать права своего лишенного владений племянника, герцога Алансонского, а для защиты собственных интересов. 16 ноября 1417 года Жан VI подписал перемирие сроком на год, пообещав, что его подданные воздержатся от любых военных действий против англичан в обмен на обязательство Генриха воздержаться от нападений на его земли. В то же время герцог добился аналогичного соглашения для Иоланды Арагонской, вдовствующей герцогини Анжуйской, чей 14-летний сын был обручен с его собственной дочерью[33].

Будучи уверенным в безопасности от нападений с запада и юга, Генрих теперь мог приступить к расширению своих завоеваний. Географически, исторически и административно герцогство Нормандия делилось на две части, разделенные Сеной. На востоке лежали относительно плоские и безликие, хотя и плодородные меловые равнины Верхней Нормандии, которые простирались к северу от Парижа в сторону Пикардии; на западе находилась более изолированная и суровая Нижняя Нормандия с ее гранитными скалами и плато, изолированными долинами и древними лесами. Первой целью Генриха было установление контроля над Нижней Нормандией. Разрезав ее на две части своим первоначальным наступлением и обеспечив захваченные укрепленные места центрального региона гарнизонами, он планировал постепенно расширить свои завоевания путем одновременного выдвижения отрядов своей армии против ключевых крепостей на востоке и западе.

Средневековые военные кампании обычно приостанавливались на зиму из-за трудностей с получением съестных припасов и особенно фуража для лошадей, от которых зависела армия, но Генрих понимал важность сохранения темпов завоевания. 1 декабря вместе со своими братьями герцогами Кларенсом и Глостером он осадил Фалез, родину Вильгельма Завоевателя, город, который он сначала не трогал из-за прочности его обороны. Однако теперь, когда король намеревался продвигаться все дальше и дальше вглубь Нижней Нормандии, он не мог позволить себе оставить столь важный опорный пункт в руках врага. Хотя Фалез поначалу отказывался сдаваться, английским пушкам потребовалось всего три недели, чтобы привести его к покорности. Огромный белостенный замок, возвышающийся над городом на скале, продержался еще месяц, но когда помощи не последовало, 16 февраля 1418 года, он тоже сдался. В наказание за это упрямство капитану и его гарнизону не разрешили покинуть замок, пока они, за счет города и к удовлетворению короля, не устранят повреждения стен, нанесенные английской артиллерией[34].

Особый пункт в условиях капитуляции также ознаменовал ужесточение отношения короля к тем, кто отказывался принести ему присягу на верность. Все те, кто не был коренным жителем Фалеза, и кто ранее сражался против Генриха в других местах Нормандии, должны были отдать свои жизни на усмотрение короля. Это, несомненно, было направлено главным образом против тех, кто несколькими месяцами ранее с охранными грамотами покинул Кан для переезда в Фалез. Пощадив их жизни однажды, Генрих был намерен не злоупотреблять своим великодушием, чтобы не дать им возможность снова взяться за оружие[35].

В течение последующих месяцев капитаны Генриха расширяли границы его завоеваний. На юго-западе захват ряда пограничных городов и замков, включая Авранш, Понторсон и Сен-Жам-де-Беврон, установил английский контроль до границы Бретани. Тем временем Глостер и граф Хантингдон продвинулись на полуостров Котантен, заняв Сен-Ло, Кутанс, Карантан и Валонь, после чего приступили к пятимесячной осаде последнего оставшегося оплота французов — Шербура, "одного из самых сильных замков в мире… в месте, которое невозможно осадить или взять штурмом"[36].

Сам Генрих с Кларенсом и их дядей, Томасом Бофортом, который привез из Англии столь необходимое подкрепление в виде 500 латников и 1.500 лучников, медленно продвигался к Сене и Руану, взяв 20 мая Эврё, а 23 июня Лувье. Когда 20 июля 1418 года ему сдался и Пон-де-л'Арк, Генрих завершил завоевание практически всей Нижней Нормандии за удивительно короткий срок — чуть меньше года[37]. Только два места еще не покорились ему: Шербур, который капитулировал в конце сентября, и Мон-Сен-Мишель, который остался непокоренным до конца Столетней войны.

Это было значительным достижением, но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить амбиции Генриха. Ничто меньшее, чем вся Нормандия, его не устроило бы. Захват Пон-де-л'Арк стал важным этапом в реализации его планов, дав ему контроль над первым мостом через Сену, а вместе с ним и возможность вести свои армии в Верхнюю Нормандию. Но на пути короля стояло еще одно серьезное препятствие. В дюжине миль к северу от Пон-де-л'Арк находился богатый и могущественный город Руан. Древняя столица герцогства Нормандия, более крупный и многолюдный, чем любой современный английский город, кроме Лондона, и, по признанию самого Генриха, "самое примечательное место во Франции, кроме Парижа", Руан должен был быть взят, прежде чем можно будет начать завоевание Верхней Нормандии[38].

Пока Генрих приближался к столице герцогства, в Париже произошел драматический переворот, изменивший политическую ситуацию во Франции. Столица Франции оставалась в руках арманьяков, несмотря на то, что большинство зажиточных горожан и бедных жителей были настроены исключительно пробургундски. Ни кровавое народное восстание в Париже в 1413 году, ни несколько попыток самого герцога Бургундского взять столицу военной силой не увенчались успехом. Ранним утром 29 мая 1418 года сын одного из командиров ночного дозора украл у отца ключи от ворот Сен-Жермен и тайно впустил в Париж сира де л'Иль-Адама и отряд бургиньонов. Их боевые кричи подняли их парижских сторонников, которые быстро присоединились к ним вооруженные заранее припасенным оружием, и город быстро был охвачен волной насилия. Пока солдаты герцога Бургундского захватывали главные правительственные учреждения и арестовывали видных арманьяков, толпа парижан бесчинствовала, грабя дома сторонников графа Арманьяка, которых они вытаскивали из постелей и без зазрения совести убивали на улицах. Их тела, лишенные всего, кроме нижнего белья, были свалены в кучу в грязи "как куски мяса".

Через несколько дней горожане снова взбунтовались. Возможно, намеренно разгоряченные призывами отомстить свергнутым лидерам арманьяков, они ворвались в городские тюрьмы и без разбора расправились с заключенными, оставляя их трупы обнаженными, а лица изуродованными до неузнаваемости. Среди наиболее видных жертв, погибших таким жестоким образом, были сам граф Арманьяк и три нормандских епископа, бежавших в Париж от английского вторжения. Победа бургиньонов была полной, и 14 июля герцог въехал в Париж под одобрительные возгласы толпы. Теперь он контролировал короля и правительство. И только два обстоятельства омрачили его триумф. Новый Дофин, 16-летний Карл, пятый и последний сын Карла VI, вырвался из его рук и сбежал к своим друзьям арманьякам[39].

Более того, захватив власть, бургиньоны теперь представляли Францию и поэтому были обязаны противостоять ее врагам. Это стало очевидным на следующий день после официального въезда герцога в Париж, когда к нему прибыли два гонца из Пон-де-л'Арк. Первый принес известие от капитана гарнизона, сообщавшего что город сдастся, если не получит помощи до 20 июля; второй, гонец от Генриха V, интересовался, будет ли герцог соблюдать перемирие с англичанами. Единственным возможным ответом на оба обращения — по крайней мере, официально — было то, что Англия и Бургундия сейчас находятся в состоянии войны[40].

Тем не менее, Пон-де-л'Арк не получил помощи, и через девять дней после его сдачи английская армия появилась перед Руаном. Начался следующий этап в генеральном плане Генриха по завоеванию Нормандии. Прекрасно понимая, что если Руан падет, то за ним непременно последует вся Верхняя Нормандия, горожане сделали все возможное, чтобы защитить себя и свой город. Все здания и строения за пределами городских стен, которые могли быть использованы врагом, были безжалостно разрушены, включая несколько церквей и знаменитые королевские верфи. Камень был перевезен в Руан для укрепления и ремонта 5-мильной стены, окружавшей город. Пушки были установлены на каждой из 60 башен вдоль стен и на башнях, обрамляющих 5 ворот. В гарнизон влилось около 4.000 солдат, а город и замок перешли под общее командование Ги ле Бютеллье, знаменитого бургундского капитана. Горожане даже реквизировали соборную казну в поисках вещей, которые можно было заложить, чтобы обеспечить выплату жалованья солдатам. Они также взяли в руки оружие, и теперь около 16.000 человек были готовы и хотели дать отпор англичанам. Каждому жителю Руана, независимо от статуса, было приказано запастись припасами, достаточными для 6-месячной осады, а тем, кто не мог себе этого позволить, было велено покинуть город. Хотя некоторые ушли, многие тысячи беженцев, спасавшихся от английского наступления, остались в городе. Осада началась раньше, чем в окрестностях успели собрать урожай[41].

Генрих разбил четыре больших лагеря вокруг города, соединив их траншеями, которые держали его людей вне поля зрения и дальности стрельбы артиллеристов со стен: по верху траншей были навалены кусты терновника, чтобы предотвратить нападение или засаду. Огромные сваи были вбиты в дно Сены, и три ряда массивных железных цепей были протянуты над и под уровнем воды, не позволяя никаким кораблям доставлять помощь осажденным. Между тем, английский флот поддерживал армию короля в боеспособном состоянии, снабжая ее продовольствием и боеприпасами, часть которых доставлялась из Англии через Арфлёр. Единственный мост через Сену ближе Пон-де-л'Арк был сильно укреплен и находился в самом центре Руана, поэтому Генрих построил еще и наплавной мост, чтобы облегчить сообщение между своими войсками на левом и правом берегах реки. Это временное сооружение из шкур, натянутых на деревянные рамы, было построено в Англии королевским мастером-плотником, и разбиралось на части, чтобы его можно было хранить и перевозить для использования в полевых условиях. Генрих также привез с собой "великое множество осадных машин и артиллерии", которые были установлены против стен и ворот города. Теперь вся его армия была собрана вокруг Руана, и король сосредоточил все свои усилия на единственной цели — поставить могущественный город на колени[42].

Однако план Генриха заключался не в штурме Руана, а в его голодной блокаде. К началу октября продовольствие в городе стало заканчиваться, и все более отчаявшиеся жителей были вынуждены питаться собаками, кошками и крысами, платя огромные деньги за привилегию делать это. Даже вода была в дефиците после того, как англичане запрудили плотиной реку Ренель выше города. По мере того как росло число голодающих, было принято решение изгнать за стены "лишние рты", то есть, бедняков, стариков, женщин, детей и больных. И если они надеялись на милосердие Генриха V, то ошиблись. Король не позволил им пройти, и, вынужденные находиться во рвах между стенами города и английской армией, они медленно умирали от голода на глазах у осаждающих и осажденных. Англичанин-очевидец, Джон Пейдж, так описал их бедственное положение: "Некоторые не могли открыть глаза и уже не дышали, другие стояли на коленях, худые как прутики… женщина прижимала своего мертвого ребенка к груди, чтобы согреть его, а ребенок сосал грудь своей мертвой матери". Но Генрих оставался неумолим и когда его попросили сжалиться над этими несчастными людьми, он просто ответил, что "они попали туда не по моему приказу"[43].

Лето сменилось осенью, затем зимой, но английская армия по-прежнему держала город в тисках блокады, никому и ничему не разрешая ни выходить, ни входить. Каждая попытка осажденных сделать вылазку отбивалась с большими потерями для них, а регулярные бомбардировки усиливали давление на несчастных жителей. Все более отчаянные мольбы горожан о помощи как к арманьякам, так и бургиньонам оставались без ответа. В конце ноября герцог Бургундский все-таки собрал армию и дошел до Понтуаза, где задержался на пять недель, но не осмелившись на прорыв к Руану и опасаясь, что арманьяки могут захватить Париж в его отсутствие, отступил, так ничего и не предприняв для помощи городу. Лишенный этой последней надежды, Руан капитулировал. 19 января 1419 года, почти через полгода после начала осады, Генрих принял официальную капитуляцию города. На следующий день он проехал по разрушенным улицам, где все еще лежали мертвые и умирающие, и поблагодарил Бога за победу в соборе Нотр-Дам[44].

Осада стоила Генриху много времени и нескольких его командиров, включая Гилберта, лорда Толбота, и Томаса Батлера, приора рыцарей-госпитальеров из Килмейнхема в Ирландии. Батлер прибыл на континент совсем недавно, приведя с собой 1.500 ирландских пехотинцев, чья национальная одежда и дикарское поведение вызвали замешательство как у французов, так и у англичан[45]. Условия сдачи были не более суровыми, за исключением масштабов, чем в других нормандских городах. Генрих потребовал 80 заложников в качестве гарантии выплаты репарации в размере 300.000 экю (21.88 млн. ф.с.); все английские пленники должны были быть освобождены; нормандцы из гарнизона города должны были остаться в качестве пленников, но солдаты из других мест могли покинуть город, если принесут клятву не брать в руки оружие против короля в течение одного года; древние привилегии города были подтверждены, а его жители могли пользоваться своим имуществом, если они принесут клятву верности[46].

Ги ле Бютеллье был среди тех, кто принес Генриху клятву верности, и был вознагражден за это назначением лейтенантом к герцогу Глостеру, новому капитану Руана. Французы расценили его поведение как предательство, поэтому весьма иронично, что одной из немногих казней, которые все-таки состоялись, была казнь другого перебежчика, чье предательство на самом деле пошло англичанам на пользу. Николя де Жен получил в августе предыдущего года охранную грамоту для проезда в Руан, а после, за взятку, помог англичанам взять Шербур, в результате чего из всей западной Нормандии в руках французов остался только Мон-Сен-Мишель. Вместо того чтобы поблагодарить де Жена, Генрих приказал его арестовать, судить и казнить за измену. На современный взгляд это выглядит как беспристрастность, доведенная до крайности, но современники приветствовали этот необычный поступок как еще одно доказательство пунктуальности Генриха в соблюдении законов войны. Таким образом король укрепил свою репутацию справедливого государя[47].

Падение Руана стало поворотным пунктом в завоевании Нормандии, а 14 соседних городов и замков сдались по условиям капитуляции Руана. Два месяца спустя вся область Па-де-Ко оказалась в руках англичан, включая важные опорные пункты Кодбек, Лильбонн, Танкарвиль и Онфлёр на Сене, а также Дьепп и Фекамп на побережье Ла-Манша. Капитаны Генриха раздвинули восточные границы завоевания до Гурнея, Вернона и Манта, причем в большинстве случаев крепости сдались, не оказав даже символического сопротивления. Пограничный город Иври, который все-таки устоял, был быстро взят штурмом, и хотя гарнизон цитадели продержался еще шесть недель в ожидании так и не пришедшей помощи, он тоже был вынужден сдаться. Нормандцам становилось все более ясно, что их покинули и бургиньоны, и арманьяки[48].

Однако напряжение от непрерывной войны начало сказываться и на англичанах. Они сражались на французской земле почти два года — один из самых длительных периодов непрерывной военной активности за всю Столетнюю войну — и хотя почти вся Нормандия была теперь в их руках, завоевание истощило как финансовые так людские ресурсы Англии. Стоимость содержания гарнизонов в каждой завоеванной крепости, а также армии в поле была непомерно высокой, тем более что Генрих настаивал на том, что его люди должны платить за продовольствие, а не жить за счет местного населения. Кроме того, королю стало все труднее набирать солдат в Англии. Королевский Совет в мае 1419 года сообщил Генриху, что ему не удалось найти добровольцев среди ведущих дворян, добавив, что все "самые способные" уже находятся в Нормандии вместе с королем. А некоторые из тех, кто был в Нормандии, теперь жаждали вернуться домой. "Пока нет надежды на мир, — писал домой Джон Филд из Эврё, — я прошу вас молиться за нас, чтобы мы поскорее покончили с этой нерадостной солдатской жизни и вернулись в Англию"[49].

Дипломатия была лучшей надеждой на достижение постоянного мира и разрешение этих трудностей, но ошеломляющий военный успех Генриха позволял ему оставаться решительным в своих двойных требованиях — территориальных уступок и брака с дочерью Карла VI Екатериной. В течение 1418 и 1419 годов он продолжал вести переговоры отдельно с каждой из сторон, успешно нагнетая напряженность и подозрительность между ними, но так и не добившись желаемых уступок. Как всегда, англичане обвиняли в этом французов. "Они двуличны и лживы", — жаловался в своем письме Филд после того, как Дофин не явился на встречу с Генрихом в Эврё[50].

Бургиньоны, по крайней мере, выполнили свое обещание посетить конференцию, организованную на нейтральной территории между удерживаемым англичанами Мантом и удерживаемым ими Понтуазом в начале лета 1419 года. Это была не обычная конференция послов и дипломатов, а встреча на самом высоком уровне, что давало обеим сторонам надежду на достижение приемлемого урегулирования. Присутствие самого Генриха V, его братьев Кларенса и Глостера, герцога Бургундского, королевы Изабеллы и принцессы Екатерина (чья рука была одним из требований Генриха еще до Азенкурской кампании) указывало на то, что дело должно быть сделано, так как нельзя было полагаться на обычную тактику затягивания времени и поездки в столицу для получения дальнейших инструкций. На конференции из главных заинтересованных лиц отсутствовал только Карл VI, приезд которого был ранее обещан. Бургиньоны утверждали, что он был слишком болен, чтобы ехать из Понтуаза, но его отсутствие было удобной страховкой, дающей им повод избежать заключения окончательного договора.

Тем не менее, кажется возможным, что они действительно могли принять условия Генриха. Королева Изабелла позже написала Генриху, утверждая, что они были "достаточно приемлемы для нас", но если бы они были приняты, "все бароны, рыцари, добрые города и селения оставили бы нас и присоединились к нашему сыну, отчего возникла бы еще большая война"[51]. Во время их последней встречи Генрих выразил свое разочарование, сказав герцогу Бургундскому:

> "Дорогой кузен, мы хотим, чтобы вы знали, что мы получим дочь вашего короля и все, что мы требовали вместе с ней, или мы изгоним ее отца, а заодно и вас, из королевства". На эти слова герцог ответил: "Сир, говорите, что вам угодно. Но прежде чем вы изгоните меня и моего господина короля из его королевства, вы очень утомитесь, и в этом я не сомневаюсь"[52].

Герцог знал, а Генрих нет, что бургиньоны и арманьяки собирались заключить в Пуйи договор, который положил бы конец войне между ними и обязал обе стороны объединиться против англичан для отвоевания Нормандии. О реакции Генриха, узнавшего эти новости, можно только догадываться, но его ответ был быстрым и решительным. На следующий день после истечения срока перемирия с Бургундией он послал графа Хантингдона и гасконца капталя де Бюша в Понтуаз, который герцог и королевский двор только что покинули. Под покровом ночи капталь и его люди взобрались по штурмовым лестницам на стены и захватили город врасплох, а бегущие из города жители были за воротами перехвачены и перебиты Хантингдоном. Те, кому все же удалось спастись, бежали в Париж, положив шокирующий и преждевременный конец публичному празднованию заключения мира между враждующими французскими партиями[53].

Понтуаз находился всего в 17-и милях от Парижа, и его падение означало, что между столицей и "жестокими, кровавыми англичанами" теперь ничего не было. Парижане были ввергнуты в панику, которая еще более усилилась, когда герцог сам бежал в безопасный Труа, забрав с собой короля и двор, а перед городскими воротами появились английские рейдерские отряды. В ответ на отчаянные мольбы парижан герцог и Дофин согласились провести вторую личную встречу, чтобы ввести в действие свой договор. Если и было время отбросить разногласия и действовать вместе, чтобы спасти Францию от общего врага, то это был именно тот момент. Нужны были реальные действия, а не слова, и они произошли, хотя и не такие, каких требовало бедственное положение королевства. Поскольку ни один из них не доверял другому, на подготовку мер безопасности ушло несколько недель, и только 10 сентября 1419 года Дофин и герцог Бургундский встретились на нейтральной территории на мосту через реку Йонна в Монтеро. Когда герцог преклонил колено перед Дофином, положив руку на эфес меча в ножнах, Таннеги дю Шатель, бывший прево Парижа, спасший предыдущим летом Дофина во время бургиньонского переворота, с криком "Пора!" ударил герцога топором по голове. Остальные приближенные Дофина осыпали упавшего герцога ударами мечей и одолели тех, кто пытался прийти ему на помощь[54].

Было ли это убийство преднамеренным заговором с участием Дофина, как утверждали бургиньоны, или реакцией на попытку герцога захватить Дофина, как утверждал сам Карл, это убийство изменило ход истории. Любая надежда на сотрудничество между арманьяками и бургундцами в тот момент закончилась и обе стороны теперь были настроены на полное уничтожение друг друга, даже если это означало союз со смертельным врагом их страны. Как позже скажет картезианский приор Дижона, показывая королю Франциску I череп герцога, именно через отверстие в этом черепе англичане вошли во Францию[55].

Всего через десять дней после убийства собственная мать Дофина, которая, по слухам, была любовницей герцога Бургундского, написала Генриху письмо, призывая его отомстить за убийство и предлагая возобновить мирные переговоры. До конца сентября Генрих получил аналогичные предложения от города Парижа и нового герцога Бургундского[56].

Поскольку бургиньоны нуждались в нем больше, чем он в них, Генрих увеличил цену за заключение мира. Всего за несколько месяцев до этого он был готов отказаться от своих претензий на французскую корону в обмен на признание того, что Нормандия и расширенная Гасконь будут находиться под его полным суверенитетом, и брак с Екатериной Французской. Теперь он увидел возможность заполучить саму корону. Последующие переговоры были долгими и мучительными, поскольку любое соглашение должно было быть приемлемым для максимального количества заинтересованных людей и юридически для них обязательным, но Генрих также продолжал оказывать военное давление, продвигая свои войска в Иль-де-Франс, захватив Мёлан, Пуасси и Сен-Жермен-ан-Ле, и ужесточая экономическую блокаду Парижа, где цены на продовольствие и топливо резко возросли. Страха, что он может взять сам Париж, было достаточно, чтобы убедить и нового герцога Бургундского, Филиппа, и парижан, что союз с англичанами лучше английского завоевания[57].

На Рождество 1419 года — день, тщательно выбранный из-за его значения для христиан как годовщины рождения Царя Мира — между Генрихом V и герцогом Бургундским был заключен предварительный договор. Старые требования о "справедливых правах и наследстве" были тихо отброшены, и вместо них было создано совершенно иное положение. Это должен был быть "окончательный мир" между Англией и Францией, основанный на браке Генриха с Екатериной Французской и его официальном утверждении в качестве наследника своего тестя. При жизни Карла VI управление государством продолжало осуществляться от его имени, но Генрих выступал в качестве регента и именовался "наш дорогой сын Генрих, король Англии и наследник Франции", а земли, завоеванные Генрихом внутри и за пределами герцогства Нормандия, должны были оставаться под его полным суверенитетом. После смерти Карла VI корона переходила к Генриху, его наследникам и преемникам, а Нормандия вместе с другими завоеванными территориями за пределами герцогства, снова становились частью королевства Франция.

В основе этого соглашения лежала концепция объединения двух корон, которые после смерти Карла должны были стать едиными в лице английского короля. Однако в ответ на беспокойство в Англии и Франции было четко заявлено, что ни одно из королевств не должно подчиняться другому: они должны были управляться отдельно, и каждое из них сохранять свои собственные институты власти, законы и обычаи[58].

Договор стал фундаментом, на котором было построено здание английского королевства Франция. Масштабы того, что было поставлено на карту, и вероятность того, что соглашение будет оспорено, означало, что необходимо было сделать все возможное, чтобы договор был юридически и морально обязывающим. После того как окончательная форма была согласована, главы обеих сторон встретились в Труа в Шампани, резиденции французского королевского двора. (В свете последних событий Генрих продемонстрировал удивительную степень доверия к своему новому союзнику, отправившись так далеко на бургундскую территорию, хотя Париж был бы более очевидным выбором).

21 мая 1420 года договор в Труа был официально подписан и скреплен печатями на алтаре городского собора, самого святого места специально выбранного для того, чтобы подчеркнуть значимость соглашения. Сразу же после церемонии Генрих и Екатерина были обручены у того же алтаря, и все присутствующие, включая королеву Изабеллу, Филиппа Бургундского, Генриха и его нынешнего наследника Кларенса, поклялись соблюдать договор. На следующий день 1.500 выдающихся французов принесли присягу во главе с Филиппом де Морвилье, первым президентом Парижского Парламента, который, будучи высшей апелляционной инстанцией во Франции, должен был отвечать за соблюдение соглашения. Его юридический статус подкреплялся требованием, чтобы английский Парламент и его французский коллега, национальные Генеральные Штаты, официально ратифицировали договор[59].

Ожидалось, что все подданные Карла VI принесут присягу тому, что его сторонники называли "окончательным миром". Многие были готовы сделать это, считая, что английский король во Франции — меньшее зло, чем королевство, распадающееся в результате гражданской войны и иностранного завоевания. Генрих, в конце концов, имел репутацию человека, обеспечивающего справедливость и порядок, которую уважали даже его враги. В долгосрочной перспективе, если Екатерина родит сына, то, по крайней мере, корона перейдет к наследнику, который наполовину будет Валуа. Тем не менее, даже некоторые бургиньоны с сомнением относились к этому "противоестественному" союзу, и герцогу пришлось нанести личный визит в Дижон, столицу своего герцогства Бургундия, чтобы заставить их подчиниться[60].

Единственным остававшимся препятствием был Дофин Карл. Прокламация от имени его отца, выпущенная в начале года, обвиняла его в убийстве Иоанна Бесстрашного и объявляла его недостойным быть наследником короны. Договор фактически лишил его наследства, хотя об этом нигде не было сказано прямо. Более того, сам Дофин упоминался в прокламации лишь дважды. Один пункт запрещал любой из сторон вести самостоятельные переговоры с "Карлом, который называет себя Дофином" из-за совершенных им "ужасных преступлений и правонарушений". Другой пункт обязывал "нашего сына" (Генриха) сделать все возможное, чтобы вернуть все места и людей в королевстве, принадлежащие "партии, обычно называемой дофинистами или арманьяками"[61].

В этом заключался фатальный недостаток заключенного соглашения. Ведь договор в Труа на самом деле был не "окончательным миром", а обязательством продолжить войну. Дофин уже создал альтернативный двор и администрацию в Пуатье, и практически вся Франция за Луарой и между Гасконью и Бургундией оставалась решительно преданной ему, как и большая часть верхней долины Сены и территории к востоку от Парижа. Если Генриху и предстояло достичь своих окончательных целей, то только с помощью меча.

В Троицкое воскресенье, 2 июня 1420 года, архиепископ Санса обвенчал Генриха Английского с Екатериной Французской в приходской церкви Труа. Королю было почти 34 года, а его невесте всего 18. Екатерина, вероятно, не питала иллюзий относительно характера своего мужа, но она могла рассчитывать хотя бы на некоторые из обычных торжеств, сопровождающих королевскую свадьбу. Вместо этого, на следующий день, когда рыцари обеих сторон предложили провести турнир, Генрих приказал: "Завтра утром мы все должны быть готовы отправиться и осадить Санс, где находятся враги моего господина короля. Там мы все сможем сразиться и доказать свою смелость и отвагу, ибо нет в мире лучшего акта мужества, чем наказать злодеев, чтобы бедные люди могли жить в мире"[62].

### Глава третья.
Наследник Франции

Главной задачей Генриха в его первой кампании в качестве регента Франции было ликвидировать опорные пункты арманьяков к югу от Парижа. Всего через девять дней после свадьбы ему сдался Санс, и Генрих смог сказать его архиепископу: "Вы отдали мне мою невесту; теперь я отдаю вам вашу". Следующий подарок Генрих сделал Филиппу Бургундскому. 24 июня 1420 года их объединенные войска штурмом взяли Монтеро-сюр-Йонн, а тело Иоанна Бесстрашного, похороненное в приходской церкви, было эксгумировано и доставлено в Бургундию для перезахоронения в Дижоне[63].

13 июля англо-бургундские войска осадили Мелён, сильно укрепленный город на Сене в 27-и милях вверх по течению от Парижа. Там к ним присоединились брат Генриха, герцог Бедфорд, который привел 2.000 подкреплений из Англии, и их зять, Людвиг III, пфальцграф Рейнский, во главе 700 немцев, жалование которых Генрих согласился оплатить. Англичане, в отличие от французов, обычно не нанимали иностранных наемников, но Генриху не хватало людей для кампании за пределами Нормандии, и ему нужно было нанести решающий удар по Дофину.

Капитан Мелёна, Арно Гийом, сир де Барбазан, был "экспертом, изобретательным и знаменитым в военном деле". Не устрашенный ни численностью осаждающей армии, ни мощной бомбардировкой из больших английских и бургундских пушек, он сумел сдерживать врагов в течение восемнадцати недель. Барбазан восстанавливал поврежденные оборонительные сооружения и лично возглавлял регулярные вылазки, чтобы нанести урон и потери осаждающим, англичане же отвечали в обычной манере, укрепив свои лагеря, окружив их рвами и частоколами так, что они образовали ряд временных замков, окружающих город. Они также навели еще один наплавной мост через Сену для поддержания связи между осаждающими войсками[64].

Когда Генрих приказал подвести под стены огромную мину (подкоп), Барбазан начал копать контрмину, чтобы перехватить английскую. Это был трудный и опасный инженерный подвиг. Преимущество землекопов заключалось в том, что они знали, куда идут, и, поскольку подземный туннель должен был быть достаточно большим, чтобы обрушить участок стены, они могли использовать вьючных лошадей, чтобы завозить под землю подпорки и вывозить грунт. Определить местоположение и направление мины можно было, только прислушавшись к звукам от производимых подземных работ. Осажденные часто прокладывали несколько пробных туннелей, прежде чем находили нужное место, и даже тогда они могли отклониться в сторону или уйти глубже в попытках обнаружить мину до того, как она обрушит стены. Работая при свете свечей и факелов в этих тесных, лишенных свежего воздуха условиях, осажденные могли рыть туннели только достаточно широкие и высокие, чтобы в них мог пройти один человек. После проникновения во вражеский туннель у них было два варианта: обрушить его, поджигая стойки, или напасть на землекопов, направив туда группу солдат[65].

В последнем случае место встречи мины и контрмины часто становилось импровизированным турниром, где рыцари с каждой стороны могли проверить свою доблесть и мастерство в ратных подвигах. Как и другие рыцарские сражения, такие как поединки и турниры, эти стычки под землей не были смертельным боем, а просто возможностью проявить себя в трудных и опасных условиях. Однако из-за того, что участники рисковали своей жизнью, бои в туннелях заняли особое место в рыцарских преданиях. Считалось, что они создают узы боевого братства между противниками: они смешивали свою кровь в бою и поэтому должны были лично служить друг другу, помогать, советовать и защищать, несмотря на то, что их страны находились в состоянии войны.

Одно из самых известных состязаний такого рода состоялось при осаде Мелёна, где землекопы создали настолько большой туннель, что под землей можно было провести поединок на лошадях. Среди тех, кто сражался друг с другом в одиночном бою, были и два полководца, Генрих и Барбазан, необычная встреча, о которой не сохранилось никаких подробностей, хотя впоследствии она спасла жизнь французу. После падения Мелёна Барбазан был предан суду Генриха как один из главных советников Дофина, признан виновным и приговорен к смерти. Обычно приговор короля не подлежал обжалованию, но в данном случае Барбазан потребовал привилегии предстать пере судом герольдов. По его словам, рыцарские обычаи запрещают рыцарю предавать смерти собрата по оружию, который находится в его власти и так как он сражался с Генрихом в туннеле под Мелёном, "он подсуден только герольдам, как если бы он сражался с королем на рыцарском турнире". Генрих всегда был пунктуален в отправлении правосудия, но он также был щепетилен в отстаивании своих суверенных прав. Таким образом произошло столкновение двух сфер его власти — рыцаря и короля — и удивительно, что в данном случае он решил следовать правилам международного рыцарского кодекса. Генрих принял доводы Барбазана и заменил ему смертный приговор пожизненным заключением[66].

Несмотря на свою важность для решения судьбы Барбазана, бои в подземных туннелях были не более чем отвлечением от серьезных дел по взятию Мелёна. По мере того как осада затягивалась, терпение Генриха начало истощаться. Он уже приказал привезти к нему жену и поселил ее в доме, который приказал построить для этой цели рядом со своими шатрами. Там он велел, в самых романтических традициях, музыкантам исполнять серенады в течение часа на рассвете и закате. Английские музыканты славились своим "ярким согласием и ангельской сладостью", и примерно в это время, Генрих, страстный любитель музыки, даже купил арфы для себя и Екатерина[67].

Что еще более важно, Генрих попросил двух других королей присоединиться к нему во время осады: бедного, безумного Карла VI и Якова I, 25-летнего короля Шотландии, который находился в плену в Англии с 1406 года. Генрих хотел, чтобы они призвали защитникам Мелёна сдаться. Согласно законам войны, любой подданный короля, отказавшийся подчиниться приказу, отданному лично его государем, считался мятежником и предателем, за что мог быть казнен. Арманьяки могли не признавать право Генриха требовать их подчинения, но они не могли игнорировать требование Карла VI.

Тот факт, что Генрих счел необходимым привлечь Якова I, свидетельствовал о растущей угрозе, которую представляли шотландские наемники во Франции. "Старый союз" между Шотландией и Францией начался с Парижского договора 1295 года (хотя обе страны утверждали, что он восходит к временам Карла Великого), и современный французский поэт описал его как "начертанный не на пергаменте, а на плоти и коже людей… написанный не чернилами, а живой смешанной кровью союзников"[68].

Дофин, который с полным основанием не доверял своим соотечественникам, в 1418 году завел отряд шотландских лучников под командованием Джона Стюарта из Дарнли в качестве личных телохранителей. В том же году он отправил в Шотландию агентов по набору рекрутов, чтобы собрать армию от имени своего отца для сопротивления английскому завоеванию Нормандии. Это не могло быть сделано при официальной поддержке шотландского правительства, так как герцог Олбани, регент Шотландии в отсутствии Якова I, нарушил бы условия перемирия с Англией, но в число рекрутов входили его собственный сын Джон, граф Бьюкен, а также Арчибальд, граф Уигтаун, сын и наследник другого великого барона и главного действующего лица в шотландских делах, Арчибальда, графа Дугласа. Их участие, а также тот факт, что от 6.000 до 7.000 солдат заключили контракт на службу с ними, свидетельствовали не только о том, что "старый союз" был все еще в силе, но и о том, что перспектива обогатиться, сражаясь во Франции, была более привлекательной, чем оставаться безработным в Шотландии[69].

Флот из сорока кастильских кораблей доставил эту армию в Ла-Рошель в октябре 1419 года. Затем она была развернута вдоль южных границ Нормандии, чтобы сдержать продвижение англичан в Мэн. 3 марта 1420 года объединенный шотландский и французский отряд, отправленный из Ле-Мана для освобождения Френе, попал в засаду и был уничтожен графом Хантингдоном и сэром Джоном Корнуоллом; добычей стал штандарт сэра Уильяма Дугласа, который был отправлен на всеобщее обозрение в Руан, и, что более важно, сундук с шотландской военной казной. Это поражение было компенсировано набегом арманьяков из Дрё, которые захватили замок Круази, освободив знаменитого капитана Амбруаза де Лоре, который почти год находился в английском плену, и рейдом гарнизона Ле-Мана, в результате которого было убито 63 человека и взято в плен 58[70].

18 ноября 1420 года, после осады, длившейся 4 месяца, Мелён в конце концов был вынужден сдаться из-за начавшегося голода. 20 шотландских наемников, находившихся в гарнизоне города, были в числе тех, кто не был включен в условия капитуляции. В надежде остановить поток шотландцев, пришедших на помощь Дофину, Генрих решил сделать из этих пример, поэтому он приказал повесить их всех за неповиновение приказу своего короля о покорности. С арманьяками, защищавшими Мелён, также обошлись более сурово, чем обычно, в наказание за неповиновение своему королю и регенту. Всех, кто взял в руки оружие, включая гражданских лиц, должны были держать в плену до тех пор, пока они не заплатят выкуп и не дадут гарантии, что никогда больше не будут служить врагам короля. Несколько сотен заключенных были доставлены в парижские тюрьмы, в том числе сир де Барбазан и другие, которые должны были предстать перед судом по подозрению в причастности к убийству Иоанна Бесстрашного[71].

1 декабря 1420 года Генрих впервые официально вошел в Париж, проехав по улицам города рядом с Карлом VI в сопровождении герцогов Бургундского, Кларенса и Бедфорда. Он прибыл в качестве регента, а не завоевателя, поэтому толпы встречали его криками "Ноэль!" и представлениями Страстей Христовых. "Ни одного принца не встречали так радостно, как этого, — записал один горожанин в своем дневнике, который он вел в эти смутные времена, — на каждой улице его встречали процессии священников в полном церковном облачении, несущие святые реликвии и поющие Te Deum laudamus и Benedictus qui venit"[72].

Генрих прибыл в Париж не за одобрением толпы, а для ведения дел. Для укрепления его позиций против Дофина требовались два формальных юридических процесса: ратификация договора в Труа Генеральными Штатами королевства и суд над виновными в убийстве Иоанна Бесстрашного. Поскольку никто из сторонников Дофина не присутствовал, договор был ратифицирован без проблем. А двенадцать дней спустя был созван специальный суд для рассмотрения требования Филиппа Бургундского о правосудии: присутствовали оба короля, а также канцлер Франции Филипп де Морвилье, представители Парламента, а также делегаты Генеральных Штатов. Дофин был официально вызван, чтобы лично ответить на обвинения и когда он вполне ожидаемо не явился, королевский Совет и Парламент объявили его изгнанным из королевства и лишенным права наследовать корону[73]. Юридический процесс лишения наследства был завершен.

Генрих не стал задерживаться в Париже, так как у него были более важные дела в Руане, где он впервые созвал Генеральные Штаты герцогства и завоеванных территорий. Они тоже согласились ратифицировать договор в Труа, но при этом сделали важный шаг в реализации его условий. В январе 1421 года ассамблея в Руане утвердила для Генриха налог на домохозяйства для мирян в размере 400.000 т.л. (23.33 млн. ф.с.), первый платеж должен был быть произведен 1 марта. Духовенство также предложило налог в размере двух десятин, что было эквивалентно налогу с мирян по стоимости, хотя их щедрость не помешала Генриху собрать задолженность еще по одной десятине, которую, по иронии судьбы, они ранее предоставили Карлу VI для сопротивления английскому вторжению[74].

Оставалась последняя деталь. Генриху также было необходимо, чтобы английский Парламент ратифицировал договор в Труа. Он не посещал Англию с момента начала завоевательного похода три с половиной года назад, и его отсутствие все больше беспокоило и Парламент, и страну. Судебные процессы были приостановлены с августа 1417 года, чтобы защитить тех, кто находился на войне, высокие налоги для оплаты войск привели к нехватке слитков драгоценного металла и разгулу фальшивомонетничества, а последний Парламент, состоявшийся в декабре 1420 года, продемонстрировал явное нежелание одобрить "окончательный мир"[75]. Королю пора было возвращаться.

1 февраля 1421 года Генрих и его новая французская королева высадились в Дувре под восторженный прием, и представители Пяти портов бросились в море, чтобы на руках вынести их на берег. Через 7 дней Генрих вернулся к текущим делам в Лондоне. В воскресенье 23 февраля Екатерина была коронована Генри Чичеле, архиепископом Кентерберийским, в церкви Вестминстерского аббатства, после чего в Вестминстерском зале состоялся праздничный пир[76].

Через 3 дня Генрих издал приказ о созыве Парламента на заседание 2 мая, после чего они с Екатерина отправились в путешествие по стране, посетив крупные города Бристоль, Лестер и Ноттингем, соборы Йорка, Линкольна и Норвича, королевские замки Кенилворт и Понтефракт, а также популярные святыни Бридлингтон, Беверли и Уолсингем. Это не был запоздалый медовый месяц, хотя заявленной целью было представить новую королеву своим подданным. Отчасти это было паломничество к великим святыням Англии короля, известного своей набожностью, отчасти пропагандистская миссия, призванная стимулировать ослабевающий энтузиазм в отношении его французских амбиций, и, как следствие, отчасти турне по сбору средств для поддержания этих амбиций. Он уже достиг великих свершений, говорил король своему народу, но ему нужны были деньги и люди, чтобы одолеть Дофина, который все еще удерживал большую часть Франции[77].

Это заявление было мало привлекательным для страны, уже уставшей от постоянного напряжения войны, и оно подрывало убедительную рекламу договора в Труа как "окончательного мира". Трудности Генриха усугубились, когда, только что совершив молебен в святилище святого Иоанна Беверлийского, чья гробница чудесным образом источала святое масло во время битвы при Азенкуре, он получил катастрофические новости. 22 марта 1421 года его брат и наследник Кларенс, которому он передал верховное военное командование во Франции на время своего отсутствия, неожиданно перехватил недавно прибывший контингент из 4.000 шотландцев под Боже в Анжу. Кларенс отчаянно пытался доказать, что он не уступает своему брату, но преуспел лишь в том, чтобы продемонстрировать, что это не так. Вопреки советам своих капитанов, он не стал дожидаться прибытия более медленных в движении колонн английских и валлийских лучников, а начал немедленную атаку. Во главе своих латников, герцог застал врасплох первые встреченные шотландские войска и смел их, и только тогда увидел, как на горизонте показалась основная часть армии, ведомая графом Бьюкеном. Под градом шотландских стрел в болотистой местностью у реки, английская армия потерпела первое крупное поражение во Франции более чем за поколение.

Потери были огромны. Сам Кларенс был убит, погибли и два капитана-ветерана времен войн Генриха, сэр Гилберт Умфравиль и сэр Джон Грей. В плен попали способный военачальник Джон, граф Хантингдон, и два кузена Кларенса, 17-летний Джон, граф Сомерсет, и его 15-летний брат Томас Бофорт. Хантингдону посчастливилось добиться своего освобождения в 1425 году в обмен на Рауля де Гокура и Жана д'Эстутевилля, которые находились в плену со времен Азенкурской кампании 1415 года, и разорительный выкуп. Томас Бофорт также был выкуплен за 7.000 марок (2.45 млн. ф.с.) в 1430 году, но его старшему брату, вся жизнь которого будет определять судьбу англичан во Франции, пришлось ждать своей свободы 17 лет[78].

Единственным утешением в этой катастрофе было то, что Томас, граф Солсбери, опытный и ясно мыслящий военачальник, собрал войска, оставленные Кларенсом, и, обманув победоносных шотландцев, преградивших им путь, организованно отступил в безопасную Нормандию. Там он принял командование, запретив кому-либо покидать герцогство без разрешения, скрепленного большой печатью, и приказав всем англичанам и солдатам немедленно явиться к военным властям[79].

Написав из Боже через несколько часов после битвы, чтобы сообщить Дофину о своей победе и отправить ему захваченный штандарт Кларенса, графы Бьюкен и Уигтаун призвали его немедленно вторгнуться в Нормандию, "ибо, с Божьей помощью, все в ваших руках". Папа Римский тоже признал значение поражения англичан, заметив, что "воистину шотландцы являются противоядием от англичан". Во всей англо-бургундской Франции боялись и ожидали, что Дофин после этой победы предпримет вторжение в Нормандию или нападение на Париж[80].

В этой критической ситуации Генрих продемонстрировал все свое мастерство в качестве короля. "В невзгодах, как и в успехе, он обладал удивительным самообладанием", — с восхищением писал современный французский хронист. Если его войска терпели поражение, он неоднократно говорил им: "Вы знаете, военная судьба изменчива; но если вы хотите удачи, вам следует сохранять мужество неизменным"[81].

Генрих уже обещал, что вернется во Францию с подкреплением до середины лета, но теперь он активизировал свои усилия по сбору людей и денег. Но его финансы находились в тяжелом состоянии. Отчет, представленный ему казначеем в это время, показал, что обычные доходы королевства принесли 56.743 ф.с. 10 ш. 10¼ п. (29.79 млн. ф.с.), но его ежегодные расходы на оборону, исключая расходы на войну во Франции, составили 52.235 ф.с. 16 ш. 10½ п. (27.42 млн. ф.с.), в результате чего профицит составил в общей сложности 4.507 ф.с. 13 ш. 11¾ п. (2.37 млн. ф.с.) для оплаты всех личных расходов короля, которые, как ни странно, включали содержание артиллерии, посольств и львов, содержащихся в зверинце в лондонском Тауэре[82].

В сложившихся обстоятельствах предоставление субсидий Парламентом, собравшимся в Вестминстере в мае 1421 года, было бы чрезвычайно полезным, но важнее было добиться ратификации договора в Труа. Этот акт, однако, означал бы, что английские подданные Генриха больше не несут ответственности за финансирование войны, которую король теперь вел в качестве регента и наследника Франции. Генрих, как обычно, владея ситуацией, добился ратификации договора в обмен на отсрочку введения новых налогов до следующего Парламента. Сразу же возникшую нехватку средств ему пришлось восполнить за счет займов на сумму 36.000 ф.с. (18,9 млн. ф.с.), причем почти половину этой суммы он получил от своего дяди, Генри Бофорта, епископа Винчестерского[83].

Менее чем через 3 недели после окончания работы Парламента Генрих вернулся во Францию во главе новой армии численностью от 4.000 до 5.000 человек, заключивших краткосрочные контракты на шесть месяцев службы. Солсбери держал ситуацию в Нормандии под контролем и 21 июня он написал Генриху бодрое письмо из Аржантана, сообщая, что герцогство "находится в хорошем положении, и которое никогда не было так хорошо, как сейчас". Чтобы хоть как-то компенсировать катастрофическое поражение Кларенса в Анжу, Солсбери провел рейд до Анжера и вернулся с "самой обильной и большой добычей скота, как говорили все, кто это видел…". "Поистине, мы были в нескольких местах, и сколько бы вы ни осаждали их, ни приказывали другим осаждать их, они не могли, с Божьей милостью, продержаться против вас сколько-нибудь долгое время"[84].

Зная, что Нормандия находится в надежных руках, Генрих быстро отправился в Париж, который был в смятении. Томас Бофорт, герцог Эксетер, которого он назначил капитаном города в январе 1421 года, оказался неспособен контролировать ситуацию в городе. Несправедливо обвиненный в том, что он заперся в Бастилии после битвы при Боже и до прибытия Генриха, Томас на самом деле был вынужден отступить туда в июне, когда сам вызвал беспорядки, приказав арестовать популярного бургиньона Жана, сира де л'Иль-Адама, по подозрению в заговоре с целью предать Париж Дофину. С л'Иль-Адама сняли все обвинения и восстановили в должности только в ноябре 1423 года, но Генрих немедленно отстранил Бофорта и, понимая, что парижане вряд ли будут тепло относиться к англичанину на столь важном посту, тактично заменил его бургиньоном[85].

Теперь Генрих мог обратить свое внимание на Дофина. Карл назначил графа Бьюкена коннетаблем Франции в знак признания его роли в битве при Боже, но он проигнорировал совет своих шотландских капитанов вторгнуться в Нормандию. Вместо этого и, возможно, тем самым придав достоверность слухам об измене л'Иль-Адама, он начал кампанию из Ле-Мана в направлении Шартра, который находился менее чем в 60 милях к юго-западу от Парижа. Важные опорные пункты, включая Ножан-ле-Руа и Галлардон, пали, а сам Шартр находился в осаде. Возможно, еще более серьезным был тот факт, что с ним было 2.000 бретонских солдат, так как поражение Кларенса при Боже напугало колеблющегося герцога Бретонского, заставив его отказаться от союза с англичанами и объединиться с Дофином[86].

Генрих явно был более страшным противником, чем его брат. Когда он собирал свои войска на Сене для помощи Шартру, Дофин снял осаду и отступил через Луару к Вандому, оставив Генриху возможность вернуть утраченные ранее места и захватить изолированную, но мощную крепость Дрё. Затем, надеясь вступить в сражение с Дофином, он двинулся дальше к Луаре и даже совершил провокационную вылазку в предместья Орлеана, но тщетно. Как обнаружили обе армии, исключительно долгая и суровая зима, за которой последовало неурожайное лето, сделала крайне трудным поиск достаточного количества припасов для поддержания армии в поле. Парижский горожанин в своем дневнике заметил, что даже волки стали настолько голодными, что переплывали реки и рыскали по ночам в городах, поедая конечности расчлененных преступников, вывешенные над воротами, и раскапывая недавно похороненные тела в сельской местности. То, что можно счесть простительным преувеличением горожанина, находит подтверждение в законе от 14 декабря 1421 года о назначении охотников на волков в Нормандии в связи с ростом их численности и нападениями на скот и людей[87].

Голод и дизентерия, бич средневековых армий, рано положили конец кампании, но Генрих был полон решимости наилучшим образом использовать своих солдат, пока не закончился срок их службы. Парижане давно просили его взять город Мо, расположенный в 30-и милях к востоку от столицы, чей арманьякский гарнизон регулярно совершал набеги вплоть до городских ворот, нападая на путников, нарушая торговлю и уничтожая припасы. Город располагался в петле реки Марны и был защищен стенами и рвами; в его центре находилась Марка, укрепленная островная крепость с гарнизоном в 1.000 человек под командованием печально известного своей жестокостью Бастарда из Вавра. О нем рассказывали, что он казнил молодого человека, чья беременная жена не смогла заплатить требуемый выкуп, а затем привязал ее к дереву, на котором обычно вешал своих жертв и когда она рожала, ее крики привлекли волков, которые загрызли ее и ребенка[88].

6 октября 1421 года Генрих осадил Мо, окружив город своими лагерями, разместив артиллерию и наведя наплавные мосты через реку. Несмотря на обычную сильную бомбардировку, город продержался пять месяцев и пал только тогда, когда Ги де Нель, сир д'Оффемон, попытался провести на помощь осажденным отборный отряд латников. Им удалось пробраться через английский лагерь, но когда они взбирались на стены, перекладина лестницы обломилась и Оффемон упал в ров. Он был в полном доспехе, поэтому шум насторожил английских дозорных, и после короткой стычки, в которой он был тяжело ранен в лицо, Оффемон был унижен тем, что его взял в плен повар с кухни Генриха.

Бастард из Вавра был так потрясен этой неудачей, что решил оставить город и отступить в Марку. Узнав об этом от одного из перебежавших горожан, Генрих воспользовался случаем, приказал немедленно начать штурм и взял город без какого-либо реального сопротивления. Пощадив горожан, которые укрылись в церквях, он начал осаду Марки, но прошло еще два месяца, прежде чем гарнизон сдался. Сдавшиеся знали, что не могут рассчитывать на пощаду, и пощады не последовало. Четверо из их командиров, включая Бастарда из Вавра, были преданы суду и казнены за свои преступления. Трубач из гарнизона, который публично оскорбил Генриха во время осады, также был предан смерти, вместе с артиллеристами, потому что, как утверждалось, они были ответственны за убийство нескольких важных англичан.

Несколько сотен пленников были отправлены на длительное заключение в замки по всей Нормандии, Англии и Уэльсу. Как ни странно, среди них были и священнослужители: епископ Мо, который был передан под опеку архиепископа Кентерберийского, и Филипп де Гамаш, аббат монастыря Сен-Фаро, который был штаб-квартирой Генриха во время осады. Гамаш был необычным человеком, не просто аббатом, а аббатом-воином, который вместе с двумя другими монахами принимал активное участие в обороне Мо. Когда его доставили в Париж для суда, ему пригрозили, что посадят в мешок и утопят в Сене. Это не было необычным наказанием со стороны мстительных англичан, а обычным французским способом казни церковников, уличенных в измене. Три монаха-доминиканца, обвиненные в заговоре с целью передачи Монтобана англичанам, были подобным образом утоплены в Тулузе в 1433–34 годах. Гамаш избежал этой участи только потому, что его брат Гийом был арманьякским капитаном Компьеня, который согласился сдать город англичанам, если жизнь Филиппа будет сохранена[89].

Падение Мо 10 мая 1422 года обеспечило большую безопасность Парижа и принесло богатую добычу, но это было достигнуто дорогой ценой. Англичане потеряли много людей из-за болезней, а Ричард, граф Вустер, Джон, лорд Клиффорд, и 17-летний наследник сэра Джона Корнуолла были убиты пушечным выстрелом. Сам Корнуолл, рыцарь Ордена Подвязки и один из самых доверенных и способных капитанов Генриха, был ранен тем же выстрелом, и убитый горем из-за смерти своего единственного сына, как говорят, поклялся никогда больше не сражаться с христианами. Безусловно, верно, что он рано покинул осаду и, прослужив непрерывно во Франции 6 лет, не брал в руки оружие до 1436 года[90].

Полное значение взятия Мо стало очевидным не сразу. 12 мая герцог Бедфорд отплыл из Англии с 1.000 новобранцев для следующей кампании. Его невестка, королева Екатерина, сопровождала его и совершила триумфальное путешествие из Арфлёра в Руан, а затем в Париж. Теперь ее статус значительно повысился, ведь она была не только коронованной королевой Англии, но и матерью наследника Англии и Франции, так как 6 декабря 1421 года в Виндзорском замке она родила сына, еще одного Генриха[91]. Современники считали, что в нем соединилась кровь Карла Великого и короля Артура, что было отличной родословной, которая требовала, чтобы местом его рождения также было место рождения основателя Круглого стола. К сожалению, никто в то время не помнил о печальной судьбе Артура, который был смертельно ранен, сражаясь против своих родственников, в королевстве, раздираемом гражданской войной.

Екатерина оставила своего ребенка на попечение кормилицы в Англии, пока путешествовала по Франции. Поскольку грудное вскармливание было одной из форм контрацепции и большинство средневековых аристократок не кормили своих собственных детей, чтобы как можно скорее вернуться к фертильности. (По противоположной причине крестьянки старались кормить своих детей грудью до 3-летнего возраста). Уровень младенческой смертности тогда был высок: по меньшей мере треть детей, родившихся у английских королей между 1150 и 1500 годами, умирали в первый год жизни[92]. Поэтому было важно, чтобы Екатерина как можно скорее снова забеременела. Она не видела своего мужа одиннадцать месяцев, и ее возвращение во Францию в этот момент было прагматической необходимостью для обеспечения королевской преемственности.

Но второй беременности так и не случилось. Генрих встретил Екатерину в Буа-де-Винсенн, и они вместе отправились в Париж, где горожане в честь их приезда устроили представление Страстей Святого Георгия. Июнь и июль были необычайно жаркими и сухими, что вызвало долгожданное изобилие фруктов и зерновых, но в то же время привело к жестокой вспышке эпидемии оспы. Вероятно, чтобы избежать жары и заразы, Генрих и Екатерина с родителями перенесли королевский двор на 30 миль севернее Парижа в Санлис. К несчастью для Генриха, было уже слишком поздно.

Король всегда отличался крепким здоровьем, несмотря на суровые условия военной кампании. В феврале, во время осады Мо, он заболел, и для его лечения из Англии был вызван врач. К июлю король был настолько болен, что вызвал из Англии еще одного врача. Когда он попытался возглавить отряд помощи осажденному дофинистами Кону его пришлось везти в повозке, так как он не мог ехать верхом. Усилием воли ему удалось доехать до Корбейля, но там он признал, что не может ехать дальше, и был доставлен обратно в Буа-де-Винсенн[93].

Генрих готовился к смерти со своей обычной тщательностью и хладнокровием. Он никогда не видел своего 8-месячного сына, но его главной заботой было защитить его и наследство, которое должно было ему достаться. 26 августа он добавил к своему завещанию кодицил: его младший брат, Хамфри, герцог Глостер, должен был получить "главную опеку и заботу о нашем дорогом сыне"; дядя короля, Томас Бофорт, герцог Эксетер, должен был осуществлять "управление и руководство" мальчиком и выбрать его личных слуг; а двум ближайшим друзьям Генриха, Генри Фицхью и Уолтеру Хангерфорду, было специально приказано, чтобы "один из них всегда был с ним рядом". По завещанию Екатерина была передана под защиту Джона, герцога Бедфорда, и Генри Чичеле, архиепископа Кентерберийского, но новый кодицил предписывал, что она также должна проживать вместе с сыном[94].

Какие именно распоряжения Генрих дал относительно будущего управления Францией и Англией в период несовершеннолетия своего сына, остается предметом спора, поскольку они были даны в устной форме. Проблема заключается в том, что договор в Труа не предусматривал, что Генрих умрет раньше Карла VI или что младенец унаследует обе короны. Скорее всего, он назначил трех регентов на время жизни Карла VI: Бедфорда для Нормандии, Филиппа Бургундского для королевства Франция и Глостера для Англии. После смерти Карла VI Нормандия и другие завоеванные территории должны были вернуться под власть французской короны, и Генрих, вероятно, предполагал, что Бедфорд станет регентом всех французских владений своего племянника[95].

Генрих V умер в Буа-де-Винсенн рано утром 31 августа 1422 года. Ему не хватило всего 16-и дней до своего 36-го дня рождения, и он был королем Англии девять с половиной лет. Точная причина его смерти неизвестна: современники предполагали оспу, проказу или дизентерию, причем последняя была наиболее вероятной, поскольку ею было поражено множество его солдат при осаде Мо. Генрих умер так же благочестиво, как и жил, с молитвами на устах, в присутствии своего духовника и священников королевской капеллы у его постели[96].

В его завещании было указано, что он должен быть похоронен в Вестминстерском аббатстве, и, что характерно, похоронные обряды должны соответствовать его королевскому статусу, но при этом избегать излишеств. Его внутренности были удалены, тело забальзамировано и помещено в свинцовый гроб, на котором было помещено его изваяние в королевских одеждах, короне, с державой и скипетром. Затем тело отправилось в 2-месячный путь через северную Францию в Англию. На каждой остановке, включая Сен-Дени, Руан, Кале и Кентербери, проводились заупокойные мессы, и толпы людей приходили почтить память короля. Даже его враги выражали ему свое восхищение: "Он был королем справедливости, — заявил один из них, — он не оказывал поддержки никому из благосклонности и не позволял, чтобы зло оставалось безнаказанным из родственных чувств"[97].

Ирония судьбы Генриха заключалась в том, что он подошел очень близко к достижению своей конечной цели. Карл VI умер 21 октября 1422 года, всего через семь недель после своего зятя. Не Генрих V, а Генрих VI должен был объединить две короны — Англии и Франции.

### Глава четвертая.
Английское королевство Франция

"Все виды совершенства заключены в числе шесть, — заявил архиепископ Кентерберийский в своей речи, открывая первый английский Парламент нового царствования, — а также, поскольку Бог завершил все свои дела за шесть дней, подразумевается, что завершение всех добрых дел, начатых отцом, будет завершено его сыном, который, по милости Божьей, является королем Генрихом шестым после завоевания". Чичеле, конечно, оптимистично смотрел на будущее, но для большинства подданных нового короля библейский текст "Горе тебе, земля, когда твой царь — дитя" казался более верной оценкой ситуации[98].

Перспективы, конечно, были не очень хорошими и если предположить, что Генрих VI доживет до совершеннолетия, то несовершеннолетие короля будет самым долгим в истории Англии. Проблема осложнялась тем, что управлять предстояло двумя королевствами, каждое из которых имело свои институты власти, законы, обычаи и администрацию. Как именно это сделать, стало предметом горячих споров в обеих странах. В Англии Глостер пытался отстоять свое право быть регентом на том основании, что его брат назначил его "главным опекуном" Генриха VI. Парламент не согласился с этим, так как кодицил касался только личности молодого короля, а не королевства, и в любом случае покойный король не имел права изменять прецеденты и законы без согласия Парламента. По традиции право управлять Англией должно было перейти к старшему брату Глостера, который был следующим в очереди на трон, но Бедфорд все еще находился во Франции и, вероятно, собирался там остаться. Поэтому был достигнут компромисс. 5 декабря 1422 года Бедфорд был назначен протектором и главным советником Англии, но он мог осуществлять эти полномочия только тогда, когда находился в стране, а в его отсутствие они переходили к Глостеру. Этот порядок обеспечивал разделение корон, предусмотренное договором в Труа, и не позволял Бедфорду управлять Англией из Франции. Он также ограничивал его полномочия, избегая термина "регент", технически более влиятельной и спорной роли, и назначая Совет из 16 епископов, пэров и рыцарей "для помощи в управлении" королевством.

Хотя Бедфорд с радостью принял это решение, считая, что оно наилучшим образом отвечает желаниям покойного короля и потребностям страны, недовольство Глостера, который был лишен того, что он считал своим неотъемлемым правом осуществлять полную королевскую власть в Англии от имени своего племянника, значительно ухудшило отношения между братьями. Более того, это привело к ожесточенной личной вражде с самым старшим членом Совета, их дядей Генри Бофортом, епископом Винчестерским, что поставит страну на грань гражданской войны. Ранее непомерные амбиции Бофорта сдерживались покойным королем. Однако теперь, несмотря на отсутствие формальной роли в завещании Генриха, он был полон решимости выйти из политической тени в качестве старшего государственного деятеля нового царствования. Бофорт организовал противодействие принятию Глостером регентства, за что племянник так и не простил его, а его взгляды на то, как лучше сохранить наследие Генриха V, были диаметрально противоположны взглядам воинственного герцога. Бофорт, как и Бедфорд, горячо верил в важность англо-бургундского союза. Глостер с подозрением относился к лояльности и мотивам герцога Бургундского, ненавидел любую идею уступок и полагался только на военную мощь. Его эгоистичное стремление к собственным территориальным приобретениям, необдуманное поведение, вздорный нрав, вражда с Бофортом и ревнивая уверенность в том, что он сможет лучше справиться с делами во Франции, чем Бедфорд, способствовали раздорам в английском Совете, подрывали авторитет Бедфорда как внутри страны, так и за рубежом и даже способствовали конфликту интересов между двумя королевствами. По этим причинам, хотя ему и было отказано в регентстве в Англии, он на долгие годы стал ключевой фигурой в судьбе как этой страны, так и английского королевства Франция[99].

Во Франции ситуация была иной и более простой, где должность регента уже существовала из-за умственной неспособности короля. Хотя регент должен был получать рекомендации от Совета (как и сам король), в конечном итоге право на осуществление верховной власти и управления принадлежало только ему. В декабре 1418 года Дофин в одностороннем порядке объявил себя регентом, создав альтернативный суд, Парламент и финансовую администрацию в трех городах — Тулузе, Пуатье и Бурже, которые стали неофициально назывались Буржским королевством. Ни один из его родителей не признал легитимность его титула, передав его Генриху V по договору в Труа[100].

В течение короткого периода между смертями Генриха и Карла роль регента, вероятно, выполнял Филипп Бургундский. Бургундские хронисты, стремясь объяснить, почему их герцог не остался на своем посту, позже утверждали, что Генрих намеревался предоставить Филиппу право отказа от регентства после смерти Карла, и только если он откажется, оно должно было перейти к Бедфорду[101]. У герцога Бургундского могли быть веские причины отказаться от такого предложения. Одно дело быть регентом Франции от имени безумного, но, несомненно, законного короля, и совсем другое — от имени малолетнего англичанина, навязанного королевству по договору с иностранным завоевателем. Если бы герцог согласился на этот пост, его можно было бы обвинить в измене, чего не произошло бы с его союзником англичанином.

Однако маловероятно, что Генрих предполагал, что герцог Бургундский сохранит за собой регентство. Договор в Труа предусматривал, что Нормандия после смерти Карла вернется под власть французской короны, а Генрих не стал бы отдавать свои новые владения, завоеванные с таким трудом, своему союзнику, и отдал бы предпочтение собственному брату[102]. Поэтому именно Бедфорду был поднесен церемониальный государственный меч после погребения Карла VI в символической демонстрации, как признали наблюдавшие парижане, того, что он является регентом Франции. Несколько дней спустя, 19 ноября 1422 года, герцог официально принял титул регента на заседании Парижского Парламента, поклявшись поддерживать мир и справедливость и заявив о своем намерении воссоединить герцогство Нормандия с короной, а затем все присутствующие подтвердили свою присягу договору в Труа, вложив свои руки в руки канцлера Франции[103].

Герцог Бургундский отсутствовала на похоронах Генриха и Карла, но нет никаких признаков того, что он был недоволен тем, что Бедфорд принял на себя регентство. Он уже подтвердил свою присягу договору 7 ноября, а 12 декабря его сестра Анна была официально обручена с Бедфордом. Это был важный шаг для обеих сторон и, возможно, для будущего Франции, таким образом Бедфорд стал наследником своего малолетнего племянника, а Анна — сонаследницей своего брата, который обзавелся законным наследником только в 1430 году[104].

Брак Бедфорда и Анны Бургундской стал краеугольным камнем англо-бургундского альянса. Бедфорду было 34 года, его невесте — 19, когда они поженились в Труа (как Генрих V и Екатерина Французская тремя годами ранее) 14 июня 1423 года. Такая разница в возрасте не была необычной в средневековых династических брачных союзах, но, похоже, что между ними существовала подлинная привязанность. Анна также пользовалась большой личной популярностью, особенно в Руане и Париже, от чего ее муж и союз с англичанами только выигрывали.

Бедфорд во многих отношениях идеально подходил для роли регента Франции. Возможно, ему не хватало харизмы брата, но он был глубоко предан целям Генриха и интересам своего племянника, был умелым полководцем и администратором и именно его решительные действия, когда он отправился в Париж, чтобы заявить о регентстве от имени своего племянника, убедили колеблющихся в Парижском Парламенте присягнуть Генриху VI, которые рассматривали законные притязания Дофина на корону. Бедфорд также был страстным франкофилом, который щедро одаривал церкви и аббатства, покровительствовал французским художникам, писателям и ремесленникам, владел обширными землями на севере Франции и дворцами в Париже и Руане, и, что самое редкое для англичанина, настаивал на своем погребении во Франции. Как и Генрих, но в отличие от их брата Глостера, он стоял над политическими партиями и пользовался всеобщим уважением[105].

Королевство, которым Бедфорд должен был править в качестве регента, было единым в теории, но на практике разделено на области английского завоевания и бургундского влияния. (В него, конечно, не входило арманьякское Буржское королевство, которое в 1422 году занимало весь центр Франции от средиземноморского побережья на юге до Луары на севере, включая Анжу и часть Мэна).

Нормандия имела давнюю традицию независимости от французской короны, которая была закреплена в своде обычного права XIII века и хартий вольностей XIV века. У нормандцев даже была своя "нация", или расовая группа, в Парижском Университете, и, подобно бретонцам и гасконцам, современники обычно отличали их от французов[106]. Генрих V намеренно играл на этом сепаратизме, постоянно повторяя на протяжении всего завоевания, что Нормандия принадлежит ему по праву наследования, и, призвав норманнскую знать предстать перед ним в Руане весной 1419 года, он принял их в одежде герцога Нормандии, а не короля Англии[107].

Генрих также не пытался навязать герцогству властные институты по английскому образцу, предпочитая взять под контроль существующую администрацию и сделать ее независимой от французской короны. Когда каждый новый город или замок переходил в его руки — а иногда даже раньше, чтобы обеспечить стимул для его сдачи, — он назначал для него английского капитана и размещал там гарнизон. В то же время он назначал новых чиновников для управления гражданской администрацией. Самыми важными из них были бальи, чья роль примерно соответствовала роли английского шерифа. В герцогстве было семь бальи, каждый из которых отвечал в своей области за отправление правосудия, исполнение королевских указов, создание и руководство местным ополчением. По мере завоевания каждого бальяжа бальи также необходимо было заново назначать, но в каждом случае новым бальи становился англичанин[108].

Однако их подчиненные почти всегда были нормандцами, которые воспользовались предложенной им оливковой ветвью мира, чтобы сменить подданство и продолжить свою службу. Наиболее важными были финансовые чиновники: виконты, отвечавшие в пределах каждого бальяжа за сбор и выплату регулярных доходов с королевских земель и земель вассалов; сборщики налогов, которым чиновники приходов перечисляли суммы, собранные в тех случаях, когда Генеральные Штаты Нормандии вводили налог на домохозяйства (fouage); и grênetiers, которые заведовали соляными складами и получали доход от налога на соль (gabelle) — ценного источника денег в то время, когда засолка была самым эффективным способом сохранения мяса и, особенно, рыбы, которую все добрые христиане должны были есть по пятницам и во время Великого поста. Сбор других налогов, например, налога с продаж (aides), обычно поручался тому, кто больше заплатит, кто выплачивал единовременную сумму налога со скидкой, а затем мог оставить себе все деньги, которые принесло его усердие[109].

Одним из первых действий Генриха в самом начале его завоеваний было создание Палаты Казначейства в Кане, который был финансовым центром герцогства до французского завоевания 1204 года. Как и ее английский аналог Палата, отвечала за санкционирование платежей и проверку счетов, но все операции производились во французской валюте (турских ливрах) и документировались на французском языке. Опять же, самый важный чиновник, генеральный казначей Нормандии, всегда был англичанином, но в число его клерков входили англичане, нормандцы, а позже и французы[110].

Эти меры были частью продуманной политики, направленной на примирение местного населения с завоеванием, которое Генрих планировал сделать постоянным. В его намерения никогда не входило изгнание коренного населения и замена его английскими поселенцами, ведь Англия не имела населения, способного обеспечить эмиграцию в таких масштабах, и в любом случае Генрих хотел добиться признания со стороны нормандцев как зримой демонстрации законности своих притязаний. С самого начала, как мы видели, он предложил свою защиту тем, кто был готов присягнуть ему на верность, подтвердив их право сохранить земли, имущество и должности, которые они занимали на 1 августа 1417 года, дату английского вторжения и начала новой эры[111].

Сначала король был готов позволить тем, кто отказался принести клятву, покинуть город, но вскоре масштабы исхода стали вызывать беспокойство: 1.000 человек из Кана, 1.700 из Аржантана, 1.500 из Се и Эксм, 2.500 из Алансона. Такая убыль населения была неприемлемой, тем более что многие из тех, кто бежал, были ремесленниками или купцами, чьи навыки были важны для нормандской экономики[112]. Чтобы привлечь их обратно, Генриху необходимо было устранить причины, по которым они уехали. Для большинства из них это была не верность французской короне, а страх оказаться угнетенными или преследуемыми иностранным военным режимом, страх перед насилием и нестабильностью, если война затянется.

История одного беженца, хрониста Тома Базена, была типичной. Отец Базена был богатым бакалейщиком и торговцем пряностями в Кодбеке, расположенном в 21-й миле к северо-западу от Руана. В 1415 или 1416 году, когда Тома было три года, его семья переехала в Руан, спасаясь от "оскорблений, бесчинств и насилия" французских войск, размещенных в Кодбеке для защиты города от английского гарнизона в Арфлёре. В Руане было так много беженцев, что продовольствие было в дефиците, к тому же вспыхнула чума, и поэтому Базены на несколько месяцев переехали в Вернон, вернувшись только после того, как чума прекратилась. В 1417 году, опасаясь, что Генрих высадится в Арфлёре и направится прямо в Руан, они собрали свои ценности и бежали в Фалез. Когда Генрих высадился в устье Тука, они направились к бретонской границе и поселились в Сен-Жамс-де-Бёврон, пока английское наступление не выгнало их в Бретань. Почти год они жили в Ренне, но английские войска совершали набеги и грабежи вдоль границы, поэтому Базены переехали в более безопасный Нант. Лишь более года спустя, в 1419 году, когда Руан пал и вся Нормандия казалась "в некотором роде умиротворенной", Базены наконец вернулись в Кодбек, предпочтя принести клятву верности, чем провести остаток жизни в изгнании[113].

Решающим фактором в решении Базенов вернуться домой стало предложение Генриха о всеобщей амнистии всем нормандским беженцам которые захотят вернуться. Такие предложения поступали регулярно с момента падения Фалеза в феврале 1418 года и были подкреплены угрозой, что те, кто не вернется, будут считаться "мятежниками и разбойниками", а их земли и движимое имущество будут конфискованы. После сдачи Руана карательные меры стали более явными. 12 марта 1419 года бальи было приказано записать имена всех тех, кто не принес присягу, а также стоимость и площадь их земельных владений и через три месяца они были переданы в руки короля для распределения среди его верных подданных. 29 сентября 1419 года была выпущена заключительная прокламация, призывающая всех сбежавших вернуться "к повиновению королю" к 1 ноября и предлагающая защиту тем, кто решил это сделать[114].

Таким образом, большинство землевладельцев были убеждены принять английское завоевание. Например, в бальяже Карантан три четверти фьефов остались в руках прежних хозяев, что свидетельствует о том, что их владельцы принесли присягу. Однако, что важно, все они были мелкими землевладельцами, и это вызывало серьезную озабоченность, о чем Генрих сообщил своему Совету в Англии: "В сущности, нет ни одного человека с состоянием, пришедшего в повиновение королю, и… прямо-таки очень мало джентльменов, что вызывает в народе полную нестабильность, и это неудивительно"[115].

После взятия Руана Генрих решил занять более жесткую позицию по отношению к непокорному дворянству и если их не удастся убедить подчиниться, то их тоже следует лишить имущества. Среди тех, чьи земли были официально конфискованы, были молодой герцог Алансонский (со своим маршалом, ветераном Азенкура Амбруазом де Лоре), Жак д'Аркур, граф де Танкарвиль, и его кузен Жан д'Аркур, граф д'Омаль, Луи д'Эстутевиль и Жан де ла Хэй, мессир де Куланс. Неудивительно, что все они посвятили остаток своей жизни войне против англичан.

Земли и имущество, конфискованные у "мятежников", независимо от их статуса, переходили в личное владение Генриха, обеспечивая ему средства для вознаграждения своих сторонников и установления постоянного английского присутствия в Нормандии. Распределение Генрихом конфискованных земель было неспешным и тщательно спланированным и это было сделано не для того, чтобы насладиться трофеями победы, а взвешенной попыткой обеспечить долгосрочное будущее герцогства. Из 358 зарегистрированных пожалований, сделанных в период с сентября 1417 года по июнь 1422 года, почти две трети были сделаны в 1419 году, в год консолидации после сдачи Руана[116].

Политика распределения земель проводилась с обычным для Генриха вниманием к деталям. Каждое пожалование регистрировалось. Имя первоначального владельца сверялось с реестром тех, кто принес присягу, чтобы убедиться, что имущество было конфисковано на законных основаниях, затем рассчитывалась его стоимость, выраженная в годовом доходе. Прилагались усилия, чтобы убедиться, что получатель имеет связь с данной местностью и что существует корреляция между размером подарка и его статусом. Так, например, в 1419 году Ричард Вудвилл, назначенный бальи Жизора, получил владения в соседнем Дангю, Николас Брэдкирк, торговец тканями, приобрел дома в Арфлёре и Кане, а Роджер Уолтэм, клерк Счетной Палаты Кана, также получил дом в этом городе[117].

Такое тщательное распределение пожалований помогло создать социальную прослойку из англичан, которые были заинтересованы в поддержании завоевания в своей области, но не перегружали их обязанностями, которые они не могли себе позволить выполнять. Владение собственностью шло рука об руку с должностью в гражданской или военной администрации, но оно также накладывало обязательства. Сэр Гилберт Умфравиль был восстановлен в правах на родовые земли своей семьи в Амфревиль-сюр-Итон, которые были конфискованы у Жана д'Эстутевиля и Пьера Амфревиля, но он должен был содержать гарнизоны для всех их замков и еще предоставлять 19 латников и 24 лучника для армии. С другой стороны, Роджер Уолтэм получивший дом в Кане был обязан ежегодно платить ренту в размере 40 т.с. (117 ф.с.) и оплачивать свою долю расходов на городскую стражу за одну ночь[118].

Чтобы обеспечить выполнение этих условий, Генрих V практически все земельные или имущественные пожалования оформлял в fee tail — юридический прием, означавший, что наследовать могли только прямые наследники, что предотвращало переход права собственности из семьи. Если детей не было, право собственности автоматически возвращалось к короне. Например, когда бездетный Умфравиль был убит при Боже, его французские земельные владения снова перешли в руки короля, а затем были переданы сэру Роберту Брюсу, несмотря на то, что у погибшего был живой английский наследник, его дядя, сэр Роберт Умфравиль. Англичанам было разрешено покупать или приобретать другие французские земли, но им было запрещено продавать свои пожалованные вотчины, кроме как другим англичанам и с разрешения короля. Споры, возникавшие в связи с королевскими пожалованиями, должны были решаться Советом в Руане, а не обжаловаться в парижском Парламенте, что гарантировало сохранение твердой власти Генриха[119].

В основе земельного урегулирования лежала концепция, согласно которой завоеванные земли должны были обеспечивать себя войсками для собственной обороны. Поэтому неспособность нести требуемую военную службу могла привести к конфискации, как это обнаружили Джеймс Линд и Уолтер Хоклат, когда они не явились к "нескольким кампаниям, осадам и в армию против наших врагов" и их земли были отобраны у них и переданы более надежному Ричарду Вудвиллу[120].

Земли, принадлежавшие церкви, не были обязаны выставлять воинов, хотя они должны были предоставлять лошадей, повозки и продовольствие для армий, действующих в герцогстве. Тем не менее, эти земли тоже переходили в руки короля по мере завоевания и возвращались только после того, как соответствующий епископ, аббат или другой прелат приносил клятву верности. Королевские счета показывают, что таким образом через руки Генриха прошло имущество каждого епископа и 66 аббатств и монастырей (две трети от общего числа) Нормандии[121].

С самого начала Генриху повезло, что его репутация защитника Церкви шла впереди него. Строгая дисциплина, которую он навязывал своим войскам, и его прямые приказы, защищающие личность и имущество духовенства, были необычны для того времени и завоевали ему много сторонников. Говорили, что некоторые нормандцы выстригали себе тонзуру, чтобы их можно было принять за священнослужителей и они могли пользоваться защитой короля. Примечательно также, что в течение восьми недель после высадки Генриха в устье Тука ему сдались 483 прихода, что говорит о том, что именно местные приходские священники, а не чиновники светской администрации, возглавили процесс подчинения новому владыке[122].

Высшие эшелоны Церкви, как и светское дворянство, были значительно более стойкими. Только епископ Се, чья резиденция перешла в руки англичан в октябре 1417 года, подчинился довольно быстро: Генрих заставил его лично принести клятву верности на праздновании Дня Святого Георгия в Кане в 1418 году. Архиепископ Руана Луи д'Аркур и пять других епископов провинции бежали при приближении англичан. Жан де Сент-Ави, епископ Авранша, вернулся и принес присягу в 1420 году, хотя его лояльность оставалась под сомнением, и позже он был заключен в тюрьму по подозрению в заговоре с целью передачи Руана французам[124].

Остальные так и не вернулись. К счастью для Генриха, в 1418 году епископы Лизье, Эврё и Кутанса были убиты во время парижской резни, последовавшей за бургиньонским переворотом, оставив ему три церковные вакансии, которыми он мог законно управлять до назначения их преемников. Это давало ему приличный доход и позволяло влиять на назначение духовенства в этих епископствах. К счастью, благодаря союзу с герцогом Бургундским он получил доступ к постоянному потоку выпускников Парижского Университета, жаждавших получить бенефиции, в которых им было отказано за годы господства арманьяков.

Отношения были взаимовыгодными. Клирики всегда были опорой светского правительства — термин "клерк" происходит от слова "клирик" — и выпускники Университета всегда были церковниками, хотя не все из них были посвящены в сан священника. Из корыстных побуждений такие люди стремились принять и продвигать английские завоевания, а Генрих нуждался в грамотных, знающих счет, интеллектуально способных людях для службы в его администрации[125].

Генрих также мог оказывать свое влияние на назначение новых епископов. Новый Папа, Мартин V, находился в сложном положении. Его избрание 11 ноября 1417 года на Констанцском соборе положило конец 30-летнему расколу в католической Церкви, но его положение отнюдь не было прочным. Мартин V не хотел становиться ни на одну из сторон в англо-французском конфликте, поскольку не мог позволить себе обидеть ни одну из них. Генриху нужна была папская поддержка, чтобы узаконить свое завоевание, но он был решительно настроен против того, чтобы на вакантные епископские должности в Нормандии назначались французы. В результате был достигнут необычный компромисс: все три епископа, убитые в Париже, были заменены итальянцами, так кардинал Бранда да Кастильоне был назначен в Лизье, Паоло да Капраника — в Эврё, а Пандольфо ди Малатеста — в Кутанс. Такие назначения, Генрих вряд ли допустил бы в Англии, но это льстило Папе, который сам был итальянцем, и в то же время позволяло Генриху продолжать осуществлять власть над епископскими кафедрами, поскольку их новые епископы лично отсутствовали на месте[126].

Генриху повезло и с остальными непокорными епископами. Епископство Байе стало вакантным в июле 1419 года, когда умер Жан Лангре, который был на Констанцском соборе во время вторжения Генриха и так не вернулся домой. Его преемник, Николя Гобар, не был итальянцем, но он сразу же принес присягу Генриху и был вознагражден тем, что ему было разрешено пользоваться мирскими благами своей резиденции еще до официального вступления в должность[127].

Самый высокопоставленный нормандский священнослужитель, архиепископ Луи д'Аркур, уехал еще до осады Руана. Несмотря на попытки Генриха вернуть его, он остался непреклонным и демонстративно поселился при дворе Дофина в Пуатье. Одним из первых действий Генриха после овладения Руаном было распоряжение, от 9 февраля 1419 года, о конфискации всех земель, принадлежащих любому светскому или церковному сеньору, который отказался присягнуть ему в повиновении. Таким образом, король получил контроль над землями сбежавшего архиепископа. Два года спустя он распорядился, чтобы все не вернувшиеся священнослужители были подвергнуты церковной санкции в виде лишения сана, если они не вернутся и не принесут присягу. Архиепископ отказался это сделать, и 14 июля 1421 года он был смещен со своего поста, а через неделю генеральные викарии, действующие вместо него, лишили должностей 26 священнослужителей епархии, которые поселились "во вражеских краях", включая архидиакона, кантора, субкантора и 10 каноников собора[128].

Генриху удалось это сделать благодаря тому, что он установил теплые отношения с кафедральными капитулами, которые осуществляли духовную власть в отсутствие архиепископа и епископов. Отношения между канониками капитула и епископом часто были борьбой за власть, поэтому Генрих завоевал расположение капитулов, подтвердив их уставы и уважая их права и привилегии. Например, 19 августа 1419 года некоторые английские солдаты нарушили право убежища, когда арестовали и вернули в тюрьму священника, который сбежал и укрылся в хоре Руанского собора. Каноники немедленно прекратили пение служб дня и направили делегацию к лейтенанту герцога Эксетера с требованием освободить священника, которое было удовлетворено так быстро, что они смогли возобновить пение там, где прервались. Такие быстрые и решительные действия в их пользу помогают объяснить, почему, когда Луи д'Аркур умер в Пуатье 19 ноября 1422 года, капитул Руана обязался избрать на его место проанглийски настроенного Жана де ла Рошталье[129].

Примечательно, что единственным капитулом, который доставил Генриху неприятности, был тот, чей епископ так быстро принял английское завоевание. Кафедральный собор XII века в Се, в 15-и милях к северу от Алансона, также служил крепостью города. В самом конце 1420 года каноники придумали хитроумный план, как предать город Дофину. Они тайно обратились к местному капитану арманьяков Луи де Тромагону и предложили впустить его людей в крепость через прилегающую соборную сокровищницу. Тромагон позвал нескольких своих арендаторов из Ла-Шапель-пре-Се, каноники впустили их в сокровищницу, и они приступили к работе, тайно проделав отверстие в стене собора. Рабочие дали клятву хранить тайну, но заговор чуть не раскрыли в ту самую ночь, когда французы вошли в крепость. Цирюльник-хирург, нанятый канониками, нес ночную вахту, когда столкнулся с человеком, вооруженным топором. Он окрикнул предполагаемого злоумышленника, но, услышав шум, один из каноников высунулся из окна верхнего этажа, приказал ему немедленно подняться наверх и затем удерживал его там против его воли (как утверждал цирюльник) всю ночь. Переворот был успешным, хотя Се оставался в руках французов всего 8 недель, прежде чем был вновь взят[130].

Что поражает в политике Генриха по отношению к Церкви в Нормандии, так это его сдержанность. Было бы легко заполнить все должности английскими священниками, но их было назначено относительно немного, и только в тех районах, где существовал английский анклав, так глава собора Руана принял несколько английских каноников, а в приходскую церковь Арфлёра был назначен королевский клерк гасконского происхождения Жан де Бордью. Однако в большинстве случаев Генрих был готов предоставить церковникам все возможности для возвращения. Некоторых пришлось уговаривать долгие годы. Тома де Сен-Ло, аббат Бланшланда в Котантене, бежал в Бретань со всеми сокровищами своего аббатства, включая реликварии, потиры и хартии, как только английская армия высадилась в устье Тука. Но 13 лет спустя, в 1430 году, он получил письмо об амнистии, принес клятву верности и был восстановлен в своем аббатстве[131].

Более впечатляющим было обращение Роберта Жоливе, аббата Мон-Сен-Мишель с 1411 года. Церковь аббатства, расположенная на высоте 240 футов над уровнем моря на вершине массивной гранитной скалы шириной чуть более полумили, на протяжении веков была оплотом и местом убежища. На остров можно было попасть только два раза в день, когда морские отливы обнажали узкую полосу дороги среди коварных зыбучих песков. Остров обладал естественной защитой, которая была усилена отвесными гранитными стенами аббатства, возвышающимися параллельно склону скалы, и барбаканом XIV века. Когда англичане вторглись в страну, Жоливе начал масштабную программу ремонта оборонительных сооружений, построив стены вокруг города у подножия горы, заложив запасы продовольствия для осады и инициировав строительство цистерны для воды, вырубленной в твердой скале. В 1418 году и снова в ноябре 1419 года Дофин ответил на его прошения о финансовой помощи, разрешив ему собирать налоги на месте для оплаты этих работ и жалованья гарнизона, размещенного для предотвращения попадания Мон-Сен-Мишель в руки врага[132].

Весной 1420 года Жоливе, наконец, поддался на попытки Генриха убедить его сменить верность. Катализатором, по-видимому, стало прибытие Жана д'Аркура, графа д'Омаль, которого Дофин назначил капитаном Мон-Сен-Мишель. Одним из первых действий Омаля был налет на сокровищницу аббатства, куда многие местные церкви и богатые люди поместили свое имущество на хранение. Граф намеревался доставить сокровища Дофину, но, как доложил королю, 15 июня 1420 года, Джон Эштон, капитан Кутанса, когда он покинул остров, "при разделе имущества между ними возникли большие споры и драки", поскольку многие из гарнизона хотели сохранить сокровища, чтобы переплавить их в деньги, которыми можно было бы оплатить оборону острова. "Их цистерна, в которой обычно хранилась вода, разбита, — добавил Эштон, — так что из-за отсутствия воды и дров они не могут долго сопротивляться". Вся эта информация, несомненно, исходила от самого Жоливе, поскольку в том же письме Эштон передал королю просьбу аббата о свободном проезде[133].

Эти события, в сочетании с подписанием договора в Труа, очевидно, убедили Жоливе в том, что он находится на стороне проигравших. Как одного из самых высокопоставленных нормандских священнослужителей, его дезертирство стало крупным успехом для англичан, поэтому он был быстро принят во внутренние круги власти, став членом Советов Нормандии и Франции, которые консультировали короля по вопросам политики и контролировали управление герцогством и королевством соответственно. Не может быть более яркой иллюстрацией вражды, раздиравшей Францию, чем тот факт, что аббат Мон-Сен-Мишель стал одним из столпов английской администрации, но его непокоренное аббатство, оставалось единственной территорией в Нормандии, которой удалось избежать захвата и оккупации.

### Глава пятая.
Сопротивление

Смерть Генриха V вселила новые силы в Дофина и его сторонников. Амбруаз де Лоре и Жан, сир де Куланс, предприняли рейд в Нижнюю Нормандию, напали и разграбили город Берне, который был оставлен гарнизоном при их приближении, и нанесли тяжелое поражение тем, кто был послан их преследовать[134]. 30 октября 1422 года, всего через 6 дней после смерти своего отца, Дофин провозгласил себя королем Карлом VII в Меэн-сюр-Йевр и начал переговоры с шотландцами и кастильцами о найме новой армии в 8.000 человек, которая, в новом году, должна была быть доставлена из Шотландии для изгнания англичан из Франции[135].

В Париже был раскрыт заговор с целью предать город Дофину. Однажды рано утром священник, гулявший в своем саду за городскими стенами, заметил жену королевского оруженосца, тайно беседовавшую с какими-то вооруженными людьми. Он сообщил о своих подозрениях стражникам у ворот, женщину арестовали, установили, что она перевозит письма от Дофина его сторонникам в Париж, и вместе с соучастниками по заговору предали смерти через утопление. Вскоре после этого Мёлан был предан арманьякам, которые разместили в крепости у моста сильный гарнизон, препятствовавший снабжению Парижа, и совершавший набеги на большие расстояния[136].

Во время всех этих испытаний Бедфорд сохранял спокойствие. Он приказал всем солдатам немедленно вернуться к своим капитанам, а нормандским подданным — собраться с оружием в руках в Донфроне. Паломничество в Мон-Сен-Мишель — часто служившее прикрытием для незаконных сделок с вражеским гарнизоном — было запрещено. Подозреваемые арманьяки в Париже были арестованы и заключены в тюрьму, а все жители города, "горожане, домовладельцы, возчики, пастухи, коровники, свинопасы аббатства, горничные и сами монахи", должны были принести присягу Бедфорду как регенту. Мёлан был осажден и, продержавшись два месяца, капитулировал 1 марта 1423 года[137].

Теперь Бедфорд решил начать настоящую войну с врагом. Нормандские Генеральные Штаты и духовенство, в ответ на горячую просьбу Роберта Жоливе, выделили по 50.000 т.л. (2.92 млн. ф.с.) на оборону герцогства и завоевания Мон-Сен-Мишель, Иври и других мест. В мае Джон Моубрей, граф-маршал, привел первый контингент английской армии, насчитывавший 380 латников и 1.140 лучников, которые были набраны для 6-месячной службы в поле. С этими дополнительными силами в своем распоряжении Бедфорд смог вести войну на нескольких фронтах[138].

Граф Солсбери, назначенный губернатором Шампани и Бри, начал планомерное сокращение оставшихся арманьякских опорных пунктов между Парижем и Шартром. В Пикардии граф Саффолк, адмирал Нормандии, и сэр Ральф Бутейлер, бальи Па-де-Ко, совместно начали морскую и сухопутную блокаду Ле-Кротуа. Эта большая крепость, охранявшая северный берег входа в залив Соммы, была прибежищем бретонских пиратов, и ее гарнизон под командованием Жака д'Аркура регулярно совершал вылазки в Нормандию и контролируемые бургундцами Нидерланды, чтобы грабить, мародерствовать и брать пленных для выкупа. Нападение ожидалось давно, поэтому Ле-Кротуа был хорошо снабжен артиллерией и припасами, но его захват был первоочередной задачей. Бедфорд приказал выковать в Руане три новых больших пушки и вывел 1.500 человек из гарнизонов по всей Нормандии для участия в осаде.

Аркур продержался почти четыре месяца, согласившись в октябре сдать Ле-Кротуа 3 марта 1424 года, но только при условии, что Бедфорд будет приходить под стены в каждый из первых трех дней марта, готовый встретиться с ним в личном бою. Тот, кто в итоге победит, либо в результате поединка, либо в результате неявки другого, также получит Ле-Кротуа. Подобные состязания не были редкостью в рыцарских кругах, и чем ценнее был приз, тем больше чести воздавалось участникам, но было очень необычно, чтобы от одного из них зависела судьба крупной крепости. Возможно, это был просто хитрый прием, поскольку Аркур покинул Ле-Кротуа задолго до того, как должен был состояться поединок, и не вернулся, так что этого потребовалось[139].

Третий фронт, открытый Бедфордом в 1423 году, находился на юго-западе Нормандии, где Мон-Сен-Мишель не поддавался ни на какие уговоры. В феврале англичане начали укреплять Томбелен, приорство, расположенное на скалистом островке высотой 459 футов в заливе на полпути между Мон-Сен-Мишель и нормандским побережьем. Предыдущим летом настоятель отправил более 3.000 фунтов свинца в Мон-Сен-Мишель на хранение "из-за неопределенности, вызванной войнами" и по иронии судьбы, тамошние монахи забрали его для собственной обороны. С постоянным гарнизоном из 30 латников и 90 конных лучников Томбелен стал одной из самых важных английских крепостей, угрожавших Мон-Сен-Мишель и сдерживающих набеги его гарнизона[140].

30 июля 1423 года Бедфорд поручил сэру Джону де ла Полю, капитану соседнего Авранша, захватить Мон-Сен-Мишель "всеми возможными способами и средствами… силой оружия, мирным путем или иным способом". Де ла Полю было дано право объявить феодальный призыв в войска и привлечь гарнизоны Кана и Котантена, но прежде чем он всерьез приступил к осаде, его внимание было отвлечено перспективой более легкой добычи в других местах. Армия Дофина под командованием графа Бьюкена, коннетабля Франции, осадила бургундский город Краван, расположенный в 115-и милях к юго-востоку от Парижа. Объединенные англо-бургундские силы, численностью около 4.000 человек, были направлены для его освобождения и 31 июля одержали решительную победу. Шотландцы, находившиеся на передовой баталии, понесли большие потери, и среди многочисленных пленных был сам Бьюкен, потерявший один глаз, и Джон Стюарт, коннетабль шотландской армии во Франции. (Дофин безразлично отнесся к этому поражению: "Почти никого из знати нашего королевства [там] не было, — писал он, — только шотландцы, испанцы и другие иностранные солдаты, привыкшие жить за счет страны, так что ущерб не так велик")[141].

Возможно, надеясь воспользоваться ситуацией, пока враг перегруппировывался на другом конце Франции, сэр Джон де ла Поль решил направить силы, собранные им для осады Мон-Сен-Мишель, в Анжу. Как и Кларенс до него, он дошел до Анжера и, как и Кларенс, попал в засаду, возвращаясь с награбленным добром. 26 сентября 1423 года Амбруаз де Лоре, Жан, ир де Куланс, и Луи де Тромагон перехватили его возле Лаваля с небольшим отрядом всадников и заманили к городку Ля Броссиньер, где Жан д'Аркур, граф д'Омаль, ждал с основной частью пешей армии.

Оказавшись между двумя французскими войсками, без артиллерии и с тысячами голов скота, который они гнали в Нормандию, англичане были перебиты. Лишь немногим удалось спастись, среди них был и сам де ла Поль, попавший в плен. Его безрассудство показало слабость английской военной администрации, так как многие нормандские гарнизоны, пополнившие его армию, теперь сами были недостаточно сильны и уязвимы. Омаль закрепил свою победу, осадил Авранш и, смело пройдя через сердце Нормандии, несколько дней грабил предместья Сен-Ло. Он отступил из Авранша только после того, как узнал о приближении английского вспомогательного войска[142].

Уже 4 июня Бедфорд жаловался Жоливе, что кампании истощили его казну, и ему нечем платить жалованье нормандским гарнизонам. В июле в Верноне состоялось заседание Генеральных Штатов, на котором был утвержден еще один налог в размере 60.000 т.л. (3.5 млн. ф.с.), но потребовалось еще одно заседание — третье за год — чтобы собрать достаточно средств для удовлетворения его нужд. Это последнее собрание, состоявшееся в декабре в Кане, было значительным по нескольким причинам. На нем было выделено 200.000 т.л. (11.67 млн. ф.с.), плюс налог в размере одной десятины от духовенства, но, в качестве неявного упрека де ла Полю в отвлечении денег и людей от их предназначения, средства были специально предназначены для выплаты жалования нормандским гарнизонам, осады Мон-Сен-Мишель, Иври, Дрё, Гайона, Ножен-ле-Ротру, Сенонша и Бомон-ле-Виконта, а также для искоренения разбойничьих нападений[143].

Тема разбоя — интересная тема, но она сопряжена с трудностями. Означало ли ее включение в повестку дня впервые после английского вторжения, что проблема в последнее время обострилась? Или она стала приоритетной только потому, что закончилась завоевательная война и в герцогстве стало более безопасно? Были ли разбойники просто преступниками, которые, пользуясь смутными временами, грабили, воровали и похищали людей в своих целях? Или же они, как считают некоторые французские историки[144], были средневековым французским Сопротивлением, совершавшим акты саботажа, чтобы подорвать и в конечном итоге изгнать завоевателей?

Эта путаница была очевидна даже для современников. На собрании Генеральных Штатов в Канне рассматривался вопрос о том, как поступать с захваченными разбойниками (brigands, бригантами), и было принято решение, что все они должны представать перед судом, чтобы определить, являются ли они злоумышленниками, которые должны быть наказаны в рамках судебной системы, или военнопленными, которые должны быть переданы своим пленителям для получения выкупа[145].

Не всегда было легко определить кем являются эти люди. Нормандские официальные документы редко отмечают казнь простого "разбойника", предпочитая использовать общие фразы, чаще всего "предатель, разбойник, враг и противник короля", но иногда добавляя "вор", "разбойник" или "убийца". Термином "враг и противник короля" администрация называла всех, кто выступал с оружием в руках против Генриха V или Генриха VI, включая сторонников арманьяков и военнопленных, а также преступников в прямом смысле этого слова — тех, кто, подобно разбойникам, поставил себя вне королевского закона, совершив тяжкие преступления. Термин "предатель", однако, использовался только в конкретном юридическом контексте, когда речь шла о человеке, который присягнул на верность королю Англии, а затем нарушил ее.

Осужденных разбойников, которые ранее не приносили присягу, обычно казнили через повешение, как обычных воров. Тех же, кто присягнул, ждала гораздо более суровая участь: как предателей их волокли лошадьми к месту казни, обезглавливали и четвертовали, а их расчлененные тела затем выставляли на всеобщее обозрение[146]. Еще более неприятная участь ждала женщин, помогавших и пособничавших разбойникам, и поскольку выставлять напоказ их наготу при расчленении считалось неприличным, обычным наказанием было заживо похоронить их у подножия виселицы. По крайней мере, три таких случая зафиксированы во время английской оккупации: Томасса Рауль в Кане в 1424 году, Жанна ла Арди в Фалезе в 1435 году и Тассин де Фуллон в Кутансе в 1447 году. Палачу из Фалеза было заплачено 28 ш. 4 п. (82.64 ф.с.) за казнь ла Арди: 5 ш. за доставку ее к виселице, 10 ш. за рытье ямы, 10 ш. за захоронение и 3 ш. 4 п. за две пары перчаток[147].

После падения Руана Генрих V сделал восстановление порядка в Нормандии своей первоочередной задачей. Чтобы поощрить поимку разбойников, 10 мая 1419 года он ввел систему вознаграждений. Любой, кто привлекал к ответственности разбойника, который впоследствии был судим, осужден и казнен, получал вознаграждение в 6 т.л. (350 ф.с.), что эквивалентно жалованью за месяц для английского латника. (В случае помилования или тюремного заключения разбойника, даже если он был осужден, награда не выплачивалась). Пленителю также разрешалось оставить себе все имущество осужденного, кроме его одежды, которая традиционно доставалась палачу. Поэтому охота за головами могла быть очень прибыльным делом, так в 1424 году капитан Карантана и один из его солдат поймали разбойника, который вез 113 т.л. 12 т.с. 6 т.д. (6.628 ф.с.) наличными и семь серебряных кубков, которые они разделили между собой.

Это был необычный случай, но солдаты, находящиеся в патруле, могли с существенно пополнить свое обычное жалованье, поймав разбойников, так маршал и несколько его людей из гарнизона Сен-Ло разделили 72 т.л. (4.200 ф.с.) за поимку 12-и разбойников, 11 из которых были обезглавлены как предатели, а двенадцатый, бретонец, который никогда не приносил присягу на верность, повешен[148].

Многие из арестованных за разбой были или являлись военнослужащими вражеских гарнизонов. Анри Пеллевиллен, например, покинул арманьякский гарнизон в Ножен-ле-Ротру в феврале 1423 года и вместе с четырьмя другими людьми поселился в лесу Бротонн, который находится в излучине Сены на полпути между Понт-Одеме и Кодбеком. Этот лес издавна был печально известен прибежищем разбойников и уже в январе 1408 года туда были направлены конные войска для уничтожения банд, орудующих в этом районе. Люди Пеллевиллена охотились на купцов, странствующих по дорогам и рекам в Руан, захватывая их и удерживая для выкупа. Их постигла неудача, когда они, совершили свой самый дерзкий набег, отправившись в Кодбек с трубачом, средь бела дня захватили несколько человек и скрылись в лесу с пленниками[149].

Был ли этот реальный Робин Гуд партизаном или разбойником? Нет никаких свидетельств того, что его деятельность была выгодна кому-то, кроме него самого и его банды, и действовали они далеко от своей базы в Ножен-ле-Ротру. Участие трубача, однако, позволяет предположить, что операция имела законный военный подтекст, как и тот факт, что Пеллевиллен никогда не приносил англичанам присяги верности и с двадцати лет активно служил Дофину. Это были смягчающие обстоятельства, которые объясняют, почему ему позволили подать прошение о помиловании, а не просто повесили как разбойника.

После того, как Ножен-ле-Ротру был захвачен графом Солсбери в октябре 1424 года, из леса Бротонн стала действовать другая печально известная банда из того же гарнизона. Их главарь, Гийом де Алле, прослужил в гарнизоне три года. За это время он попал в плен во время рейда вблизи английской крепости Ла-Ферте-Френель, расположенной примерно в 40-а милях. Его отец, который все еще жил недалеко от Понт-Одеме, заплатил за него выкуп и пообещал, что его сын не присоединится к врагу в случае освобождения. Алле принес клятву верности и был отпущен на свободу, но затем стал капитаном большой банды разбойников, деятельность которой зафиксирована в помиловании, полученном некоторыми из них весной 1426 года[150].

Банда почти полностью состояла из молодых людей в возрасте до 20-и лет, многие из которых были выходцами из окрестностей Понт-Одеме и занимались кожевенным ремеслом. Юэ де Кесно, сапожник, был известен в округе как агент капитана по вербовке, посредник и исполнитель: он угрожал убить и сжечь дома всех, кто не выполнит требования Алле о предоставлении оружия, еды, питья и жилья[151]. Гийом Бушье утверждал, что такие угрозы заставили его не только снабжать банду, но и присоединиться к ним в их рейдах по похищению людей[152]. 18-летний Жаннен Бодуэн оправдывался тем, что был влюблен в Жолетту, вдову Жана де Алле, брата разбойника Гийома: она привела его на встречу с капитаном, и тот разрешил ему жениться на ней и присоединиться к его компании. 17-летний Колин дю Кемин стал членом банды, по его словам, только для собственной защиты, потому что Бодуэн узнал, что Жолетта спит и с ним, и хотел его убить[153]. Более убедительную причину вступления в банду назвал Лорен Юэ, обедневший подмастерье сапожника с больной эпилепсией женой, который признался, что его соблазнила перспектива зарабатывать в два раза больше, чем сапожник[154].

Банда Алле занималась обычными для разбойников делами, такими как похищения, вымогательства, убийства и поджоги, совершая в поисках жертв набеги далеко за пределы Арфлёра. Никто не был защищен от их насилия. Одна женщина, отказавшаяся сообщить, где находится ее отсутствующий муж, подверглась, по-видимому, самому раннему из зафиксированных примеров пыток водой: Алле лично "пытал ее привязав к скамейке, заставляя выпить огромное количество воды, причиняя ей серьезные травмы и боль"[155].

В другой раз семеро из банды были отправлены на секретное ночное задание в аббатство Преоль. Их возглавил "монах Тук" из Алле, брат Жан де Гильвиль, монах-отступник из аббатства, который уже был опытным похитителем и грабителем. С помощью лестницы, украденной из соседнего дома, он поднялся на стены аббатства, а затем выломал дверь, чтобы его люди могли проникнуть внутрь. Гильвиль сообщил семи напуганным монахам, которых они нашли внутри, что их будут держать в заложниках до тех пор, пока они не добьются освобождения одного из своих собратьев, который находился в плену в Понт-Одеме. Однако на этот раз разбойники перехитрили сами себя. Они увели своих пленников в укрытие в близлежащем лесу, но была поднята тревога, и через несколько часов они были пойманы, и все, кроме двух сбежавших, были брошены в тюрьму[156].

Было бы легко списать действия банды Алле на то, что это была не более чем особо жестокая преступная группировка. Единственное, что заставляет задуматься, — это формальное посвящение, которое проходил каждый кандидат, прежде чем его принимали в банду. Как объяснил Лорен Юэ, он должен был поклясться, что будет служить Алле преданно и хорошо "и что он сделает все, что в его силах, чтобы навредить и нанести ущерб англичанам и всем [их] подданным". После обещания сделать это, ему выдавали полный новый костюм, включая шляпу и обувь (возможно, униформу?), а также меч, лук и колчан стрел. Бандитам разрешалось оставить себе половину всего, что они награбили[157].

Хотя остается место для сомнений, убедительным аргументом представляется то, что деятельность Алле, как и большинства разбойников того времени, не направлена на подрыв английского правления и несмотря на клятву при посвящении, не было зафиксировано нападений на английских поселенцев, чиновников или на инфраструктуру управления. Его жертвами были нормандские мирные жители, принадлежавшие к тому же скромному классу, что и он сам (Алле был сыном бедного рабочего), и многие из них были его соседями, на которых он нападал в их собственных домах. Когда его снова схватили, Алле не смог выкупиться во второй раз, потому что теперь он нарушил свою присягу и его казнили как предателя, а не потому, что он был партизаном[158].

В документах нормандской Канцелярии есть отдельные упоминания об убийствах англичан разбойниками, но в основном это были простые жители деревень, которые, особенно в первые два года после вторжения, нападали и убивали английских солдат, отважившихся отлучиться из гарнизона в одиночку или вдвоем. Естественно, поскольку они пытались оправдать свое преступление, чтобы получить помилование, убийцы утверждали, что действовали в целях самообороны или были спровоцированы насилием в отношении себя или своих соседей[159]. Возможно, эти оправдания не всегда соответствовали действительности, но было много примеров, когда английские солдаты злоупотребляли своим положением, грабя, воруя и насилуя, несмотря на все усилия английских властей предотвратить и наказать такое поведение, потому что оно возмущало местное население[160].

Что, пожалуй, наиболее поразительно в свидетельствах канцелярских документов, так это то, что большинство преступлений не были связаны с национальной принадлежностью или политическими предпочтениями. Оскорбления на национальной почве встречались повсеместно, так англичан обычно называли Goddons, или God-damns, что являлось намеком на их обычное сквернословие. Персонаж-англичанин неизменно клялся "святым Георгием" и пил эль: в 1432 году в Ле-Кротуа вспыхнул бунт, когда бретонские моряки оскорбили нескольких мужчин из Дьеппа, назвав их "вероломными английскими собаками, бурдюками, полными эля". Тем не менее, национальная принадлежность редко была единственной причиной преступлений. Английский купец, живший в Руане, был зарезан во время ссоры из-за оплаты за полученные товары; слишком рьяный сборщик налогов был убит (а его квитанции выброшены в море) разгневанным человеком, который посчитал, что он уже заплатил достаточно; нормандский лейтенант бальи Танкарвиля был убит во время потасовки в публичном доме, когда пил с человеком, которого он ранее арестовал за нападение[161]. Это были не действия политически мотивированных борцов за свободу, а непредвиденные последствия мелких дрязг в повседневной жизни, которые и сегодня являются основной пищей судов.

Настоящее сопротивление можно было найти в другом месте, среди тех, кто готов был рисковать жизнью ради возвращения земель Дофину, либо в качестве гражданской пятой колонны, замышлявшей захват удерживаемых англичанами городов и замков, либо на военной службе в пограничном гарнизоне, таком как Мон-Сен-Мишель, или под командованием убежденного дофиниста, такого как Аркур, Амбруаз де Лоре или Потон де Сентрай.

Можно подумать, что иногда деятельность этих арманьякских капитанов мало чем отличалась от простого разбоя. Набеги Жана д'Аркура, графа д'Омаль, на Сен-Ло в 1423 году и Амбруаза де Лоре на ярмарку в Кане в 1431 году, например, вызвали ужас и замешательство, потому что они нанесли неожиданный и глубокий удар в сердце Нормандии, но по сути это были единичные нападения, главной целью которых были грабеж и пленники[162]. (То же самое, конечно, было верно и для английских рейдов на вражескую территорию.) Для крестьянина, работающего в поле, возможно, единственным заметным различием между небольшими группами солдат-мародеров и бандами разбойников было то, что первые разъезжали со знаменами своих капитанов и носили французскую геральдическую лилию, а не красный крест, который должны были носить нормандцы. Однако это было важное отличие, поскольку оно определяло участников боевых действий как законных врагов, на которых распространяются законы войны и которые находятся под их защитой[163].

Французская система взимания appâtis во время войны также была не более чем узаконенным бандитизмом. Аppâtis были формой защиты от грабежа, которые ежеквартально выплачивались деньгами и натурой приходами окрестных деревень местному гарнизону. Эти выплаты субсидировали или даже заменяли зарплату солдат, которые в ответ воздерживались от захвата имущества и людей для поучения выкупа. Приход, плативший appâtis, мог рассчитывать на военную защиту от набегов других гарнизонов, но, поскольку выплаты теоретически были добровольными, он подвергал себя обвинению в том, что подчиняется этому гарнизону и, следовательно, является законным объектом грабежа со стороны врага. Для простых сельских жителей, пытавшихся прокормиться ремеслом или возделыванием полей и виноградников в приграничных районах, это был просто вопрос выбора меньшего из двух зол: быть разоренными солдатами близлежащего гарнизона, которые возьмут оговоренную сумму, или мародерами, которые могут захватить или уничтожить все, что у людей есть[164].

Бедственное положение жителей Л'Эгль было наглядным примером. Они были верными английскими подданными с момента своего подчинения 13 октября 1417 года, но город не имел стен и регулярно подвергался террору со стороны трех арманьякских гарнизонов из Ножен-ле-Ротру, Иври и Сенонша, расположенных менее чем в 40-а милях. Столкнувшись с перспективой оставить свои дома и фермы, они решили предложить appâtis капитану ближайшего из них, Сенонша, но за три месяца свободы от нападений он согласился получать не менее 80 экю (5.833 ф.с.) и 36 боевых копий. Деньги были в общем-то не большими, но снабжать врага оружием было смертным преступлением. Приходской священник, заключивший эту сделку, был выдан английским властям по доносу и вынужден был подать иск о дорогостоящем помиловании, а его прихожане так и не получили необходимой им безопасности[165].

Для тех, кто не мог выкупить себя из беды, единственным выходом было помочь врагу или даже присоединиться к нему. История одного нормандского дворянина из этого же пограничного района показывает, насколько опасным занятием это могло быть. Жиль де Лоантрен служил в качестве оруженосца в арманьякских гарнизонах с самого начала английского вторжения. В 1422 году он был захвачен гарнизоном Дамвиля и пробыл в плену семь месяцев, пока не собрал выкуп в размере 81 экю (5.906 ф.с.). После освобождения он отправился в Сенонш, прослужил там 6 месяцев, а затем присоединился к пяти товарищам, которые "отправились искать приключений в Нормандских землях, как это обычно делают вооруженные люди".

Когда он был захвачен англичанами в битве при Вернёе, выкуп за Лоантрена снова был назначен в размере 81 экю, но люди в Дамвиле уже забрали все, что у него было. После шести месяцев плена, когда стало ясно, что он не сможет собрать деньги и иначе умрет в тюрьме, он согласился сменить подданство и служить одному из четырех человек, разделивших права на его выкуп. Восемь дней спустя Лоантрен был захвачен арманьяками при Ножан-ле-Ротру, и, поскольку его пленители при Вернёе не стали участвовать в выкупе, он перешел в свое прежнее подданство и вернулся в Сенонш. Лоантрен снова был захвачен в плен, на этот раз англичанами из замка Бомениль, которые ему дали охранную грамоту, позволявшую собрать выкуп в размере 40 экю (2.917 ф.с.) в Сенонше, но его взяли в плен в пятый раз, когда он возвращался с деньгами. Его пленителями были теми кто уже брал его в плен при Вернёе, они узнали его и привели к бальи, который приговорил его к смерти. Но прежде чем приговор был приведен в исполнение, произошел необычный поворот событий. 15-летняя девушка из Вернёя, "девственница и с хорошей репутацией", добилась аудиенции у капитана гарнизона Томаса, лорда Скейлза, и с одобрения своей семьи предложила выйти замуж за Лоантрена. Скейлз удовлетворил ее просьбу, оставив Лоантрена в тюрьме только до тех пор, пока не будет получено его помилование. Мысль о том, что брак является подходящей альтернативой казни, похоже, была свойственна французам, так в 1430 году в Париже "очень красивый" 24-летний разбойник находился на эшафоте, когда другая молодая девушка "смело вышла вперед и попросила его себе в мужья"; она тоже добилась своего и вышла за него замуж, тем самым сохранив ему жизнь[166].

История Лоантрена примечательна тем, что его несколько раз брали в плен и сказочным концом, но в остальном она ни в коем случае не была необычной. Для тех, кто жил в непосредственной близости от арманьякских крепостей или на границе, где из-за того, что замки часто переходили из рук в руки, какое-то соглашение с врагом было просто необходимо. Для большинства из них страх, бедность и простое желание спокойной жизни были гораздо сильнее политических убеждений при принятии решения о верности, которое было столь же прагматичным, сколь и эфемерным.

Бедфорд понимал, что его лучший шанс сохранить наследие брата и сделать английскую оккупацию постоянной — это обеспечить безопасность и справедливость для всех. В декабре 1423 года Генеральные Штаты, заседавшее в то время в Кане, пожаловались, что мирные люди в Нормандии не могут "безопасно жить, торговать, работать или хранить то, что им принадлежит" из-за "эксцессов, злоупотреблений, преступлений и неправомерных действий", ежедневно совершаемых военными. Бедфорд немедленно отреагировал на это, издав серию ордонансов, которые, рассматривая конкретные вопросы и выносили обвинительный приговор поведению английских солдат.

В ордонансах были собраны в единый документ почти все меры, которые принимались на протяжении многих лет для борьбы с худшими проявлениями жестокости среди солдат. Самым важным нововведением было то, что капитанам запрещалось прямо или косвенно вмешиваться в вопросы правосудия, а сфера их юрисдикции ограничивалась чисто военными вопросами, распределением военной добычи и поддержанием дисциплины в гарнизоне. Им, как и всем остальным солдатам, строго предписывалось повиноваться гражданским служителям правосудия, особенно бальи — "главным вершителям правосудия" под началом самого Бедфорда.

В ответ на многочисленные жалобы на то, что капитаны, "как французские, так и английские", взимали поборы, Бедфорд повторил то, что было стандартной английской практикой с самого начала вторжения: ничего нельзя было брать без должной оплаты, а пошлины, взимаемые с путников, въезжающих в города или замки, или пересекающих мосты, или с барж, повозок и лошадей, перевозящих товары, были объявлены незаконными. Тот, кто захватывал гражданских лиц с целью выкупа под предлогом того, что они "арманьяки или разбойники", должен был быть наказан в соответствии с уголовным законом. А поскольку некоторые солдаты грабили и разбойничали за пределами своих гарнизонов, всем им было приказано в течение 15-и дней явиться к своим капитанам и запрещено жить где-либо, кроме гарнизона. Все рыцари и эсквайры должны были быть соответствующим образом вооружены и одеты, чтобы быть готовыми к походам против разбойников, предателей и врагов.

Один пункт выделяется тем, что он не имеет строгого отношения к военным вопросам, хотя и отражает искреннюю озабоченность. Мы понимаем, заявил Бедфорд, что некоторые наши подданные, "англичане, а также нормандцы и другие", говоря о "наших врагах, мятежниках, предателях и противниках, известных как арманьяки", или о "том, кто называет себя Дофином", называют их "французами" и "королем". Отныне это было запрещено, и любой, кто продолжал делать это в устной или письменной форме, должен был быть сурово наказан: за первое нарушение полагался штраф в 10 т.л. (583 ф.с.) для дворян или 100 с. (292 ф.с.) для недворян, увеличивающийся в 10 раз, если нарушитель вовремя не мог заплатить, или "проколотый язык или клеймо на лбу" за второе нарушение, и уголовное преследование и конфискация всего имущества за третье.

Постановления должны были быть опубликованы "при звуке трубы" обычным способом, как прокламации, а все капитаны, бальи и их лейтенанты должны были поклясться соблюдать их. Наконец, в знак решимости искоренить проблемы, вызванные недисциплинированностью среди его собственных людей, Бедфорд публично скрепил ордонансы своей печатью в присутствии делегатов Генеральных Штатов[167].

Эти меры не должны были остаться мертвой буквой, но должны были быть приведены в исполнение с помощью некоторых новых разумных назначений. Томас, лорд Скейлз, был назначен лейтенантом регента и генерал-капитаном городов Сены и Алансона, с 20 латниками и 60 лучниками он должен был патрулировать Сену между Руаном и Парижем, чтобы предотвратить вторжения арманьяков и разбойников. Джон Фастольф был назначен губернатором треугольника к югу от Сены между Пон-де-л'Арк, Каном и Алансоном, с полномочиями принимать всевозможные жалобы, наказывать за преступления, исполнять королевские приказы, оказывать сопротивление врагу и подавлять разбой. А в апреле 1424 года "благоразумные и сильные рыцари" были посланы в определенные бальяжи "для вооруженной борьбы… чтобы изгнать и уничтожить врагов, разбойников и грабителей в них, и поддерживать подданных короля в мире и спокойствии"[168]. Наладив внутреннюю дисциплину и порядок, Бедфорд теперь мог сосредоточиться на защите королевства своего племянника.

### Глава шестая.
Второй Азенкур

Когда поздней весной 1424 года открылся новый сезон военных кампаний, обе стороны начали подготовку к крупному наступлению. Дофин располагал военным запасом в 1.000.000 т.л. (58.33 млн. ф.с.), предоставленным ему Генеральными Штатами Буржского королевства, и поддержкой новой шотландской армии, "двух тысяч рыцарей и эсквайров, шести тысяч хороших лучников и двух тысяч шотландцев с топорами" под командованием пожилого графа Дугласа и его старшего сына. Дофин объявил о своем намерении пробить себе путь в Реймс, чтобы короноваться в городском соборе — месте, где на протяжении веков короли Франции принимали коронацию[169].

Планы Бедфорда были не менее амбициозными: уничтожить оставшиеся арманьякские гарнизоны на границах Нормандии, а затем закрепить границу, распространив завоевание на юг, в графства Анжу, Мэн и Дрё. 3 марта 1424 года Ле-Кротуа был сдан в соответствии с условиями капитуляции, согласованными в предыдущем году[170]. Двенадцать дней спустя Компьень тоже согласился капитулировать. Город был захвачен несколькими месяцами ранее в результате дерзкого рейда арманьякского капитана Этьена де Виньоля, более известного как Ла Гир, который, воспользовавшись густым туманом и халатностью ночного дозора, захватил его врасплох у бургундцев. Осада города затянулась, пока Бедфорд, потеряв терпение, не взял Гийома де Ремона, капитана соседнего Пасси-ан-Валуа, под началом которого сражались многие из гарнизона Компьеня, и выставил его перед городом с удавкой на шее, угрожая повесить его, если осажденные не сдадутся, но отпустить, если сдадутся.

Хотя это произвело желаемый эффект, это стоило сэру Джону Фастольфу немалых денег, потому что Ремон был его пленником, и он таким образом потерял не только выкуп за Ремона, но и выкуп за группу купцов из Эно и Брабанта, которых Ремон захватил, когда они везли продукты для продажи в Париже. Фастольф был не тем человеком, который позволил бы оставить свой убыток без внимания. Он безуспешно судился с купцами в Парижском Парламенте и жаловался Бедфорду в течение девяти долгих лет, пока регент наконец не сдался и не выделил ему земли в качестве компенсации[171].

Гарнизону Компьеня было позволено уйти с оружием в руках — досадная ошибка, поскольку солдаты отомстили за себя, захватив замок Гайон, расположенный в 80-и милях от него в Нормандии. На его возвращение потребовалось два месяца и 800 человек, и на этот раз пощады не последовало: арманьяки были преданы мечу, а сам замок разрушен, чтобы предотвратить его повторный захват[172].

Пока Скейлз осаждал Гайон, граф Саффолк был отправлен для захвата Иври, крепости X века на вершине холма, возвышающегося над долиной реки Эр. В августе 1423 года Жоро де ла Пальер захватил ее врасплох, разместив арманьякский гарнизон из 400 человек, которые совершали набеги, грабя, разбойничая и наводя ужас на окружающую местность. Капитан Иври, Пьер Гле, нормандец и один из самых богатых сеньоров региона, скрылся, чтобы не предстать перед судом за неспособность защитить замок, и все его товары, земли и имущество были конфискованы в пользу короны. В конце концов его убедили отдаться на милость Бедфорда, и в марте 1424 года он был должным образом помилован на том основании, что был виновен только в халатности и не знал и не участвовал в измене, которая привела к захвату замка[173].

Осажденный всего на три недели, Пальер согласился сдаться 15 августа 1424 года, если за это время Дофин не пришлет помощи. Как мы уже видели, это была стандартная форма капитуляции: приостановка военных действий обычно служила прелюдией к упорядоченной передаче власти. На этот раз все было по-другому. Дофин собрал в Туре грозную армию: французские войска из Анжу и Мэна, которыми номинально командовал 15-летний герцог Алансонский, но на самом деле — опытный Жан д'Аркур, граф д'Омаль, капитан-лейтенант Мон-Сен-Мишель и генерал-капитан Нормандии; не менее 10.000 шотландцев под командованием графов Бьюкена и Дугласа; и последнее приобретение Дофина — 2.000 тяжелой кавалерии, нанятой в Милане, городе, славившемся на всю Европу мастерством своих оружейников. Если что и могло противостоять английским стрелам, так это миланская сталь. Вместе, по оценке самого Бедфорда, армия Дофина насчитывала около 14.000 человек[174].

Бедфорд также недавно получил подкрепление: граф Уорик, лорд Уиллоуби и сэр Уильям Олдхолл, в апреле и мае, привезли из Англии 1.600 человек по 6-месячным контрактам. Регент издал общий призыв к оружию в Нормандии, обязывая всех, кто владеет землями короны и привык носить оружие, "какой бы национальности они ни были", встретиться с ним в Верноне 3 июля. Около 2.000 человек были также выведены из нормандских гарнизонов. В ходе этой операции выяснилось, что некоторые предприимчивые солдаты из армии, недавно прибывшей из Англии, которые уже получили жалование до ноября, оставили своих капитанов и записались в гарнизонную службу, "чтобы обмануть нас и получить двойное жалование". Немедленно были приняты меры, но у Бедфорда осталось меньше людей, чем он ожидал для предстоящей схватки с войсками Дофина. Даже после того, как к нему присоединился бургундский контингент во главе с сиром де л'Иль-Адам, хронист Жан де Ваврен, служивший в этой армии, подсчитал, что в распоряжении Бедфорда было всего 1.800 латников и 8.000 лучников[175].

Бедфорд лично повел свои войска к Иври, прибыв туда 14 августа, за день до того, как крепость должна была сдаться, если бы не получила помощи. Он выстроил своих людей, готовых к бою, но войска арманьяков не пришли. Они находились в 30-и милях к юго-западу от Вернёя, который 15 августа 1424 года они захватили с помощью хитроумной уловки. Зная, что все ждут исхода битвы за Иври, они взяли нескольких шотландцев, которые могли говорить по-английски, связали их, обрызгали кровью и посадили на лошадей задом наперед, как будто это были пленники. Когда их провели перед городом, шотландцы кричали по-английски, оплакивая свою судьбу и полное уничтожение "их" армии под Иври. Затем перед перепуганными горожанами предстал мессир де Торси в таком же состоянии, который подтвердил, что все потеряно. Но они не знали, что он только что покинул английскую армию и присягнул на верность Дофину. Убедившись, что сопротивляться бессмысленно, горожане открыли ворота, и люди Дофина взяли город под свой контроль[176].

Бедфорд отправился к Вернёю сразу же после принятия капитуляции Иври. Он прибыл к городу 17 августа 1424 года и обнаружил, что на равнине к северу от города его ожидают крупные силы армии Дофина. Место было выбрано таким образом, чтобы дать наибольшее преимущество миланской кавалерии, чьи тяжеловооруженные всадники должны были сбить английских лучников, прежде чем те смогут выпустить свой смертоносный шквал стрел. Обе армии развернулись в уже ставшей традиционной для битвы манере. Независимо от звания, все, кроме миланцев на французских флангах, сошли с коней, чтобы сражаться в пешем строю. Английские лучники расположились напротив миланцев, и, повторяя тактику борьбы с кавалерией, столь успешно использованную при Азенкуре, каждый из них был защищен колом, вбитым в землю перед ним, а его заостренный конец был направлен в сторону противника. Все английские лошади были собраны вместе, чтобы они не могли убежать, и размещены вместе с повозками в тылу армии, образуя барьер для защиты от нападения.

Сражение началось около четырех часов пополудни с разрушительной атаки миланцев, которые смяли лучников перед собой, проскакали прямо через английскую армию, а затем, вместо того чтобы перегруппироваться для нового удара с тыла, принялись грабить багаж в повозках. Англичане, демонстрируя дисциплину, которой они по праву славились, сплотились и начали контратаку против наступающих врагов. Современные хронисты не упоминают об использовании англичанами своих длинных луков, но, учитывая огромное количество лучников и их способность выпускать минимум десять стрел в минуту[177], кажется невозможным, чтобы их способность наносить такой урон врагу не использовалась.

Однако, как и при Азенкуре, именно готовность лучников вступить в ближний бой, когда у низ закончились стрелы, стала переломным моментом в сражении. Бедфорд отдал приказ о том, что пощады не будет, и, вдохновленные его личным примером, а также примером графов Солсбери и Саффолка, которые были с ним, англичане упорно сражались, оттесняя французскую линию к шотландцам позади них и убивая всех на своем пути. Дофин, который не присутствовал на поле боя, теперь пожинал последствия своего провального руководства.

Это была победа, сравнимая с Азенкуром. Несмотря на меньшую численность и отсутствие выбора места сражения, Бедфорд полностью разгромил войска Дофина. 7.262 французских и шотландских солдата остались лежать мертвыми, и среди них одни из самых эффективных военачальников Дофина, граф д'Омаль и графы Дуглас и Бьюкен. Молодой герцог Алансонский, недавно женившийся на дочери самого знаменитого пленника битвы при Азенкуре, Карла Орлеанского, сам оказался в плену вместе с Пьером, бастардом Алансонским, и маршалом Лафайетом. Англичане, по словам Бедфорда, потеряли двух боевых товарищей и "очень мало" лучников[178].

Победа при Вернёе подтвердила репутацию Бедфорда как успешного полководца и английское завоевание. Шотландская армия, от которой так сильно зависел Дофин, была практически уничтожена и не могла быть заменена. Король Шотландии, английский пленник с 1406 года, был освобожден в апреле 1424 года, женился на Джоан Бофорт и подписал 7-летнее перемирие с Англией, которое предотвратило дальнейший массовый набор его подданных на службу Дофину[179].

Дофин не смог отмахнуться от этого поражения, как он сделал это после битвы при Краване. Отказавшись от планов коронации в Реймсе, а также, судя по всему, от восстановления своего королевства, он стал жить в роскоши и праздности в своем Буржском королевстве, оставив тех, кто все еще был предан его делу, без лидера и надежды. Бедфорд, однако, вернулся в Париж и был встречен как герой: толпы людей были одеты в красное и кричали "Ноэль!", когда он проезжал по улицам, а когда он пошел поблагодарить Бога в Нотр-Дам, "его приняли так, словно он был Богом… Короче говоря, на римском триумфе никогда не оказывалось больше почестей, чем в тот день ему и его жене"[180].

Капитаны Бедфорда закрепили победу, перехватив военную инициативу у растерянных арманьяков. К октябрю Солсбери и Саффолк отбили Сенонш, Ножен-ле-Ротру и другие пограничные крепости на юго-востоке, а Ла Гир согласился эвакуировать свои оставшиеся опорные пункты весной. Гиз, последний северный форпост арманьяков, пал перед сэром Томасом Ремпстоном и Жаном де Люксембургом после 5-месячной осады. На юго-западе граф Солсбери вместе с лордами Фастольфом и Скейлзом расширил английский контроль над Мэном и Анжу. Эта кампания длилась целый год и была призвана обезопасить границы Нормандии и вознаградить тех, кто упустил прибыль от первой волны завоеваний[181].

Единственная неудача сразу после Вернёя снова произошла под Мон-Сен-Мишель. В начале года Томас Бург, капитан Авранша, пытался спровоцировать заговор в гарнизоне. 24 июня Жан, епископ Юлена, которого англичане поставили в качестве заместителя епископа Авранша, чья лояльность вызывала подозрения, нанес визит в аббатство под предлогом епархиальных дел. Это была явно шпионская миссия, поскольку всего две недели спустя Анри Мёрдрак, нормандский оруженосец, прослуживший в гарнизоне не менее трех лет, заключил соглашение о передаче Мон-Сен-Мишель Бургу. За это он должен был получить 1.750 т.л. (102.083 ф.с.), сумму настолько большую, что выплата должна была быть специально санкционирована как Бедфордом, так и Советом в Руане. Через два дня, 10 июля, Мёрдрак получил свои деньги и передал своего племянника Рулена в качестве заложника выполнения своей части сделки. Но Мёрдрак либо передумал, либо его попытка не удалась, так как Мон-Сен-Мишель не был предан англичанам, а его племянник все еще находился на английской службе в качестве латника в Авранше 11 лет спустя[182].

Пока Бург ждал, когда его интриги принесут плоды, Бедфорд прибег к более традиционным средствам. 26 августа Николас Бурде, бальи Котантена, которого Бедфорд посвятил в рыцари на поле боя под Вернёем, получил приказ начать новую осаду Мон-Сен-Мишель. Роберт Жоливе, аббат Мон-Сен-Мишель, был назначен его советником и помощником, а Бертран Энтвистл, лейтенант графа Саффолка, адмирала Нормандии, взял на себя ответственность за морскую блокаду острова.

Бурде начал с постройки новой деревянной крепости с подъемным мостом в двух с половиной милях от острова на южном побережье в Ардевоне. Ардевон, поначалу рассчитанный только на время осады, должен был прослужить 10 лет, в нем размещался гарнизон из 40 латников и 120 лучников, которые, должно быть, находились в крайне непростых и некомфортных условиях[183].

Несмотря на все эти усилия, осада оказалась столь же бесплодной, как предшествующие, и затянулась на 10 месяцев, прежде чем была прекращена в июне 1425 года. Хотя защитники потеряли своего капитана графа д'Омаль под Вернёем, они совершили две крупных вылазки, захватив самого Бурде и нанеся англичанам поражение на море, что позволило гарнизону пополнить запасы и ускорило решение о снятии осады[184].

Одним из последствий победы при Вернёе стало то, что многие люди, которые до сих пор воздерживались от принятия английской оккупации и договора в Труа, теперь решили, что сопротивление бесполезно. В течение нескольких недель и месяцев после битвы посыпались прошения о помиловании. Николя ле Жандр, например, находился в английском подданстве с мая 1419 года, но переехал жить в Иври, когда его захватили арманьяки, якобы потому, что его приорство находилось за стенами, а подаяние от паломников, от которого он зависел, иссякло. Оказавшись в Иври, он был избран аббатом Сен-Жермен-де-ла-Труа и был должным образом вызван в Эврё для посвящения епархиальным епископом. Когда ему сказали, что он также должен принести клятву верности, ле Жандр отказался, опасаясь, по его словам, возмездия со стороны гарнизона Иври. Тем не менее, он вернулся в Иври, оставаясь там до тех пор, пока не узнал, что англичане собираются осадить это место. Затем он сбежал из английского королевства, вернувшись только после битвы, чтобы попросить о помиловании и с запозданием принести присягу[185].

Многие другие жители Иври были помилованы за сговор с арманьяками, поставляя им товары или даже сражаясь на их службе[186]. Жители Вернёя также получили общее помилование за сдачу города врагу, которое Бедфорд действительно подписал "в армии под Вернёем" на следующий день после битвы[187].

Записи о помиловании также раскрывают то, о чем не пишут хронисты. Когда миланцы пробили себе путь через английские ряды, несколько "варлетов, пажей и других не шибко храбрых людей" разбежались, распространяя весть о том, что битва проиграна. Эти слухи, подтверждая те, которые, должно быть, уже витали в воздухе в результате уловки арманьяков по захвату Вернёя, послужили толчком к попытке вызвать восстание в Нормандии. Но повстанцы быстро покорились, как только обнаружили свою ошибку, но не раньше, чем ограбили и убили некоторых из тех, кто бежал с поля боя[188].

Гораздо серьезнее этих оппортунистических актов насилия было раскрытие, три года спустя, заговора с целью предать Руан Дофину накануне битвы при Вернёе. Францисканский монах Этьен Шарло сообщил, что Дофин решил короноваться в Реймсе и вторгнуться в Нормандию, потому что к нему лично обратились некоторые верные ему жители Руана. Их лидером был Ришар Мите, богатый купец, подписавший капитуляцию Руана в 1419 году и извлекший выгоду из английского завоевания, став поставщиком нового режима и сборщиком городских доходов.

Мите запросил и получил экспертное заключение Жана Сальвара, мастера-каменщика королевских работ в Руанском бальяже, и Александра де Берневаля, мастера-каменщика городских работ, о том, как лучше всего нейтрализовать замок, если Руан "будет взят штурмом и необходимо будет принести новую присягу и сменить верность". Сальвар и Берневаль в то время работали в замке. Они посовещались, и Сальвар указал, где можно заминировать стены и установить пушки, разрушить мосты и ворота, чтобы помешать английскому гарнизону выбраться из замка.

Почему заговор не был приведен в исполнение, неизвестно, но кажется вероятным, что он был оставлен, когда Бедфорд неожиданно вырвал победу у арманьяков при Вернёе. Мите бежал в Буржское королевство, его имущество было конфисковано как принадлежащее предателю, но Сальвар и Берневаль были в числе арестованных и заключенных в тюрьму. Сальвара судили и приговорили к обезглавливанию как предателя, но в последнюю минуту ему дали отсрочку, когда он оказался буквально на эшафоте. После заключения он и Берневаль были помилованы и, что примечательно, в течение года вернулись на свои прежние должности[189].

Мите удалось добиться сотрудничества с мастерами-каменщиками, поскольку он убедил их в том, что Дофин и герцог Бургундский заключили мир и готовятся вместе атаковать Руан. В напряженной атмосфере, царившей до Вернёя, в это можно было поверить, не в последнюю очередь потому, что между Филиппом Бургундским и Хамфри, герцогом Глостером, произошла крупная ссора. Весной 1423 года Глостер женился на кузине Филиппа, Жаклин Баварской, графине Эно, Голландии и Зеландии. До этого Жаклин уже дважды была замужем, сначала за Дофином Иоанном Туреньским, который умер в 1417 году, а затем за своим кузеном, Иоанном Брабантским. Второй брак был несчастливым, и она бежала от мужа в Англию, где ее личное обаяние и ценное наследство настолько очаровали Глостера, что он решил жениться на ней. Когда Папа находившийся в Риме отказался дать ей развод, они добились его от его конкурента жившего в Авиньоне.

Действия Глостера нанесли серьезный удар по англо-бургундскому союзу, поскольку герцог Бургундский, у которой были свои планы на владения Жаклин, встал на сторону своего кузена, Иоанна Брабантского. Все, чего Бедфорд добился во Франции, теперь оказалось под угрозой из-за необдуманных действий, глупости и жадности его брата. В октябре 1424 года Глостер и его невеста высадились в Кале во главе английской армии и предъявили претензии на владения Жаклин. Они создали правительство в Монсе, но город быстро сдался, когда в марте следующего года его осадили бургундские и брабантские войска. Маленькое приключение Глостера закончилось бесславно: он бросил свою жену и вернулся в Англию, не получив ничего за свои усилия, кроме вызова от герцога Бургундского для разрешения их ссоры в личном поединке[190].

Вызов был смертельно серьезным делом, испытанием боем, которое могло и должно было закончиться смертью любого из участников поединка. Бургундец прошел хорошую подготовку и потратил непомерную сумму денег на свои доспехи, но тут вмешался Папа, и запретил это мероприятие, и Бедфорд, проведя рыцарский суд в Париже, объявил, что честь была должным образом удовлетворена без поединка[191].

Нежелательное вмешательство Глостера в дела Нидерландов, похоже, подтолкнуло герцога Бургундского к предварительным уступкам Дофину. В сентябре 1424 года они подписали первый договор о воздержании от войны между собой. Хотя он охватывал только часть западной Франции, в основном герцогство и графство Бургундия, Бурбонне, Маконне и Форез, он имел огромное значение по двум причинам: перемирие регулярно возобновлялось, обеспечивая постоянный диалог между двумя сторонами, и впервые герцог Бургундский назвала Дофина в официальном документе "королем Франции"[192]. В то же время герцог стал налаживать личные связи среди арманьяков.

В апреле 1423 года Бедфорд добился большого дипломатического успеха, заключив Амьенский договор, тройственный союз между Англией, Бургундией и Бретанью, который лично обязывал трех герцогов к "истинному братству" и сохранению чести друг друга "как в частной, так и в общественной жизни". Союз был скреплен двойным браком: Бедфорда с Анной Бургундской и Артура де Ришмона, брата герцога Бретонского, с сестрой Анны, Маргаритой[193].

Артур де Ришмон, как и его брат, был человеком, чья верность определялась его собственными предполагаемыми интересами. Сначала он был убежденным арманьяком, но потом попал в плен при Азенкуре и 7 лет находился в английском плену. После принесения клятвы верности Генриху V он был отпущен на свободу, служил вместе с графом Саффолком против своих бывших союзников во Франции и получил в награду сеньорию Иври[194]. Однако когда граф Бьюкен был убит при Вернёе, Дофин предложил Ришмону должность коннетабля Франции. Ришмон посоветовался со своим шурином, и герцог Бургундский, озлобленный вторжением Глостера в Эно, посоветовала ему согласиться. Вторая эффектная смена верности Ришмона дала Филиппу Бургундскому полезный контакт при дворе Дофина, связь, которая была укреплена еще одним двойным браком: самого герцога Бургундского с вдовой его дяди, Бонной д'Артуа, графиней Неверской, и его сестры Агнессы с единоутробным братом Бонны, Карлом де Бурбоном, графом Клермонским, убежденным арманьяком, чей отец находился в плену в Англии после Азенкура[195]. Территориальные амбиции сыграли свою роль и в этих браках, но они, несомненно, были противовесом союзу с англичанами. За отступничеством Ришмона последовала более серьезная смена политической ориентации его брата, герцога Бретонского, который в октябре 1425 года подписал с Дофином Сомюрский договор, дававший ему контроль над финансами Буржского королевства и верховное руководство войной "за изгнание англичан"[196].

Бедфорд безоговорочно поддерживал герцога Бургундского во время конфликта, вызванного его братом, но склонность Глостера к необдуманным действиям не ограничивалась континентом. По возвращении в Англию он крупно поссорился со своим дядей, Генри Бофортом, епископом Винчестерским, который был назначен канцлером в предыдущем году и воспользовался отсутствием Глостера, чтобы укрепить свою власть в Совете и оказать личное влияние на ребенка-короля. Глостер утверждал, что Бофорт планирует переворот с целью захвата Генриха VI, и в конце октября 1425 года на улицах Лондона произошло вооруженное столкновение между их сторонниками. Поскольку события грозили выйти из-под контроля, Бофорт обратился к Бедфорду с просьбой вернуться домой:

> Если вы желаете благополучия короля, нашего государя, и его королевств Англии и Франции, и вашего собственного блага, а также нашего, поспешите сюда; ибо, клянусь честью, если вы задержитесь, мы подвергнем эту землю риску междоусобной войны. У вас здесь такой брат. Дай Бог, чтобы он был хорошим человеком. Ибо ваша мудрость хорошо знает, что процветание Франции зависит от благополучия Англии[197].

Бедфорд не мог проигнорировать такую мольбу. 26 ноября он назначил графов Солсбери, Саффолка и Уорика своими лейтенантами, отвечающими за военные дела в его отсутствие. В тот же день он издал ряд указов, призванных исправить злоупотребления ночного дозора, которые вызывали сильное недовольство народа. Капитанам запрещалось взимать чрезмерные сборы, требовать плату с тех, кто живет за пределами установленной территории, или заставлять местных жителей работать на ремонте или строительстве укреплений. Чтобы предотвратить наложение произвольных штрафов на тех, кто не выполнял обязанности в ночном дозоре или избивал заснувших, была установлена шкала штрафов. Наконец, что интересно с точки зрения современной военной практики, капитанам предписывалось следить за тем, чтобы во время ночной вахты приказы отдавались на французском языке, чтобы дозорные могли понять и легко их запомнить[198].

Завершив эти текущие дела, Бедфорд отправился из Парижа в Кале. По дороге он пережил покушение на свою жизнь, совершенное печально известным главарем разбойников Соважем де Фреманвилем, который позже был схвачен в замке Иль-Адам. Соважа доставили в Париж и жестоко казнили, избив на эшафоте, отказав в разрешении сделать признание и, поскольку палач ошибся с повешением при первой попытке, он упал, сломав спину и ногу, и был вынужден снова взойти на эшафот во второй раз[199]. 20 декабря 1425 года Бедфорд и его жена высадились в Сэндвиче. Он и представить себе не мог, что пройдет 15 месяцев, прежде чем он вернется во Францию[200].

Кроме 4-летнего короля, Бедфорд был единственным человеком, занимавшим более высокое положение по отношению к Глостеру и Бофорту, и по этой причине только он обладал достаточными полномочиями, чтобы добиться разрешения их ссоры. Глостер оказался грубым и неуступчивым, отказавшись встретиться со своим дядей или присутствовать на заседании Совета для обсуждения проблемы и потребовав отставки Бофорта с поста канцлера. Бедфорд был вынужден прибегнуть к тому, чтобы приказать брату присутствовать на заседании Парламента, которое проходило в Лестере, далеко от сферы влияния Глостера в Лондоне, и создать комитет Палаты Лордов для арбитража. В итоге Бедфорд добился публичного примирения: Бофорт отказался от должности канцлера, якобы для того, чтобы отправиться в паломничество в Рим, но на самом деле для того, чтобы принять кардинальскую шапку, от которой Генрих V заставил его отказаться в 1418 году. Таким образом, Бофорт потерял самый важный пост в английском правительстве, но получил самую влиятельную должность в английской церкви, с полномочиями, превосходящими даже полномочия архиепископа Кентерберийского[201].

Глостер, казалось, одержал победу, но перед возвращением Бедфорда во Францию был составлен новый свод постановлений, в котором утверждалось право всего Совета участвовать в принятии решений и подчеркивалась необходимость избегать споров между магнатами. Бедфорд лично и публично заявил о своей приверженности принципу, что власть во время несовершеннолетия короля "принадлежит не одному человеку, а всем моим лордам вместе". Глостер сначала заявлял, что "после отъезда [Бедфорда] во Францию я буду править так, как мне кажется правильным", но затем неохотно уступил[202].

25 марта 1427 года Бедфорд лично вручил своему дяде кардинальскую шапку в церкви Святой Марии в Кале, всего через неделю после его возвращения во Францию[203]. В его отсутствие большая часть военных усилий была направлена против Бретани, которой англичане официально объявили войну в январе 1426 года в ответ на Сомюрский договор. Сэр Томас Ремпстон, лейтенант графа Саффолка, предпринял серьезное наступление в Бретани, дойдя до Ренна, а затем отступил, чтобы обосноваться в пограничной крепости Сен-Жам-де-Беврон. Попытка Артура де Ришмона осадить его там закончилась неудачей менее чем через две недели, но в январе 1427 года бретонцы захватили соседнюю крепость Понторсон. Граф Уорик с 600 латниками и 1.800 лучников отвоевал его 8 мая после 10-недельной осады: Сен-Жам-де-Беврон был разрушен, а гарнизон и артиллерия переведены в Понторсон.

Угроза полномасштабного штурма Ренна стала достаточной для того, чтобы заставить герцога Бретонского смириться. Он согласился на перемирие, которое 8 сентября 1427 года превратилось в полномасштабный союз: герцог снова отказался от Дофина, принял договор в Труа и объявил себя вассалом Генриха VI[204].

Этот важный дипломатический успех был омрачен неожиданной новостью о том, что всего тремя днями ранее, 5 сентября, англичане потерпели два крупных военных поражения. Жан, бастард Орлеанский, и Ла Гир совершили внезапное нападение на английскую армию под командованием графов Саффолка и Уорика, которая более двух месяцев осаждала Монтаржи, важный опорный пункт арманьяков в 70-и милях к югу от Парижа. Несколько сотен солдат и мирных жителей были убиты, а графы были вынуждены отступить так быстро, что бросили свою артиллерию и обоз[205].

В тот же день Амбруаз де Лоре устроил засаду и разбил значительные силы англичан у Амбриера, деревне, расположенной менее чем в двух милях от Сент-Сюзанн, крепости-базы сэра Джона Фастольфа, губернатора Анжу и Мэна. Племянник Фастольфа был взят в плен, но большинство его людей были либо убиты, либо обращены в бегство. Эта победа настолько окрылила арманьяков, что вскоре после этого гарнизон замка Ла-Гравель согласившийся капитулировать перед Фастольфом, если ему не будет оказана помощь, отрекся от своих клятв и отказался сдаться. Бедфорд был настолько возмущен этим, что лично приказал казнить несчастных заложников предоставленных непокорным гарнизоном и вскоре после этого сместил Фастольфа с должности[206].

Несколько других важных опорных пунктов в штате Мэн пали под ударами воспрянувших после Амбриера арманьяков, включая Ножен-ле-Ротру, Ножен-ле-Руа и Ла-Ферте-Бернар. Необычно, что подробное описание того, как был потерян Ла-Ферте-Бернар, сохранилось не в хронике. Капитаном этой небольшой, но важной крепости, расположенной в 28-и милях к северо-востоку от Ле-Мана, был Роберт Стаффорд, эсквайр, чья верная служба в Нормандии, в 1419 году, была вознаграждена Генрихом V земельными пожалованиями. В феврале 1428 года все эти земли были конфискованы в наказание за его неосторожность, позволившую Ла-Ферте-Бернар попасть в руки врага. Новый губернатор Анжу и Мэна лорд Толбот утверждал, что Стаффорд был предупрежден о том, что предатели готовят заговор и получил список их имен. Вместо того чтобы арестовать их и принять упреждающие оборонительные меры, он просто отступил в замок, "который был неприступен", а затем сдался, несмотря на то, что не было ни штурма, ни бомбардировки. Согласно существующему закону, поскольку он не оказал никакого сопротивления, его земли были по праву конфискованы.

Стаффорд ответил на эти обвинения заявив, что своевременно назначил доверенных горожан и членов гарнизона для охраны ворот и разослал разведчиков, чтобы узнать о приближении врага. Только после этого он удалился в замок, но ночью кто-то из местных чиновников открыл городские ворота врагу, который поджег замковый мост и ворота. По его словам, он не смог защитить замок, потому что единственный артиллерист отсутствовал, единственная пушка нуждалась в ремонте, а на складе боеприпасов остался только один арбалет, да и тот без тетивы. Перед лицом такого ужасающего недостатка снаряжения гарнизон взбунтовался и вынудил его вести переговоры о капитуляции. Стаффорд утверждал, что он сделал все, что от него можно было ожидать в данных обстоятельствах: Ла-Ферте-Бернар пал "по воле случая и невезения, а не по своей недосмотру".

Стаффорд был настолько решительно настроен очистить свое имя, что обжаловал конфискацию в Парижском Парламенте, высшем суде страны. Его честь была опорочена, и он считал, что его несправедливо лишили владений, которые он получил за доселе безупречную карьеру почти 10-летней верной и непрерывной военной службы короне во Франции. В довершение ко всему, как он жалобно сообщил суду, по пути в Париж для подачи иска он был захвачен врагом, несмотря на то, что имел охранную грамоту, и был вынужден заплатить выкуп в размере 800 салюдоров (64.167 ф.с.). Удивительно, но поскольку досадная нехватка оружия в замке, казалось бы, должна была служить очевидным доказательством его небрежности как капитана, Стаффорд был оправдан, а конфискация его владений была отменена. Тем не менее, ему потребовалось шесть лет, чтобы добиться этого результата, и, возможно, он выиграл лишь формально, поскольку лишение его земель в упрощенном порядке без слушания дела и права на апелляцию было несправедливым[207].

Задача возвращения Ла-Ферте-Бернар и других мест в Мэне, захваченных арманьяками, выпала на долю Джона Толбота, который был тогда относительно неизвестен во Франции, но стал одной из ключевых фигур в борьбе за сохранение английского королевства. Известный своей вспыльчивостью, он не терпел дураков, но его храбрость, смелость и исключительный талант воина и полководца вдохновляли его соотечественников, а его боевая доблесть вселяла ужас в сердца французов. Рыцарь Ордена Подвязки, женатый на старшей дочери и наследнице Томаса, графа Уорика, Толбот был одним из богатейших людей в Англии. В свои сорок с небольшим лет он всю жизнь занимался войной, играя главную роль в подавлении восстаний в Уэльсе и Ирландии, где научился военному искусству быстроты и внезапности, которое внушало такой страх его противникам. До этого он служил во Франции лишь однажды, в последние два года жизни Генриха V, вернувшись с Бедфордом в марте 1427 года по контракту, который должен был продлиться шесть месяцев, но стал делом всей его жизни.

Толбот начал свою кампанию весной 1428 года с неожиданного карательного рейда на запад провинции Мэн и захвата Лаваля, города, который никогда ранее не доставался англичанами. После этого он приступил к зачистке всех очагов сопротивления на востоке графства. Однако 25 мая столица Мэна Ле-Ман была предана некоторыми горожанами Ла Гиру, который взял город и начал осаду замка, в который отступил английский гарнизон. Толбот находился в 32-х милях в Алансоне, но рано утром 28 мая он прибыл к Ле-Ману во главе 300 солдат и штурмом взял город. Люди Ла Гира оказались зажаты между отрядом подкрепления и гарнизоном, который, услышав на улицах боевой клич Толбота, забросал осаждавших камнями, а затем бросился на улицу, чтобы принять участие в резне. Пленных было так много, что пришлось создать специальный рыцарский суд под председательством лорда Скейлза для решения споров между их пленителями, а одно особенно сложное дело, в котором участвовали сам Толбот, Джон Попхэм, Уильям Олдхолл, Томас Ремпстон и Уильям Гласдейл, было обжаловано в Парижском Парламенте[208].

Быстрое взятие Ле-Мана и жестокая расправа, которой Толбот подверг тех, кто предал город врагу, создали ему репутацию "английского Ахиллеса", одного из самых страшных английских капитанов. Бедфорд тоже признал его таланты, наградив его щедрыми земельными пожалованиями и вызвав его на Совет в Париж[209]. Толбот заслужил место одного из старших английских командиров в новой крупной кампании, запланированной на предстоящее лето.

### Часть вторая.
Жанна д'Аарк

### Глава седьмая.
Святая Дева

Бедфорд был регентом Франции уже пять с половиной лет. На протяжении всего этого времени он успешно проводил политику постепенного расширения и укрепления королевства своего племянника и с этой целью делал все возможное, чтобы сохранить хорошие отношения с Филиппом Бургундским, союз с которым лежал в основе всего, чего англичане добились во Франции. В 1428 году все это оказалось под угрозой. Причиной снова стал Хамфри, герцог Глостер.

9 января 1428 года Папа постановил, что его брак с Жаклин д'Эно недействителен и что она по-прежнему состоит в законном браке с Иоанном Брабантским. Сама Жаклин была вынуждена прекратить 3-летнюю войну с герцогом Бургундским и принять его унизительные условия, признав его своим наследником, уступив власть регентскому Совету, назначенному в основном герцогом, и разделив с ним доходы трех графств[210].

Глостер попытался компенсировать неудачу своих континентальных амбиций, сделав заявку на бóльшую власть в Англии. Воспользовавшись отсутствием Бедфорда и кардинала Бофорта, он потребовал, чтобы Парламент пересмотрел его роль, и отказался заседать в Совете до тех пор, пока это не будет сделано. И снова он получил жесткий отпор. "Мы увещеваем и требуем, чтобы вы довольствовались… объявленной властью, которой был доволен наш лорд Бедфорд, ваш брат, старший дядя короля, и чтобы вы не желали большей власти", — ответили ему[211].

Глостер, однако, нашел неожиданного нового союзника в лице Томаса, графа Солсбери, возможно, самого успешного и опытного из всех английских военачальников во Франции. Солсбери вернулся в Англию, чтобы набрать новую армию, и 24 марта 1428 года заключил контракт на 6-месячную службу "во Франции, Нормандии и других местах за границей" с 600 латниками и 1.800 конными лучниками. Этот контракт был необычным в нескольких отношениях. Он позволял Солсбери по своему усмотрению заменять лучников латниками и включать в их ряды четырех мастеров-артиллеристов, а также десять рудокопов в качестве лучников. Он также предполагал расходы в 1.000 марок (350.000 ф.с.) на "пушки, каменные ядра, повозки, телеги, железные клещи, канаты и другие необходимые вещи для пушек". Что еще более важно — и зловеще — контракт давал Солсбери беспрецедентную независимость от власти Бедфорда как регента Франции[212].

Для оплаты экспедиции Парламент ввел первый прямой налог за все время правления Генриха VI: взимаемый только с Церкви и рыцарей, он собрал 12.291 ф.с. (6.45 млн. ф.с.), меньше, чем обычная субсидия, но все же щедрую сумму для страны, которая после заключения договора в Труа не была обязана платить за войну во Франции[213].

Решение о том, как использовать армию Солсбери, должно было оставаться за Бедфордом, и в мае он председательствовал на заседании Совета в Париже, который решил, что армию следует направить на захват Анжера, столицы Анжу. В следующем месяце собрание Генеральных Штатов проголосовало за сбор 60.000 т.л. (3.5 млн. ф.с.) для этой цели, включая закупку боеприпасов, достаточных для 4-месячной осады. Однако, когда Солсбери высадился во Франции в июле, он направился не к Анжеру, а прямо к Орлеану, расположенному в 130 милях к востоку. Бедфорд позже пожаловался, что это было сделано "Бог знает по какому совету", но подозрение явно пало на Глостера, который разделял предпочтение Солсбери в решительном военном ударе по Дофину, а не в медленном, но неуклонном подходе Бедфорда к завоеванию[214].

Выбор Орлеана в качестве цели был провокационным. Строго говоря, он противоречил обычаям того времени: Карл, герцог Орлеанский, был английским пленником, и поэтому его земли должны были быть вне войны, поскольку они обеспечивали доходы для финансирования его выкупа. Осада Орлеана также противоречила интересам и желаниям Филиппа Бургундского, что должно было беспокоить Бедфорда, но могло послужить дополнительным стимулом для Глостера и Солсбери, которые по разным причинам были настроены враждебно по отношению к герцогу[215].

Солсбери начал свою кампанию с таким впечатляющим размахом, что к 5 сентября он смог написать верным сторонникам Глостера в Лондоне, что уже овладел 38-ю опорными пунктами. Через месяц он захватил переправы через реку Луару в Менге и Божанси к западу от Орлеана и в Жаржо к востоку[216]. Сам Орлеан лежал на равнине на северном берегу Луары, в вершине излучины реки, что делало его самым близким пунктом к Парижу, который находился всего в 80-и милях. Один из самых больших и густонаселенных городов Франции, Орлеан был обнесен мощными стенами с восемью сильно укрепленными воротами и более чем тридцатью башнями. На южном берегу реки, отделенная от берега подъемным мостом, находилась Турель — небольшая крепость, охранявшая подступы к каменному мосту XII века постройки, девятнадцать арок которого перекинулись через Луару, включая остров между двумя берегами[217].

По любопытному стечению обстоятельств капитаном, которому поручили оборону города, был сир Рауль де Гокур, верный слуга Карла Орлеанского и весьма грозный противник. В 1415 году он навлек на себя гнев Генриха V, доставив подкрепление в Арфлёр под носом у короля и, несмотря на сильную бомбардировку, голод и болезни, продержался пять недель, прежде чем был вынужден сдаться. Вследствие его неповиновения Генрих отказался отпускать его за выкуп и, находясь на смертном одре, запретил освобождать его во время несовершеннолетия Генриха VI. Гокур пережил десять лет заключения в Англии и был освобожден только в 1425 году, когда его обменяли на Джона, графа Хантингдона, который был захвачен в плен при Боже[218]. Возможно, нашлось бы мало французов, более мотивированных или более квалифицированных для защиты Орлеана от англичан.

12 октября 1428 года Солсбери осадил город с юга, сосредоточив свое внимание на захвате моста через Луару. Гокур подготовился к этому, разрушив монастырь монахов-августинцев, который стоял прямо напротив Турели и мог бы стать отличной позицией для обстрела крепости. Он также построил массивное земляное сооружение, или больварк, перед главными воротами, чтобы смягчить пушечный огонь и прямые атаки. Тем не менее, англичане установили свою артиллерию и начали обстрел. 21 октября они попытались взять крепость штурмом, но были отбиты с помощью кипятка и горящих углей и масла, которые орлеанские женщины приготовили для защитников, чтобы те осыпали ими нападавших. Но через три дня французы отступили через мост в город, оставив Турель в руках Солсбери.

Эта победа оказалась никчемной. Пока англичане атаковали больварк и крепость, рабочие из Орлеана тайно готовили разрушение моста и дождавшись когда гарнизон Турели отступил, обрушили два последних пролета[219]. Cолсбери оказался на южном берегу Луары, где от цели его отделяли 380 ярдов глубокой и быстротекущей реки. Его положение стало уязвимым, так как с приближением зимы он не только находился не на той стороне реки, откуда можно было получать припасы с севера, но и подвергался опасности нападения со стороны Дофина, так как подконтрольные тому города Бурж и Тур находились всего в 70-и милях.

Вместо того чтобы отступить, Солсбери решил начать долгую осаду. Он разместил свой штаб и артиллерию в Туреле, нацелив орудия на городские стены, и начал перестраивать и расширять больварк, который в итоге превратился в массивное укрепление длиной 65½ фута и шириной 85 футов, окруженное рвом глубиной более 26 футов. 27 октября 1428 года, когда Солсбери обозревал город из верхнего окна башни Турели, он был поражен каменным пушечным ядром, выпущенным из Орлеана, выбившим металлический прут из оконной решетки который и раскроил графу череп. Смертельно раненного, его отвезли в Менг, где он умер через неделю в возрасте 40-а лет[220]. Хотя можно поставить под сомнение его мотивы и суждения при переброске войск вместо Анжера под Орлеан, его смерть, несомненно, лишила англичан способного полководца, "самого изобретательного, опытного и удачливого в войне из всех английских принцев и капитанов"[221].

Смерть Солсбери поставила Бедфорда перед неприятным выбором: либо отказаться от осады, которую он не одобрял, либо направить дополнительные ресурсы на ее успешное завершение. Через десять дней он назначил Уильяма, графа Саффолка, командующим вместо Солсбери, отдал приказ о продолжении осады и вызвал дополнительные войска для усиления блокады города. Саффолк тоже был опытным солдатом: хотя ему было всего 32 года, он непрерывно служил во Франции с момента вторжения в 1417 году и сражался при Азенкуре и Вернёе. Будучи скорее способным, чем блестящим полководцем, он собирался встретиться со своим заклятым врагом, что навсегда изменит ход его жизни и карьеры.

До прибытия новых сил в конце декабря осада замерла, и Гокур воспользовался возможностью укрепить свои оборонительные сооружения. Двенадцать водяных мельниц между мостом и самой восточной башней, которые были разрушены пушками Солсбери, были заменены мельницами с конным приводом в внутри городских стенах и таким образом находясь вне досягаемости английских пушек, они обеспечивали регулярные поставки муки для хлеба. Уязвимые ворота и башни были заблокированы, а обширные пригороды за стенами были сожжены и очищены, так было разрушено не менее двадцати трех церквей и часовен, а также множество прекрасных домов и зданий, принадлежавших богатым орлеанцам. Горожане проходили учения для подготовки к обороне, а оружие, доспехи, артиллерия и продовольствие были запрошены из соседних городов и складированы в Орлеане. Наконец, перед самым прибытием лордов Скейлза и Толбота с подкреплением, Гокур смог принять от 1.200 до 1.400 солдат для пополнения своего гарнизона. Это были элитные войска, которыми командовали одни из самых влиятельных арманьякских капитанов: Орлеанский бастард, Ла Гир и Потон де Сентрай. И именно Орлеанский бастард, как генерал-лейтенант Дофина, теперь взял на себя общее руководство обороной города своего единокровного брата[222].

Скейлз и Толбот привели с собой около 2.500 солдат, многие из которых должны были просто заменить людей Солсбери, чьи 6-месячные контракты заканчивались в конце декабря. Даже с прибытием 1.500 бургундцев не произошло значительного увеличения численности личного состава, поэтому осаждающие войска все еще не могли полностью окружить Орлеан. Вместо этого в течение следующих нескольких месяцев они построили ряд бастид, или небольших крепостей, в четырех точках по периметру осады, каждая из которых контролировала доступ к одним из главных ворот города. На юге и западе также были возведены пять больварков (один из них на острове на Луаре), чтобы помешать арманьякам из Блуа доставлять припасы или подкрепления по реке. Над каждым из больварков возвышался деревянный частокол для защиты орудийного расчета и размещенных там людей. Северо-восточный угол города, возможно, потому, что там не было ворот, через которые враг мог бы войти или выйти, остался незаблокированным[223].

Осада затянулась на всю зиму, сопровождаясь лишь вылазками и стычками, которые хронист Монстреле с чувством отверг как "слишком долгие и скучные", чтобы описывать их в деталях[224]. Очевидно, что цель заключалась в том, чтобы голодом заставить орлеанцев подчиниться, а не взять город штурмом, но из-за протяженности линии снабжения из Парижа осаждающие также страдали от нехватки продовольствия.

12 февраля 1429 года караван из нескольких сотен телег и повозок с мукой, сельдью и другими продуктами питания, подходящими для предстоящего сезона Великого поста, попал в засаду в Рувре, направляясь из Парижа в Орлеан. Предупрежденный о приближении врага, военный эскорт под командованием сэра Джона Фастольфа и Симона Морье, бургомистра Парижа, быстро собрал повозки в круг, образовав импровизированный вагенбург, вбил заостренные колья напротив двух входов и расположил парижских лучников и арбалетчиков на одном фланге, а английских лучников — на другом. Гражданские лица, которых насчитывалось почти 1.000, были собраны вместе с лошадьми в дальней части вагенбурга.

Атакующих возглавлял граф Клермонский во главе отряда подкреплений из Блуа и значительного отряда из Орлеана, которому удалось проскользнуть через английские осадные линии. В этот последний отряд входили Орлеанский бастард, Ла Гир, Сентрай и остатки шотландцев, выживших при Краване и Вернёе, во главе с Джоном Стюартом из Дарнли. Все вместе они превосходили английские силы по меньшей мере два к одному.

По устоявшейся печальной традиции, арманьякские капитаны не могли договориться между собой, как действовать дальше. Шотландцы хотели сражаться пешими, французы — конными, так что в итоге каждый из них поступил по своему усмотрению. Английские и парижские лучники, защищенные повозками и кольями, могли стрелять залп за залпом, не опасаясь ответного огня. В образовавшейся неразберихе лошади кавалерии, обезумевшие от шквала стрел, поворачивали назад и натыкались на свои же наступающие войска или, напарываясь на колья. Линия шотландцев была прорвана, а затем разгромлена английскими латниками, сделавшими вылазку из вагенбурга. Это была хрестоматийная английская победа, одержанная слаженно действовавшими лучниками и латниками. Более 400 арманьяков, включая Дарнли и его сына, остались лежать на поле боя мертвыми; еще сотни были взяты в плен. Англичане потеряли всего четырех человек, один из которых был племянником Симона Морье. Маршал Лафайет перед битвой посвятил в рыцари нескольких арманьяков, включая графа Клермонского, в ожидании успеха, а англичане отпраздновали свою победу, наградив рыцарским званием тех, кто отличился в бою[225].

Селёдочная битва, как ее стали называть в связи с содержимым английских повозок, стала последней битвой арманьяков, в которой шотландцы сыграли заметную роль. Дофин стремился возобновить "старый союз", предлагая женить своего сына и наследника на малолетней дочери Якова I и отдать шотландскому королю французское графство в обмен на услуги 6.000 шотландских солдат. Дарнли был отправлен в Шотландию для переговоров о браке в апреле 1428 года, он был подтвержден в Шиноне в октябре, а обручение официально состоялось в декабре, причем посланник Якова, Патрик Огилви, выступал вместо Маргариты Шотландской. Невеста должна была быть отправлена во Францию в следующем году вместе с обещанной армией. Когда Дарнли погиб в Селёдочной битве, Дофин предложил должность коннетабля шотландской армии во Франции Огилви, который остался добровольцем при осаде Орлеана. Яков I не только воспротивился этому назначению, но и строго приказал Огилви вернуться в Шотландию, но он утонул в море по пути домой.

Яков, похоже, вел двойную игру, поскольку даже когда его дочь была обручена с Людовиком Французским, он вел переговоры с дядей собственной жены, кардиналом Бофортом, о выдаче другой его дочери замуж за Генриха VI Английского. А шотландская армия во Франции так и не появилась, несмотря на то, что Дофин нуждался в ее помощи для освобождения Орлеана[226].

Но помощь все же пришла, хоть и была совершенно неожиданной. В конце февраля 1429 года, всего через две недели после Селёдочной битвы, 17-летняя деревенская девушка прибыла в Шинон, где двор Дофина обосновался на зиму. Она проделала путь в 300 миль от своего дома в Домреми, маленькой деревушке в самом восточном углу Франции, на границе герцогств Бар и Лотарингия, и звали ее Жанна д'Арк.

История Жанны д'Арк настолько хорошо известна, что иногда легко забывают, что она также необычна почти до невероятности. Ее молодость, ее пол, ее происхождение — ничего не способствовало тому, что она стала: спутницей принцев, вдохновляющим полководцем, мученицей за веру и страну. Ее короткая, но ослепительная карьера описана в исчерпывающих деталях, и что особенно важно, в ее собственных словах, в протоколах суда над ней в 1431 году, и в словах людей, которые ее знали, в их показаниях на оправдательном процессе в 1456 году. Однако, поскольку она стала и остается такой культовой фигурой, любое обсуждение ее жизни неизбежно погрязает в спорах. Были ли ее голоса подлинными или просто бредовыми? Выполняла ли она боговдохновенную миссию или была лишь политическим инструментом других? Была ли она спасительницей Франции или просто врагом англичан? На некоторые из этих вопросов невозможно ответить, так как это вопрос личной веры или патриотизма.

Что, однако, возможно, так это объективный анализ того, как и почему она вела себя так, как вела, и последствий этого поведения. Например, нет никаких сомнений в том, что она абсолютно верила в то, что ее призвал вернуть Дофина на трон Франции Бог, говорящий через Святых Михаила, Екатерину и Маргариту, которые являлись ей в видениях. Было ли это правдой или нет, не имеет значения, но важен сам факт, что она верила в это. Точно так же убежденность Генриха V в том, что Бог был на его стороне и поэтому вернет ему его "справедливые права и наследство" во Франции, была гораздо более серьезным фактором, определившим его действия, чем простая законность или справедливость этих требований.

Еще одним осложняющим фактором в историях о жизни Жанны д'Арк является то, что они в необычайной степени тенденциозны. Дело не только в том, что она была неграмотной и поэтому зависела от других, чтобы записать ее слова, но и в том, что те, кто записывал ее слова и действия, делали это по совершенно предвзятым причинам: в 1431 году, чтобы добиться ее осуждения как еретички и колдуньи, а в 1456 году, чтобы оправдать ее как невинную жертву ненавистных англичан, которые только недавно были изгнаны из Франции. У обеих сторон были все основания извратить доказательства в своих политических и патриотических целях.

Саму Жанну мало волновали бы такие мелочи. Она начала слышать голоса в 13 лет, рассказывала она позже следователям, но сначала они просто говорили ей быть хорошей. Поэтому она регулярно ходила в церковь, дала обет девственности и вела себя благочестиво, вызвав гнев родителей лишь в двух случаях, во-первых, когда она отказалась выйти замуж за человека из Туля и ей пришлось защищаться в суде за нарушение обещания, а во-вторых, когда по велению голосов она покинула Домреми и отправилась "во Францию"[227].

Хотя сама Жанна не признавала этого, определяющим моментом в ее жизни, по-видимому, стал набег бургундцев на ее деревню в июле 1428 года, когда она и ее семья были вынуждены бежать в безопасное место, в ближайший обнесенный стеной город Нефшато, а вернувшись, обнаружили, что их церковь и деревня сожжены, а поля опустошены[228]. Этот опыт оставил у Жанны стойкую ненависть к бургундцам и, по ассоциации, к англичанам. По-видимому, это послужило причиной ее самого первого публичного поступка — первого из трех визитов к Роберту де Бодрикуру, арманьяку, капитану Вокулера, в 12-и милях к северу от Домреми, от которого она потребовала предоставить ей эскорт "во Францию", чтобы она могла "снять осаду с Орлеана"[229].

Бодрикур, что неудивительно, не очень любезно отреагировал на такое заявление, сказав дяде Жанны, что он должен отвезти ее домой и выпороть. Тем не менее, и в Домреми, и в Вокулере она поразила окружающих своим чувством миссии. "Разве вы не слышали это пророчество, — спрашивала она, — что Франция будет разрушена женщиной, а восстановлена девственницей с Лотарингской границы?"[230] Это пророчество было позже идентифицировано свидетелями на суде по делу об оправдании как сделанное женщиной-отшельницей из Авиньона Марией Робине, история которой очень похожа на историю Жанны. В 1398 году Марии было видение, в котором голос велел ей отправиться к королю Франции и рассказать ему, как покончить с расколом в церкви. При дворе Карла VI она в присутствии магистра Жана Эро, будущего профессора теологии, описала свои видения о запустении королевства и бедствиях, которые ему предстоит пережить:

> В частности, она увидела множество доспехов, которые были ей подарены; она ужаснулась этому, боясь, что ее заставят принять эти доспехи; затем ей было сказано, чтобы она не боялась, что ей не придется носить это оружие, но что после нее придет Святая, которая будет носить это оружие и избавит королевство Франция от врага[231].

Позже Эро был убежден, что Жанна д'Арк действительно была той самой Святой, или Девой, приход которой предсказала Мария Робине.

Феномен женщины-провидицы и пророчицы возник в мире, где женщинам было отказано в официальной роли в церковной иерархии. Авиньонское пленение Пап (1309–1377) и Великий западный раскол (1378–1417) привели к экспоненциальному росту их числа, поскольку многие благочестивые женщины, глубоко уязвленные хаосом и коррупцией в сердце Церкви, стремились к прямым отношениям с Богом и реформам. Самыми известными из них были Бригитта Шведская (1303–1373) и Екатерина Сиенская (1347–1380), которые были канонизированы в 1391 и 1461 годах соответственно, но было много менее известных фигур, таких как Урсулина Венери, простая девушка из Пармы, которая отправилась в Авиньон и в личной беседе с Климентом VII убедила его уйти в отставку в пользу его римского соперника. Мария Робине (ум. 1399 г.) и Жанна-Мария де Майе (1331–1414 гг.) аналогичным образом донесли свои божественные откровения непосредственно до короля Франции, угрожая апокалипсисом, если он не вмешается, чтобы положить конец церковному расколу[232].

Таким образом, у Жанны было много общего с такими женщинами, включая, в случае Марии Робине и Жанны-Марии де Майе, прямую связь с двором герцогов Анжуйских. Жанна-Мария была крестной матерью одного из детей Людовика I, герцога Анжуйского, и его жены Марии. Она также была подругой Иоланды Арагонской, жены Людовика II, герцога Анжуйского. Муж Иоланды, в 1395 году, добился представления Жанны-Марии королю и проводил с пророчицей длительные частные беседы. Сама Иоланда позже будет выступать в качестве свидетеля на процессе канонизации Жанны-Марии в 1414 году. Ее свекровь, герцогиня Мария, также знала Марию Робине и присутствовала при одном из ее видений в 1398 году[233].

Интерес Анжуйской герцогской семьи к религиозным провидцам объясняется тем, что родная деревня Жанны, Домреми, находилась в герцогстве Бар, которое принадлежало младшему сыну Иоланды, Рене Анжуйскому, по праву его брака с Изабеллой, дочерью Карла, герцога Лотарингского. Роберт де Бодрикур был капитаном Вокулера от имени Рене Анжуйского и служил ему не только как солдат, но и как советник, камергер и свидетель при составлении его документов. И именно Карл Лотарингский, услышав слухи о Жанне, приказал привезти ее к нему в Нанси, чтобы он мог расспросить ее о своем плохом здоровье. В своей обычной откровенной манере она ответила Карлу, что ничего об этом не знает, но рассказала ему о своей миссии и предложила молиться за него, если он пришлет Рене Анжуйского сопровождать ее во Францию[234].

Герцог отказался, но дал ей конвоира и немного денег, что, должно быть, значительно укрепило репутацию Жанны. Игнорировать ее становилось все труднее, и, возможно, именно в этот момент герцог или, что более вероятно, Бодрикур решили связаться с Дофином и сообщить ему о самозваной миссии Жанны. На это указывает необъяснимое в иных случаях присутствие Коле де Вьенна, королевского гонца из владений Дофина, в небольшом военном эскорте, который Бодрикур в конце концов выделил Жанне. Кто-то из окружения Дофина должен был послать его в Вокулер с приказом доставить ее в Шинон для личного допроса. И кто же, как не Иоланда Арагонская, подруга и покровительница женщин-провидцев, свекровь Дофина и одна из самых влиятельных особ при королевском дворе? Именно ей Бодрикур мог написать о Жанне д'Арк[235].

Жители Вокулера помогли Жанне и снабдили ее мужской одеждой, сшитой специально для нее, чтобы она могла более комфортно и безопасно путешествовать по бургундским землям, преграждающим ей путь в Шинон. Церковь считала греховным носить одежду противоположного пола, но святой Фома Аквинский постановил, что существуют исключения: "это может быть сделано без греха в силу некоторой необходимости, будь то для того, чтобы скрыть себя от врагов, или из-за отсутствия какой-либо другой одежды". У Жанны также был недавний респектабельный прецедент в лице Жаклин д'Эно, которая в 1425 году переоделась мужчиной, чтобы спастись от герцога Бургундского, когда тот посадил ее под домашний арест в Генте[236].

Перед отъездом Бодрикур дал Жанне меч и лошадь и заставил сопровождающих поклясться, что они будут вести ее хорошо и выберут безопасный маршрут, но его прощальные слова вряд ли были ободряющими: "Езжайте, езжайте, и пусть случится то, что должно случиться". Маленький отряд, состоявший всего из семи человек, передвигался в основном но ночам, чтобы избежать встречи с английскими и бургундскими солдатами на дороге, и прибыл в Шинон через одиннадцать дней. То, что путешествие прошло без происшествий, удивительно, поскольку, если верить Орлеанскому бастарду, до него, находившегося в осажденном в Орлеане, дошли слухи, что "некая молодая девушка, которую обычно называют Святая, только что проехала через Жьен и утверждала, что едет к благородному Дофину, чтобы снять осаду Орлеана и привести Дофина в Реймс на коронацию"[237].

Прибытие Жанны в Шинон поставило Дофина в щекотливое положение. Если она действительно была послана Богом, отказать ей было бы святотатством. С другой стороны, если она бредила или, что еще хуже, была раскольницей, колдуньей или еретичкой, то он рисковал быть запятнанным связью с ней. Его советники разделились во мнении о целесообразности встречи с Жанной, но она настояла на том, что ее послание предназначено только для ушей Дофина Карла, и через несколько дней ее привели в большой зал замка Шинон, переполненный придворными и солдатами, и тут она точно определила Дофина в толпе. Рауль де Гокур позже рассказывал, что был свидетелем этой знаменательной встречи: "Он видел ее, когда она предстала перед королевским величеством с великой скромностью и простотой, как бедная маленькая пастушка; и он слышал, как она произнесла следующие слова таким образом: "Светлейший господин Дофин, я пришла и послана Богом, чтобы оказать помощь вам и королевству"[238].

Действительно ли Дофин хотел получить эту помощь, вопрос спорный. Его положение весной 1429 года было совсем не таким бедственным, как утверждали сторонники Жанны д'Арк. Большая часть южной Франции все еще находилась в его руках; перемирие с герцогством и графством Бургундия держалось и открывало перспективу к заключению мира путем переговоров. Ни одна из заявленных целей Жанна не стояла на первом месте: потеря Орлеана стала бы серьезным ударом, но не катастрофой, а коронация в Реймсе, была хотя и желательна, но не обязательна. Однако по своему темпераменту Карл тяготел к тем, кто говорил, что может предсказывать будущее. Старшие духовные лица уже имели повод упрекнуть его в том, что он полагается на астрологию, а несколькими годами ранее он принял некоего Жана де Гонда, который предсказал ему рождение наследника и изгнание англичан[239].

Дофин не был дураком. Прекрасно понимая, что Жанна д'Арк может помочь или, наоборот, опозорить его дело, он подверг ее испытанию. Ее девственность была крайне важна: она приравнивала ее к святым и давала ей моральный авторитет, которого не имели замужние дочери Евы. Жанна намеренно привлекала к себе внимание, называя себя La Pucelle, служанка или девственница, возможно, в первую очередь потому, что это прямо указывало на нее как на девственницу из пророчества, хотя это также утверждало ее женственность в контрасте с ее мужской одеждой и мужской ролью, к которой она стремилась. Физический осмотр, проведенный Иоландой Арагонской и ее фрейлинами, доказал, что Жанна действительно была девственницей, а позже свидетельница на суде по оправданию Жанны утверждала, что у нее никогда не было менструации[240].

Труднее было доказать ортодоксальность Жанны, особенно учитывая ее мужскую одежду и приверженность противоречивому культу имени Иисуса, адепты которого верил в чудодейственную силу многократных упоминаний имени Христа который был одобрен антипапой[241]. В течение нескольких недель Жанну допрашивали несколько раз, как в Шиноне клирики члены Совета Дофина, так и в Пуатье бывшие студенты и преподаватели теологии Парижского Университета, бежавшие после бургиньонского переворота 1418 года. Не существует никаких записей о формальном рассмотрении доктрины, но обе группы "теологов" имели веские политические причины для одобрения взглядов Жанны. Документ, якобы обобщающий их выводы, был распространен Дофином в пропагандистских целях, но он был весьма осторожен в своем одобрении. В нем не было упоминания о ее голосах. В нем подтверждалось, что "в ней нет зла, только доброта, смирение, девственность, преданность, честность и простота", и предлагалось, что "в свете ее постоянства и настойчивости в своей цели, а также ее настойчивых просьб отправиться в Орлеан, чтобы явить там знак божественной помощи", ей следует разрешить это сделать. Другими словами, если Жанна успешно снимет осаду с Орлеана, то ее миссия явно является боговдохновенной: особенно удобный вывод, если, как кажется вероятным, документ был составлен уже после произошедших события[242].

Прибытие Жанны в Шинон было как нельзя более кстати для придворной группировки во главе с Иоландой Арагонской и двумя ее сыновьями, которая выступала против любых соглашений с герцогом Бургундским и хотела решительных военных действий. Сторонники примирения с Бургундией, возглавляемые Жоржем де ла Тремуем и Рено де Шартром, архиепископом Реймса, находились на подъеме и только что начали попытки оторвать герцога от его союза с англичанами. Потон де Сентрай во главе делегации, включавшей представителей города Орлеана, обратился к герцогу с предложением: если осада будет снята, они передадут город в его руки и позволят ему назначить губернатора. Таким образом, фактический контроль будет принадлежать ему, но городские доходы будут делиться поровну между Карлом Орлеанским и Генрихом VI. Стремясь к приобретению новых земель, герцог Бургундский согласилась, но Бедфорд отказался от такого подарка, настаивая на том, что по договору в Труа все завоевания должны были стать землями короны. В ответ Филипп Бургундский отозвала свои войска из осады[243].

Осторожный до последнего, Дофин ждал, когда переговоры провалятся и Филипп отведет свои войска, прежде чем двинуться на Орлеан[244].

### Глава восьмая.
Осада Орлеана

В последнюю неделю апреля 1429 года Жанна д'Арк отправилась из Блуа во главе вооруженного конвоя из нескольких тысяч человек, сопровождавших повозки, груженные припасами для спасения Орлеана. Это должно было быть необычное зрелище, рассчитанное на то, чтобы воодушевить ее собственные войска и навести ужас на англичан. Перед колонной шла группа священников под штандартом с изображением распятого Христа, который был специально изготовлен для них по указанию Жанна: идя, они пели великое воззвание к Святому Духу IX века Veni creator spiritus, гимн, который обычно ассоциировался с коронацией Пап и королей. На недавней памяти только Генрих V, который также верил, что Бог на его стороне, отводил духовенству столь заметную роль в своих военных кампаниях[245].

Позади них в повозке ехала сама Дева. Невысокая, женственная, с волосами, уложенными в не характерную для женщин прическу под горшок (pudding-bowl), которую предпочитали дворяне того времени, она была одета в пластинчатые доспехи, изготовленные для нее в Туре по приказу Дофина за 100 т.л. (5.833 ф.с.). Жанна держала в руке свой белый штандарт, на котором, как повелели ее голоса, был изображен Христос на Страшном суде, с державой мира в одной руке, а другой благословляющий геральдическую лилию Франции, поднесенную ему с обеих сторон ангелами, и украшенный священным именем Иисус Мария[246].

Дева была опоясана мечом деда Карла Великого, который, как ей сказали голоса, хранился за алтарем часовни в Сент-Катрин-де-Фьербуа. Часовня была основана Карлом Мартелом в знак благодарности за победу над мусульманами в битве при Туре в 732 году и стала популярным местом паломничества, особенно для раненых солдат. Жанна, движимая преданностью Святой Екатерине, посетила эту часовню по пути в Шинон в феврале 1429 года, выслушав мессу и остановившись в госпитале или богадельне для паломников, построенной в 1400 году маршалом Бусико, который попал в плен при Азенкуре и умер в Англии в 1421 году. Тогда она не упоминала о мече, но, получив от Дофина одобрение своей миссии, послала священникам часовни весточку о том, где его можно найти, и попросила отдать его ей.

Неизвестно, знали ли монахи легенду, о том что Карл Мартел также пожертвовал часовне свой меч, но последовательность событий, а также странный выбор Жанной оруженосца в качестве посыльного и тот факт, что ей пришлось описать меч с пятью выгравированными крестами, чтобы его можно было опознать, наводят на мысль, что его чудесное обретение было скорее связано с человеческим вмешательством, чем с божественным. В конце концов, магическое соединение меча с его предначертанным владельцем было обычным явлением средневековой рыцарской литературы. Меч Карла Мартела не был Экскалибуром, но он был освящен победой христиан над мусульманами и поэтому был идеальным оружием для другого спасителя Франции в борьбе с нечестивыми захватчиками. Находка пришлась как нельзя кстати, поскольку другой меч якобы принадлежавший Карлу Великому, который с 1270 года использовался в обряде коронации французских королей в Реймсе, находился в руках англичан в аббатстве Сен-Дени[247].

Какой бы ни была правда, эта история была быстро распространена, что значительно укрепило репутацию Девы как пророчицы. Слухи о том, что ее собственное пришествие было предсказано, также усердно культивировались арманьякскими пропагандистами, вплоть до того, что одно из обычно неясных пророчеств, приписываемых Мерлину, было переписано, чтобы оно явно соответствовало миссии Жанны[248]. То, что Дофин заказал и оплатил изготовление ее доспехов своему мастеру-оружейнику, также наводит на мысль о намеренной попытке отождествить ее с носящей доспехи Девой, предсказанной Марией Робине, тем более что инициатива одеть доспехи, а не просто мужскую одежду, похоже, исходила не от самой Жанны.

Жанна также принимала активное участие в создании своей легенды. 22 марта, во вторник Страстной недели, она продиктовала письмо англичанам. Оно начиналось с ее фирменного призыва Иисус Мария и продолжалось:

> Король Англии, и вы, герцог Бедфорд, который называет себя регентом королевства Франции; вы, Уильям де ла Поль, граф Саффолк; Джон лорд Толбот; и вы, Томас лорд Скейлз, которые называют себя лейтенантами упомянутого герцога Бедфорда, склонитесь перед Царем Небесным; отдайте Деве, которая была послана сюда Богом, Царем Небесным, ключи от всех добрых городов, которые вы захватили и покорили во Франции… А вы, лучники, рыцари, господа и прочие, кто находится перед городом Орлеаном, возвращайтесь, клянусь Богом, в свою страну. А если вы этого не сделаете, ждите вестей от Девы, которая вскоре приедет к вам, к вашему великому ущербу. Король Англии, если вы этого не сделаете, я — полководец, и где бы я ни застала ваших людей во Франции, я заставлю их уйти, хотят они того или нет. А если они не захотят подчиниться, я их всех убью; я послана сюда Богом, Царем Небесным, чтобы изгнать вас из всей Франции, шаг за шагом. А если они захотят повиноваться, я окажу им милость[249].

Жанна всегда настаивала на том, что она лично диктовала все свои письма, хотя перед отправкой они были показаны "некоторым людям из ее партии". Письмо было распространено далеко за пределами страны, появившись во французских, бургундских и немецких хрониках (но не в английских), а на суде над Жанной в Руане ее судьи предъявили копию[250].

Очевидно, Дофин приложил всю мощь своей пропагандистской машины для поддержки Девы. Была ли она эффективной? Безусловно, и, что самое важное, похоже, это убедило мужчин, которых она повела в Орлеан и далее. Во время подготовки к экспедиции, проведенной в Блуа, Жанна свободно общалась с солдатами и без стеснения упрекала их в грехах, "потому что тогда Бог допустит, чтобы война была проиграна из-за этих грехов". Как и Генрих V, она пыталась отгонять проституток от армии, даже прогнала одну из них с помощью меча, который при этом сломался. Ее также "очень раздражало", когда она слышала, как ругаются солдаты, и она "делала им строгие выговоры", независимо от звания. Жанна даже усмирила герцога Алансонского, который "часто богохульствовал", и, что еще более примечательно, Ла Гира, "который привык произносить много клятв и поминать имя Бога всуе"; герцог Алансонский признался, что после упрека он полностью обуздал свой язык в ее присутствии, а Ла Гира, который не смог это сделать, убедили поклясться на своем служебном жезле вместо этого[251].

Похоже, что под руководством Жанны характер Ла Гира претерпел существенные изменения. Самой известной молитвой гасконца до сих пор была "Боже, я молю тебя сделать сегодня для Ла Гира столько, сколько ты хотел бы, чтобы Ла Гир сделал для тебя, если бы он был Богом, а ты — Ла Гиром"; теперь же, "по наущению и наставлению" Девы, его действительно убедили ходить на исповедь, и он поощрял к этому тех, кто был в его компании. Неудивительно, что, как позже заявил один свидетель, простые солдаты "считали ее святой, потому что она так хорошо вела себя в армии, в словах и делах следуя завета Богом, так что никто не мог ее упрекнуть"[252].

Воевать под командованием святой и общаться с ней — две совершенно разные вещи, как вскоре выяснили арманьякские капитаны. Жанна рассчитывала сразу же после прибытия в Орлеан начать атаку на позиции Толбота и с боем ворваться в город, а Орлеанский бастард, Гокур, Ла Гир и Лоре уже решили, что их силы слишком малы, чтобы противостоять английской армии, и поэтому выбрали "лучший и более безопасный" способ действий. Двигаясь вдоль южного берега Луары, они прошли шесть миль за Орлеан, чтобы встретиться с Орлеанским бастардом у Шесси, где их ждали лодки, чтобы переправить припасы в город. На другом берегу реки находился только один английский опорный пункт, бастида Сен-Лу, и внимание ее гарнизона было отвлечено заранее спланированной вылазкой из города. Жанна, однако, был в ярости. "Ты думал обмануть меня, — набросилась она на Орлеанского бастарда, — и тем более обманываешься сам, потому что я принесла тебе лучшую помощь, чем когда-либо оказывалась любому солдату или городу, помощь Царя Небесного". В этот момент, как позже свидетельствовал Орлеанский бастард, ветер чудесным образом изменил направление, позволив лодкам, теперь уже груженым припасами, беспрепятственно отплыть в Орлеан[253].

Этого все же было недостаточно, чтобы убедить столь опытных военачальников уступить требованиям Жанны. И когда она отказалась войти в город без своих солдат, которые были "исповеданы, раскаялись и правильно мыслили", ее капитаны пришли к обоюдному согласию оставить ее в Орлеане и вернуться в Блуа. Там они могли собрать подкрепление, переправиться через Луару на северный берег, готовые сразиться с англичанами и снять осаду. Жанна явно не понимала, что польза от поставки продовольствия была бы незначительной, если бы армия, которая его привезла, вошла в город и тоже стала им питаться. Она также не понимала, что сопровождает только конвой с припасами, а не ведет армию на помощь Орлеану[254]. Ее роль, как уже решили советники Дофина, будет заключаться в том, чтобы стать фигурой, способной сплотить население города до прибытия армии.

Так что у Жанны не было иного выбора, кроме как войти в Орлеан, как того требовал Орлеанский бастард. Вечером 29 апреля 1429 года, сопровождаемая лишь небольшой группой, включая самого Орлеанского бастарда и Ла Гира, она переплыла в лодке Луару и въехала в город на белом коне, в полном вооружении и с развевающимся белым штандартом. Ее слава шла впереди нее, и толпы людей пришли в восторг, "радуясь так, как если бы они увидели Бога, спустившегося к ним с небес". Убежденные в том, что их освободительница пришла, они протискивались вперед, чтобы прикоснуться к ней и даже к ее лошади, как к священным реликвиям. В давке факелоносец случайно поджег вымпел, предоставив Жанне возможность продемонстрировать свое мастерство верховой езды, которая вырвалась вперед, чтобы погасить его, "как будто она обладала большим военным опытом и воины сочли это великим чудом"[255].

На следующий день, жаждущая действий, Жанна отправилась к Орлеанскому бастарду и была сильно разочарована, узнав, что "в этот день было решено не устраивать сражений". Ее раздражение только усилилось, когда она узнала, что Ла Гир возглавил вылазку, и ненадолго захватил больварк "Париж", пока английское подкрепление не вытеснило его оттуда. Жанне пришлось довольствоваться словесными оскорблениями англичан, угрозами изгнать их, а в ответ ее называли "коровой", "ведьмой" и "шлюхой "[256].

Такие неизобретательные оскорбления, по крайней мере, свидетельствуют о том, что англичане знали, кто она такая, но ничто не указывает на то, что, как позже утверждали французы, ее прибытие сразу же вызвало широкомасштабную панику и дезертирство среди осаждающих. 15 апреля Совет в Англии получил письма от Бедфорда, призывающие набрать 200 латников и 1.200 лучников, чтобы заменить тех из армии графа Солсбери, которые покинули осаду Орлеана[257]. Это можно рассматривать как свидетельство массового дезертирства, но следует отметить, что это был обычный сезон вербовки для новой экспедиции во Францию, и что люди графа заключили контракты на службу только до декабря 1428 года, и они не были обязаны оставаться после этой даты, и хотя некоторые, возможно, так и поступили. Все это указывает на то, что войска занятые осадой были на зиму сокращены, что являлось обычной практикой. Поэтому их уход вряд ли был дезертирством из-за страха перед Девой.

Бедфорд нуждался в подкреплении из Англии, потому что не мог выделить солдат из Нормандии. Его войска там были полностью заняты новой блокадой Мон-Сен-Мишель, для чего Генеральные Штаты и духовенство снова ввели большие налоги. Джон Харпли, бальи Котантена, провел зиму, строя новую бастиду в Жене́, прямо напротив острова на северном берегу залива, и теперь в ней находился гарнизон из 20 латников и 100 конных лучников. В тот же день, когда английский Совет получил просьбу Бедфорда, регент уполномочил французскую казну отправить деньги в Англию для найма людей и кораблей для блокады Мон-Сен-Мишель[258].

Хотя давно вынашиваемые планы Бедфорда были направлены на захват Мон-Сен-Мишель, он не упускал из виду проблемы под Орлеаном. Несмотря на свои первоначальные опасения, он лично внес 117.000 т.л. (6.83 млн. ф.с.) для успешного завершения дела, но он не мог усилить осаду без дополнительных подкреплений[259]. Недостаток осаждающих в людях, особенно после ухода бургундцев, уже позволил Орлеанскому бастарду несколько раз проскользнуть в город и покинуть его, в частности, чтобы забрать Жанну. 4 мая 1429 года второй отряд армии спасения прибыл в Орлеан. Его приближение было замечено накануне вечером дозорными, размещенными на городских колокольнях, поэтому англичане, у которых были свои разведчики и дозоры, должны были знать, что он на подходе. Тем не менее, они позволили колонне пройти беспрепятственно и ввезти в город еще больше припасов. Французские источники приписывают это божественной защите Девы, но это говорит о том, что осаждающие слишком растянули свои силы, чтобы предпринять атаку[260].

Позже в тот же день, воодушевленные этим успехом, орлеанские войска предприняли вылазку против бастиды Сен-Лу, изолированного английского опорного пункта вокруг церкви к востоку от города. И снова Жанна ничего не знала об этом, пока ее не разбудили крики горожан о поражении. Жанна быстро вооружилась, схватила свой штандарт, взяла лошадь у мальчика-пажа на улице и выехала из Бургундских ворот, как раз вовремя, чтобы собрать войска, которые были отбиты от бастиды с большими потерями. Ее появление в этот критический момент придало воодушевление солдатам, бастида была взята, а 150 или около того человек из ее гарнизона были либо убиты, либо взяты в плен. Вклад Девы в первую победу Орлеанской кампании не подлежит сомнению, хотя тот факт, что еще одна хорошо организованная и своевременная вылазка не позволила Толботу отправить подкрепление к Сен-Лу, был не менее важен[261].

На следующий день военные действия были приостановлены, поскольку это был праздник Вознесения. Пока Орлеанский бастард, Гокур, Ла Гир, Сентрай, Лоре и другие капитаны проводили военный Совет, чтобы решить, что делать дальше, Жанна написал еще одно письмо англичанам:

> Вы, англичане, не имеющие никаких прав в этом королевстве Франции, Царь Небесный приказывает и повелевает вам через меня, Деву Жанну, покинуть свои крепости и вернуться в свою страну. В противном случае я произнесу боевой клич, который запомнится вам навеки. И я пишу это вам в третий и последний раз. Больше я не буду ничего писать.

> Иисус Мария.

> Дева Жанна.

Не имея возможности доверить письмо своему герольду, который был взят в плен англичанами при доставке предыдущего письма, она привязала его к стреле и приказала лучнику выстрелить им в английский лагерь[262].

После взятия Сен-Лу и обеспечения безопасности восточной части города следующим логичным стратегическим шагом было очистить южный берег Луары и вновь захватить мост. На южном берегу реки у англичан было две бастиды: укрепленная церковь августинцев (бастида Огюстен), которую они построили напротив Турели, и Сен-Жан-ле-Блан, в полумиле к востоку. Рано утром 6 мая орлеанцы переправились на остров посреди Луары и сделали понтон на южном берегу, связав вместе две лодки. Благодаря этому они смогли предпринять атаку на Сен-Жан-ле-Блан, но обнаружили, что он был оставлен англичанами, которые отступили в более безопасное место — бастиду Огюстен.

Вместо того чтобы предпринимать рискованный штурм объединенных гарнизонов в этой гораздо более укрепленной бастиде, капитаны решили разместить Гокура и основные силы в качестве гарнизона в Сен-Жан-ле-Блан, а остальных отвести обратно в Орлеан. Гокур получил приказ обеспечить организованное отступление и предотвратить нападение англичан. Когда он находился на страже у ворот, появилась Жанна, которая сказал ему, что все войска хотят напасть на бастиду Огюстен и что он "плохой человек", раз пытается помешать этому. "Хотите вы этого или нет, но воины выйдут из города, и они победят, как побеждали раньше". Затем Жанна и Ла Гир (который мог быть столь же опрометчивым) сели на коней и поскакали с копьями на перевес навстречу англичанам, которые начали выходить из бастиды Огюстен, чтобы атаковать отступающих орлеанцев. Их пример подстегнул остальные войска, англичане были отбиты, а бастида Огюстен взята штурмом[263].

Победители разбили там лагерь на ночь и рано утром следующего дня начали штурм больварка перед Турелью. Жанна сказала на суде, что она первой приставила лестницу к стенам, и это сделало ее очевидной мишенью для английских лучников. Стрела попала ей между шеей и плечом, пройдя насквозь, так что смертоносный наконечник стрелы не застрял в плоти[264]. По словам ее духовника, брата Жана Паскереля, некоторые солдаты хотели совершить над раной заклинание, но она отказалась, сказав, что предпочла бы умереть, чем оскорбить Бога таким грехом. Паскерель был особенно пристрастным свидетелем на суде по делу о оправдании Жанны, так как был лично заинтересован в том, чтобы добиться признания того, что ее миссия действительно была боговдохновенной, и в том, чтобы отменить осуждение Жанны за ересь и колдовство, что плохо отразилось лично на нем.

Тем не менее, между ортодоксией и ересью существовала тонкая грань, и средневековые солдаты часто использовали "чары" для защиты в бою. Многие из них наносили надпись Иисус из Назарета или его монограмму IHS на уязвимых местах своих доспехов, особенно на шлемы, чтобы уберечься от смертельных ударов. Молитва Карла Великого, в которой неоднократно упоминался крест как амулет против внезапной смерти, также была очень популярна среди солдат, включая Толбота, который добавил ее в свой личный Часослов. Учитывая, что Жанна регулярно использовала священные имена, кажется не вероятным, что она отказалась бы от того, что ее духовник назвал "заклинанием"[265].

С такой помощью или без нее, но вскоре Жанна снова оказалась в гуще сражения, подбадривая бойцов, которые пытались захватить больварк в ожесточенных рукопашных схватках, продолжавшихся до вечера. Позже Орлеанский бастард признался, что уже собирался отдать приказ отступать, когда Жанна попросила его подождать, удалилась на несколько минут помолиться, затем вернулась и установила свой штандарт на краю рва. Этот поступок вдохновил орлеанцев на последнее усилие, принесшее им победу. Англичане были оттеснены в Турель, но при отступлении под ними рухнул подъемный мост, и они, отягощенные тяжелыми доспехами, утонули в Луаре. Среди погибших был капитан гарнизона, сэр Уильям Гласдейл, бальи Алансона и ветеран Кравана и Вернёя. Это принесло сторонникам Жанна большое удовлетворение, так как он был "тем, кто наиболее оскорбительно, бесчестно и презрительно отзывался о Деве"[266].

Потеря Турели, а вместе с ним и контроля над южной оконечностью моста через Луару, стала последней каплей для англичан. Они потеряли от 600 до 800 человек, и больше не могли поддерживать осаду. На следующее утро, 8 мая 1429 года, Саффолк, Толбот и Скейлз собрали оставшиеся силы и ушли в свои крепости вдоль Луары, оставив всю артиллерию, которую было слишком громоздко брать с собой[267].

Жанна с триумфом выполнила первую часть своей миссии, но когда Дофин написал письмо, чтобы сообщить крупным городам о "добродетельных поступках и чудесных делах", совершенных его солдатами, он упомянул ее всего один раз, и то лишь для того, чтобы сказать, что она "всегда присутствовала при свершении всех этих дел". Через несколько дней он дал Жанне аудиенцию, во время которой она "очень настойчиво и часто" убеждала его больше не медлить и отправиться в Реймс на коронацию. В знак благодарности Карл подарил ей прекрасный костюм, но он не хотел принимать поспешное решение. Реймс находился в 150 милях к северо-востоку, в самом сердце англо-бургундской Шампани. И по крайней мере, на первых порах, стратегически более целесообразно было воспользоваться облегчением положения Орлеана, вернув себе долину Луары[268].

В течение месяца Жанна была вынуждена ждать, пока люди, снаряжение и припасы собирались для новой кампании. Поскольку Дофин отказался лично возглавить армию, он передал общее командование 20-летнему герцогу Алансонскому. Это был любопытный выбор. Хотя герцог, возможно, и мог претендовать на должность главнокомандующего, как принц крови, он не принимал участия в освобождении Орлеана и имел небольшой военный опыт, проведя несколько лет в плену у англичан после Вернёя. Однако он покровительствовал астрологам, занимался некромантией и был одним из самых горячих сторонников Девы. Жанна могла командовать им (в отличие от Орлеанского бастарда или Рауля де Гокура) по своему усмотрению.

11 июня 1429 года герцог Алансонский с Жанной и многотысячной армией осадил Жаржо, небольшой обнесенный стеной городок с укрепленным мостом через Луару, в 11-и милях к востоку от Орлеана. Легко взяв предместья, французы установили свои пушки и на следующий день начали обстрел крепости, в результате которого вскоре была разрушена самая большая башня. Граф Саффолк, который засел в Жаржо после отступления из под Орлеана, предложил сдать город через пятнадцать дней, если за это время ему не помогут. Саффолк, должно быть, знал, что английская армия под командованием Фастольфа уже находится на пути из Парижа, и надеялся, что она прибудет вовремя, чтобы спасти его. Тем не менее, его условия были отвергнуты. Якобы это произошло потому, что он вел переговоры с Ла Гиром, а не с самим герцогом Алансонским, но такой отказ был нарушением рыцарских правил и нормальной практики ведения войны. Вторая попытка Саффолка договориться о капитуляции во время последовавшего за этим штурма также была проигнорирована, поскольку, как позже неправдоподобно утверждал герцог Алансонский, "ее никто не слышал"[269].

Отказ принять капитуляцию путем переговоров, возможно, можно отнести на счет Девы. Нет сомнений, что она хотела сражения. В отличие от профессиональных солдат, она не была обременена рыцарским кодексом и, обладая моральным авторитетом богоизбранной, и похоже, смогла убедить герцога поступить так, как она хотела. Последовавшее за штурмом истребление пленных, которое также противоречило законам войны, поскольку они не представляли угрозы для победителей, также, возможно, объясняется результатом энтузиазма Жанны к полному уничтожению врага. В ходе штурма было убито несколько сотен англичан, в том числе капитан Жаржо, сэр Генри Бисет, и брат Саффолка, Александр. Другой его брат, сэр Джон де ла Поль, был взят в плен, как и сам Саффолк. Перед тем как сдаться, граф настоял на посвящении в рыцари своего пленителя, чтобы избежать унижения от того, что его взяли в плен и ему пришлось предать себя в руки человека низшего ранга. (Такая пунктуальность не помешала ему в ночь перед капитуляцией зачать дочь от французской монахини Малин де Кей)[270].

Захватив Жаржо, арманьякская армия двинулась на запад от Орлеана, чтобы взять Божанси-сюр-Луар. По пути они миновали городок Мэн-сюр-Луар, захватив мост, но обойдя массивную крепость, где Толбот и Скейлз разместили свой штаб. 15 июня 1429 года французы осадили Божанси, где командовал лейтенант Толбота, Мэтью Гоф. Подвиги Гофа во Франции принесли ему в равной степени страх перед ним и славу. Сын валлийского бальи, он сражался при Краване и Вернёе, взял в плен савойского солдата удачи, Бастарда Бома, а в 1427 году отличился при взятии Ле-Мана. С ним был сэр Ричард Гетин, еще один ветеран Кравана и Вернёя, который, как и Гоф, был валлийцем, сделавшим карьеру во Франции[271].

На следующий день после начала осады во французский лагерь неожиданно прибыл Артур де Ришмон с 1.200 солдат. Двумя годами ранее он был изгнан из страны в результате распрей придворных партий, которые регулярно раздирали окружение Дофина. Приговор об изгнании не был отменен, и Ришмон махнув на него рукой, неожиданно прибыв из Бретани, чтобы предложить свою помощь в кампании. И он, и Дева были протеже Иоланды Арагонской, что позволяет предположить, что герцогиня могла приложить руку к сближению этих двух влиятельных сторонников агрессивной войны против англичан, но его прибытие вызвало замешательство среди капитанов, собравшихся под Божанси, которые не были уверены, стоит ли рисковать и вызвать гнев Дофина, принимая помощь Ришмона. Несомненно, своевременное сообщение разведчиков Ла Гира о том, что английская армия численностью в 4.000 человек была замечена возле Мэн-сюр-Луар и продвигается к Божанси, стало одним из факторов, повлиявших на их решение[272].

Гоф не знал, что помощь так близка, но к моменту прибытия войск Ришмона он был убежден, что дальнейшее сопротивление бесполезно. В обмен на разрешение вывести своих людей он согласился сдаться 18 июня и не вступать в бой в течение десяти дней после этого. Через час после того, как гарнизон вышел из Божанси, в лагерь арманьяков пришло известие, что английская армия отступила из Мэн-сюр-Луар и отходит на север к Парижу. Возможно, герцог Алансонский и колебался, но Ришмон, Ла Гир, Сентрай и Лоре не нуждались в поддержке Жанна, чтобы решить, что они должны немедленно отправиться в погоню.

Их необычное единство в достижении цели сильно контрастировало с разногласиями, которые терзали английскую армию. Номинально ей командовал Фастольф, посланный Бедфордом из Парижа с 3.000 человек для помощи городам по Луаре, но он объединился с Толботом и остатками армии, осаждавшей Орлеан. Фастольф был осторожен и не хотел рисковать в сражении против численно превосходящих сил, а более импульсивный Толбот, который построил свою успешную карьеру на смелых инициативах, хотел нанести сокрушительный удар, чтобы освободить Божанси. "Если бы у него были только его собственные люди и те, кто готов следовать за ним, — заявил он, — он бы пошел и сразился с врагом с помощью Бога и Святого Георгия". Только когда пришло известие о капитуляции Божанси, Толбот неохотно уступил требованию Фастольфа об организованном отступлении.

В день капитуляции Божанси, 18 июня 1429 года, англичане только достигли деревни Пате, расположенной в 15-и милях к северо-западу от Орлеана, когда узнали, что войска арманьяков идут по их следу. Им ничего не оставалось, как остановиться и сражаться. Фастольф расположил своих людей в оборонительной позиции на гребне холма, а Толбот подготовил засаду из лучников с фланга, но затем, видимо, не удовлетворившись этим первым вариантом, переместил своих людей еще дальше назад. Прежде чем лучники успели вбить в землю свои колья, на них обрушились Ла Гир и тяжеловооруженная кавалерия французского авангарда. Застигнутые врасплох, лучники были ошеломлены и перебиты, не имея возможности выпустить свои обычные смертоносные залпы стрел. Не останавливаясь, кавалерия ринулась на холм, сокрушая всех, кто стоял на их пути, и преследуя тех, кто бежал в последовавшем за этим разгроме. Более 2.000 человек было убито, и все старшие английские капитаны попали в плен, кроме Фастольфа, который один остался в седле и смог спастись от резни с частью своих людей. Они бежали к ближайшему английскому гарнизону в Жавилле, расположенному в 15-и милях, но обнаружили, что горожане одолели их английского капитана и закрыли перед ними ворота. Уже за полночь измученные выжившие, включая бургундского хрониста Жана Ваврена, нашли убежище в Этампе, почти в 40-а милях от места сражения[273].

Пате стал катастрофой, которая превзошла любое другое поражение англичан со времен Боже, а его последствия были гораздо более масштабными. Фастольф был временно лишен членства в Ордене Подвязки, пока проводилось расследование его поведения в бою. Хотя он, по-видимому, был оправдан, поскольку его восстановили в Ордене, он никогда не смог полностью избавиться от обвинений в том, что он был "беглым рыцарем" и виновен в трусости, "худшем обвинении, которое может быть выдвинуто против рыцаря"[274].

Более серьезным для судьбы английского королевства Франция было то, что некоторые из его наиболее способных защитников теперь находились в плену у французов. Скейлз, похоже, был освобожден довольно быстро, но Толбот получил свободу только весной 1433 года, и то лишь после того, как заплатил огромный выкуп и был обменен на своего пленителя, Сентрая, который сам был захвачен англичанами в августе 1431 года. Сэр Томас Ремпстон, выдающийся капитан, но один из беднейших рыцарей Ноттингемшира, провел семь лет в "жесткой и строгой тюрьме", потому что не смог собрать выкуп в размере 18.000 экю (1.31 млн. ф.с.)[275].

Сэр Уолтер Хангерфорд умер в феврале 1433 года, как раз в тот момент, когда его семья выплатила последнюю часть выкупа. В судебном деле о правах на выкуп, рассмотренном в Парламенте Пуатье в 1432 году, обнаружился примечательный факт, что пленителем Хангерфорда был Филипп Гоф, родственник Мэтью Гофа. В 1427 году он был одним из лидеров группы из 30 лучников английского гарнизона Сен-Сюзанн, которые захватили арманьякский замок Сен-Лоран-де-Мортье и взяли в плен его капитана. Однако всего два года спустя он сражался при Пате в армии герцога Алансонского и сколотил себе состояние, захватив пять английских пленников, включая Хангерфорда. Перешел ли он на другую сторону из чисто корыстных побуждений или потому, что сам попал в плен и, не имея возможности заплатить выкуп, согласился служить врагу, остается загадкой[276].

Несомненно, поражение англичан при Пате было гораздо более значительным событием, как в военном, так и в историческом плане, чем снятие осады с Орлеана. Английская армия была уничтожена, а ее самые важные капитаны взяты в плен, что открыло дорогу Жанне для выполнения второй части ее миссии — коронации Дофина в Реймсе. С другой стороны, неудача англичан при осаде Орлеана была относительно неважной, и как показали несколько неудачных попыток взять Мон-Сен-Мишель, такие неудачи не были редкостью и сами по себе не были катастрофическими.

Тем не менее, освобождение Орлеана вошло в народную мифологию так, как не вошла победа при Пате, по той простой причине, что Дева не сыграла в этой битве никакой роли. Пате был триумфом Ла Гира, а не Девы. Однако для осажденных жителей Орлеана она была героиней, спасшей их не только от англичан, но и от безразличия Дофина. Она боролась за их интересы, а они будут бороться за память о ней. В течение шести лет была создана "Мистерия" или пьеса об осаде. Написанная частично по заказу и при финансовой поддержке Жиля де Ре[277], маршала Франции, сражавшегося под началом Жанны, она прославляла ее роль и исполнялась ежегодно в память об освобождении города. Горожане также заказали журнал, повествующий об осаде, чтобы отпраздновать отмену приговора Жанны, и неустанно боролись за ее канонизацию. Именно благодаря их усилиям имена героини и города навсегда вошли в историю как связанные друг с другом, а освобождение Орлеана запомнилось как знаковый момент французской истории[278].

### Глава десятая.
Новый король Франции

В тот же день, когда была проиграна битва при Пате, Совет в Англии дал разрешение кардиналу Бофорту набрать 500 латников и 2.500 лучников. Советники были настолько оторваны от событий происходящих во Франции, что это был не запоздалый ответ на неоднократные просьбы Бедфорда о помощи, а новая инициатива по сбору армии, которую кардинал должен был возглавить в крестовом походе против гуситских еретиков в Богемии[279].

В результате войска уже собирались в южных портах, когда пришло известие о катастрофе при Пате, и Бофорт оказался перед незавидным выбором: предать либо папское поручение, либо свою семью и страну. Верность династии оказалась сильнее, и он согласился перебросить свою армию во Францию, тем самым лишившись папской благосклонности, а вместе с ней и шанса занять место в большой европейской политике, которого он так долго добивался. Совет согласился взять на себя финансирование армии, которая была мобилизована так быстро, что 25 июля 1429 года, всего через пять недель после Пате, она вошла в Париж во главе с кардиналом[280].

Воодушевленный успехами своей армии и побуждаемый Жанной, Дофин, наконец, был убежден лично выйти в поле. Хотя некоторые из его советников выступали за удар в Нормандии, решимость Жанны идти на Реймс отмела все их возражения. Дофин издал обычный призыв ко всем дворянам и крупным городам присутствовать на его коронации "под страхом лишения звания и имущества", а Дева приказала всем "добрым и верным французам… быть готовыми прийти на освящение короля Карла в Реймс, где мы скоро будем; и явиться к нам, когда вы услышите, что мы приближаемся"[281].

Марш в Реймс превратился в нечто вроде триумфального шествия. Не надеясь на помощь армии, напуганные репрессиями арманьяков и завороженные репутацией Девы, бургундские города не нуждались в особых уговорах, чтобы подчиниться. Только Труа, где в 1420 году был подписан договор, заложивший основы англо-бургундского союза, предпринял полусерьезную попытку сопротивления. Когда враг приблизился, жители города послали францисканского монаха, брата Ришара, встретить Жанну, "сказав, что они сомневаются, что она является посланницей Бога". Брат Ришар недавно был исключен с теологического факультета Парижского Университета за проповедь о рождении Антихриста, приближении конца света и о том, что в 1430 году "произойдут величайшие чудеса, которые когда-либо случались". Его пяти- и шестичасовые проповеди ежедневно привлекали в Париж многотысячную толпу, вызывая неистовство плача и покаяния, но их потенциально подрывной характер привел к его изгнанию городскими властями. Теперь, подойдя к Жанне, он осенил ее крестным знамением и окропил святой водой, опасаясь, что она — воплощение дьявола. Но вскоре он был покорен ее обаянием настолько, что присоединился к ее свите и следовал за ней в последующие месяцы[282].

16 июля 1429 года Дофин был принят в Реймсе. Бургундский гарнизон был выведен, горожане открыли ворота, и толпы людей выстроились на улицах, чтобы приветствовать его криками "Ноэль!". На следующий день он направился в собор Нотр-Дам, где был посвящен в рыцари герцогом Алансонским и коронован Карлом VII, королем Франции, Рено де Шартром, архиепископом Реймса и канцлером Франции. Карл не смог надеть традиционные коронационные регалии, включая корону, поскольку они находились в руках англичан в аббатстве Сен-Дени. Однако он был помазан священным маслом, которое, согласно легенде, ангел в образе голубя принес Святому Ремигию (Сен-Реми), чтобы он мог крестить Хлодвига, и с тех пор флакон с маслом хранится в аббатстве Сен-Реми в Реймсе. Значение помазания заключалось в том, что это было священное церковное таинство, буквально делающее короля помазанником Божьим и наделяющее его способностью излечивать золотуху. Всего через несколько дней Карл публично продемонстрировал свой новый статус, совершив обычное паломничество в Сен-Маркуль-де-Корбени, чтобы использовать королевский дар излечения на страждущих[283].

Жанне и ее драгоценному штандарту было отведено почетное место у алтаря в соборе среди знати церкви и государства, королевских капитанов, советников и чиновников, которые были свидетелями коронации. Когда на суде ее спросили, почему ее штандарт был предпочтен штандартам других капитанов, она ответила: "Она несла бремя, и было совершенно правильно, что она получила эту честь". Не все из двенадцати светских и церковных пэров, которых обычно приглашали, присутствовали на коронации и самым заметным отсутствующим был герцог Бургундский. Также отсутствовал Артур де Ришмон, который в качестве коннетабля Франции должен был играть важную роль в церемонии, но, несмотря на его роль при Пате, его изгнание еще не было отменено, и он был исключен из приглашенных по приказу нового короля. Но на церемонии находились два человека, которые и представить себе не могли, что когда-нибудь будут присутствовать на коронации "самого христианского короля". Из бухгалтерских книг Реймса известно, что там были родители Девы и что им было предоставлено жилье в гостинице за счет города. Что они думали о триумфе своей дочери, можно только догадываться[284].

Коронация стала кульминационным эмоциональным моментом для всех тех, кто почти десять лет боролся за отмену договора в Труа. Лишенный трона наследник вернул себе право первородства, усиливая давление на тех, кто колебался с выбором подданства, чтобы они признали его должным образом коронованным королем. Для последователей Жанны это стало доказательством того, что ее миссия была вдохновлена Богом и она все же сделала невозможное и выполнила свою вторую миссию. Теперь все они надеялись, что она выполнит и третью, изгнав англичан из Франции.

В самый день коронации Жанна продиктовала герцогу Бургундскому письмо, в котором упрекала его за то, что он не ответил на ее приглашение присутствовать на церемонии коронации, и призывала его заключить "крепкий и прочный мир" с Карлом VII:

> Принц Бургундский, я молю и очень смиренно прошу, но скорее требую, чем прошу, чтобы вы больше не вели войну против святого королевства Франции и полностью и в кратчайшее время вывели своих людей, которые находятся в некоторых местах и крепостях этого святого королевства…. И я хотела бы, чтобы вы знали… что вы не выиграете ни одной битвы против верных французов, и что все те, кто ведет войну против святого королевства Франции, ведут войну против Царя Иисуса, Царя Небесного и всего мира[285].

Это отличалось от обычного воинственного тона писем Жанны и отражало тот факт, что Карл и его советники решили использовать коронацию для того, чтобы предпринять еще одну попытку оторвать герцога Бургундского от союза с Англией. За это их почти повсеместно критиковали как современники, так и историки, осуждая переговоры как признаки нерешительности и слабости Карла, предательства Жоржа де ла Тремуя (брат которого, Жан, был камергером и советником герцога) и, в конечном счете, предательства Девы. Однако, если взглянуть объективно, неприятным фактом является то, что окончательный мир не мог быть достигнут до тех пор, пока герцог Бургундский не изменит своей политической позиции. И коронация, так быстро последовавшая за военными успехами в долине Луары, как нельзя лучше подходила для того, чтобы предложить герцогу оливковую ветвь мира.

Никто не знал об этом лучше, чем Бедфорд. В воскресенье, 10 июля 1429 года, в тщательно срежиссированной демонстрации единства, Филипп Бургундский был официально принят в Париже, ему устроили торжественную процессию и проповедь в Нотр-Дам. Позже его проводили во дворец, где собрались ведущие горожане и королевские офицеры, чтобы услышать зачитывание "хартии или письма", в котором подробно рассказывалось, как отец герцога, "желая и жаждая умиротворения этого королевства", смирился и отправился в Монтеро, "и там, стоя на коленях перед Дофином, как всем известно, был вероломно убит". Прочитанное произвело желаемый эффект: "произошел большой переполох, и некоторых, кто был тесно связан с арманьяками, стали еще сильней ненавидеть". На фоне сверхъестественной истерии вокруг Девы это было трезвым и своевременным напоминанием о причинах заключения англо-бургундского союза. Независимо от того, был ли Филипп Бургундский инициатором зачитывания хартии или его подтолкнул к этому Бедфорд, у него не было другого выбора, кроме как одобрить послание. Точно так же, когда оба герцога затем призвали поднять руки всех, кто будет верен и предан им, результат был полностью предсказуем[286].

Бедфорд для укрепления своей позиции не стал полагаться только на пропаганду: он также немедленно распорядился выплатить Филиппу 20.000 т.л. (1.17 млн. ф.с.) из доходов Нормандии, чтобы собрать войска в Бургундии, Пикардии и Фландрии. (Аудиторы казначейства, полагаясь на протокол, а не реагируя на кризис, сначала отказались утвердить платеж на том основании, что бургундские войска не могут быть собраны и проверены, чтобы доказать, что деньги были потрачены правильно. Бедфорду пришлось добиваться этого и заложить собственные драгоценности в качестве обеспечения дальнейших платежей)[287].

Бедфорд также провел масштабные военные приготовления. В Нормандии осада Мон-Сен-Мишель была приостановлена, и войска вернулись в свои гарнизоны. Понторсон, где капитаном был находившийся в плену лорд Скейлз, был разрушен, а его гарнизон размещен в Авранше и на острове Томбелен. Также были приняты финансовые меры для выплаты жалованья солдатам и дополнительной охраны замков и порта Арфлёра. По всей Нижней Нормандии бальи было приказано набирать подкрепления для каждого гарнизона, причем необходимое количество и соотношение латников и лучников определялось Советом короля в герцогстве[288].

В Париже было введено строгое круглосуточное дежурство, стены были укреплены, а рвы за ними очищены от мусора, который всегда скапливался там в мирное время. Внутри и снаружи города были возведены деревянные палисады, а из склада в Бастилии городскому ополчению было роздано оружие. На стенах было установлено большое количество пушек и другой артиллерии, только один подрядчик поставил 1.176 пушечных ядер. Оборона города была поручена сиру де л'Иль-Адаму, который пользовался огромной поддержкой населения в Париже после того, как возглавил бургиньонский переворот в 1418 году и был назначен капитаном Парижа совместно Бедфордом и герцогом Бургундским[289].

Бедфорд, почти сразу осознавший угрозу исходящую от Девы, после ее появления на политической сцене, был серьезно обеспокоен тем, что ее хвастовство, что она доставит Дофина в Реймс на коронацию, привлекло внимание к тому факту, что его 7-летний племянник был еще не коронован и, следовательно, не освящен. Когда в апреле 1429 года Бедфорд обратился к английскому Совету с просьбой о подкреплении, он также настаивал на том, чтобы Генрих был как можно скорее отправлен во Францию для коронации, которая также могла бы состояться в Реймсе, чтобы все французские дворяне были обязаны лично отдать дань уважения и верности новому королю, что еще теснее привязало бы их к английскому режиму[290].

16 июля, в день вступления Дофина в Реймс, Бедфорд отправил в Лондон герольда Гартера с конкретными инструкциями сообщить Совету, что Дофин находится с армией в поле, что несколько городов сдались ему без сопротивления и что он должен прибыть в Реймс в тот же день, где жители откроют перед ним ворота и он будет коронован. За коронацией, по предположению Бедфорда, должен последовать штурм Парижа. Герцог снова умолял, чтобы его племянника отправили во Францию "со всей возможной поспешностью" с другой армией[291].

Пока город за городом — Суассон, Лаон, Санлис, Компьень, Бове — предлагал свои ключи Карлу VII, арманьяки постепенно выстраивали дугу укрепленных городов к востоку от Парижа, вызывая панику в столице. Но решительные действия Бедфорда спасли положение. 25 августа он вернулся в Париж из Нормандии, где собирал войска, вместе с ним прибыли кардинал Бофорт и 2.500 англичан, отвлеченных от гуситского крестового похода, и л'Иль-Адам с 700 пикардийцев, набранных герцогом Бургундским на английские деньги[292].

Через несколько дней Бедфорд вышел в поле, огибая Париж и держа свою армию между городом и подступающими арманьяками. 7 августа он был в Монтеро-сюр-Йонн и воспользовался возможностью, чтобы бросить вызов "Карлу Валуа, который называет себя Дофином Вьеннским, а теперь, без всякого права на то, титулует себя королем". Поскольку это было не просто личное приглашение выбрать место для битвы, а публичный пропагандистский ход, который станет известен по всей Европе, герцог стремился вернуть себе моральные позиции, которые Карл с Жанной так эффективно у него отобрали.

Убийство Жана, герцога Бургундского, было совершено "по вашей вине и попустительству", сообщил Бедфорд Карлу. "Из-за мира, который вы нарушили и предали", все французы были "освобождены от всех клятв верности и подчинения, о чем ясно свидетельствуют ваши грамоты, подписанные вашей рукой и скрепленные вашей печатью". Вероломство и двуличие Карла были очевидны во время его нынешней кампании:

> …заставляя простой народ верить, что вы придете, чтобы дать ему мир и безопасность, что не соответствует действительности и не может быть достигнуто теми средствами, которые вы использовали и используете сейчас. Вы соблазняете невежественных людей и злоупотребляете их доверием, вам помогают суеверные и проклятые люди, такие как женщина беспорядочной и позорной жизни, одетая в мужскую одежду, вместе с отступником и подстрекателем монахом-бунтарем безнравственного поведения, как нам сообщили. Оба они, согласно Священному Писанию, отвратительны для Бога[293].

При всей своей праведной апелляции к Божьему суду в битве, Бедфорд не был готов рискнуть всем в одном сражении. Между войсками произошло несколько стычек, но ближе всего к сражению они подошли 15 августа, когда две армии встретились при Монтепиуа, в пяти милях к востоку от Санлиса. Бедфорд узнал о приближение армии арманьяков и расположил своих людей в сильной оборонительной позиции между Монтепиуа и Санлисом, с рекой в тылу. Обе стороны ожидали сражения на следующий день, но за ночь англичане окопались, окружив свой лагерь кольями и рвами и расставив повозки вдоль фронта. Герцог Алансонский выстроил свои боевые порядки, а Жанна, попыталась спровоцировать англичан на бой, предложив им отступить. Но они не поддались искушению, и, поскольку их позиция была слишком сильна для атаки, возникло безвыходное положение. После противостояния, длившегося весь день, обе стороны отошли, и все закончилась лишь беспорядочными стычками[294].

После того как Санлис и Бове перешли на сторону Карла VII, Жанна и "партия войны" среди его советников выступили за нападение на сам Париж. Карл, однако, не хотел этого делать, возможно, потому, что боялся перегнуть палку, но, несомненно, по крайней мере частично, потому, что все еще надеялся убедить герцога Бургундского присоединиться к нему. На следующий день после стояния под Монтепиуа Рено де Шартр и Рауль де Гокур были приняты герцогом в Аррасе и предложили ему моральное возмещение и финансовую компенсацию за убийство его отца, территориальные уступки и обещание, что герцогу не придется приносить оммаж Карлу за все земли, которыми он владел во Франции.

Это были щедрые условия для заключения мира между ними, тем более что большинство городов, взятых в ходе текущей кампании, были бургундскими, но ни кнута, ни пряника не хватило, чтобы убедить герцога сменить сторону. Филипп по-прежнему требовал от Карла официальных извинений за убийство и выдачи убийц, на что тот ответил отказом. Тем не менее, в ходе переговоров был сделан важный шаг вперед: заключено 4-месячное перемирие, охватывающее всю территорию к северу от Сены между Онфлёром в устье реки и Ножан-сюр-Сен к востоку от Парижа. Хотя из перемирия были исключены все города на Сене и, в частности, Париж, оно защищало Нормандию от нападения и оставляло возможность для дальнейших уступок[295].

Хотя Нормандия и не находилась в центре войны, в ней также царили беспорядки, что потребовало немедленного возвращения Бедфорда. Арманьякская армия осадила Эврё, вынудив его согласиться на капитуляцию 27 августа, если к этому времени не подоспеет помощь. Бедфорд поспешно собрал людей, которых смог выделить, включая солдат со своего военного корабля на Сене, и, оставив Париж под командованием л'Иль-Адама, бросился через всю страну в Эврё, прибыв туда в тот самый день, когда город должен был сдаться. Это неимоверное усилие спасло Эврё, позволив Бедфорду отойти в Вернон, который находился на полпути между столицей и Руаном. Отсюда он мог вернуться в Париж, если потребуется, а также решать проблемы в герцогстве[296].

На полуострове Котантен всегда часто происходили грабежи на дорогах, а в лесах орудовали многочисленные разбойники. В предыдущем году были предприняты значительные усилия для повышения безопасности путешественников путем вырубки деревьев и кустарников, которые служили укрытием для разбойников, с обеих сторон главной дороги между Карантаном и Сен-Ло. Но дорога все еще оставалась настолько опасной, что в августе 1429 года из города в город пришлось отправлять по паре гонцов, потому что не находилось ни одного человека, готового отправиться в путь в одиночку[297].

Равнинная, поросшая лесом местность также благоприятствовала набегам гарнизона Мон-Сен-Мишель, которые в последнее время участились, поскольку англичане не могли возобновить осаду и были заняты другими делами. Отряды гарнизона совершали вылазки вглубь Котантена. Сен-Ло несколько раз подвергался нападениям, а поскольку его капитан, граф Саффолк, все еще находился во вражеском плену, Бедфорд назначил вместо него нормандского сеньора, Рауля де Тессона, с дополнительным отрядом из 40 лучников или арбалетчиков, чтобы укрепить оборону[298].

Более серьезным был тщательно спланированный рейд в августе 1429 года, в ходе которого две группы арманьякских солдат объединили свои силы для ночного нападения на Карантан. Они подожгли сторожки привратников, убили нескольких стражников и скрылись с большой добычей. Это можно было бы счесть просто мелким набегом, если бы не тот факт, что в том же месяце нормандец Жан Бурнель, виконт Карантана, был помилован за компрометирующую переписку с одним из командиров гарнизона Мон-Сен-Мишель. Бурнель получил от капитана гарнизона охранную грамоту, но, опасаясь, что об этом станет известно англичанам, попросил хранить ее в Мон-Сен-Мишель до тех пор, пока он не пришлет за ней, и в своих письмах называл ее кодовым именем. Хотя в помиловании не уточняется содержание переписки, подразумевается, что Бурнель должен был заслужить свое бегство в Мон-Сен-Мишель, возможно, сдав Карантан. Именно так и истолковал это дело бальи, арестовав и заключив в тюрьму Бурнеля и его лейтенанта в Сен-Ло, а также конфисковав все их земли и имущество[299].

В этот период участились случаи сдачи городов арманьякам, несомненно, вдохновленные победами Девы и коронацией Карла VII. И снова близость Мон-Сен-Мишель, по-видимому, была одним из побуждающих факторов. Попытка взять Вире в том же году провалилась, хотя человек из Донфрона, который продал город и замок врагу, посоветовав, куда можно проникнуть туда ночью, был схвачен и казнен. В лучших традициях средневековой романтики бродячий менестрель Фелиппот ле Кат, вдохновленный балладами о Деве, которые уже были в ходу, задумал передать Шербур гарнизону Мон-Сен-Мишель и был обезглавлен за это в день коронации Карла VII. В Верхней Нормандии успешные заговоры жителей привели к тому, что Этрепаньи и Торси попали в руки арманьяков[300].

В августе Амбруаз де Лоре установил связь с заговорщиками в Руане, хотя планы по захвату города провалились. В это же время группа богатых горожан сбежала из Лувье, когда их заговор был раскрыт: сами они спаслись, но их имущество было конфисковано и розданы лоялистам. Примечателен случай связанный с этой историей: капитан Лувье, Гильотен де Лансак, и несколько его людей находились в Руане, чтобы получить просроченное жалование для гарнизона, когда пришло "определенное известие", что враг готовится захватить Лувье "путем измены, нападения или иным способом". Лансак отказался уезжать, до тех пор пока ему не выплатят жалованье, и казначей в отчаянии отметил в своих счетах, что он собрал аванс в размере 80 т.л. (4.667 ф.с.), "потому что было необходимо, чтобы он как можно скорей вернулся в свой город". По соглашению, подписанному в конце месяца, Лансаку было выплачено дополнительное жалованье, причитавшееся ему за подкрепления, размещенные в Лувье, из поступлений от конфискации имущества сбежавших заговорщиков. Несмотря на провал этого заговора, Лувье оставался в руках англичан только до декабря 1429 года, когда он был захвачен Ла Гиром[301].

Однако наибольшая угроза нависла над Парижем, столицей английского королевства Франция. 26 августа герцог Алансонский и Жанна захватили Сен-Дени, расположенный к северу от города, с такой легкостью, что его жители впоследствии были оштрафованы за то, что не оказали сопротивления. Используя Сен-Дени в качестве базы, они совершали набеги вплоть до ворот Парижа, хотя Карл VII, помня о возможности союза с герцогом Бургундским, дистанцировался от их действий в буквальном смысле этого слова[302].

Бедфорд отреагировал на это общим призывом к оружию для помощи Парижу, подкрепив его личным обращением к своим офицерам, которое, что необычно, было написано на английском языке:

> Мы сердечно молим вас, а также поручаем и строго приказываем вам, под страхом всего, что вы можете потерять… чтобы вы прибыли к нам со всей возможной поспешностью… И не уклоняйтесь от этого, поскольку вы желаете сохранения этой земли и поскольку вы будете отвечать за нее перед моим господином и нами в грядущее время. И знайте наверняка, что никогда в нашей власти, с тех пор как мы получили регентство во Франции, не было возможности, как сейчас, награждать людей как владениями, так и землями и прочим. Что мы и обещаем вам честно и щедро делать со всеми, кто придет к нам в это время[303].

Прежде чем армия успела собраться, Дева начала наступление на Париж. Она решила сделать это 8 сентября, в церковный праздник, посвященный рождению Девы Марии. Она "призвала" на помощь Жиля де Ре и Рауля де Гокура, и вместе они предприняли согласованную атаку на ворота Сент-Оноре.

Жанна, как всегда, была в авангарде. Житель Парижа, который, вероятно, был священником, дал в своем дневнике описание этого "существа в виде женщины, которую они называли Девой — что это было, одному Богу известно", стоящего на краю рва со своим штандартом. "Сдавайтесь нам скорее, во имя Иисуса!" — кричала она парижанам. "Если вы не сдадитесь до наступления ночи, мы войдем силой, хотите вы этого или нет, и вы все будете убиты". "Вот тебе, чертова шлюха?" — ответил один арбалетчик и прострелил ей ногу. Другой арбалетчик прострелил ногу ее знаменосцу, а когда тот поднял забрало, чтобы вынуть болт, его поразили между глаз и убили.

Постоянный артиллерийский огонь с парижских стен сдерживал нападавших, и ожидаемое восстание в городе не состоялось. Штурм прекратился только в десять или одиннадцать часов вечера. Гокур, понимая, что день потерян, под покровом темноты пробрался в ров, чтобы спасти Жанну, где она пролежала несколько часов, но ее дух был неукротим, так как она призывала своих людей идти дальше. Не обращая внимания на ее протесты, Гокур унес ее в безопасное место. На следующий день, хотя Жанна и герцог Алансонский отчаянно пытались возобновить штурм, им запретили это делать и приказали вернуться к своему королю в Сен-Дени. Через день был послан отряд для сбора убитых, и пришедший с ним герольд под присягой заявил капитану Парижа, что арманьяки понесли потери по меньшей мере в 1.500 человек, из которых около 500 или более были убиты или смертельно ранены[304].

Неудача со взятием Парижа ознаменовала конец коронационной кампании Карла VII. Вероятно, он понял, что такая попытка была бесполезной, и не хотел разрушать хрупкие мосты, которые он навел с герцогом Бургундским. Поэтому он отступил в Бурж и 21 сентября 1429 года приказал распустить армию. Что еще более важно, неудача со взятием Парижа посеяла первые зерна сомнения в непобедимости Девы среди ее сторонников и поставила под угрозу ее положение мессианской героини, которая спасет Францию. Она выполнила свою задачу, и теперь фатально продемонстрировала, что она не только может ошибаться, но и непредсказуема и неконтролируема, таким образом ее будущая роль уже была под вопросом[305].

Возможно, герцог Алансонский хотел, чтобы она сопровождала его в кампании по возвращению утраченного герцогства Анжуйского, но советники Карла, опасаясь ее влияния на герцога, теперь стремились разлучить их. Они хотели чем-то занять Жанну, но их возможности были ограничены перемирием с Бургундией. Однако в графстве Невер было несколько королевских анклавов, контролируемых капитаном-наемником Перрине Гриссаром, который имел счастье получать жалованье и от герцога Бургундского, и от Бедфорда. Поскольку последний платил быстрее и в полном объеме, Гриссар был более склонен подчиняться приказам англичан приказам, чем бургундцев, хотя он не прочь был настроить их друг против друга, когда это было ему выгодно. Единственными двумя неизменными принципами, которых он придерживался, были его ненависть к арманьякам и, что более важно, его решимость удержать Ла-Шарите-сюр-Луар, который он захватил врасплох на Рождество 1423 года и считал своим личным владением. В Ла-Шарите, расположенном в 30-и милях от Буржа и контролировавшем главный мост через Луару, находилось большое аббатство, построенное клюнийцами в 1059 году, и окруженное мощными крепостными стенами.

Гриссар долгое время был занозой для арманьяков, совершая набеги вглубь их территории с целью грабежа и взимания податей, игнорируя перемирия и ведя войну ради личной выгоды, а не ради какой-либо политической цели. Он даже имел наглость блокировать Карла VII в Бурже и взять в плен арманьякское посольство, возглавляемое его злейшим врагом Жоржем де ла Тремуем, которого он припугнул, угрожая выдать англичанам, и таким образом получил выкуп в размере 14.000 экю (1.02 млн. ф.с.)[306].

Поскольку крепости Гриссара можно было считать английскими, на них не распространялись условия перемирия между арманьяками и бургиньонами, и поэтому они были законной целью для нападения. Единоутробный брат ла Тремуя, Шарль д'Альбре, был назначен генерал-лейтенантом этой кампании, а Дева была отправлена ему в помощь. Они начали достаточно хорошо, с осады, за которой последовал общий штурм, в результате чего был захвачен Сен-Пьер-ле-Мутье, форпост в 30-и милях к югу от Ла-Шарите, удерживаемый племянником Гриссара, Франсуа де Сурьеном.

В конце ноября 1429 года арманьяки осадили сам Ла-Шарите. Несмотря на присутствие Жанны, они сочли это место неприступным, но все же предприняли попытку штурма, которая была отбита. С трудом, в условиях суровой зимы, вынужденные выпрашивать порох, селитру, серу, стрелы, арбалеты и другие военные припасы в соседних городах, а также испытывая нехватку денег и продовольствия, они смогли выдержать осаду только в течение месяца. Перед самым Рождеством они отступили, "позорно" бросив свои огромные пушки, известные как бомбарды, которые быстро прикарманил находчивый Гриссар. На причину, по которой они были оставлены, указывает тот факт, что когда Гриссар подарил герцогу Бургундскому одну из них, по имени Пастушка, бомбарду из Орлеана, названную в честь Девы, которую она также использовала при Жаржо, ее пришлось разобрать на две части. Но даже тогда для того, чтобы тянуть одну из частей, требовалась упряжка из семи лошадей, а другую — из двадцати девяти, а мосты и дороги приходилось укреплять по мере прохождения. Такие логистические требования не могли быть выполнены при быстром снятии осады[307].

Безродный наемник успешно справился с Девой, чья репутация была еще больше запятнана этой неудачей. Однако король был благодарен за то, чего она уже добилась. Так, в декабре 1429 года он возвел ее в дворянское достоинство, и, как уникальное уважение к ее полу, пожалование стало наследственным как по мужской, так и по женской линии. Тем не менее, в течение следующих нескольких месяцев Жанна оставалась при дворе Карла, отстраненная от его Совета и, возможно, даже не допущенная его присутствие. Оставшаяся без дела и все более отодвигаемая на второй план, она страдала от невозможности вернуться к своей миссии. Поскольку король не разрешил ей воевать против англичан, она задумала возглавить крестовый поход против гуситских еретиков в Богемии. "Подобно сарацинам, вы осквернили истинную религию и веру", — писала она им 23 марта 1430 года:

> Что за ярость или безумие овладело вами? Что касается меня, то, честно говоря, если бы я не была занята этими английскими войнами, я бы уже давно приехала к вам. Но если я не узнаю, что вы исправились, я могу оставить англичан и отправиться против вас, чтобы мечом, если я не могу сделать это иначе, уничтожить ваше безумное и непристойное суеверие и избавиться либо от вашей ереси, либо от ваших жизней[308].

Все это была пустая болтовня. У нее больше не было ни средств, ни морального авторитета, чтобы выполнить свои угрозы. Ее полезность, очевидно, подошла к концу.

### Глава десятая.
Захват

Бедфорд, при поддержке герцогини и кардинала Бофорта, прилагал все усилия, чтобы заигрывания герцога Бургундского с Карлом VII не переросли в более близкие отношения. Он пригласил герцога встретиться с ними в Париже, и там, 13 октября 1429 года, после длительных консультаций с членами Университета и Парламента, герцог Бургундский была назначен лейтенантом Генриха VI во Франции, с полномочиями управлять Парижем и графствами к востоку и югу от города. На практике это было просто признанием статус-кво, но присвоение официального титула стало важным публичным признанием важности герцога для альянса и английского королевства Франция. В некотором смысле это было признание того, что было ошибкой не позволить ему принять предложение Орлеана сдаться ему. Сделав эту уступку, Бедфорд также публично связал Филиппа более тесными узами с английским режимом. Кроме того, это был политически грамотный способ поощрить лояльность парижан, которые ошибочно полагали, что речь идет об абсолютном разделе власти и королевства, и что Бедфорд отныне будет заниматься только Нормандией[309].

В Нормандии Бедфорд не ослаблял усилий, чтобы обеспечить надлежащую оборону каждой крепости и города, и был начеку в случае признаков проявления недовольства. Счета Казначейства за 1428–29 финансовый год свидетельствуют о трехкратном увеличении сумм, потраченных на гонцов, отправленных Советом в Руан, что стало прямым следствием военного кризиса. Например, в октябре пришлось отправить гонца в Аржантан, чтобы предупредить лейтенанта, что жители замышляют предать город и замок герцогу Алансонскому, и приказать ему усилить меры безопасности. Небезопасность дорог означала, что гонцов иногда приходилось посылать парами для их же безопасности, чтобы они передвигаясь вместе или разными маршрутами и гарантированно доставляли письма. На эту роль часто привлекали женщин, хотя их пол не обязательно защищал их, так на Агнессу ла Ройне, которую англичане регулярно нанимали для этой цели, во время одной из миссий в 1429 году напали разбойники, избив ее и похитив доверенные ей письма[310].

Кризис также оказал значительное давление на военные ресурсы герцогства. В августе Бедфорд был вынужден издать приказ, запрещающий отправку за границу английских, валлийских или других солдат, поскольку ему требовалась все квалифицированные военные, которых он мог заполучить. Также в связи с многочисленными заговорами с целью предать города и замки врагу, приходилось нанимать только тех, кто заслуживает доверия. Поэтому в октябре в контракты капитанов гарнизонов был внесен новый пункт, запрещающий им нанимать на службу тех, кто ранее сражался на стороне арманьяков или только недавно перешел в подданство английского короля[311].

Чиновник в Эврё, который отвечал за ежедневную перекличку, рассказывает о трудностях, с которыми столкнулся его капитан в поддержании численности гарнизона. Всего за два месяца, январь и февраль 1430 года, 18 солдат ушли без разрешения и не вернулись, 4 "предателя" перебежали к врагу, а 13 были взяты в плен скопом в один день. Пленным выплатили жалованье, поскольку они были захвачены на службе короля и отсутствовали всего неделю, но Ричард Эйнсворт лишился месячного жалованья, поскольку пропустил смотр, будучи заключенным в тюрьму на два дня своим капитаном, за ссору с товарищем[312].

Жизненная важность не только полного комплектования гарнизонов, но и постоянной бдительности была драматически продемонстрирована 24 февраля 1430 года. Шато-Гайяр был одним из самых укрепленных замков во Франции. Построенный английским королем Ричардом Львиное Сердце, он стоял на скале, вдающейся в Сену в Лез-Андели, в 20-и милях к северо-востоку от Эврё. К замку можно было подойти только со стороны суши и по узкой полосе земли, которую защищал окруженный рвом бастион с пятью башнями. Большая крепость со стенами толщиной более 16-и футов была защищена двумя обводами стен и рвов; внутренние стены были построены в характерной форме раковины гребешка с 19-ю полукруглыми выступами для отражения обстрела и предотвращения использования штурмовых лестниц. Даже если нападавшим удавалось проникнуть за бастион и внешние стены, единственный вход во внутренний двор выходил на реку, что вынуждало их двигаться по всей длине замка, чтобы попасть внутрь.

Английским капитаном Шато-Гайяр был весьма уважаемый и долго служивший сэр Уильям Бишоптон. Он и его гарнизон заслужили необычную похвалу местного виконта за "тщательную охрану замка" и за то, что "ежедневно покупали припасы, как простые деревенские люди, никогда ничего не захватывая и не требуя от населения". Единственное пятно на их репутации появилось примерно 8 лет назад, когда они поймали и казнили человека, причастного к убийству их лейтенанта, когда тот находился в патруле выслеживая разбойников[313].

Возможно, из-за того, что естественная и искусственная защита Шато-Гайяр была настолько сильной, а также из-за того, что небольшой гарнизон из 5-и латников (трое конных и двое пеших) и 15-и лучников получил в сентябре 1429 года подкрепление из 21 человека, наступило благодушие. Арманьяки уже предприняли одну попытку захватить замок путем измены: один из членов гарнизона был заключен в тюрьму и лишен своего имущества за то, что не донес капитану, что заметил одного солдата из его роты с письмами от врага[314].

Ла Гир, который несколькими неделями ранее взял штурмом Лувье, был также ответственен за захват Шато-Гайяр, хотя не совсем ясно, был ли он сдан ему в результате измены или просто захвачен врасплох. Позднее двое мужчин были казнены, поскольку замок был захвачен "по их вине и недосмотру": Колин ле Франсуа, который нес ночную вахту, и англичанин Томас Сурич, который был женат на женщине из семьи ле Франсуа и в ту ночь отсутствовал без разрешения[315].

Уильям Бишоптон избежал казни, но дорого заплатил за свою "небрежность, беспечность или слабое сопротивление". Бедфорд заключил его в тюрьму в Руане на 32 недели и освободил только из сострадания, потому что Уильям стал терять зрение. Чтобы получить помилование, Бишоптону пришлось выплатить из своего кармана жалованье гарнизону за три месяца и штраф в размере 2.000 т.л. (116.667 ф.с.), который, должен был быть перечислен капитану Ле-Кротуа для покрытия расходов на зарплату гарнизона за шесть месяцев. Кроме того, Бишоптону пришлось заплатить Ла Гиру, который держал в заложниках его сына, огромный выкуп за собственную свободу, [316].

Наказание Бишоптона было столь суровым, потому что он потерял не только важный опорный пункт, но и одного из самых ценных пленников, мессира де Барбазана, который находился в замке в заключении с момента сдачи Мелёна Генриху V в 1420 году. Ла Гир освободил его, но когда Бишоптон с гарнизоном выходил из замка, Барбазан отозвал его и официально попросил освободить его от обязательств пленника, чтобы он мог снова взяться за оружие. Освободившись Барбазан сделал это с таким успехом, что Карл VII назначил его своим генерал-лейтенантом в Шампани, а через некоторое время после этого, с помощью монаха, который впустил его и его людей через ворота, он захватил Вильнев-ле-Руа у Перрине Гриссара, который едва избежал плена, лишь спрыгнув со стен и бежав обратно в Ла-Шарите[317].

Однако самым пагубным последствием неожиданного освобождения Барбазана стало время его освобождения. Англичане только что договорились обменять его на Толбота, который был захвачен в плен в битве при Пате, 18 июня 1429 года. Теперь эта сделка была невозможна, и в результате один из самых эффективных английских капитанов просидел в плену еще три года[318].

В Англии, в ответ на настойчивые мольбы Бедфорда, 6 ноября 1429 года, Генрих VI был коронован королем Англии. Церемония была проведена в Вестминстерском аббатстве кардиналом Бофортом и формально ознаменовала конец роли Глостера как протектора. Он по-прежнему оставался главным советником Англии, но бразды правления теперь, по крайней мере, официально, перешли к его племяннику. На практике, поскольку Генриху не исполнилось еще и 8-и лет, Совет оставался под контролем Глостера, а его обязанности и состав оставались неизменными. Из трех главных государственных чиновников Джон Кемп, архиепископ Йоркский, и Уолтер, лорд Хангерфорд, в 1426 году были назначены канцлером и казначеем соответственно, а Уильям Алнвик, епископ Норвичский, остался хранителем Тайной (Личной) королевской печати назначенным на эту должность вскоре после смерти Генриха V. Вместе с Глостером и Генри Чичеле, архиепископом Кентерберийским, они составили ядро Совета, обеспечив опытную и умелую преемственность управления[319].

В декабре Парламент выделил исключительно большую сумму: две целые субсидии, одна из которых должна была быть собрана 14 января 1430 года, что было необычно коротким сроком, а другая — 30 декабря 1430 года. Каждая субсидия выплачивалась из налога на движимое имущество по обычным ставкам: одна пятнадцатая часть в сельской местности и одна десятая часть в городах. От уплаты налога освобождались только те, у кого движимое имущество стоило менее 10 ш.[320].

Целью этих субсидий — первых английских субсидий на ведение войны за семь лет — было финансирование экспедиции во Францию, которая должна была вернуть все, что было потеряно после осады Орлеана, включая Реймс, и коронация Генриха в качестве короля Франции. В январе передовой отряд из 3.199 солдат пересек Ла-Манш под командованием кузена Генриха, Джона, бастарда герцога Кларенса, а в феврале для сопровождения короля было набрано еще 4.792 человека. Это была самая большая армия, отправленная во Францию во время правления Генриха VI, и она была необычной по двум параметрам: соотношение латников и лучников стало один к пяти, а не один к трем, что было обычной английской практикой, а контракты на службу заключались на год, вместо обычных шести месяцев. Вместе эти два войска представляли собой самые тяжелые обязательства Англии перед Францией со времен вторжения 1417 года.

Эти меры отражали масштаб предстоящей задачи, важность демонстрации богатства и власти, чтобы произвести впечатление на французских подданных Генриха, а также необходимость обеспечить ему подходящее содержание, двор и администрацию. Юного короля должны были сопровождать 22 пэра, включая 18-летнего герцога Йорка, совершавшего свой первый визит в королевство, которым он впоследствии будет управлять в качестве генерал-лейтенанта короля, и трех старших епископов, Бат-энд-Уэллса, Норвича и Эли. Более половины контрактов на службу, были заключены членами королевского двора, начиная с высших государственных чиновников и заканчивая менестрелями, капелланами и хирургами, но Джон Хэмптон, королевский мастер по снаряжению, также подписался отправиться с компанией из 89-и человек и получил 2.222 ф. 17 ш. 11 п. (1.17 млн. ф.с.) на приобретение артиллерии. (Он закупил в Кале две большие пушки, одна из которых весила 6.780 фунтов, другая — 7.022 и в знак уважения к юному королю меньшая была названа "Генрих")[321].

Также были предприняты все усилия для привлечения герцога Бургундского, чье присутствие на коронации должно было стать важным призывом к сплочению всех подданных, чья верность после коронации Карла VII поколебалась. 7 января 1430 года Филипп Бургундский женился на Изабелле Португальской, что было важным выбором, поскольку обе его предыдущие жены были арманьячками: Мишель (ум. 1422 г.), сестра Карла VII, и Бонне д'Артуа (ум. 1425 г.), чей первый муж был убит при Азенкуре. Изабелла была племянницей кардинала Бофорта и кузиной Генриха VI, с которым она провела месяц в Англии, прежде чем отправиться во Фландрию на свою свадьбу. Свадьба была отмечена обычными экстравагантными пирами, зрелищами и поединками на рыночной площади Брюгге, но также и более памятным событием — основанием нового рыцарского ордена, Ордена Золотого Руна. Основанный по примеру английского Ордена Подвязки, он должен был состоять из 24-х рыцарей безупречной репутации, благородного и законного происхождения из Бургундской державы[322].

12 февраля кардинал Бофорт, который последовал за своей племянницей во Фландрию, чтобы заручиться военной помощью герцога в предстоящей кампании, убедил его подписать контракт на службу молодому королю с 1.500 солдат в обмен на выплату 12.500 марок (4.38 млн. ф.с.). Через месяц графство Шампань было уступлено герцогу Бургундскому и его наследникам мужского пола, чтобы дать ему стимул отвоевать его у арманьяков, а один из его новых рыцарей Золотого Руна, Гуго де Ланнуа, ярый сторонник союза с Англией, затем разработал убедительно аргументированную стратегию, для осуществления которой была начата подготовка. Но с исполнением этой прекрасной стратегии пришлось подождать до истечения в апреле срока перемирия между герцогом Бургундским с Карлом VII[323].

Одним из условий этого перемирий была сдача герцогу Компьеня, который перешел под власть Карла через месяц после его коронации. Несмотря на приказ, жители города отказались подчиниться. Напротив, они запаслись продовольствием и оружием и укрепили стены города в ожидании осады. Их предусмотрительность оказалась полезной, когда герцог Бургундский и его капитан, Жан де Люксембург, вместе с графами Хантингдоном и Арунделом, недавно прибывшими из Англии, в полном составе подошли к городу.

Компьень был защищен стенами и башнями и окружен рвом, который был был заполнен водой отведенной из Уазы. Через реку, как и в Орлеане, был перекинут единственный мост, длиной в пятьдесят футов и построенными на нем домами. Осаждающие соорудили вокруг города ряд бастид, как и под Орлеаном, и начали интенсивный артиллерийский обстрел, на который со стен отвечала артиллерия осажденных. И, как и в случае с Орлеаном, на помощь пришла Жанна д'Арк, проскользнувшая в город рано утром с небольшим отрядом из 200 человек.

Однако на этот раз она пришла не с благословения Карла и его двора, и ее не сопровождали принцы королевской крови. Разгневанная и разочарованная отказом короля взять ее на службу, она покинула двор без его разрешения (что считалось изменой) и самостоятельно добралась до Компьеня. С ней были наемники, которыми командовал Бартоломео Баретта, солдат удачи из Пьемонта[324].

В тот же день, 23 мая 1430 года, ближе к вечеру, Дева решила сделать вылазку из города. Гийом де Флави, капитан гарнизона, приказал открыть городские ворота, ведущие на мост, и она выехала со своим штандартом во главе нескольких сотен латников. Они очистили мост и больварк, охранявший подступы к нему на противоположном берегу, и пошли в атаку на войска Жана де Люксембурга. Дважды они оттесняли бургундцев к их лагерю, но во время третьей атаки их перехватили англичане, и отрезали им путь к отступлению. Когда они пытались бежать через поля, Деву стащили с лошади, окружили и взяли в плен. Около 400 ее людей были убиты или утонули, а ее брат и управляющий ее хозяйством оказались в плену. Ликующие бургундцы, которые "никогда не боялись ни одного полководца или военачальника так, как эту девицу", выставили свою пленницу перед герцогом, который специально приехал на передовую, чтобы увидеть ее, и имел с ней беседу, про которую очевидец Монстреле, позже бессовестно утверждал, что ничего не помнит. Герцог, однако, отметил это событие, написав в тот же день триумфальное письмо в крупные города с сообщением, что "та, кого называют Пастушкой", была взята в плен[325].

Хотя ни сама Жанна, ни очевидцы не обвиняли в ее пленении ничего, кроме того, что она оказалась между двумя вражескими отрядами и была подавлена их численностью, обвинения в предательстве циркулировали на протяжении веков. Гийома де Флави, родственника Рено де Шартра, обвиняют в том, что он намеренно не пустил Жанну в город приказав закрыть ворота. Только один современник, Персеваль де Каньи, писавший спустя восемь лет после этого события, предполагает, что Флави приказал поднять мост и закрыть ворота. Каньи не был очевидцем, но он был служащим при дворе герцога Алансонского и учитывая, что герцог был одним из самых горячих сторонников Девы, неудивительно, что его собственный апологет мог списать ее неудачу под в Компьенем на предательство, а не человеческую слабость. И даже Каньи, однако, не предполагает злого умысла со стороны Флави, объясняя, что он действовал так, как действовал, чтобы помешать англичанам и бургундцам, которые уже были на мосту, ворваться в город[326].

Жанна была передана на попечение Жана де Люксембурга, который отправил ее в свою крепость Болье-ле-Фонтен в Пикардии, а когда она попыталась бежать, ее перевели в башню его замка в Боревуаре, где жили жена и тетка Люксембурга. Их присутствие не помешало Жанне испытать унижение от внимания одного из рыцарей графа, который позже свидетельствовал, что "много раз… на пари он пытался прикоснуться к ее груди и положить свои руки на ее лоно", хотя она всегда отталкивала его изо всех сил. Он не мог быть единственным, и Жанна жила в постоянном страхе сексуального насилия, ведь ее столь желанная девственность, очевидно, была вызовом для ее пленителей и охранников. Именно по этой причине на суде она отказалась надеть женскую одежду, даже когда об этом ее просили люксембургские дамы, хотя она также утверждала, что голоса говорили ей, что еще не пришло время отказаться от мужского наряда. Голоса также ежедневно говорили ее смириться со своей участью и не пытаться больше бежать, но в отчаянии она все-таки спрыгнула с башни, повредив бедро и спину. Сразу же пойманная, Жанна вернулась в свою тюрьму, где пробыла до конца ноября[327].

Весть о том, что героиня была захвачена под Компьенем, распространилась быстро. Уже через два дня после этого Парижский Университет написал Филиппу Бургундскому письмо с просьбой прислать к ним его пленницу, чтобы она "предстала перед нами и прокурором святого инквизитора" для ответа на обвинения в том, что она "сильно подозревается во многих преступлениях, напоминающих ересь". Через два месяца, не получив ответа, Университет "потребовал" от герцога Бургундского, Люксембурга и бастарда Вандомского, которому сдалась Жанна, передать ее церковным властям: теперь ее подозревали в колдовстве, идолопоклонстве и связи с дьяволом[328].

Главным инициатором преследования Жанны был Пьер Кошон, бывший ректор Парижского Университета и ярый сторонник англо-бургундского альянса. Он был одним из руководителей пробургундского восстания кабошьенов в Париже в 1413 году, которое привело к резне арманьяков, и в результате был изгнан из города. В награду за верность герцог Бургундский и его отец осыпали Кошона церковными должностями, в том числе сделали его капелланом герцогской капеллы в Дижоне и добились его назначения епископом Бове в 1420 году. Участник переговоров по заключению договора в Труа, Кошон был уполномочен английской администрацией выполнять многочисленные важные дипломатические миссии и являлся старшим членом королевского Совета Франции[329].

Кошон на собственном горьком опыте убедился, что Дева возглавляла армию арманьяков, когда та шла сначала на Реймс, где он тогда жил, а затем на Бове, изгнав его из резиденции его собственного епископства. Он укрылся в Руане, где англичане выплатили ему денежную компенсацию за его потери, но теперь его взор был устремлен на главный приз — архиепископство Руанское, которое только что освободилось из-за повышения Жана де ла Роштейна до кардинала. Будучи одновременно королевским советником и высокопоставленным церковным деятелем, Кошон многим был обязан английскому режиму и ожидал от него еще большего. Жанна была захвачена в его епархии Бове, поэтому он мог заявить, что право судить ее относится к его юрисдикции, и в течение следующих четырех месяцев он неустанно трудился, чтобы убедить бургундцев передать ее ему[330].

Устранение Девы с политической сцены стало облегчением для Бедфорда, но оно имело второстепенное значение по сравнению с отвоеванием мест, потерянных во время ее походов. В ноябре 1429 года Генеральные Штаты Нормандии выделили ему 140.000 т.л. (8.17 млн. ф.с.) специально для выплаты жалования гарнизонам и осады Торси, Омаль, Конша и других вражеских соседних крепостей, "а не где-нибудь еще" — суровое напоминание о том, что не должно повториться отвлечение средств, в результате которого деньги, предназначенные для захвата Анжера, были перенаправлены для осады Орлеана. Дополнительная субсидия в марте 1430 года в размере 70.000 т.л. (4.08 млн. ф.с.) была признанием того, что такое количество военных операций ложится тяжелым бременем на финансы Нормандии.

Землекопы и рабочие, в январе 1430 года, уже трудились при осаде Торси, расположенного на полпути между Бове и Дьеппом и местные налоги взимались, чтобы быстро выплатить им "разумную и причитающуюся" заработную плату, а также жалованье солдатам, которые к следующему месяцу были размещены в бастидах вокруг города. Осада Шато-Гайяр также продолжалась, хотя к апрелю Джон Ланберри, командовавший там войсками, был в отчаянии, так как не мог добиться выплаты жалованья своим рабочим и был вынужден платить деньги из собственного кармана, чтобы обеспечить им прожиточный минимум, а теперь угрожавшим уйти, если им не заплатят полностью. В других частях герцогства даже такое достаточно безопасное место, как город Лизье, был настолько встревожен успехами арманьяков, что попросил разрешения взимать местные налоги для оплаты "укрепления стен для обороны города"[331].

Новые военные усилия были направлены на подготовку к долгожданному прибытию во Францию Генриха VI. 23 апреля 1430 года он высадился в Кале, его путешествие было тщательно спланировано таким образом, чтобы он прибыл в День Святого Георгия и смог отпраздновать праздник святого покровителя Англии на французских берегах. Теперь проблема заключалась в том, что с ним делать. Одно из предложений состояло в том, чтобы он сразу же отправился в Реймс на коронацию, но это было невозможно: не только сам Реймс, но и многие другие города и замки к востоку и северу от Парижа находились в руках врага. Он даже не мог отправиться в Париж, потому что арманьяки преградили ему путь, удерживая Лувье. Советники, опасаясь подвергать 8-летнего ребенка опасности, решили отсидеться в Кале, пока вся армия не прибудет из Англии и не освободит ему путь вглубь страны. Только в конце июля дорогу сочли достаточно безопасной для того, чтобы Генрих смог отправиться в Руан, где ему предстояло пробыть следующие 16 месяцев[332].

Английский Совет решил, что роль Бедфорда как регента должна закончиться после прибытия Генриха во Францию. С этого момента все военные назначения и пожалования переходили из его рук к королю, равно как и ответственность за выплаты из нормандской казны. До возвращения Генриха в Англию эффективное управление Францией возлагалось на Большой Совет, объединявший тех английских советников, которые сопровождали Генриха во Францию, и членов Совета во Франции. Это было лишь временное положение, и было понятно и ожидаемо, что Бедфорд вернется к своей роли регента после отъезда Генриха. Пока же ему приходилось довольствоваться титулом "бывшего регента". Хотя герцог мог бы претендовать на место "главного советника", как это сделал его брат в аналогичной ситуации в Англии, он редко посещал заседания Большого Совета, вместо этого посвящая свои силы руководству военными действиями. По случайности, а может быть, и по умыслу, именно кардинал Бофорт, глава Большого Совета и постоянный гость в Руане, теперь взял на себя бразды правления[333].

С помощью подкреплений, прибывавших партиями из Англии, Бедфорд смог медленно, но верно продвигаться вперед, так в июне Шато-Гайяр был взят измором, а в июле пали Омаль и Этрепаньи. Упорно продвигаясь к Парижу и за его пределы, он, в течение месяца, направил герцога Норфолка и графа Стаффорда для захвата 12-и крепостей вокруг города, и ко второй неделе июля они были уже в Корбее. В августе Торси пал под натиском бастарда Кларенса, но осада Лувье застопорилась, несмотря на щедрые субсидии от Генеральных Штатов Нормандии. Еще одной неудачей стала гибель лорда Рооса, 24-летнего юноши, который прибыл в Париж "с большей помпой, чем это когда-либо делал любой другой рыцарь, который не был ни королем, ни герцогом, ни графом", и утонул два дня спустя в Марне, когда перепутал брод, преследуя группу отступающих арманьяков. Его более опытные люди успешно выполнили задание, захватив капитана Ланьи, который был занозой для парижан, вернув всех пленных и добычу, которую они захватили. Сменивший Рооса граф Стаффорд, назначенный коннетаблем Франции, прибыл в Париж в начале сентября и начал успешные действия по захвату городов и крепостей в Бри[334].

Парижский горожанин ведший дневник не испытывал особого сочувствия к этим приездам и отъездам должностных лиц. "Ни один человек из тех, кто сейчас носит оружие, к какой бы стороне он ни принадлежал, французской или английской, арманьякской, бургиньонской или пикардийской, не позволит себе ничего, что не было бы слишком сложным или слишком тяжелым", — жаловался он. Ничто не было неприкосновенно. арманьяки захватили и разграбили аббатство Сен-Мор-де-Фоссе, но когда англичане вернули его себе, они разграбили его во второй раз, "независимо от того, понравилось это их командирам или нет…". "Они обчистили его так чисто, что даже не оставили ложку в кастрюле". Горожанин, по крайней мере, признавал, что англичане были лучшими солдатами, язвительно записав в своем дневнике, что "триста англичан добились большего в военном деле, чем пятьсот пикардийцев", даже если они были "отъявленными ворами и всегда насмехались над людьми", но он был сильно разочарован тем, что герцог Бургундский не смог взять Компьень и прийти на помощь Парижу[335].

Но герцог Бургундский был озабочен своими собственными проблемами. Осада Компьеня затянулась, и он был вынужден отозвать часть своих войск для передислокации на север, где разгорелась война между его графством Намюр и городом Льеж. Окончание перемирия с Карлом VII в мае 1430 года также привело к возобновлению пограничных войн на юге, и хотя они были по сути чередой мелких стычек, они отнимали людей и деньги у любой совместной кампании с англичанами. 11 июня 1430 года бургундская армия в 1.200 человек, вторгшаяся в Дофине под командованием принца Оранского, попала под Антонуа в 60-и милях к востоку от Дижона, в засаду, устроенную Раулем де Гокуром и печально известным кастильским наемником Родриго де Вильяндрандо. Бургундцы в панике разбежались и многие из них были перебиты при бегстве, примечательно, что тело одного несчастного латника, который спрятался в дупле дуба и застрял там из-за своих доспехов, было обнаружено только после того, как дерево было срублено в 1672 году. Сам принц Оранский спасся, но был тяжело ранен и позже исключен из Ордена Золотого Руна, поскольку, как и Фастольф при Пате, покинул поле боя после того, как развернул свое знамя[336].

В начале ноября Сентрай во главе отряда арманьяков предпринял внезапную атаку, которая успешно отвлекла осаждающих от Компьеня, позволив городу пополнить запасы. Поэтому Жан де Люксембург и граф Хантингдон решили избежать дальнейших потерь и снять осаду. Гийом де Флави своим упорным отказом сдаться в течение более чем пяти месяцев блокады сделал то, что не смогла сделать Дева, и спас вверенный ему город[337].

Несколько недель спустя, при Гербиньи в Пикардии, Сентрай ошеломил другой бургундский отряд, который по глупости передвигался, не выслав вперед разведчиков, убив 50 или 60 человек и взяв до сотни пленных, включая англичанина сэра Томаса Кириэлла, который был откомандирован к бургундцам, чтобы действовать совместно. Катастрофический год для бургундцев закончился поражением от сира де Барбазана в битве под Бар-сюр-Сен, в которой была потеряна большая часть их знаменитой артиллерии[338].

Филипп Бургундский возложил вину за свои военные провалы на англичан. В письме Генриху VI через два дня после того, как его армия ушла из-под Компьеня, он заявил, что предпринял осаду "по вашей просьбе и приказу… хотя это противоречило мнению моего Совета и моему собственному". Ему было обещано 19.500 т.л. (1.14 млн. ф.с.) в месяц на содержание его людей, а также на содержание артиллерии, но выплаты были задержаны на два месяца, и ему лично пришлось изыскать 40.000 салюдоров (3.21 млн. ф.с.) для содержания артиллерии. Герцог лишился услуг графа Хантингдона, который был вынужден уйти, потому что его людям не выплатили жалованье, и он больше не мог позволить себе участвовать в осаде. "Я не могу продолжать, — жаловался герцог, — без адекватного обеспечения в будущем от вас…. и без выплаты того, что мне уже причитается"[339].

Но у английской администрации были свои финансовые проблемы. Хотя экспедиционная армия заключила контракт на год службы, солдаты получили жалованье только за шесть месяцев до отъезда из Англии. Остальная часть жалованья должна была выплачиваться ежемесячно, но денег не было, и многие решили вернуться домой раньше срока. Сэр Уильям Портер, например, прибыл с ротой из 80-и человек, но к концу октября на его службе оставалось только 15. Большой Совет под руководством кардинала Бофорта попытался исправить ситуацию, назначив по меньшей мере 23 командира армии капитанами гарнизонов Нормандии, тем самым переложив расходы на казну герцогства. Такие радикальные кадровые перестановки в некоторых стратегически важных крепостях были сомнительны с военной точки зрения, тем более что они привели к некоторым крайне неуместным назначениям, так например, сам кардинал стал капитаном Онфлёра в Михайлов День 1430 года[340].

В конце декабря, когда перспектива коронации Генриха в Реймсе не приблизилась, несмотря на беспрецедентные средства, влитые в кампанию, Большой Совет решил отправить кардинала и сэра Джона Типтофта в Англию, чтобы найти больше денег и людей для новой кампании. Они прибыли как раз к тому моменту, когда Бофорт мог произнести вступительную речь в новом Парламенте, собравшемся в Вестминстере 12 января 1431 года. В качестве темы он выбрал очень подходящее выражение "Трон его королевства будет установлен", и Парламент отреагировал предоставлением субсидии в размере одной пятнадцатой и одной десятой, которая должна была быть собрана к 11 ноября, а также трети от другой субсидии, которая должна была быть выплачена к 20 апреля 1432 года[341].

Кардинал был столь же успешен и в наборе людей, хотя, возможно, только потому, что он использовал семейные связи: два его племянника, Томас и Эдмунд Бофорты, подписались возглавить экспедицию, насчитывающую 2.649 человек, более 2.000 из которых должны были отправиться во Францию в начале марта. В свои 25 лет Томас Бофорт провел большую часть жизни во Франции, но только потому, что в 1421 году будучи подростком попал в плен при Боже, а освобожденный летом 1430 года, провел остаток года в участвуя в кампании и вернувшись в Англию вместе со своим дядей в декабре. Его младший брат Эдмунд, будущий 1-й герцог Сомерсет, станет одной из самых важных фигур в истории английского королевства Франция. В возрасте 21-го года он был серьезно скомпрометирован неосмотрительной любовной связью с вдовой Генриха V, но искупил свою вину честной военной службой, возглавив крестоносные войска кардинала во Франции в июле 1429 года. Бедфорд назначил его коннетаблем армии и капитаном нескольких важных крепостей, а также доверил ему осаду Этрепаньи и Шато-Гайяр. Оба Бофорта имели обширные земельные владения во Франции, Томас — как граф Перш, а Эдмунд — как граф Мортен, что давало им веские личные причины для защиты английских интересов во Франции. Еще один племянник кардинала, Ричард Невилл, унаследовавший графство Солсбери от своего тестя, когда тот погиб при осаде Орлеана в 1429 году, летом 1431 года приведет с собой еще 800 человек. Общие расходы на оплату войск и доставку их во Францию составили 24.000 ф.с. (12.6 млн. ф.с.), более половины из которых были предоставлены за счет личных займов кардинала. Никто не мог сомневаться в приверженности Бофорта английскому королевству Франция, но вопрос в том, отвечала ли эта приверженность в конечном итоге интересам самого королевства[342].

### Глава одиннадцатая.
Суд и казнь

Бедфорд продолжал активно действовать в течение всей зимы с теми ограниченными силами, которые были в его распоряжении. 30 января 1431 года он привел в Париж конвой из "по меньшей мере" 56-и лодок и 12-и барж, груженных столь необходимыми продуктами. Его подвиг вызвал бурную радость в городе, поскольку он провел конвой как против течения, так и в условиях бушующих ветров и трех недель проливных дождей, которые до сильно подняли уровень воды Сене и в отличие от нескольких предыдущих конвоев, герцог также избежал всех засад арманьяков, устроенных по пути из Руана. К марту, когда погода нормализовалась и из Англии прибыли первые подкрепления, Бедфорд снова вышел в поле, захватив несколько опорных пунктов на Марне вокруг Ланьи, но не сумев взять сам Ланью[343].

Несмотря на героические усилия Бедфорда, набеги арманьяков из крепостей, окружавших Париж, постоянно нарушали поставки продовольствия, вызывая рост цен и отток бедняков из города: по слухам, в апреле за один день уехало 1.200 взрослых. Отсутствие безопасности означало, что было нецелесообразно перевозить молодого короля с его огромной свитой в столицу Франции, что создавало административные проблемы, поскольку все основные государственные институты находились в Париже, а король и Большой Совет оставались в Руане. Такие чиновники, как канцлер Луи де Люксембург, присутствие которого требовалось в обоих местах, вынуждены были проводить большую часть времени в дороге, курсируя между Руаном и Парижем[344].

Еще одним следствием отсутствия безопасности в Париже и его окрестностях стало то, что суд над Жанной д'Арк, который Университет хотел провести в столице, также пришлось перенести в Руан. Герцог Бургундский, испытывая нехватку денег, наконец, согласился продать Деву, а Генеральные Штаты Нормандии выделили 10.000 т.л. (583.333 ф.с.) из налога в 120.000 т.л. (7 млн. ф.с.), предоставленного в августе 1430 года "на покупку Жанны д'Арк, которая, как говорят, была ведьмой и военачальником, ведущим войска Дофина"[345].

Стоит задуматься, что могло бы случиться с Жанной, если бы герцог Бургундский не передал ее англичанам. Поддался бы он на требования Кошона и Университета и отдал бы ее под суд за ересь? Отдал бы он ее за выкуп арманьякам, если бы предложенная сумма была достаточно велика? Оставил бы он ее у себя в качестве потенциального козыря для будущих переговоров с Карлом VII? Или он оставил бы ее гнить в качестве пленницы в Боревуаре? В итоге его решение взять деньги и переложить проблему на своих союзников оказалось весьма дальновидным.

Те же варианты были доступны и англичанам. Очевидно, что они не захотели бы отдавать ее за выкуп, чтобы она могла воевать против них, но не было причин, почему они не могли просто отправить ее в заключение в Англию, ведь, герцоги Бурбонский и Орлеанский, которые оба были захвачены в плен более 15-и лет назад при Азенкуре, все еще находились в английских тюрьмах без надежды выкупиться. Поскольку Жанна была военнопленной, которая никогда не приносила присягу на верность Генриху V или VI, не было необходимости судить Жанну в гражданском суде.

Зачем же тогда было разрешать судить ее церковным судом? На современный взгляд, это кажется удобным способом заставить Церковь выполнять грязную работу для государства. На самом деле в средневековом сознании не было большого различия между ересью и политической изменой, особенно в этот конкретный период, когда радикализм в религии и политике шел рука об руку. В Англии лолларды уже целое поколение были тесно связаны с заговорами и восстаниями против короны, а в Богемии гуситы фактически вели войну против своего католического императора, который в 1420–1431 годах совершил против них пять последовательных крестовых походов. По иронии судьбы, как мы видели, Дева также хотела возглавить крестовый поход против гуситов и продиктовала им письмо, в котором призывала их вернуться к вере или погибнуть от меча[346]. Кардинал Бофорт, который пытался возглавить крестовый поход 1429 года, нападал на еретиков за то, что они подрывают "не только веру, но и все политические правила и управление, подстрекая народ к мятежу и неповиновению своим господам и правителям". Суд над Жанной за ересь не был ни единичным, ни необычным событием: и в Англии, и в Бургундии, в этот же период, Церковь активно преследовала большое количество подозреваемых в ереси. Только в Норвичской епархии в 1428 году осудили 60 мужчин и женщин, трое из которых были сожжены на костре, а в Лилле в 1429 и 1430 годах было арестовано 20 подозреваемых в ереси, из которых по меньшей мере 8 были сожжены[347].

Мотивы Кошона, побудившие его судить Деву за ересь, справедливо подвергались сомнению, но в то же время были сильно опошлены. Как епископ и королевский советник, он был обязан поддерживать авторитет Церкви и государства. Вопиющее неповиновение Жанны церковному учению о женской одежде и поведении и ее упорство в том, что они были определены божественным откровением, лишало Церковь роли единственного проводника между Богом и человечеством. И как показала ее мессианская способность вдохновлять население на сопротивление и свержение своих англо-бургундских хозяев, она также представляла серьезную угрозу для светской власти. Для Кошона и богословов Парижского Университета Жанна действительно исполнила пророчество, но это было пророчество самого Христа: "Восстанут лжепророки и покажут великие знамения и чудеса, чтобы ввести в заблуждение, если возможно, и избранных"[348].

Конечно, существовал риск, что церковный суд признает Жанну невиновной — вот почему, когда Большой Совет издал письмо от имени Генриха VI, разрешающее Кошону действовать, советники сообщили ему, что "мы намерены вернуть ее [Жанну], если окажется, что она не будет осуждена или признана виновной в указанных преступлениях, или в тех из них, которые касаются или затрагивают нашу веру"[349].

Однако вероятность того, что Дева будет признана не виновной, была риском, на который стоило пойти. Если бы она была осуждена за ересь, то ее утверждение о том, что она была послана Богом, было бы дискредитировано, а ее победы на поле боя могли быть приписаны вмешательству дьявола. Что еще более важно, ее осуждение запятнало бы Карла VII. "Я говорю с вами, — сказал ей один из ее допросчиков, — и я говорю вам, что ваш король — еретик и раскольник"[350]. Публичное осуждение Жанны подорвало бы законность коронации Карла и открыло бы путь к коронации Генриха с благословения Церкви.

Жанну привезли в Руан под английским военным конвоем 23 декабря 1430 года и поместили в Руанский замок, где ее держали в камере, закованной в цепи и охраняемой тремя английскими эсквайрами и полудюжиной солдат. Строго говоря, поскольку ее судила Церковь, она должна была содержаться в тюрьме архиепископа или под домашним арестом в монастыре, где ее охраняли бы монахини. Заключение ее в Руанский замок само по себе не было свидетельством того, что ее судьи были политически мотивированы, как предполагали более поздние комментаторы, а практическим признанием того, что она была слишком ценным заключенным, чтобы содержать ее в обычной тюрьме, церковной или гражданской, откуда она могла бы сбежать или быть спасенной. Замок был самым надежным местом в Руане, но он не был нейтральной территорией. Он также был резиденцией нормандского правительства, а Генрих VI и его двор в это время находились в этом же замке. Поэтому с точки зрения общественного восприятия решение держать ее и судить в стенах замка было непродуманным, поскольку оно неизгладимо ассоциировалось с английским режимом и вызывало обоснованные сомнения в беспристрастности суда.

Те свидетели, которые были вовлечены в процесс, а затем были вынуждены давать показания 25 лет спустя на другом процессе по аннулированию приговора, прилагали экстравагантные усилия, чтобы оправдать себя и обвинить "англичан" в манипуляциях и ведении процесса. Однако из 131 судьи, заседателя и других священнослужителей, участвовавших в процессе, только восемь были англичанами, и из этих восьми только двое присутствовали более чем на трех из пятнадцати или более заседаний. Остальные, включая Кошона, были бургиньонами, и две трети из них, выпускниками Парижского Университета[351].

Все надлежащие формы суда над еретиком были соблюдены. Главный инквизитор Франции, который был задействован в суде в другом месте, назначил доминиканского монаха Жана ле Местра представлять его интересы и присоединился к Кошону в качестве второго судьи. В Домреми был послан следователь для опроса семьи, друзей и соседей Жанна; его отчеты были использованы в качестве основы для многих вопросов, заданных на последующих допросах, но они не использовались непосредственно для доказательства или опровержения обвинений, как это было на других современных процессах по ереси. Весь процесс, включая допросы, велся с подробными записями, чтобы инквизиторы могли доказать, что действовали справедливо и что Жанна сама себя разоблачила. У нее не было адвоката для защиты, но это не было исключением для того времени, и она, очевидно, отказалась от помощи, когда она была предложена 27 марта. Когда была предложена возможность пытать ее, что было обычным делом, были опрошены 12 заседателей, но они приняли решение против большинством голосов, девять против трех[352].

С 21 февраля по 3 марта 1431 года Жанну допрашивали на шести "публичных" заседаниях в замковой часовне, где аудитория полностью состояла из теологов и канонических юристов, которые присутствовали там в качестве консультантов. Еще девять допросов были проведены наедине в ее камере с 10 по 17 марта, при этом присутствовало до одиннадцати человек, и все, кроме ее охранника в последнем случае, были дознавателями или юристами. Между публичными и закрытыми заседаниями не было заметно разницы в тоне или тематике, хотя нет возможности узнать, что было опущено в официальном протоколе, поскольку это не был стенографический отчет.

Гийом Маншон, один из юристов, составивших стенограмму суда на французском языке, а позже участвовавший в переводе ее на латынь, утверждал на процессе аннулирования приговора, что другие юристы не полностью записали ответы Жанны, упустив все, что ее оправдывало; что за ней подглядывали Кошон и граф Уорик, когда она давала признательные показания; и что ее духовник раскрыл все, что она рассказала ему, следователям. Его утверждения вполне могли быть правдивыми, но очевидно, что он также отчаянно хотел избежать порицания или наказания за свою собственную роль в первом судебном процессе. Его пришлось "заставить" передать свои записи в 1456 году, и он настаивал на том, что участвовал в процессе против своей воли и из страха перед английским режимом. Его протесты звучат несколько натянуто: "Он знал и твердо верил, что если бы его не заставили англичане, то не стал бы так обращаться с [Жанной] и не отдал бы ее под суд таким образом". Он даже утверждал, что потратил свое жалование за участие в суде на миссал, "чтобы помнить о ней и молиться за нее Богу"[353].

Несмотря на все недостатки доказательств на обоих процессах, бесспорным и триумфальным является абсолютная вера Девы в божественное происхождение ее миссии и ее абсолютная убежденность в том, что голоса которые она слышала были реальными. Честная и бесхитростная, упрямая и прямая до грубости, эта 19-летняя неграмотная деревенская девушка смогла противостоять самым выдающимся европейским профессорам теологии и канонического права, но в своем отказе принять их мнение и изменить свое собственное она бросила вызов Церкви. Поэтому в глазах закона она была виновна в ереси и расколе. И подобно сотням протестантских и католических мучеников, которые обрели свою веру в конфликте с господствующей ортодоксией, она должна была либо публично признать свою неправоту, либо понести высшую меру наказания — быть сожженной на костре.

24 мая ее привели на кладбище аббатства Сент-Уэн в Руане и возвели на публичный эшафот. Место было выбрано не из-за пугающих ассоциаций со смертью, а потому, что это было большое открытое пространство, где регулярно собирались толпы людей, слишком большие, чтобы поместиться в церкви, чтобы послушать проповеди, особенно проповеди приезжих монахов. Проповедь была обращена к Жанне, увещевая ее отказаться от своих заблуждений и вернуться в лоно единой Церкви. Ей трижды предлагали отречься, она отказывалась, но когда Кошон начал зачитывать приговор, ее мужество сдало. В присутствии огромной толпы, собравшейся посмотреть на эти события, она повторила за Кошоном отречение от своих "преступлений и ошибок":

> в лживом притворстве, что ей были откровения и явления от Бога, Его ангелов, святой Екатерины и святой Маргариты; в том, что она вводила других в заблуждение; в безумной и слишком легкомысленной вере; в суеверных гаданиях; в хуле Бога и Его святых; в нарушении Божественного закона, Священного Писания и канонического права; в ношении беспутного, постыдного и нескромного наряда, против естественного приличия, и волос, остриженных по кругу в мужском стиле, против всех приличий женского рода; также в самонадеянном ношении оружия; в жестоком желании пролития человеческой крови; в утверждении, что я делала все это по повелению Бога, Его ангелов и святых, названных ранее; в презрении Бога и Его таинств, в поощрении мятежей, в идолопоклонстве и вызове злых духов. Я также заявляю, что я была раскольником и что я во многом отступила от веры[355].

Заставив Жанну лично выступить с этим всеобъемлющим публичным отречением от всего, во что она верила, что говорила и делала (и многого, чего не делала), суд достиг своей цели — дискредитировать ее и ее короля. В качестве наказания ей было назначено вечное одиночное заключение и приказано носить женскую одежду. Но через два дня она изменила свое решение, заявив, что обещания разрешить ей ходить на мессу и освободить от цепей не были выполнены, и она скорее умрет, чем будет больше терпеть муки заключения. Она признала, что голоса снова говорили с ней ("роковой ответ", сделал кто-то пометку на полях протокола) вернулась к мужской одежде и настаивала на том, что ее отречение не было подлинным, а было полностью продиктовано страхом перед сожжением. Голоса говорили ей, что она прокляла себя навечно только для того, чтобы спасти свою жизнь[356].

Это был худший из возможных исходов как для самой Жанны, так и для англичан. Ее публичное отречение перечисляло и провозглашало ее "ошибки" для широкой аудитории, и теперь, поскольку она была еретиком-рецидивистом, не оставалось другого выхода, кроме как сжечь ее. Не могло быть более эффективного способа привлечь внимание к ее вере в праведность ее миссии, чем ее готовность умереть за нее. И 30 мая 1431 года она так и поступила. Жанну отвели на Старый рынок, традиционное место публичной казни в Руане. Кошон произнес последнюю проповедь и огласил приговор, после чего передал ее светским властям. Затем Жоффруа Тераж[357], королевский палач, подвел ее к костру, надел ей на голову митру с надписью "еретик, рецидивист, отступник, идолопоклонник" и поджег дрова. Один сочувствующий англичанин сделал для Жанны небольшой крест из дерева, который она положила себе на грудь, а нормандский священник, служивший на суде помощником, взял приходской крест из церкви Сен-Совер и держал его на возвышении, чтобы она могла видеть его, когда ее будет пожирать пламя. Несколько раз она воскликнула "Иисус!", и именно его имя она произнесла на последнем дыхании[358].

После ее смерти Тераж притушил огонь, чтобы продемонстрировать ее нагое тело, "чтобы отбросить сомнения людей" в том, что она была женщиной. Когда толпы зрителей достаточно долго посмотрели на нее, он вновь разжег огонь, чтобы ее тело превратилось в пепел, который затем выбросили в Сену, чтобы он не стал объектом почитания. Ведь по реакции некоторых из толпы уже было ясно, что они верили, "что она была замучена, и за своего истинного господина". Даже Тераж, как утверждалось позже, сказал, что "он очень боялся быть проклятым за то, что сжег святую женщину", хотя и не настолько, чтобы это убедило его отказаться от своего жуткого занятия. По крайней мере, два свидетеля на процессе аннулирования приговора утверждали, что Тераж сказал им, что не смог уничтожить сердце Жанны, которое, как и подобает святым реликвиям, устояло перед его усилиями сжечь его, используя масло, серу и древесный уголь, и осталось целым. Сам Тераж, к счастью, не смог подтвердить это утверждение, так как умер задолго до этого[359].

Публичное сожжение не помешало распространению слухов о том, что Жанна избежал костра. В 1436 году в городе Мец появилась женщина, называвшая себя "Жанна дю Лис", которую братья Жанны "признали" за свою сестру; осыпанная подарками, она отправилась в Кельн, а затем в 1439 году в Орлеан, где горожане ее чествовали и вручили деньги "за добро, которое она сделала городу во время осады". По приказу Университета и Парламента ее привезли в Париж и там опознали как Клод дез Армуаз, жену рыцаря из Лотарингии. Единственное сходство Клод с Жанной заключалось в том, что она утверждала, что переоделась мужчиной и сражалась в качестве наемного солдата в папской армии. Клод исчезла из поля зрения в 1440 году после разоблачения, но другая самозванка, Жанна де Сермез, провела три месяца в тюрьме в Сомюре, пока не была помилована Рене Анжуйским в 1457 году[360].

Власти Руана стремились искоренять такие истории. 28 июня от имени Генриха VI были направлены письма Папе, кардиналам и императору Сигизмунду, а также другим королям, князьям и герцогам за пределами Франции, в которых излагалась официальная версия карьеры, суда, отречения, рецидива и приговора "лжеведьме". В письмах говорилось, что столь подробный отчет был необходим, поскольку народная молва разнесла рассказы о деяниях Жанна "почти по всему миру", но можно не сомневаться, что Большой Совет также использовал возможность тонко очернить Карла VII. Не было никаких ссылок на политические аспекты или роль Жанны, просто туманное описание того, что она хвасталась тем, что была послана Богом, носила мужскую одежду, боевое оружие и участвовала в битвах, где убивали мужчин. Неоднократно подчеркивалось, что поведение Жанны оскорбляло христианскую веру, и что она была судима и приговорена церковным судом. Любая светская власть, осмелившаяся оспорить ее приговор, тем самым подставила себя под обвинение в неповиновении Церкви[361].

Аналогичные письма, скопированные для дворян и жителей крупных городов Франции, были направлены французским епископам с просьбой использовать эти материалы в публичных проповедях на благо населения, "которое долгое время было обмануто и совращено действиями этой женщины". Одна из таких проповедей была прочитана в Париже в начале июля не кем иным, как Жаном Гравереном, главным инквизитором Франции, который делегировал свои полномочия во время суда над Жанной. В отличие от более взвешенного тона циркулярных писем, это была эмоционально насыщенная и временами злобная смесь лжи и полуправды. Он обвинил Жанну в том, что она одевалась "как мужчина" с 14-и лет: "после этого ее отец и мать хотели бы убить ее, если бы могли сделать это безнаказанно, и… она покинула их, попав в компанию дьявола, и с тех пор была убийцей христиан, полной крови и огня, пока, наконец, не была сожжена". Ее святые, заявил он, были демонами, которые ввели ее в заблуждение и привели к смерти[362].

Что особенно интересно в проповеди Граверена, так это то, что он осуждал не только Жанну, но и трех других женщин: Пьеронну Бретонскую, ее безымянную спутницу и Екатерину де Ла-Рошель. Все четыре, утверждал Граверен, были использованы братом Ришаром, францисканским монахом, который был изгнан из Парижа в мае 1429 года за свои подрывные проповеди, которые привлекали огромные толпы и приводили к публичным сжиганиям предметов, которые он осуждал как суетные. Ришар убедил многих парижан носить оловянные медальоны с именем Иисуса в качестве символа покаяния, но они побросали их (и возобновили игру в карты и кости), узнав, что Ришар присоединился к Жанне и арманьякам и убеждает бургундские города отказаться от своей верности. Обратив их внимание на то, как легко брат Ришар обманул их, Граверен настойчиво напомнил парижанам, что они должны доверять суждению Церкви и не позволять другим лжепророкам пользоваться их легковерием[363].

История Девы кажется нам настолько необычной и культовой, что мы склонны забывать, что для современников она отнюдь не была уникальной. Как отмечал Граверен, она была лишь одной из четырех женщин, связанных с братом Ришаром, которые попали в поле зрения властей. Пьеронна Бретонская и ее спутница были раскаявшимися последователями брата Ришара; они были с ним и Жанной в Сюлли-сюр-Луар и были схвачены в Корбее весной 1430 года. Компаньонку отпустили после допроса, но Пьеронна решительно защищал Жанну, говоря, что "то, что она сделала, было хорошо сделано и было волей Божьей". Ее тоже судили за ересь, как и Жанну, ведь она принимала причастие от брата Ришара более одного раза в день, что было нарушением канонических норм. Более того, Пьеронна утверждала, что Бог неоднократно являлся ей в человеческом облике, одетый в длинную белую мантию поверх красной туники, и говорил с ней "как один друг с другим". Она отказалась отречься и была сожжена на костре как еретик, всего за несколько месяцев до Жанны, 3 сентября 1430 года в Париже[364].

Екатерина де Ла-Рошель была арестована в Париже в декабре 1430 года и фактически дала показания против Жанны, сказав следователям, что Дева "сбежит из своей тюрьмы с помощью дьявола, если ее не будут хорошо охранять". Эти две женщины встречались под эгидой брата Ришара в Жаржо и Монфоконе, но вскоре рассорились. Как и Жанна, Екатерина верила, что у нее есть назначенная Богом миссия, которую ей открыла в видениях белая дама, одетая в золотую ткань. Дама сказала ей, что Карл VII даст глашатаев и трубачей, которые будут сопровождать ее в путешествии по крупным городам Франции, объявив, что все, у кого есть спрятанное золото, серебро или сокровища, должны немедленно принести их им, и если они откажутся или будут прятать их, Екатерина узнает их местонахождение с помощью божественного откровения. Таким образом, утверждала Екатерина, она соберет деньги для оплаты солдат Жанны.

С иронией, которая не осталась незамеченной судьями на ее процессе, Жанна, которая и не думала доказывать, что ее собственные видения были реальными, рассказала, что настояла на том, чтобы проверить утверждения своей соперницы-провидицы, наблюдая за ней во сне в течении двух ночей, но так и не сумев увидеть белую даму своими глазами. Брат Ришар хотел поручить Екатерине какое-то задание, но Жанна презрительно отмахнулась, сказав им обоим, а также Карлу VII, что ее собственные святые сообщили ей, что видения Екатерины — это "все ерунда" и "просто безумие". Екатерина, сказала она, должна вернуться к своему мужу, заниматься домашними делами и присматривать за детьми, что, предположительно, она и сделала, когда отреклась от своих пророчеств и была освобождена в июне 1431 года, вскоре после казни Жанны[365].

Ирония судьбы заключалась также в том, что брат Ришар тоже находился в тюрьме во время суда над Девой, но не в английском королевстве Франция. Несмотря на его поддержку Дофина во время коронационной кампании и близость к королеве Марии Анжуйской, 23 марта 1431 года Парламент Пуатье удовлетворил просьбу епископа Пуатье и инквизитора о выдаче предписания поместить его под домашний арест в местном францисканском монастыре и запретить ему проповедовать где-либо в пределах их юрисдикции. Офицеры, производившие арест, были уполномочены схватить его, "даже если он находился в священном месте", и он был должным образом арестован в тот самый день, когда Карл VII официально въехал в Пуатье. Очевидно, что скорое прибытие короля напугало власти, заставив удалить брата Ришара со сцены, опасаясь, что его мощное ораторское искусство может быть публично использовано в защиту Девы, и, что еще хуже, что он может лично обратиться к Карлу с просьбой спасти ее. Такого позора нельзя было допустить[366].

Печальная правда заключалась в том, что Дева отслужила свое, и арманьяки умыли руки. Первыми дистанцировались церковные власти. Рено де Шартр никогда не одобрял ее, потому что она отстаивала мнение, что "мир можно найти только на конце копья" и сообщил своим епископам, что Бог позволил Жанне попасть в плен, "потому что она возгордилась из-за гордости и из-за богатых одежд, которые она приняла, и потому что она не сделала того, что повелел ей Бог, а исполняла свою собственную волю"[367].

Карл не стал оправдываться, но и не сделал ничего, чтобы помочь Жанне. Он мог предложить огромный выкуп, чтобы добиться ее освобождения, но не сделал этого. Он мог приказать Рено де Шартру, как архиепископу Реймса, воспользоваться своей высшей властью над Пьером Кошоном, чтобы суд был передан в юрисдикцию арманьяков, но не сделал и этого. Он мог бы обратиться о заступничестве за Жанну к новому Папе, Евгению IV, избранному 3 марта 1431 года, через одиннадцать дней после смерти Мартина V, но он и этого не сделал. Карл всегда знал, что сотрудничество с таким неортодоксальным человеком, как Жанна, сопряжено с определенным риском. Он не хотел и не мог помогать ей сейчас, потому что в этом случае он был бы замешан как укрыватель и сторонник еретика. Это также привлекло бы внимание к тому факту, что "самый христианский король Франции" обязан своей коронацией не Богу, а женщине, обвиненной, а позже осужденной за сношение с дьяволом. По этим причинам он держался в стороне от процесса в Руане и за 20 лет после ее пленения ни разу не высказался о судьбе Девы[368].

В любом случае, как беззлобно заметил Рено де Шартр, когда Жанна попала в плен, арманьяки уже нашли ей преемника, молодого мальчика-пастуха из Оверни, "который говорит так же хорошо, как Жанна". Гийом ле Берже, как его называли в народе, "заставлял людей боготворить его", потому что, подобно святому Франциску, он имел стигматы — кровавые отметины на руках, ногах и боку, повторяющие пять ран, полученных Христом на кресте. Это буквально выделяло его как святого человека, и он тоже утверждал, что был послан Богом. В отличие от Жанны, которая ездила на лошади верхом, как мужчина, пастух ездил боком, как женщина, и, как утверждали и друзья, и враги, был либо сумасшедшим, либо простофилей[369].

Не приходится сомневаться, что арманьяки намеренно поставили перед собой цель "возвысить его репутацию, как и в случае с Девой Жанной". Поэтому для англичан было своего рода триумфом, когда Гийом ле Берже был захвачен до того, как его карьера могла развиться должным образом. В августе 1431 года арманьяков из Бове выманили из города и устроили засаду в ходе совместной операции графов Уорика и Арундела. Гийом ле Берже был одним из тех, кто попал в плен, вместе с более значительной фигурой, Потоном де Сентраем. Для Уорика это был особенно удачный день, поскольку его собственный зять, Джон Толбот, был пленником Сентрая, что позволило начать переговоры об обмене этими двумя людьми[370].

Казнь Девы, похоже, помогла англичанам, поскольку Сентрай был не единственным арманьякским капитаном, попавшим в плен этим летом. В ту же неделю, когда была сожжена Жанна, "худший, жесточайший, бессердечный" из всех, Ла Гир, был пленен и заключен в замок Дурдан, недалеко от Ла-Шарите-сюр-Луар. Через несколько недель, 2 июля, мессир де Барбазан, которого Ла Гир вызволил из долгого заточения в Шато-Гайяр в предыдущем году, был убит в сражении с бургундскими войсками при Бюльневиле, в 20-и милях к юго-западу от Домреми, родной деревни Девы. Рене Анжуйский, кузен, шурин и доверенное лицо Карла VII, был взят в плен в том же сражении, что временно положило конец его борьбе за утверждение себя в качестве герцога Барского по праву своей жены[371].

Пленение Ла Гира лишило Лувье капитана и, возможно, послужило поводом для осады, которая началась в конце мая. Лувье был укрепленным городом лежащим в 18-и милях к югу от Руана, на южном берегу Сены. Он находился в руках арманьяков с декабря 1429 года, и, как мы уже видели, его гарнизон досаждал английскому судоходству, не давая конвоям с припасами пройти вверх по реке в Париж. Поэтому осада началась с хитроумной попытки выманить арманьяков из-за стен, чтобы устроить им засаду. Два корабля с пшеницей были отправлены из Руана без военного конвоя, но гарнизон не поддался на уловку, и поэтому началась полномасштабная осада[372].

Генеральные Штаты Нормандии, собравшийся в июне 1431 года, выделил треть своей налоговой субсидии в 150.000 т.л. (8.75 млн. ф.с.) на осаду Лувье, а также 20.000 т.л. (1.17 млн. ф.с.) на выплату жалованья 400 латникам и 1.200 лучникам, находившихся в армии. Для осады были выведены люди из гарнизонов по всей Нормандии, в том числе четверть гарнизона из Онфлёра, у которого появилась возможность отомстить за то, что несколькими месяцами ранее Ла Гир совершив набег из Лувье и сжег предместья их города[373].

В осаде участвовало так много людей, что обеспечение кормом всех их лошадей из ближайших окрестностей стало серьезной проблемой. Поэтому некоторые лучники и слуги были откомандированы для того, чтобы выводить лошадей на выпас. Их капитаны позже жаловались, что казначейство, придерживаясь своего обычного строго буквального толкования "участия на осаде", отказалось выплачивать этим людям жалованье, хотя причина их отсутствия была указана в платежных ведомостях[374].

Потребовалось пять месяцев, чтобы заставить Лувье сдаться, а английский капитан Томас Бофорт умер за три недели до этого, но 25 октября 1431 года гарнизону было позволено покинуть город с почестями, и Лувье снова стал английским. Это не помешало солдатам разграбить город, а властям — разрушить стены. Эта мера была задумана как наказание за предательство горожан, которое позволило Ла Гиру захватить город, так и для того, чтобы он снова не стал арманьякской крепостью[375].

Взятие Лувье обезопасило дорогу в Париж, что позволило Генриху VI нанести первый визит в столицу своего французского королевства. Так же, как его высадка во Франции 19-ю месяцами ранее была тщательно спланирована, чтобы состояться в День Святого Георгия, так и его прибытие в Париж было срежиссировано для максимального эффекта. 30 ноября 1431 года, в День Святого Андрея покровителя бургундцев, Генрих прибыл со своей свитой в аббатство Сен-Дени, где покоились предки его матери, чтобы нанести обычный королевский визит. Два дня спустя, в воскресенье, которое было первым днем Адвента перед Рождеством, он совершил торжественный въезд в Париж. Юного короля сопровождали прево Симон Морье и группа эшевенов, которые несли над его головой голубой балдахин, украшенный французскими геральдическими лилиями. Все правительственные чиновники собрались поприветствовать короля, одетые в свои красочные красные и синие государственные мантии, во главе с Филиппом де Морвилье, первым президентом Парламента[376].

Каждый торжественный въезд в город сопровождался экстравагантными зрелищами, призванными произвести впечатление на короля и убедить его в преданности подданных и побудить к благосклонному отношению к ним. Часто за этими зрелищами скрывалось откровенно политическое послание, но в данном случае оно, как ни странно, отсутствовало. Возможно, в знак уважения к возрасту короля горожане, организовавшие и оплатившие шествие, выбрали в качестве темы развлечение, а не пропаганду. Поэтому процессию короля возглавляли Девять Достойных[377], величайших воинов, которых когда-либо знал мир, хотя в нее также входил несчастный Гийом ле Берже, связанный веревкой "как вор", который должен был быть казнен в конце дня путем утопления в Сене. В разных местах по пути следования короля развлекали спектаклями, в которых были русалки, дикие люди и охота на оленя, а также анимированный герб Парижа (корабль с тремя людьми, символизирующими Церковь, Университет и горожан), мученичество Сен-Дени и сцены на библейские сюжеты.

Единственный откровенно политический спектакль был поставлен перед Шатле, резиденцией прево Парижа. Он не была оплачен из муниципальных средств, что позволяет предположить, что ее организовал и спонсировал Симон Морье, возможно, действуя от имени Большого Совета, одним из ведущих членов которого он был. Сцена представляла собой анимированное изображение договора в Труа: мальчик примерно возраста Генриха, одетый в одежду расшитую геральдическими лилиями с двойной короной на голове, поддерживаемый с одной стороны герцогом Бургундским и графом Неверским, а с другой — герцогом Бедфордом и графами Уориком и Солсбери, каждый из которых вручал ему щит с соответствующими гербами Франции и Англии[378].

16 декабря 1431 года, в третье воскресенье Адвента и через десять дней после своего десятого дня рождения, Генрих VI достиг того, ради чего сражался и умер его отец. Он был коронован и помазан в короли Франции[379].

### Часть третья.
Война на истощение

### Глава двенадцатая.
Год бедствий

Коронация Генриха VI должна была стать триумфальным моментом в истории Англии и Франции. Никогда прежде две короны не соединялись в одном лице, и никогда больше не соединятся. Однако весь этот эпизод был каким-то нервным, поспешным и неудовлетворительным. Всего за шесть месяцев до этого английский Совет еще предполагал, что церемония состоится, как того требовала традиция, в Реймсе. Вместо этого, поскольку Реймс все еще находился в руках арманьяков, Генрих был коронован в Париже — даже не в Сен-Дени, где Пипин Короткий был коронован Папой Стефаном II в 754 году в присутствии будущего Карла Великого, а в соборе Нотр-Дам.

Почти на каждой стадии процесса коронации англичане умудрялись нанести обиду своим французским подданным. Епископ Парижа был удручен тем, что кардинал Бофорт узурпировал то, что, по его мнению, по праву принадлежало ему в его собственной церкви, короновав короля и отслужив мессу. Каноники были раздосадованы тем, что королевские чиновники не подарили им положенный по обычаю позолоченный кубок, используемый во время службы. Чиновники из муниципалитета, Университета и Парламента были оскорблены тем, что с ними не обращались с достоинством, которого они ожидали на коронационном пиру, и что еще хуже для французов, англичане приготовили еду четырьмя днями ранее, и она была "шокирующей". Традиционные праздничные поединки были малочисленными и не привели к обычной раздаче милостей. Новый король также не дал обычного разрешения на освобождение заключенных и отмену некоторых налогов. Все это были вроде бы мелочи, но они были симптомами более широкого недовольства. Как отметил хронист Монстреле, все, что касалось коронации, было проведено "скорее в соответствии с обычаями Англии, чем Франции". Парижский горожанин заключил, что это "вероятно, потому, что мы не понимаем, что они говорят, а они не понимают нас", но, должно быть, многие считали, что это отсутствие чуткости к французским проблемам было просто высокомерием английского завоевателя[380].

"Английскость" коронации была подчеркнута отсутствием большинства пэров Франции, в частности Филиппа Бургундского. В предшествующие недели парижские власти ежедневно объявляли о его скором прибытии, "но все это делалось только для того, чтобы народ не шумел"[381]. Его неявка стала большим разочарованием для парижан, но особенно для англичан. Союз с герцогом сделал возможным создание английского королевства Франция, поэтому его отсутствие в тот момент, который в буквальном смысле был его пиком, стало важным и очень публичным политическим заявлением. Филипп Бургундский всегда предпочитал иметь пространство для политического маневра. За все время пребывания Генриха во Франции он ни разу не встретился с молодым королем лично, избежав тем самым неизбежного в противном случае требования, чтобы герцог принес оммаж, вложив свои руки в руки короля. Одно дело — сделать короля, и совсем другое — принести ему вассальную присягу.

Но была и более тревожная причина отсутствия Филиппа. Всего за три дня до коронации он договорился с Карлом VII о шестилетнем перемирии. В письме Генриху за день до подписания договора, чтобы "из-за этого у вас не возникло никаких подозрений или зловещих мыслей против меня", он утверждал, что его заставили принять это перемирие. И снова он возложил вину на англичан, которые не выделили ему денег и помощи войсками, необходимых для ведения войны и защиты его земель. Будущее бремя защиты английского королевства теперь полностью ложилось на самих англичан[382].

В этот момент жест приверженности со стороны англичан был бы политически правильным и желанным для французских подданных Генриха, но не успел новый король прибыть в Париж, как его увезли обратно в Руан. Генрих провел в городе всего три недели, не оставив горожанам ничего, кроме счета на 2.297 т.л. (133.992 ф.с.) за организацию официального въезда. Неприличная поспешность, с которой он покинул Париж, уступала только быстроте, с которой он затем покинул Руан. Остановившись лишь для того, чтобы отметить свою коронацию, подтвердив основание нового Университета в Кане (тем самым оскорбив Париж), он отбыл из Руана 12 января 1432 года, прибыл в Кале четырнадцать дней спустя и к 9 февраля вернулся в Англию. Генрих провел всего двадцать один месяц в своем королевстве Франция и больше никогда не ступит на французскую землю[383].

Коронация 10-летнего короля была естественной и, вероятно, необходимой реакцией на коронацию Карла VII. Как утверждал Бедфорд, оказание почестей и принесение клятвы верности помазанному на царство королю более тесно свяжет французских подданных Генриха с английским режимом. Проблема, которую не предвидел ни он, ни кто-либо другой, заключалась в том, что это также обязывало англичан более полно поддерживать то, что теперь было божественно санкционированным правом Генриха на французскую корону. Не коронованный и не помазанный король мог в будущем отказаться от своих притязаний, чтобы добиться мира на выгодных условиях, но помазанный король имел священный долг защищать корону, дарованную ему Богом. Возможность дипломатического, а не военного решения вопроса о будущей безопасности и выживании английского королевства Франция только усложнилась[384]. Коронация в сочетании с первым визитом короля в столицу Франции предоставила уникальную возможность разжечь энтузиазм в отношении английского режима, который был полностью упущен. Трудно поверить, что Бедфорд мог действовать столь бесцеремонно или бесчувственно, но на протяжении всего периода пребывания короля во Франции он был отодвинут на второй план. Вся реальная власть находилась в руках Большого Совета и его председателя, кардинала Бофорта, который не только управлял правительством, но и поддерживал его своими займами. И были допущены очень серьезные ошибки.

Одной из причин столь серьезных задержек в выплате жалованья солдатам было то, что Казначейство распорядилось платить солдатам индивидуально, а не через их капитанов, и эту политику пришлось отменить, когда Бедфорд возобновил регентство, поскольку она была непрактичной. Бофорт также был ответственен за огромное количество пожалований земель и капитанства англичанам, многие из которых были его сторонниками, приехавшими на коронацию, что вызвало недовольство среди давно служивших английских и нормандских капитанов и, что более серьезно, создало проблему на будущее, передав военную инфраструктуру в руки тех, кто не собирался постоянно проживать во Франции[385].

Бофорт также лично поссорился с Бедфордом, который 12 октября 1431 года был вынужден протестуя согласиться с тем, что в будущем он будет занимать пост регента по поручению короля и Совета, а не по праву рождения, что влекло за собой возможность его отстранения от должности. Бофорт, несомненно, стоял за этим ограничением полномочий регента, что соответствовало утверждению верховенства королевского Совета над ролью Глостера как протектора Англии. Вероятно, кардинал решил так поступить на данном этапе, потому что думал остаться после возвращения Генриха VI в Англию. С момента своего прибытия во Францию в 1429 году Бофорт упорно трудился над созданием там новой властной базы для самого себя. Как глава Совета во Франции он эффективно контролировал административные и дипломатические дела, ограничив роль Бедфорда военной сферой. Поэтому у него было мало стимулов возвращаться в Англию. Если Бофорт хотел сохранить свои собственные полномочия во Франции, ему необходимо было ограничить полномочия Бедфорда, как только последний возобновит регентство после отъезда короля, поэтому он издал официальный указ о назначении себя на эту должность. Хотя Бедфорд был вынужден согласиться на это, поскольку ему нужны были деньги дяди для поддержания военных усилий, он не был готов уступить то, что фактически являлось разделом регентства. Когда король покинул Францию, Бедфорд внес небольшое, но существенное изменение в свой титул и отныне он стал именоваться "губернатором и регентом", подчеркивая всеобъемлющий характер своего назначения[386].

Бофорт главенствовал на коронации, что, возможно, объясняет, почему парижане так плохо справились с ней. Возможно, он также был ответственен за резкое завершение пребывания короля во Франции, поскольку его собственное положение в Англии снова оказалось под серьезной угрозой. В ноябре 1431 года Глостер, который был полон решимости не допустить возобновления государственной службы своего дяди в Англии, возбудил против него судебное преследование за то, что он стал кардиналом, не оставив свою Винчестерскую кафедру и если Бофорт не явится лично для защиты в течение двух месяцев, он подлежал разжалованию по закону praemunire. Возвращение с королем, очевидно, обеспечило бы ему определенную защиту, поэтому они вместе отправились в Англию вскоре после коронации.

Однако, когда они достигли Кале, решимость Бофорта покинула его. Умоляя о вызове в Рим нового Папу, он получил разрешение отправиться туда, но вместо этого остался в Кале, чтобы дождаться прибытия своей казны и драгоценностей, которые он приказал переправить на континент. Бофорт сделал это тайно и в нарушение законов, контролирующих вывоз драгоценных металлов, поэтому, когда Глостер узнал об этом, у него был прекрасный повод все конфисковать. А поскольку его казна служила обеспечением по займам, Бофорт теперь был не только без гроша в кармане, но и политически бессилен.

Не удержавшись, Глостер уволил всех сторонников Бофорта в английском правительстве и приготовился обвинить дядю в государственной измене. Это оказалось слишком серьезным шагом для тех, кто опасался деспотических наклонностей Глостера, и Парламент снова вмешался, чтобы заключить соглашение. Бофорт был оштрафован на 6.000 ф.с. (3.15 млн. ф.с.), которые можно было вернуть в течение шести лет, если он докажет свою невиновность, и должен был выдать заем еще на 6.000 ф.с., а взамен все обвинения против него были сняты, а с его казны снят арест. Тем не менее, его влиянию на короля и Совет, которое он восстанавливал с 1429 года, пришел конец. Отстраненный от политической власти как в Англии, так и во Франции, он был вынужден вернуться к своим епархиальным обязанностям, что, должно быть, было для него новым разочарованием[387].

В то время как Генриха с пышными торжествами и ликующими толпами встречали в Лондоне, Руан подвергся самой серьезной попытки захвата города за все время английского правления. Жан де Бросс, маршал Буссак, собрал в Бове отряд из 600 латников и спрятал их в лесу недалеко от Руана. В ночь на 3 февраля 1432 года 120 из них под командованием Гийома де Рикарвиля были направлены пешком к замку, куда их тайно ввел швейцарец Пьер Аудебеф, предатель из гарнизона. Спящие англичане были захвачены врасплох и бежали, как могли, а капитан Руана, граф Арундел, который был блокирован в большой башне, совершил драматический побег, спустившись со стены в корзине на веревке. Когда большая часть замка была в его руках, Рикарвиль вернулся к Буссаку, чтобы привести остальных людей, как было условлено, но обнаружил, что они отказались ему помочь и отправились обратно в Бове.

Брошенные и неспособные защитить весь замок без подкрепления, люди Рикарвиля отступили в большую башню, прихватив с собой столько припасов, сколько смогли найти. Англичане поспешно вызвали подкрепление и вооружение, в том числе 100 пушечных ядер, присланных из Вернона и окружив башню, начали артиллерийский обстрел, который продолжался 13 дней и нанес такой ущерб, что замок стал непригоден для обороны, а люди Рикарвиля были вынуждены сдаться. Жоффруа Тераж, как говорят, казнил 105 из них за один день, включая Аудебефа, который, как предатель, был обезглавлен и четвертован, а его конечности затем были выставлены на городских воротах, а голова — на копье[388].

То, что такая смелая попытка стала возможна и почти удалась в самом сердце английской администрации всего через несколько недель после коронации, является замечательным свидетельством упущенной возможности поощрения единства и верности, предоставленной этим событием. Это также свидетельствовало о том, что арманьяки рассматривали свое перемирие с Бургундией как возможность использовать слабости англо-бургундского союза. После того как войска герцога были убраны с поля, военное бремя полностью легло на плечи англичан, хотя некоторые бургундцы, в том числе сир л'Иль-Адам и Жан де Люксембург, продолжали служить за английское жалованье. До предела растянутые силы английских войск увеличивали возможности арманьяков по захвату крепостей врасплох. И в этом им помогал тот факт, что перемирие значительно усилило надежды гражданского населения на то, что за ним последует полное мирное урегулирование. В этих обстоятельствах неудивительно, что попытка предательства Руана была лишь первой из почти дюжины зафиксированных заговоров 1432 года.

Самая эффектная и успешная из них была реализована рано утром 12 апреля 1432 года. Два купца из Шартра, захваченные арманьяками и убежденные перейти на их сторону, привезли дюжину телег, груженных бочками, из Орлеана в свой родной город. Ворота были открыты для них, потому что они были хорошо известны, имели охрану и якобы привезли соль, которая была в дефиците. Но как только большинство повозок благополучно прошли через ворота, "возчики" заблокировали подъемный мост, убив лошадь в сбруе следующей повозки, а несколько солдат выпрыгнули из бочек, в которых они прятались. Они убили стражников у ворот и захватили сторожевую башню. Орлеанский бастард, Рауль де Гокур и Ла Гир (который снова был в строю, только что сбежав из своей тюрьмы в Дурдоне) ждали с войском неподалеку и по условному сигналу ворвались в город. Они не встретили особого сопротивления, поскольку их соратник (и, если верить Монстреле, человек, задумавший этот план), монах-доминиканец, договорился прочитать важную проповедь в самом дальнем конце города, чтобы там собрались все жители. Город был взят еще до того, как большинство изумленных горожан узнали, что враг проник за ворота. Епископ-бургиньон Шартра был убит на улице, пытаясь пробиться к воротам, а все те, кто "управлял англичанами", были обезглавлены на следующий день[389].

Другой доминиканский монах был главарем заговора с целью передачи Аржантана соседнему вражескому гарнизону в Бонмулене. Несчастный купец Гийом дю Валь был арестован англичанами, поскольку он регулярно ездил в Бонмулен, чтобы договориться о выкупе и освобождении торгового партнера, содержавшегося там в плену. Его поездки были вполне законными, поскольку он получил разрешение на них от лейтенанта Генриха VI в Нормандии. Тем не менее, под пытками, настолько жестокими, что он почти потерял руку и ногу, дю Валь признался, что французы смогли убедить его помочь им захватить Аржантан. Он также признался, что узнал человека из гарнизона в Бонмулене, который обедал в доме доминиканца. Замешанный в связи с предателями, а также обвиненный за то, что не сообщил властям о своих подозрительных встречах, дю Валь, к счастью, все же спас свою жизнь. Только тот факт, что он занял свое место на городских стенах, когда была поднята тревога, обеспечил ему помилование[390].

Монахи были особенно активны в качестве шпионов и вражеских агентов, поскольку их странствующая жизнь и религиозная практика позволяли им путешествовать с места на место и пересекать политические границы, не вызывая подозрений. Карл VII регулярно нанимал их в качестве посыльных и шпионов. Один из них, известный под кодовым именем Samedi passé, посылался "много раз" в Кале и другие места "для обнаружения предприятий англичан"; семь раз захваченный и подвергнутый пыткам, он провел 12 лет в английской тюрьме, прежде чем ему удалось бежать, но в конце концов был вознагражден за свои услуги, став персональным пенсионером французской короны. Однако в Париже в сентябре 1432 года предполагаемыми предателями оказались настоятельница Сент-Антуан-де-Шамп и несколько ее монахинь, которые были арестованы и взяты под стражу за заговор с племянником настоятельницы с целью убить привратников у ворот Сент-Антуан и предать город врагу[391].

Даже англичанам не всегда можно было доверять. В начале июня 1432 года несколько англичан были казнены в Понтуазе за сговор с жителями города с целью предать его арманьякам. Позже в том же году некий Томас Гернес и его спутник были захвачены гарнизоном Донфрона. По причинам, которые не были объяснены, но, возможно, потому что они поселились на этой земле или были захвачены и не смогли заплатить выкуп, они присоединились к вражескому гарнизону в замке Гонтье-сюр-Орн. Перед казнью как "англичане, предатели, воры, разбойники, враги и противники" эти двое признались, что они также совершили "определенную измену… которая, просто, без этого признания, не могла бы быть обнаружена"[392].

Самым надежным методом предотвращения таких предательств было обеспечение мира, безопасности и обильное снабжение всем необходимым для жизни. Ничего из этого Бедфорд не мог предложить. Даже стихия сговорилась против него. Зима 1431–32 года была исключительно долгой и суровой. В январе Сена замерзла на глубину двух футов на всем протяжении реки от Парижа до Корбейля, остановив все водяные мельницы в городе, а баржи, направлявшиеся из Руана в столицу, не могли пройти дальше Манта, и столь необходимые грузы скоропортящихся продуктов сгнили. Постоянные заморозки, град и лютый холод в течение всей весны уничтожали почки и цветы фруктовых и ореховых деревьев, разрушая перспективы осеннего урожая. За проливными дождями и наводнениями в июле последовала палящая жара в августе, которая сожгла виноградники и привела к неурожаю зерновых, не только создав дефицит хлеба, но и продлив его, поскольку не осталось запасов семян для посадки на следующий год. Голод и болезни всегда шли рука об руку, но жертвами эпидемии, охватившей Париж, стали молодые люди и маленькие дети[393].

Бедфорд делал все возможное, чтобы облегчить ситуацию, сосредоточив свои усилия на попытках предотвратить набеги арманьяков, которые препятствовали торговле и разоряли сельскую местность, путем захвата их баз. После взятия Лувье герцог, по просьбе Генеральных Штатов Нормандии, оставил в поле 300 латников и 900 лучников под командованием лорда Уиллоуби. В его обязанности входило отвоевание нескольких крепостей на нормандской границе в радиусе 20-и миль от Се, включая Бонмулен и Сен-Сенери, а на поддержку его кампании были выделены значительные суммы[394].

Причина, по которой эти крепости стали приоритетной целью, заключалась в том, что их капитаном был Амбруаз де Лоре, маршал герцога Алансонского, и 29 сентября 1431 года он во главе 700 человек совершил дерзкий рейд из Сен-Сенери. Им удалось пройти незамеченными 55 миль через сердце Нормандии, последние 10 из них — с помощью проводников, которые вели их через долины тайными тропами к окрестностям Кана. Их целью была ежегодная Михайловская ярмарка, которая всегда проводилась на открытых полях между городом и аббатством Сент-Этьен.

Нападение произошло неожиданно. Испуганные торговцы и горожане бросали свои лавки и товары и бежали обратно в город в таком количестве, что привратники не могли ничего сделать с воротами под натиском толпы. Солдаты из гарнизона попытались сделать вылазку, чтобы спасти бегущих, но были отбиты так решительно, что арманьяки оказались почти у самых стен. Однако Лоре знал, что у него недостаточно людей для взятия города, и ему хватило ума отвести свои войска назад. Однако он добился того, чего хотел, наведя ужас в сердце Нормандии и получив богатый улов товаров, лошадей и пленных. Многие из взятых в плен были богатыми купцами и жителями Кана, которых привезли в Бонмулен, чтобы держать до выкупа и только за делового партнера Гийома дю Валя потребовали 2.000 салюдоров (160.417 ф.с.) наличными, два отреза серебряной ткани и другие, менее ценные вещи[395].

Когда до Лоре дошли вести о том, что Уиллоби осадил Сен-Сенери с огромным артиллерийским обозом, он получил разрешение герцога Алансонского на операцию по оказанию помощи и разбил лагерь в 15-и милях от города в двух деревнях по обе стороны реки Сарта, соединенных единственным мостом. Узнав об этом, Мэтью Гоф под покровом ночи вывел отряд из осаждающей армии и на рассвете обрушился на тех, кто находился в Вивуэне, застал их врасплох и одолел.

Крики атакуемых привлекли внимание тех, кто находился в Бомон-ле-Виконт, и они увидели, что над Вивуэном уже развеваются английские штандарты. Несмотря на значительное превосходство в численности, Лоре предпринял контратаку с небольшим отрядом лучников, чтобы выиграть время для солдат на другом берегу реки и дать им возможность переправиться к нему. После нескольких часов нерешительного боя, во время которого арманьяки постоянно получали подкрепление через мост из Бомон-ле-Виконт, они в конце концов одержали победу.

Англичане бежали, оставив Мэтью Гофа пленником в руках врага. Это было тем более обидно, что они фактически захватили самого Лоре, который был тяжело ранен, но его удалось спасти до конца дня. Хуже того, его люди были настолько разъярены, когда ошибочно решили, что он убит, что в качестве мести, нарушающего законы войны, расправились со всеми пленными англичанами. На следующий день Уиллоби, чтобы избежать дальнейших потерь, прекратил осаду Сен-Сенери, и оставив несколько больших пушек и осадных машин в спешке отступил[396].

Бедфорд, тем временем, был столь же безуспешен. В начале мая он предпринял свою вторую за два года попытку полностью деблокировать Париж, взяв Ланьи-сюр-Марн. Несмотря на наведение нескольких временных мостов через Марну и строительство укрепленного лагеря, окруженного рвами, который был больше, чем сам Ланьи, его войскам не удалось продвинуться вперед. Им пришлось пережить наводнения и такую сильную жару, что некоторые из латников одетые в свои доспехи погибли от теплового удара. Сам Бедфорд, как говорят, однажды упал в обморок от истощения. Давно обещанные подкрепления из Англии так и не прибыли.

В начале августа Орлеанский бастард, Рауль де Гокур, Жиль де Ре и Родриго де Вильяндрандо привели большую армию на помощь гарнизону Ланьи. Пока остальные выстраивались в боевой порядок и отвлекали англичан стычками и нападениями на их лагерь, Гокур пробрался в Ланьи с другой стороны с подкреплением и крайне необходимыми припасами. Затем остальная часть арманьякской армии, все еще находясь в боевом порядке, двинулась к Парижу, заставив Бедфорда выбирать между продолжением осады и преследованием врага, чтобы предотвратить нападение на столицу. Когда Бедфорд послал сообщение с предложением сразиться с ними в открытом бою, ему ответили, что "они сделали то, для чего пришли", и поэтому в сражении нет необходимости. Без 1.200 человек подкрепления, которые только-только прибывали из Англии, у Бедфорда не хватало людей ни для поддержания осады, ни для защиты Парижа. Поэтому 20 августа 1432 года он неохотно снял осаду и вернулся в столицу, к неудовольствию горожан, которые слишком боялись арманьяков, чтобы отправиться в деревни на сбор винограда, так что к удлиняющемуся списку их бед добавилась нехватка вина[397].

Поскольку гарнизон Ланьи мог продолжать совершать набеги по несколько раз в неделю до самых ворот Парижа и нарушать поставки продовольствия и дров в столицу, парижане еще долгие годы будут страдать от последствий неудачи Бедфорда. Их проблемы усугублялись эпидемией, которая продолжала бушевать в городе и 13 ноября унесла свою самую главную жертву. Анне, герцогине Бедфорд, было 28 лет. Ее брак был бездетным, но ее тихая и ненавязчивая дипломатия сделала многое для укрепления отношений между двумя герцогами лично и их сторонниками. "Она была хороша и красива", — сетовал в своем дневнике парижский горожанин. "Парижане любили ее… и с ней умерла большая часть надежд, которые были у Парижа, но это надо было пережить". Похороны герцогини стали примером союза французских и английских обычаев, который она пропагандировала вместе с Бедфордом. Парижские священники возглавляли процессию в черных палантинах и со свечами в руках. Затем, когда гроб с ее телом опускали в могилу, за дело взялись англичане, которые трогательно пели "в манере своей страны" полифоническую музыку для голосов без музыкального сопровождения, которая была впервые исполнена в королевской капелле и стала известной во всей Северной Европе[398].

Конец этого брака открыл еще одну небольшую, но значительную трещину в англо-бургундском союзе. Напряжение начало давать о себе знать. Объявление герцогом Бургундским о 6-летнем перемирии с Карлом VII в 1431 году породило народные надежды и ожидания, что за этим может последовать всеобщий мир, тем более что было широко известно, что новый Папа, Евгений IV, был полон решимости положить конец конфликту и направил своего посланника, кардинала Альбергати, во Францию для посредничества в урегулировании. Ни одна из сторон не просила и даже не хотела этого вмешательства, но они также не могли позволить себе оскорбить главу Вселенской Церкви, отказавшись сотрудничать с его представителем. Их нежелание участвовать в мирном процессе заранее обрекало переговоры на провал.

В ноябре 1432 года Альбергати председательствовал на трехсторонней конференции в Осере между англичанами, бургиньонами и арманьяками. Вскоре стало ясно, что ничего конкретного достичь не удастся. Все аргументы, которые многократно повторялись в предыдущие годы, были приведены и в этот раз. Англичане еще в мае 1431 года решили, что они не могут обязать Генриха VI заключить мирный договор, пока он юридически еще несовершеннолетний, но они были готовы принять перемирие. Арманьяки настаивали на том, чтобы французские пленники, содержавшиеся в Англии после Азенкура, были участниками процесса, и это было небезосновательно, поскольку герцоги Орлеанский и Бурбонский, а также граф д'Э были арманьяками, и прочный мир не мог быть заключен, пока они не примирятся с бургиньонами. Однако французы отказывались даже рассматривать возможность заключения мира, если Генрих сначала не откажется от своих притязаний на французский трон, что было конечно же неприемлемо для англичан.

Филипп Бургундский, который находился в наилучшем политическом положении и мог играть на обе стороны, искал только наилучшую возможную для себя сделку. От арманьяков, помимо извинений и компенсации за убийство его отца, он хотел получить для себя графство Шампань. В конце концов, все, о чем удалось договориться, это то, что стороны должны встретиться снова в марте 1433 года и привлечь к работе пленников Азенкура. Когда уполномоченные вернулись в Париж, горожанин отметил в своем дневнике, что они "ничего не сделали, кроме как потратили много денег и потеряли время" — горькое, но точное описание неуступчивости всех сторон[399].

Неудачный год для Бедфорда и английского королевства Франция закончился неожиданным восстанием нормандца, который был важным сторонником режима с самого начала завоевания. Рауль де Тессон, сир дю Гриппон, быстро подчинился Генриху V и в апреле 1422 года получил в награду все земли и имущество, конфискованные у его брата Жана, который сбежал из Нормандии на территорию арманьяков и не вернулся. 21 августа 1429 года, во время кризиса, вызванного победами Девы, Тессон был назначен капитаном Сен-Ло, заменив графа Саффолка, который попал в плен при Жаржо. Это было значительное проявление доверия к нему, поскольку город имел важное стратегическое значение и недавно подвергся нескольким набегам гарнизона Мон-Сен-Мишель. Во время пребывания Генриха VI в Руане Тессон лично присягнул молодому королю на верность, а в июне 1432 года он служил в армии при осаде Ланьи с большим отрядом из 21 латника и 63 лучников, почти половину из которых ему пришлось нанимать самому[400].

Однако шесть месяцев спустя Тессон оказался "предателем и непокорным". Граф Арундел был вынужден забрать большую часть своего гарнизона из Руана и отправиться в Сен-Ло, чтобы противостоять и отразить "сражением или иным способом" армию герцога Алансонского, которая вошла в Нормандию, чтобы захватить город с помощью предательства Тессона. Возможно, благодаря усердию Арундела, попытка взять Сен-Ло провалилась. Тессон удалился со своей семьей и вассалами в Мон-Сен-Мишель, где в 1433 году они участвовали в морском рейде на Гранвиль, скалистый полуостров в самой северной точке залива, захватив несколько английских кораблей и приведя их на остров. Обширные владения Тессона были конфискованы, а земли с доходом 875 т.л. в год (51.042 ф.с.) в марте 1433 года были пожалованы Ричарду Мербери, английскому капитану из Жизора[401].

Еще одна долгая, суровая зима, когда морозы стояли почти каждый день до Пасхи, а Сена снова замерзла, препятствуя доставке припасов в Париж, не способствовала улучшению настроения. "В Париже не ели никакого хлеба, кроме того, который раньше делали для собак, — жаловался в своем дневнике горожанин, — да и тот был настолько мал, что рука человека могла накрыть буханку стоимостью в четыре денье". В Кале гарнизон настолько отчаялся, когда английское правительство в очередной раз не выплатило им жалованье, что поднял мятеж: солдаты захватили склад, принадлежавшую купцам торговой компании Стейпл, владевшей монополией на экспорт английской шерсти, и силой изгнали сэра Уильяма Олдхолла, лейтенанта Бедфорда в городе[402].

Для Бедфорда эти неудачи усугублялись тем, что он не мог рассчитывать на помощь из Англии, где правительство Глостера находилось на грани банкротства. В предыдущем году во Францию была отправлена только одна английская экспедиционная армия: возглавляемая лордами Камойсом и Хангерфордом, она состояла всего из 1.200 человек, и ее отплытие было отложено до августа, потому что не было денег на выплату жалованья, пока Глостер и кардинал Бофорт не уладили свою ссору, что вновь открыло поток займов от Бофорта. И снова этого было слишком мало, слишком поздно, и в результате Ланьи взять не удалось[403].

За зиму ситуация не улучшилась, и Бедфорд столкнулся с перспективой начать новую кампанию без существенной поддержки со стороны Англии или Бургундии. Возможно, именно по этой причине он решил теснее сплотиться с одной семьей, которая оставалась неизменно преданной и поддерживающей его. Луи де Люксембург, епископ Теруанский, был бывшим президентом Парижского Парламента, членом нормандского Совета, а с 1424 года — канцлером Франции; его брат, Жан де Люксембург, граф де Гиз и де Линьи, постоянно оказывал военную поддержку на местах и лично регулярно служил в англо-бургундской армии. Их брат, Пьер, был графом де Сен-Поль в Артуа, и именно на его дочери, Жакетте, Луи де Люксембург предложил Бедфорду жениться.

Брак означал, что Бедфорд мог продолжать рассчитывать на военную поддержку дома Люксембургов, но также имел и политические преимущества. Он укрепил связи с Нидерландами, где у Англии были значительные торговые и экономические интересы, а также с императором Сигизмундом, который доводился Жакетте двоюродным братом. Это также оживило территориальные амбиции Бедфорда в Артуа, которым помешала смерть Анны Бургундской и рождение законного сына и наследника ее брата, герцога Филиппа. Невеста, которой было всего 17 лет, "резвая, красивая и грациозная", могла обеспечить 43-летнему Бедфорду законного наследника (у него уже было два бастарда от внебрачных связей до женитьбы на Анне Бургундской). В конце концов, у Филиппа Бургундского было два бездетных брака, но его третья жена, Изабелла, сейчас ожидала рождения второго сына. (Филипп, как утверждают, совершил невероятный подвиг, став отцом 26-и бастардов, хотя только один из трех его законных сыновей пережил младенческий возраст)[404].

Брак был отпразднован в Артуа 20 апреля 1433 года в епископской резиденции Луи де Люксембурга в Теруане. Какие бы политические преимущества ни надеялся получить Бедфорд, они были сведены на нет реакцией герцога Бургундского. Филипп был оскорблен как поспешностью повторного брака Бедфорда, так и тем, что граф де Сен-Поль не испросил его разрешения на это, что он обязан был сделать, поскольку герцог был его сюзереном. Еще больше оскорбляло достоинство герцога Бургундского то, что свадьба состоялась в его собственном графстве Артуа, хотя и в анклаве принадлежащем королю, не подпадавшем под его юрисдикцию[405].

Кардинал Бофорт, который всегда поддерживал хорошие личные отношения с герцогом Бургундским, был настолько обеспокоен сложившейся ситуацией и перспективой раскола англо-бургундского союза, что организовал специальную встречу между двумя герцогами в Сент-Омере в конце мая. Его целью было примирение, но он не учел глубину личной обиды и раздражения. Оба герцога прибыли в город одновременно, но ни один из них не сделал первого шага, чтобы не поставить себя в подчиненное положение первым посетив другого: Бедфорд требовал первенства как регент, а бургундец отказывался его уступить, поскольку Сент-Омер находился на ее территории. Ничто из того, что мог сделать или сказать Бофорт, не смогло убедить их отложить свои разногласия, и они покинули Сент-Омер, так и не встретившись. Это была, как и коронация, еще одна упущенная возможность, поскольку они больше никогда так и не встретятся[406].

### Глава тринадцатая.
Восстановление

К весне 1433 года стало ясно, что английское королевство Франция находится под серьезной угрозой. Прямым следствием перемирия Филиппа Бургундского с Карлом VII и его последующего отказа от активной военной роли стало то, что бремя защиты королевства теперь полностью легло на плечи англичан, до предела напрягая военные и финансовые ресурсы Бедфорда. Регент был не в состоянии предотвратить набеги арманьякских капитанов в глубь Нормандии или приближение к Парижу. Заговоры с целью передачи крупных городов и крепостей врагу были многочисленны и требовали постоянной бдительности. А напряженные отношения с Бургундией создавали угрозу необратимого разрыва между союзниками, что могло только усугубить трудности Бедфорда. Регент прекрасно понимал, что без существенной и регулярной помощи из Англии, его положение во Франции останется неустойчивым.

Поэтому в апреле 1433 года Бедфорд созвал кризисное совещание в Кале. На нем присутствовали герцог Глостер и кардинал Бофорт, а также представители обоих Советов Англии и Франции, и его целью было согласование стратегии по защите будущего английского королевства Франция. Выбор места проведения совещания был знаменателен: оно состоялось всего через несколько недель после мятежа гарнизона Кале, который Бедфорд прекратил, пообещав выплатить солдатам просроченное жалованье из доходов местных таможен. Однако первыми его действиями при въезде в город были отказ от своего обещания и приказ об аресте мятежников. 120 из них были выселены из Кале, но когда Бедфорд вернулся в город после свадьбы, он лично руководил судом над ними, в результате которого четыре человека были приговорены к смерти, а еще 110 изгнаны. Хотя мятеж нельзя было терпеть, действия герцога были расценены как мстительные и ненужные, что еще больше испортило его отношения с Кале, а также с его братом Глостером, который всегда защищал этот город[407].

Два брата уже были в ссоре, каждый из них не одобрял решения другого по делам, находящимся в их юрисдикции. Бедфорд винил Глостера в плачевном состоянии финансов Англии, которое лишило его людей и денег, необходимых для защиты английского королевства Франция, а Глостер, который всегда считал, что сможет лучше Бедфорда вести войну, винил его в неудачах предыдущего года.

Поэтому, когда братья встретились в Кале, неудивительно, что они не смогли договориться, а требования Бедфорда об увеличении обязательств со стороны Англии не встретили сочувствия. Все, чего ему удалось добиться, это еще один заем в 10.000 марок (3.5 млн. ф.с.) от Бофорта для финансирования отвоевания Сен-Валери, бургундского опорного пункта в Пикардии, который только что был взят арманьяками. Этот заем позволил кардиналу вернуть расположение своих племянников, но Бедфорда, должно быть, еще больше встревожило то, что английское Казначейство не смогло найти никаких доходов, из которых можно было бы вернуть Бофорту долг и единственным обеспечением, которое он мог дать, были гарантийные письма, предоставленные действующими членами Совета[408].

О глубине беспокойства Бедфорда свидетельствует то, что он решил, что ему придется лично отправиться в Англию, чтобы заручиться поддержкой своего дела во Франции и выяснить истинное состояние английских финансов. 24 мая 1433 года он приказал разослать письма, созывающие Парламент на заседание в Вестминстере 8 июля, а в начале июня отплыл в Англию со своей невестой[409]. Его приезд означал, что Глостер должен был уступить полномочия протектора своему старшему брату, что позволило Бедфорду провести радикальные изменения в правительстве и администрации.

Герцог начал свое выступление в Парламенте со страстной речи перед королем, лордами и делегатами общин, защищая свои действия во Франции:

> Он слышал от нескольких человек, что среди очень многих людей в королевстве Английском распространялось ложное и порочное мнение, а именно, что ущерб и потери, которые наш вышеупомянутый господин король понес в своем королевстве Французском и в своем герцогстве Нормандском, должны были быть результатом небрежности и беспечности самого герцога, что было скандалом для его персоны и серьезным ущербом для его имени, репутации и чести, а также печалью и скорбью для его сердца.

Затем Бедфорд бросил вызов любому, независимо от ранга, кто захочет поддержать подобное обвинение против него, повторить его перед королем в Парламенте и предложил доказать свою невиновность в судебном поединке "в соответствии с тем, чего требует рыцарский обычай". Хотя Бедфорд, несомненно, имел в виду то, что сказал, когда предложил сразиться со своим обвинителем в поединке, он должен был знать, что крайне маловероятно, что кто-то примет его вызов, и что его эмоционально заряженная риторика вызовет вотум доверия общественности. И Бедфорд получил его должным образом. Король, Глостер и члены королевского Совета отрицали, что знали о каких-либо скандальных слухах, а 11-летний король выразил "особую благодарность" "своему истинному и верному подданному и дорогому дяде… за его добрые, похвальные и плодотворные услуги, оказанные многими способами"[410].

Получив королевскую санкцию и утвердив свою власть в Парламенте, Бедфорд установил личный контроль над английским правительством. Ему было ясно, что ни Глостер, чья неосмотрительность, ревность и ссоры порождали трения и раздоры среди аристократии, ни королевский Совет, чья независимость и узкие интересы противоречили более широким интересам двух королевств его племянника, не служили интересам ни одной из стран. Бедфорд начал с того, что добился для себя назначения на 12 лет лейтенантом Кале и капитаном всех крепостей в районе Кале, и только Гин, где капитаном был Глостер, был исключен из этого списка, но и он должен был быть передан Бедфорду в 1436 году, когда закончится срок полномочий брата. Это означало, что Кале, который всегда управлялся и финансировался непосредственно из Англии, сохранит этот особый статус, но его интересы больше не будут рассматриваться отдельно и независимо, а Бедфорд теперь мог включить его в общую стратегию защиты английского королевства во Франции. Взамен герцог согласился на частичную отмену своего приговора против мятежников гарнизона Кале и Парламенту было позволено восстановить жалованье, земли и ренту тех, кто жил в городе[411].

Затем последовало отстранение от должности выдвиженцев Глостера, включая казначея, которого заменил Ральф, лорд Кромвель. Сразу стало ясно, что казна пуста, а все доходы на ближайшие два года уже направлены на погашение займов короне. В течение двух дней после своего назначения Кромвель провел реформы, предприняв экономические меры для исправления ситуации, и начал ревизию, чтобы представить ее результаты королю на следующей сессии Парламента. Ревизия показала, что "все доходы и прибыли, обычные и чрезвычайные, определенные и случайные, которые вам принадлежат, недостаточны для покрытия ваших обычных ежегодных расходов на сумму 35.000 ф.с. [18.38 млн ф.с.] в год и более". И это без учета расходов на войну во Франции[412].

Это был мощный аргумент в пользу мирного урегулирования с Карлом VII, но переговоры при посредничестве кардинала Альбергати уже явно зашли в тупик. Представители трех сторон вновь собрались в марте 1433 года в Сен-Пор, безлюдной деревне между Корбеем и Мантом. Англичане, в знак доброй воли, которая, как они надеялись, приведет к длительному перемирию, предложили доставить в Дувр своих пленников Азенкура и предоставить им условия для переговоров с арманьяками, если конференция будут перенесена в Кале. В ожидании встречи герцоги Бурбонский и Орлеанский были переведены в Дувр, а Бедфорд, Глостер, Бофорт и члены Советов обоих королевств оставались в Кале до 23 мая. Их ожидание было напрасным, поскольку арманьяки приехать отказались.

Альбергати все же удалось вернуть всех за стол переговоров в Сен-Пор в июне, но самое большее, что он смог сделать, это предложить 4-месячное перемирие, которое даже собственные послы арманьяков признали малоэффективным, заявив, что "если бы у их господина было 100.000 экю [1.46 млн. ф.с.], он не смог бы его применить, потому что в его войсках служили только иностранцы, он доверил страну им, и они не подчинятся ему в этом". Англичане отвергли это предложение, видя в нем лишь возможность для арманьяков обеспечить свои крепости и увеличить расходы Англии на их осаду. Они не соглашались ни на что иное, как на перемирие на 12 месяцев. Альбергати сдался и отправился в Базель, чтобы сообщить о своей неудаче собравшемуся там собору католической церкви[413].

Парижане без колебаний обвинили в этом неудовлетворительном результате собственного канцлера, Луи де Люксембурга. Было отмечено, что он провел время между двумя мирными конференциями в Корбее, собирая войска в Нормандии, которые он привел в Париж в первую неделю июля. Возможно, в результате арманьякской пропаганды, горожане считали, что Альбергати и Рено де Шартр, главный арманьякский переговорщик, уже договорились и подписали мирный договор и только Луи де Люксембург, которого Бедфорд оставил за главного в свое отсутствие, отказался его подписать. Поэтому народ ненавидел Люксембурга: "Тайно говорили, а достаточно часто и открыто тоже, что если бы не он, Франция была бы в мире, так что его и его сообщников ненавидели и проклинали больше, чем когда-то императора Нерона"[414].

Это было несправедливо, поскольку парижане еще не знали, что в политике арманьяков произошел значительный сдвиг. Несмотря на ходатайство Жанны д'Арк, Артур де Ришмон так и не был принят на службу к Карлу VII, и ни для кого не было секретом, что он ненавидит Жоржа де ла Тремуя, который добился его изгнания и воцарился в качестве придворного фаворита. Зная это, Бедфорд предложил "уступить" графство Пуату брату Ришмона, герцогу Бретонскому, а также ряд сеньорий, включая Ла-Рошель, и все владения Тремуя в Пуату самому Ришмону, в надежде заручиться его поддержкой для более тесного англо-бретонского союза. Предложение было чисто формальным, так как ни одно из этих мест фактически не находилось в руках англичан, но оно должно было дать Ришмону стимул завоевать их и отомстить Тремую.

Однако Ришмон был больше заинтересован в том, чтобы заполучить земли своего ненавистного соперника менее сложным путем, и вместе с анжуйской партией замышлял свержение их общего врага. В июне 1433 года лейтенант Рауля де Гокура в Шиноне ночью тайно открыл ворота, чтобы впустить группу вооруженных заговорщиков, среди которых были бретонцы Преген де Коэтиви и Пьер де Брезе. Они вытащили Тремуя из постели, ранив его острием меча, и на вопрос перепуганного Карла VII, который решил, что они собираются совершить убийство, сообщили ему, что сделали это "ради его собственного блага и блага королевства".

Теперь все перевернулось. Тремуй был обвинен в финансовых злоупотреблениях, отстранен от должности и сослан в свой замок Сюлли. Брат королевы, Карл Анжуйский, стал новым королевским фаворитом, а Ришмон с триумфом вернулся ко двору. Анжуйско-бретонская партия вернулась к власти, что привело к возвращению к агрессивной политике времен Жанны д'Арк[415].

Возможность заключения прочного мира, которая и раньше была иллюзорной, теперь была полностью исключена, и возобновление воинственности арманьяков сделало то, чего не смогли сделать дипломатические усилия, убедив бургиньонов в том, что союз с англичанами по-прежнему отвечает их интересам. Ведь, несмотря на 6-летний мир, заключенный в 1430 году, бургундские территории повсюду подвергались нападениям, от Сен-Валери в Пикардии до Паси-сюр-Армансон в самом герцогстве Бургундском. Очевидно, что арманьякские послы были правы, когда признали, что Карл VII не может навязать обязательное перемирие своим иностранным наемникам, которые жили за счет войны и ничего не выигрывали от мира.

Летом 1433 года Филипп Бургундский отправил посольство в Англию, чтобы прозондировать почву. Его возглавлял англофил Гуго де Ланнуа, но даже он обнаружил некоторую холодность англичан по отношению к бургиньонам, которую граф Уорик объяснил прямо: "Мы, англичане, по правде говоря, очень недовольны и разочарованы тем, что, пока мой господин король был во Франции, ваш господин герцог Бургундский, не видел его и не посещал". Бедфорд выразился более мягко, пытаясь залечить разрыв между собой и бургундцем: "Клянусь верой, я обещаю вам, что мне очень неприятно, что мой шурин такого плохого мнения обо мне, ведь я не ненавижу его, он один из принцев этого мира, которого я всегда любил больше всех. И я хорошо знаю, что то, как мы себя вели, наносит большой ущерб моему господину королю и общественному благу"[416].

В депешах, которые он отправил домой, Ланнуа смог заверить Филиппа, что англичане, как он опасался, не собираются заключать сепаратный мир с арманьяками, хотя до него дошли слухи, что "определенные лица" настаивают на браке между Генрихом VI и одной из малолетних дочерей Карла VII. Это было первым реальным свидетельством того, что среди советников молодого короля были те, кто начал смотреть дальше заявленной английской цели на простое перемирие, в сторону более постоянного урегулирования. Это не было, как это характеризуют некоторые историки, появлением "фракции мира" в противовес "фракции войны", что является упрощенным взглядом, не учитывающим тот факт, что обе "партии" были одинаково преданы сохранению английского королевства Франция, но стремились достичь этой цели разными средствами. Хотя с годами это мнение становилось все более устоявшимися, явного разделения по партийному признаку никогда не было. Глостер был убежденным противником любых уступок французам и непоколебимо верил, что военный вариант — единственный путь вперед, но в этом он был практически одинок. С другой стороны, даже кардинал Бофорт и граф Саффолк, которых принято считать лидерами "фракции мира", не были склонны поддерживать что-либо большее, чем ограниченные уступки для обеспечения прочного мира, и оба сделали больше, чем большинство, для поддержки военных действий: Бофорт был главным финансистом, а Саффолк, за плечами которого уже было 13 лет непрерывной военной службы во Франции, снова вернется к оружию во время кризиса 1436 года. За исключением Глостера, вероятно, каждый влиятельный человек в королевском Совете считал, что прочный мир не может быть достигнут без дипломатических контактов с врагом. Единственным спорным моментом была цена, за которую можно было купить мир[417].

В 1433 году граф Саффолк уже был одним из тех, кто надеялся на долгосрочное и мирное разрешение военного конфликта. Его пленение при Жаржо положило резкий и окончательный конец его военной карьере. Он довольно быстро, в начале 1430 года, получил условное освобождение, пообещав заплатить своему пленителю, Орлеанскому бастарду, огромный выкуп в размере 20.000 ф.с. (10.5 млн. ф.с.) и, что более важно, попытаться добиться освобождения двух единокровных братьев бастарда, Карла Орлеанского и Иоанна, графа Ангулемского. Это дало Саффолку личную заинтересованность в мирном урегулировании путем переговоров, и, как часть процесса, летом 1432 года он добился опеки над пленным герцогом Орлеанским, явно надеясь, что вместе они смогут стать посредниками между англичанами и арманьяками.

Саффолк, несомненно, был одним из тех членов королевского Совета, которые продвигали идею брака между Генрихом VI и принцессой из дома Валуа, и он откровенно признался Гуго де Ланнуа, летом 1433 года, что теперь у него больше надежд на всеобщий мир, чем когда-либо прежде. Саффолк разрешил Ланнуа встретиться с Карлом Орлеанским в его присутствии, но это была неприятная встреча. Карл сказал Ланнуа, что он "в добром здравии, но недоволен тем, что проводит лучшие годы своей жизни в плену" и выразил готовность служить посредником в деле мира, но жестами дал понять, что не осмеливается сказать, чего он действительно желает, и ему не разрешили написать личное письмо герцогу Бургундскому. Карлу так отчаянно хотелось получить свободу после почти 18-и лет плена, что через несколько недель после того, как эта возможность ускользнула от него, он согласился признать Генриха VI истинным королем Франции и своим сюзереном. Герцог Бурбонский уже сделал аналогичное заявление в 1429 году, но ни тот, ни другой не вернули себе свободу[418].

Официальной целью миссии Ланнуа было вручение Генриху VI писем, призывающих его либо заключить мир или длительное всеобщее перемирие, либо, в качестве альтернативы, "начать такую страшную войну, чтобы смирить гордость врагов и тем самым заставить их прийти к упомянутому миру или перемирию". Это, конечно, был вежливый способ сказать, что герцог Бургундский хочет больше денег и солдат для защиты своих собственных интересов, указывая советникам короля на совершенно поразительный уровень их обязательств перед английским королевством Франция. Англичане в настоящее время выплачивали в течение четырех месяцев жалованье 9.700 солдатам: 1.600 осаждали Сен-Валери во главе с графом де Сен-Поль и еще 500 человек на бургундской службе; 1200, во главе с графом Хантингдоном, находились в поле для охраны границ Нижней Нормандии; 900 находились в поле под Алансоном и в Мэне под командованием графа Арундела; кроме того, "более 6.000" служили в гарнизонах во Франции, Нормандии, Анжу и Мэне[419].

Эти цифры подтверждаются независимыми свидетельствами. Например, контракт на службу Арундела обязывал его набрать 200 латников и 600 лучников, но часто случалось, что общее количество нанятых превышало условия контракта, особенно если возникали трудности с наймом достаточного количества латников, и в этом случае несколько лучников могли быть приняты вместо каждого недостающего латника. Смотры солдат, служивших в гарнизонах с Михайлова дня 1433 по Михайлов день 1434 года, показали, что только в Нормандии и графствах Алансон и Мэн было задействовано 488 конных латника, 523 пеших латников и 2.925 лучников, или 3.936 человек в общей сложности. Поэтому не кажется неоправданным, что в гарнизонах Франции было еще 2.000 человек[420].

Миссия Ланнуа в Англию не была успешной с точки зрения немедленного увеличения численности войск, но она возобновила военное сотрудничество между двумя союзниками, оба из которых были заинтересованы в ослаблении арманьякской хватки в районе Гатине, к югу от Парижа. В июне 1433 года Перрине Гриссар и племянник его жены Франсуа де Сурьен смогли захватить Монтаржи, крепость в 70-и милях к югу от Парижа, с помощью городского цирюльника, которого подкупила женщина, на которой он хотел жениться, чтобы он показал, где можно взобраться на стены замка. Его предательство стоило Гриссару и Сурьену 2.000 экю (145.833 ф.с.), но они все равно получили хорошую прибыль, поскольку Бедфорд обещал им 10.000 салюдоров (802.083 ф.с.) за взятие Монтаржи. Сурьен, который всегда носил красный крест Англии, даже когда сражался за бургундское жалованье, стал капитаном Монтаржи, что дало ему оправдание, необходимое для выхода из бургундской армии и превращения Монтаржи во второй Ла-Шарите-сюр-Луар[421].

Взятие Монтаржи открыло Филиппу Бургундскому возможность начать крупную кампанию на границе своего герцогства для возвращения мест, захваченных арманьяками в 1431 году. С июля по ноябрь Филипп лично возглавлял свои армии, потратив на это более 150.000 франков (8.75 млн. ф.с.) из собственной казны. Лорд Толбот, недавно освобожденный после 4-летнего плена, был отправлен из Парижа во главе 1.600 солдат для помощи в герцогу этой кампании и помог отбить Пасси-сюр-Армансон и многие другие бургундские города на реке Йонна. Тем временем лорд Уиллоби и тесть Бедфорда, Пьер, граф де Сен-Поль, действовали в Пикардии, отвоевав, после трехмесячной осады у арманьяков Сен-Валери-ан-Понтье (20 августа 1433 года). Одиннадцать дней спустя, во время подготовки к осаде замка Рамбюр, граф де Сен-Поль внезапно умер, поэтому продолжать кампанию пришлось его брату, Жану де Люксембургу, графу де Линьи[422].

Граф Арундел, которому исполнилось 25 лет, действуя в качестве лейтенанта на границе Нижней Нормандии, также продвигался вперед в графстве Мэн. 10 марта 1433 года он помиловал церковников и жителей Се, который он только что отвоевал у арманьяков, и это была пятая смена владельца города с 1418 года. Он также успешно атаковал соседние крепости, принадлежавшие Амбруазу де Лоре, которые Уиллоби не удалось взять в предыдущем году. Бонмулен сдался относительно быстро, а его укрепления были разрушены, чтобы предотвратить повторное использование его врагом. Сен-Сенери оказался более крепким орешком, не в последнюю очередь потому, что в замке находились жена и дети Лоре, и защитники были полны решимости не допустить, чтобы они попали в руки англичан. Они продержались три месяца, но в результате мощных бомбардировок Арунделу удалось пробить огромную брешь в стене, и большинство арманьяков, включая лейтенанта Лоре, отвечавшего за замок, погибли при попытке его защитить. Поскольку сам Лоре не успел вовремя прийти на помощь, оставшимся осажденным не оставалось ничего другого, как сдаться, и им разрешили уйти пешком, но без всего своего имущества. О стратегической важности Сен-Сенери свидетельствует тот факт, что в феврале 1434 года казначей Нормандии Джон Стенлоу был лично послан проследить за разрушением его стен[423].

Сам Арундел продвинулся на 36 миль на юго-запад, от Алансона, чтобы осадить Силле-ле-Гийом, который согласился сдаться через шесть недель, если не придет помощь. Армия, которую Лоре собрал для помощи Сен-Сенери, теперь была взята под командование герцогом Алансонским, Артуром де Ришмоном и Карлом Анжуйским и направлена под Силле-ле-Гийом. Прибыв незадолго до назначенного срока капитуляции, армия спасения встретилась с армией Арундела, произошла перестрелка, но ни одна из сторон не была готова к сражению. Тем не менее, арманьяки послали к Арунделу своего герольда с требованием вернуть заложников, выданных в качестве гарантии капитуляции Силле-ле-Гийом, на том основании, что, согласно условиям, помощь осажденным была оказана. Арундел уступил, передал заложников и сделал вид, что собирается отступать. Однако, как только арманьяки ушли, он вернулся к Силле-ле-Гийом и, застигнув гарнизон врасплох, взял его штурмом[424].

Несмотря на эти военные успехи, безопасности для гражданского населения по-прежнему не было, поскольку арманьяки продолжали оказывать давление и в других местах. В сентябре Ла Гир возглавил рейд со своей базы в Бове, в 45-и милях к северо-западу от Парижа, в сердце Артуа и окрестности Камбре, расположенного на расстоянии более 80-и миль, забирая крестьян для выкупа, безнаказанно грабя и сжигая дома, мельницы, церкви и деревни[425].

Сочетание возобновления арманьякской агрессии в непосредственной близости от Парижа и разочарования от провала мирных переговоров кардинала Альбергати, привело к двум крупным заговорам с целью предать столицу врагу. Эти два заговора были задуманы, по-видимому, независимо друг от друга, и оба планировались на последнюю неделю сентября. В одном из них участвовали несколько состоятельных горожан, которые организовали размещение нескольких тысяч арманьяков в каменоломнях и других укромных местах за пределами города. По аналогии с уловкой, которая заставила Вернёй покориться в 1429 году, 200 шотландцев должны были войти в Париж, надев крест Святого Георгия и притворившись английскими солдатами, сопровождающими сотню "пленников", которые на самом деле были их соотечественниками. Они должны были войти в ворота в полдень, когда привратники будут обедать, перебить их, захватить ворота и крепость и впустить армию, ожидающую снаружи.

Второй план предусматривал тайную доставку нескольких солдат в небольших лодках в город по рвам между воротами Сен-Дени и Сент-Оноре, где не было домов жителей, которые могли их заметить. Они намеревались осуществить нападение в День Сен-Дени, когда парижане могли быть застигнуты врасплох празднуя день своего покровителя и подвергнуться резне. Оба заговора были раскрыты, а участники обезглавлены как предатели[426].

В ноябре в Нижней Нормандии возникла всеобщая паника, когда гарнизон Авранша узнал от шести пленных солдат из Мон-Сен-Мишель, что герцог Алансонский накануне вошел в герцогство с большой армией, чтобы захватить один из четырех городов, которые были проданы врагу. Бальи Котантена "поспешил" предупредить Кан, Байе, Сен-Ло и Нейи-л'Эвек, что все они подвергаются серьезному риску предательства и нападения, призвав их обратить особое внимание на свои караулы днем и ночью и добавив, без сомнения, искреннюю молитву: "Да хранит вас Господь наш в своей святой безопасности"[427].

Это была типичная ситуация того времени, когда в преддверии нового года аббат Сен-Уэн в Руане получил королевское разрешение проводить свои выездные суды в пределах аббатства, поскольку он не мог найти судью, готового покинуть аббатство из-за войны и страха быть захваченным врагами или разбойниками. Через несколько недель, 13 января 1434 года, бывший виконт Понт-Одеме был освобожден от необходимости лично отправиться на заседание Парламента в Париже, "из-за опасностей во время пути, как по воде, так и по суше"[428].

Примерно в это же время Совет Нормандии написал бальи Кана, сообщая ему, что снова распространяются слухи о том, что арманьяки собираются для захвата некоторых городов в Нормандии, и просил его объявить по всему его бальяжу, что никому из сельских жителей с оружием (даже простым деревянным посохом) или в доспехах не должно быть позволено входить в город, если они не оставят его снаружи. Вслед за этим письмом пришло еще одно, в котором бальи предписывалось сообщить капитанам Фалеза, Байе и Авранша, чтобы они были начеку, поскольку их города были проданы врагу[429].

29 января Ла Гир захватил стадо из 2.000 свиней, а также большого количества крупного рогатого скота и овец, которое гнали в Париж. Не ограничившись убийством конвоя, захватом скота и пленением торговцев, люди Ла Гира вернулись на место сражения, чтобы тщательно обыскать поле боя: "и они перерезали горло каждому человеку, живому или мертвому, который носил английскую эмблему или говорил по-английски". На следующей неделе они же совершили ночное нападение на Витри, в нескольких милях от Парижа, разграбили и сожгли его, а затем брат Ла Гира, Амадо де Виньоль, основал базу всего в 20-и милях к северу от столицы в замке Бомон-сюр-Уаз, который якобы был ранее разрушен. Неудивительно, что парижане чувствовали себя покинутыми на произвол судьбы. "В это время не было никаких известий о регенте, — записал в своем дневнике парижский горожанин, с горечью добавив, — никто не управлял городом, кроме епископа Теруанского, человека, которого народ ненавидел"[430].

Бедфорд не отказался от английского королевства Франция, хотя, должно быть, испытывал сильное искушение это сделать. 24 ноября 1433 года Палата Общин представила королю пространную петицию, в которой восхвалялось то, как Бедфорд, "благодаря своей великой мудрости и доблести, долгим и непрерывным личным трудам, опасностям и рискам", "благородно выполнил свой долг" по сохранению французского королевства:

> И так часто, как того требовало дело, он подвергал свою персону риску и опасности войны, как самый бедный рыцарь или джентльмен, который был там на службе короля, и совершил много великих и благородных дел, достойных того, чтобы о них вечно помнили; и в особенности битву при Вернёе, которая была величайшим подвигом, совершенным англичанами в наше время, за исключением битвы при Азенкуре… Кроме того, упомянутые общины считают, что присутствие и проживание упомянутого лорда Бедфорда в этом королевстве с момента его прибытия было весьма полезным, и что мирное правление и управление этим королевством таким образом значительно возросло и усилилось благодаря благородному примеру, который он подавал другим… а также в содействии благодаря его великой мудрости и благоразумию посредством советов и консультаций королю и упомянутому правлению и управлению[431].

Короче говоря, они просили короля "желать и молить", чтобы Бедфорд остался в Англии, и это прошение было поддержано Палатой Лордов. Такое громкое публичное одобрение должно было быть лестно для ушей Бедфорда, особенно учитывая причины, которые привели его в Англию в первую очередь, но он считал своим священным долгом нести бремя управления Францией, которое возложил на него его брат-король.

Обдумав этот вопрос в течение нескольких недель, он внес в Парламент свои предложения, изложив условия, на которых он будет проводить больше времени в Англии, пока его племянник не достигнет совершеннолетия. Они включали его право на консультации при назначении членов английского Совета, государственных чиновников и епископов, а также при увольнении светских назначенцев; перед созывом любого Парламента ему должны были сообщить возможную дату и место заседания, "где бы я ни находился на службе у моего господина"; и чтобы поименно велась книга всех тех "старых и немощных" слуг, которые провели свою жизнь на службе у его деда, отца и брата, чтобы они могли быть вознаграждены соответствующими должностями и аннуитетами, когда они станут вакантными. Герцог также попросил выплатить ему 500 ф.с. (262.500 ф.с.) на покрытие расходов, связанных с пересечением Ла-Манша по мере возникновения необходимости, но согласиться на жалованье всего в 1.000 ф.с. (525.000 ф.с.) в год, выплачиваемое пропорционально количеству времени, проведенного в Англии. Это был прямой упрек его брату, Глостеру, который, несмотря на финансовые трудности королевства, увеличил свое собственное годовое жалование как протектора до 8.000 марок (2.8 млн. ф.с.)[432].

Фактически, весь пакет пожеланий Бедфорда был неявным упреком Глостеру, чье положение теперь было сведено к положению старшего члена королевского Совета. Новое соглашение было составлено таким образом, чтобы сделать Бедфорда высшей властью в обоих королевствах во время несовершеннолетия короля, но не подрывая принципа раздельного управления, установленного по договору в Труа. Бедфорд фактически не управлял Англией из Франции, но теперь в законе было закреплено, что самые важные решения в Англии могут быть приняты только после консультации с ним и с учетом его мнения, даже если он находится во Франции. По замыслу Бедфорда, в будущем оба королевства должны были трудиться на общую цель.

Парламент отреагировал на согласие Бедфорда играть большую роль, предоставив субсидию в размере одной пятнадцатой и одной десятой и увеличив пошлины на импорт и экспорт. Признавая, что сукно становится более ценным экспортным товаром, чем сырая шерсть, и что новый поток доходов будет необходим для обеспечения займов, Парламент также ввел новый налог в размере 12 п. с 1 ф.с на стоимость всего экспортируемого сукна. Этот финансовый пакет был меньше, чем надеялся Бедфорд, но это было столько, сколько королевство могло себе позволить[433].

Генеральные Штаты Нормандии, собравшиеся в то же время, выделили 160.000 т.л. (9.33 млн. ф.с.) специально на содержание гарнизонов. Этого тоже посчитали недостаточным, и был введен ряд дополнительных прямых сборов, включая налог на все герцогство в размере 20.000 т.л. (1.17 млн. ф.с.) для финансирования новой осады Мон-Сен-Мишель и местные поборы для финансирования разрушения Сен-Сенери и погашения займов, предоставленных Бедфорду для оплаты кампаний графа Арундела в Мэне[434].

Сам Бедфорд оставался в Англии до июля, пытаясь наскрести денег и займов для нового сезона кампаний, но в феврале Джон, лорд Толбот, подписался возглавить чуть меньше 1.000 солдат во Франции. 11 марта 1434 года эта армия прошли строевой смотр и двинулись сначала на Руан, а затем на Париж, захватив при этом небольшую крепость Жуи, расположенную между Жизором и Бове. Толбот с безжалостностью, которая стала его отличительной чертой и заставила бояться его по всей Франции, повесил весь вражеский гарнизон[435].

В Париже, после консультаций с французским Советом, он объединился с графом Арунделом и сиром де л'Иль-Адам и отправился осаждать Бомон-сюр-Уаз. Прибыв на место, они обнаружили, что город опустел: Амадо де Виньоль узнал об их приближении и перебрался вместе со своими людьми и имуществом в более надежную крепость Крей, расположенную в 14-и милях выше по реке. Остановившись только для того, чтобы разрушить новые укрепления Виньоля в Бомоне, Толбот последовал за ним в Крей и окружил город. Осажденные сначала энергично защищались, но к несчастью для них Виньоль был убит стрелой во время стычки, и его смерть подорвала боевой дух. Когда к Крею прибыл Луи де Люксембург с подкреплением, примерно через шесть недель после начала осады, защитники заключили соглашение по капитуляции и 20 июня 1434 года им разрешили уйти, забрав с собой свое имущество[436].

В тот же день, когда был взят Крей, Бедфорд провел последнее заседание английского Совета в Вестминстере, чтобы убедить советников короля в важности соблюдения условий соглашения, которое он заключил в декабре прошлого года. Он не мог быть уверен, что они это сделают, поскольку Глостер не стал дожидаться возвращения брата во Францию, прежде чем предпринять еще одну попытку подорвать его авторитет. На этот раз он не ограничился лишь разжиганием слухов, а 20 апреля представил Совету официальный меморандум, в котором крайне критически отозвался о недавнем неумелом ведении войны. Вслед за этим он предложил лично возглавить огромную армию во Францию, чтобы одержать настолько решительную победу, что в Англии больше не будет необходимости взимать налоги для продолжения войны.

Бедфорд был глубоко возмущен, и не мог позволить себе отмахнуться от этих предложений, поскольку, какими бы нереальными они ни были, они вызвали горячую поддержку населения и надежды у налогоплательщиков, испытывающих большие трудности. Чтобы предотвратить "ропот и брюзжание" среди населения, необходимо было составить тщательно продуманный ответ. "Предложение милорда Глостера… должно было, с Божьей помощью, принести большую пользу… если бы было возможно привести его в исполнение", — ответил Бедфорд. Экспедиция такого масштаба стоила бы от 48.000 до 50.000 ф.с. (от 25.2 млн. до 26.25 млн. ф.с.), и, как сообщил казначей, недавний опыт доказал, что невозможно собрать даже половину этой суммы[437].

Практическая альтернатива грандиозному плану своего брата заключалась в том, что Бедфорд предложил содержать 200 латников и 600 лучников за свой счет, если аналогичные силы будут финансироваться из ланкастерских владений короны, а гарнизоны Кале и его округа будут предоставлены в его распоряжение для обороны всего английского королевства Франция. Этого было недостаточно, но это было лучшее, что он мог сделать. С тяжелым сердцем он сообщил королю, что его подданные во Франции, особенно парижане, не смогут долго продержаться без большей помощи. Он призвал Бога в свидетели, "как жаль было бы потерять это благородное королевство, за обретение и сохранение которого мой господин, который был вашим отцом, душу которого помилуй Бог, и многие другие благородные принцы, лорды, рыцари и оруженосцы и другие лица в полном составе заплатили своими жизнями". Затем он вернулся во Францию, чтобы посвятить остаток своей жизни служению своему королю и стране[438].

### Глава четырнадцатая.
Беспорядки и поражение

Несмотря на пессимизм в Англии, война во Франции переживала одну из своих успешных фаз. Захватив, 20 июня 1434 года, Крей и разместив там английский гарнизон, Толбот продвинулся на 8 миль вверх по долине Уазы, чтобы осадить племянника Сентрая, Гийона де Ферьера, в Пон-Сент-Максанс. Ферьер оказал лишь символическое сопротивление, сдавшись через несколько дней, поэтому Толбот двинулся дальше, чтобы очистить оставшиеся арманьякские крепости в окрестностях, включая Крепи-ан-Валуа, который пришлось брать штурмом, и Клермон, где обосновался один член семьи Ла Гира, его единокровный брат, бастард де Виньоль. Толбот завершил свою кампанию с пышным торжеством, выставив свою победоносную армию перед стенами Бове, но благоразумно отступил, не осаждая этот мощный оплот арманьяков. Действия Толбота позволили очистить от арманьяков города к северу от Парижа, и в знак признания этого Бедфорд 24 августа провозгласил его графом Клермонским[439].

Тем летом Арундел также участвовал в боевых действиях, захватывая крепости в районах Манта и Шартра к западу и юго-западу от Парижа, а лорд Уиллоуби с отрядом из примерно 500 англичан помогал Жану де Люксембургу в Пикардии, в частности, во второй раз захватив Сен-Валери, который попал в руки арманьяков из-за отсутствия эффективного ночного дозора. В июне лорд Скейлз, который тогда был капитаном Донфрона, предпринял атаку на Мон-Сен-Мишель, гарнизон отбил ее, при этом Скейлз получил ранение, но это была лишь предварительная стычка перед началом серьезной осады. Была построена еще одна бастида, на этот раз в Сен-Жан-ле-Тома, между уже существующими бастидами Гранвиль и Жене на побережье залива. Вместе с гарнизонами бастид Ардевон (80 латников и 240 лучников) и Томбелен (26 латников и 78 лучников), это было огромным вложением денег и людей в осаду[440].

Однако даже существующие гарнизоны испытывали трудности с удержанием людей. Когда Макин из Лэнгворта, лейтенант Томбелена, 14 декабря 1433 года выдал квитанцию на оплату своего гарнизона, он отметил, что 12 т.л. 11 т.с. (732 ф.с.) были вычтены казначеем за людей, отсутствовавших на ежемесячном смотре, и еще 150 т.л. (8.750 ф.с.) за 10 лучников, "которые принадлежат к нациям, которые, согласно его контракту, не должны получать жалованье". Это означает, что Лэнгворт набрал лучников, которые не были англичанами, валлийцами, ирландцами или гасконцами, что указывает на то, что он испытывал трудности с заполнением квоты из этих народов. (Национальность другого лучника по имени Плерон была неясна, хотя ему было выплачено жалованье, "потому что он, как говорят, англичанин")[441].

Невыплата жалованья стала реальной проблемой по мере того, как осада Мон-Сен-Мишель затягивалась. В июле Уильям Крессвелл и еще три англичанина, которые были в числе дополнительных 100 латников и 300 лучников, размещенных лордом Скейлзом в Ардевоне, дезертировали, потому что у них закончились деньги на жизнь. Они добрались до района Сен-Ло, где совершили ряд мелких краж и вымогательств, хотя, если верить помилованию Крессвелла, они брали только столько денег, сколько им было нужно, а когда один из них лишил крестьянина его обуви, то заменил ее своей собственной, которая была не так хороша. В конце концов дезертиры были схвачены местными жителями и доставлены к виконту Кутанса, который бросил их всех в тюрьму. Возможно, приняв во внимание, что это был случай крайней необходимости, а не умышленного преступления, Крессвелла все же помиловали (19 августа 1434 года) и освободили. Власти, безусловно, знали о том, что жалованье не выплачивается, и в следующем месяце распорядились взимать местные налоги, которые позволили бы полностью и на три месяца вперед оплатить гарнизон Ардевона[442].

Крессвелл и его люди были лишь незначительным проявлением проблемы, которая уже выходила из-под контроля. Всегда существовали проблемы с солдатами-изменниками, обычно дезертирами из экспедиционных армий, отправленных из Англии, которым было проще и выгоднее охотиться на гражданское население в сельской местности, чем служить в поле или в гарнизоне. Уже в октябре 1422 года, через несколько недель после смерти Генриха V, Бедфорд приструнил на таких людей, приказав всем солдатам следовать за капитаном и запретив им грабить, вымогать или заключать в тюрьму гражданских лиц. 1 августа 1424 года он приказал своим офицерам в Котантене не допускать дезертиров на корабли идущие в Англию и арестовывать всех, кто занимается грабежом, разбоем или вымогательством. Аналогичные приказы были отданы в мае и августе 1429 года, а также в мае, июне и декабре 1430 года[443].

С отдельными нарушителями таким образом можно было справиться, но проблемы обострялись, когда дезертиры объединялись в группы и, подражая арманьякским капитанам, таким как Ла Гир, Сентрай и Лоре, зарабатывали на жизнь, взимая appâtis, беря заложников для выкупа и захватывая товары без оплаты. В июле 1428 года 200 валлийских и ирландских вольных разбойников действовали в районе реки Тук, и для их подавления пришлось применить войска. Девять членов другой валлийской банды, промышлявшей в окрестностях Валони, были арестованы и заключены в тюрьму в июне 1433 года[444].

Однако летом 1434 года появилась, вероятно, самая большая компания, действовавшая независимо в пределах английского королевства Франция. Ее возглавил Ричард Венейбл, оруженосец, прибывший во Францию в составе экспедиционной армии графа Солсбери в 1428 году со свитой из 3-х латников и 12-и лучников. Возможно, уйдя с осады Мон-Сен-Мишель, который находился недалеко, он устроил свою базу в укрепленном аббатстве XII века Савиньи-ле-Вье, которое лежало на спорной нормандско-бретонской территории, на полпути между Сен-Жам-де-Беврон и Донфроном. По слухам, за короткое время он привлек к себе до 1.200 человек и в течение 4-х месяцев вел успешную частную войну против арманьяков в этом районе.

Поэтому сиры де Лоре, Лоэак и Лаваль решили предпринять совместную попытку уничтожить его. Они напали на Савиньи-Вье на рассвете, убив и захватив в плен 200 человек, но оставшиеся оказали такое упорное сопротивление, что через четыре часа французы отступили в Фужер. Через некоторое время после этого, узнав, что люди Венейбла покинули стены аббатства и вышли в поле, Лоре и Лоэак устроили засаду, и хотя предводитель англичан спасся, он, как говорят, потерял около 300 человек из своего отряда[445].

По иронии судьбы, не враг положил конец карьере Венейбла, а его собственные соотечественники. Его злодеяния против местного нормандского населения вызвали лавину жалоб английским властям. Бедфорд всегда был приверженцем дисциплины и придавал огромное значение пресечению этих разбойных действий. Вместо того чтобы положиться на местных чиновников, он, 3 сентября, послал секретаря короля Жана де Ринеля и других королевских офицеров из Руана, чтобы задержать Венейбла и разогнать его людей. Английский эсквайр Томас Туринхэм, схвативший Венейбла, получил не обычное вознаграждение в 6 т.л. (350 ф.с.), а 1.000 салюдоров (80.208 ф.с.) "в качестве вознаграждения за его великие труды и большое усердие".

Хотя Венейбл, возможно, надеялся, что его несанкционированные военные действия против арманьяков зачтутся ему как оправдание, его судили, приговорили и обезглавили как вора и предателя. Такое показательное наказание, одного из своих, со стороны английских властей было непонятно арманьякам, которые объяснили это "завистью, потому что они видели, что он был предприимчивым в ведении войны". Люди Венейбла были помилованы, очевидно, при условии, что они вернутся домой, поскольку в январе следующего года капитаны нормандских кораблей были предупреждены, что 400 из них направляются к побережью, и им не разрешается заходить ни в один город по пути туда[446].

Венейбл действовал незаконно как вольный капитан, но аналогичные преступления против местного населения совершали и члены официальных гарнизонов. 2 августа 1434 года произошел, вероятно, самый позорный эпизод во всей истории английского королевства Франция, когда нанятые и оплачиваемые английские солдаты расправились с большим количеством нормандцев в Викке, деревне между двумя английскими гарнизонами, Фалезом, в 8-и милях к юго-западу, и Сен-Пьер-сюр-Див, примерно в 5-и милях к северо-западу. Бальи всегда поощряли простых гражданских лиц вооружаться в соответствии с их возможностями, чтобы их можно было использовать в качестве местного ополчения для поиска и ареста преступников и защиты своих общин от разбойников и дезертиров. Хотя они не могли сравниться с профессиональными солдатами, не имея хороших доспехов, оружия и подготовки, они выполняли важную, хотя и вспомогательную, военную роль.

В этот раз около 2.000 ополченцев были собраны для борьбы с английскими солдатами, которые, вопреки королевским указам, занимались грабежами и разбоем в Нижней Нормандии. Ополченцы успешно изгнали их из городов, арестовав одних и убив других. Но когда ополченцы уходили, их тайно преследовала, устроила засаду и перебила в отместку, группа английских, валлийских и нормандских солдат под предводительством Томаса Уотерхауса и Роджера Икера, "вождей, капитанов и зачинщиков" всего этого дела. Всего было убито около 1.200 человек[447].

Дело Уотерхауса до предела подорвало лояльность нормандского населения, хотя Бедфорд быстро отреагировал на то, что официальные документы без колебаний назвали "ужасным убийством". Была создана комиссия по расследованию с приказом представить доклад Совету в Руане, и, как следствие, четыре самых важных рыцаря герцогства, Джон Фастольф, магистр двора регента, Джон Сальвейн, бальи Руана, Уильям Олдхолл, бальи Алансона, и Николас Бурде, лейтенант Руанского замка, были отправлены в Фалез для задержания убийц. Уотерхаус и несколько его сообщников были арестованы, преданы суду и казнены как изменники но не все они были англичанами, так как по крайней мере один нормандец, Жан ле Масон из Экоршвиля, перед казнью признался в многочисленных "кражах, грабежах и разбоях", а также в участии в убийстве "дворян и простых людей" в Викке[448].

Очевидно, что инцидент был настолько серьезным, что его необходимо было рассматривать на самом высоком уровне, но четыре комиссара, возможно, были назначены еще и потому, что они были не местными жителями и поэтому не вызывали подозрений в своей причастности. По результатам расследования, привлекли к ответственности и военнослужащих гарнизона Фалеза. Неясно, служили ли Уотерхаус и Икер там (или в Сен-Пьер-сюр-Див) или были дезертирами, но по крайней мере трое из тех, кого призвали к ответу, были англичанами, служившими в гарнизоне Фалеза. Джон Пламмер и Уильям Тинтал были арестованы и заключены в тюрьмы в Кана и Байе соответственно, а не в самом Фалезе, где у них, несомненно, были сочувствующие. Было начато дальнейшее расследование поведения Ричарда Портера, "так называемого арендатора замка Фалез", который был обвинен в многочисленных "захватах, кражах и злоупотреблениях" в отношении подданных короля. Несколько месяцев спустя несовершеннолетним детям одной из жертв "ужасного убийства", которые уехали жить к дальним родственникам, пришлось добиваться королевского судебного постановления против Филиппена ле Клутье, лейтенанта виконта Фалеза, чтобы предотвратить вынесение судебного решения против них в их вынужденное отсутствие. Хотя это не обязательно свидетельствует о правонарушениях, но подтверждает чувство народного недовольства королевскими чиновниками в Фалезе[449].

После расследования дела Уотерхауса Бедфорд провел ряд военных реформ, призванных предотвратить повторение подобных злоупотреблений. Он уже принял некоторые из улучшений, введенных Большим Советом в 1430 году, включая идею о проведении внезапной герцогской проверки и разрешение гарнизонным лучникам заниматься другими военными профессиями, такими как артиллерия или изготовление стрел, при условии, что они останутся на месте, а не переберутся в города. (Капитанам всегда запрещалось нанимать тех, кто жил или торговал в местном городе, даже если они были англичанами, по той простой причине, что гарнизон должен быть постоянно в готовности. Многие английские лучники, часто после женитьбы на француженке, открывали таверны. Проблему, которую это могло вызвать, наглядно продемонстрировал один из них, который сделал это в Онфлёре и жил там, но не в казармах, а в доме своей жены, и когда Ла Гир атаковал предместья, его дом был сожжен, а он и его сын попали в плен, поэтому он отсутствовал на смотре 26 сентября 1433 г.[450].

Реформы Бедфорда, введенные в октябре 1434 года, довели эти меры до логического завершения. Впервые контракты для всех капитанов должны были начинаться в один и тот же день, 20 октября, заключаться на два года и содержать одинаковые условия. Обязательство нанимать только английских, валлийских, ирландских или гасконских лучников было снято, но французы должны были составлять не более восьмой части всего гарнизона.

Еще одним новшеством стало включение в один контракт как регулярного гарнизона, так и creue — дополнительного отряда конных солдат, которые всегда были готовы к службе в поле. Сreue были введены как временная мера во время кризиса 1429 года, но они стали важной частью военной организации, их гибкость и мобильность позволяли отправлять их в качестве вооруженного эскорта, полевых армий и подкреплений для осады без ущерба для силы регулярного гарнизона. Однако их достоинства могли сделать их и обузой, особенно если им не выплачивали жалованье и они вынуждены были слоняться по сельской местности. Бедфорд распорядился, чтобы creue продолжали платить ежеквартально, как и остальному гарнизону, когда они находились в городе, но ежемесячно, когда они были в поле, чтобы те могли регулярно покупать провизию, а не подвергаться соблазну грабежа. Также в контракты всех капитанов был включен пункт, запрещающий нанимать в нормандские гарнизоны тех, кто каким-либо образом причастен к "ужасному убийству" совершенному Уотерхаусом и его сообщниками[451].

Реформы Бедфорда имели благие намерения, но, с точки зрения местного населения, были чисто формальными. В дополнение к проблеме неоплачиваемых солдат, промышлявших грабежом в сельской местности, гражданским лицам приходилось бороться с вражескими набегами из Мон-Сен-Мишель и Бове, а также из Клермона, где Ла Гир быстро восстановил свои позиции, захватив капитана во время "дружеской" встречи, заставив его отдать свой меч. Они также столкнулись с непомерным налогообложением. Бедфорд лично присутствовал на собрании Генеральных Штатов в Верноне в сентябре, чтобы выпросить щедрые субсидии не только для выплаты обычного жалованья нормандским гарнизонам, которое выросло до 250.000 л.т. (14.58 млн. ф.с.) в год, но и для погашения расходов, понесенных в летних кампаниях. В целом, с гражданского населения должно было быть собрано 344.000 т.л. (20.07 млн. ф.с.), плюс дополнительные сборы на местную оборону, например, 22.000 т.л. (1.28 млн. ф.с.), наложенные на Нижнюю Нормандию для строительства новой бастиды в Сен-Жан-ле-Тома[452].

Эти поборы усугубляли экономические трудности страны, которая, пережив череду долгих суровых зим, теперь находилась в тисках самой страшной зимы столетия. 30 ноября (по иронии судьбы в День Святого Андрея, покровителя бургундцев) "начались сильные морозы". Этот мороз длился четверть года, за вычетом девяти дней, не отступая, и снег шел также сорок дней без остановки ни днем, ни ночью". В Англии Темза и ее устье замерзли, так что корабли с вином из Бордо пришлось разгружать в Сандвиче. В богатом Аррасе горожане развлекались тем, что соревновались в лепке самых искусных снеговиков, с сюжетами от Танца Смерти до Жанны д'Арк во главе своих людей[453].

В Нижней Нормандии, и особенно в Котантене, крестьянство голодало. Ги де ла Виллет, виконт Руана с 1434 по 1438 год, отмечал, что многие приходы были просто не в состоянии оплачивать наложенные на них поборы: "поскольку они живут в центре области, куда чаще всего приходят враги и противники короля, и по этой причине прихожане разбежались, большинство из них неизвестно куда, другие мертвы, поэтому эти приходы остаются необитаемыми и обезлюдевшими… люди настолько обеднели, что больше не могут позволить себе платить какие-либо налоги". В качестве примера можно привести деревню Ла-Рош-Тессон, расположенную недалеко от Сен-Ло. Из 80-и жителей к июлю 1433 года численность населения в ней сократилась всего до трех, остальные бежали в Бретань, вероятно, опасаясь последствий после измены своего господина Рауля де Тессона, совершенной шестью месяцами ранее[454].

На рубеже нового, 1435 года в районе между Фалезом, Карантаном и Байе вспыхнуло первое народное восстание в истории английского королевства Франция. Власти не сомневались, что оно было спровоцировано "ложными и злыми уговорами" различных дворян и местных чиновников, ответственных за организацию ополчения, но факт остается фактом: несколько тысяч простых людей взялись за оружие, взяли штурмом аббатство Сент-Этьен и осадили Кан. Со всей поспешностью были отправлены гонцы к лорду Скейлзу в Донфрон, умоляя его выступить со всеми силами, которые он мог собрать, общий призыв к оружию был также объявлен в Руане, где граф Арундел был поставлен во главе второго отряда и отправлен под Кан[455].

Однако еще до прибытия подкрепления гарнизон Кана отбил осаждающих, успешно устроив засаду в пригороде и перебив большое количество людей, включая Жана де Шантепи, одного из их предводителей. Удрученные неудачей и, несомненно, страдающие от сильных морозов и глубокого снега, остальные отступили к аббатству Оне-сюр-Одон, расположенному на полпути между Фалезом и Сен-Ло. Там их встретил Амбруаз де Лоре, которому герцог Алансонский приказал доставить их в аббатство Савиньи-ле-Вье, бывшую штаб-квартиру Ричарда Венейбла. Сроки восстания и вмешательство Лоре позволяют предположить, что герцог Алансонский поощрял восстание, чтобы отвлечь английские войска от Мон-Сен-Мишель и предпринять атаку, которая позволила бы снять осаду.

За продвижением повстанческой армии внимательно следили, пока она пробиралась через Нормандию, и англичане знали не только о том, что место встречи с герцогом Алансонским находится в Савиньи-ле-Вье, но и о том, что Ардевон является следующей предполагаемой целью. Поэтому Скейлз принял решение полностью разрушить Ардевон, чем не позволить ему попасть в руки врага, и 20 января 1435 года бездомный гарнизон в составе 80 латников и 240 лучников выступил в поход, чтобы присоединиться к нему в поле.

Потерпев неудачу в достижении этой цели, герцог Алансонский осадил Авранш, где численность и расположение его армии были должным образом разведаны и доложены английским властям двумя женщинами-шпионами. Вооруженный этой информацией, Скейлз объединился с Арунделом и отправился на помощь Авраншу. Весть о том, что англичане уже в пути, была достаточной, чтобы убедить герцога снять осаду и отступить, но весь район залива оставался в состоянии повышенной боевой готовности. Шпионы сообщили, что герцог Алансонский намеревался основать свой штаб в Савиньи-ле-Вье, поэтому Хью Спенсер, бальи Котантена, был послан разрушить его, снеся здания и укрепления, чтобы его нельзя было снова использовать в качестве крепости. В апреле 70 латников и 210 лучников из Ардевона были переведены в новую бастиду Сен-Жан-ле-Тома с поручением сдерживать набеги гарнизона Мон-Сен-Мишель[456].

Пока герцог Алансонский и его маршал де Лоре снимали осаду Мон-Сен-Мишель и вели войну с англичанами на юго-западе Нормандии, Ла Гир продолжал отвоевывать крепости в Пикардии, которые он потерял в предыдущем году из-за Толбота. В его руки вернулся не только Сен-Валери, но и Рю на противоположном берегу, что поставило под угрозу Ле-Кротуа и доступ англичан к устью Соммы, а также позволило арманьякам совершать набеги вплоть до Этапля.

Поэтому Арундел, который следил за тем, как нормандские мятежники расходятся по домам или отправляются в бретонскую ссылку, был отозван и отправлен на отвоевание Рю с отрядом в 800 человек. Однако когда он достиг Гурне, то узнал, что Ла Гир укрепляет древний замок в Жерберуа, расположенный в семи милях к северо-востоку от этого важного английского гарнизона и всего в 37-и милях к востоку от Руана. Нельзя было допустить, чтобы Ла Гир распространил свое влияние так далеко от Бове, поэтому Арундел срочно отвел свою армию и прибыл с авангардом к замку в восемь утра. Ожидая прибытия пеших солдат и артиллерии, он занялся подготовкой осадного лагеря. Арундел не знал, что в замке находились Ла Гир и Сентрай с несколькими сотнями человек.

Со своего наблюдательного пункта оба капитана могли видеть приближение основной части армии Арундела, и это убедило их в том, что единственным шансом избежать осады и захвата замка является немедленная вылазка. В то время как часть гарнизона вышла в пешем строю, чтобы атаковать и отвлечь людей Арундела, Ла Гир возглавил отчаянную вылазку со всей своей кавалерией, которая перехватила подходящую колонну, застигнув англичан врасплох. Они были разбиты, рассеяны и бежали, а Ла Гир преследовал их по полям.

Вернувшись, Ла Гир обнаружил, что ситуация изменилась: Арундел укрылся в лагере, который он начал строить, и осаждающие теперь стали осажденными. Имея только изгороди для прикрытия тыла и частокол для защиты фронта, они не могли сравниться с воссоединенными силами арманьяков и были быстро разгромлены, лишь немногим удалось спастись, но большинство было убито или взято в плен. Поражение превратилось в катастрофу благодаря тому, что сам Арундел был смертельно ранен. Выстрел из кульверины, средневекового варианта мушкета, раздробил ему ногу выше лодыжки. Граф был захвачен в плен и доставлен в Бове, где ему, пытаясь спасти жизнь, ампутировали ногу (в конце концов, за него был назначен огромный выкуп), но он умер от ран 12 июня 1435 года[457].

Смерть Арундела в возрасте 27-и лет лишила англичан одного из самых молодых, способных и преданных военачальников, но это не стало концом его истории. Современные хронисты считали, что, поскольку он погиб находясь в руках врага, его тело было похоронено во францисканской церкви в Бове. Однако завещание Фулька Эйтона, шропширского сквайра, умершего в 1454 году, доказывает, что кости графа находились в его владении: его душеприказчикам было приказано обеспечить их захоронение в семейной часовне в Арунделе, как того желал граф, но только при условии, что нынешний граф погасит долг Эйтону "за кости милорда Джона, его брата, которые я привез из Франции; за перевозку костей и избавление их от рук французов он должен мне 1.400 марок [507.500 ф.с.]"[458].

Эйтон имел личные связи с графом, занимая должность констебля замка Озуэстри в Уэльских марках по его пожалованию, но он также был профессиональным военным и упертым бизнесменом, который не был готов расстаться с костями графа, пока не получит "компенсацию", вероятно, с выгодой для себя. Когда и как он их приобрел, остается загадкой. Возможно, он заплатил выкуп за труп до его захоронения, и в этом случае ему пришлось бы выполнить обычную неприятную задачу — выпотрошить его и выварить плоть, чтобы кости можно было легче перевезти обратно в Англию. Такое развитие событий означает, что Эйтон фактически держал мертвого графа в заложниках, удерживая его останки в течение почти 20-и лет.

Альтернативный вариант заключается в том, что Эйтон совершил свое ужасное приобретение гораздо позже, вероятно, в 1450 году, когда он сам покинул Францию, хотя, будучи уважаемым английским капитаном, вполне возможно, что он мог вернуться позже с поручением вскрыть захоронение и перевести останки Арундела на родину. Более вероятным представляется более позднее приобретение останков, поскольку когда в середине XIX века гробница графа в Арунделе была вскрыта, был обнаружен скелет высотой в 6 футов, неповрежденный, за исключением отсутствующей ноги, что свидетельствует о том, что он не был расчленен вскоре после смерти[459].

Смерть Арундела была лишь последней в череде бедствий, обрушившихся на англичан. Арманьяки наседали на Париж. Орлеанский бастард захватил Пон-Сент-Максанс и, что самое серьезное, ранним утром 1 июня 1.200 его людей застали врасплох и захватили Сен-Дени. В обоих случаях "английский" гарнизон был вырезан без пощады, вместе с любыми англичанами, найденными в городе[460].

Потеря Сен-Дени была особенно значительной, поскольку даже англичане признавали его значение как символа Франции. Кроме того, он находился на окраине Парижа. Парижский горожанин записал в своем дневнике:

> Последствия были очень тяжелыми, Париж теперь был блокирован со всех сторон, товары нельзя было ввозить ни по реке, ни каким-либо другим путем. И они [арманьяки] каждый день подходили к воротам Парижа; всех жителей города, которых они находили входящими или выходящими, они убивали, а женщин и девушек брали силой; и никто их не мог остановить. После этого они взяли за правило перерезать горло всем, кого они захватывали, рабочим или кем бы они ни были, и оставляли их тела лежать посреди дороги, и женщин тоже[461].

Военное возрождение арманьяков и все более жестокая тактика, которую они применяли, были неотъемлемой частью террористической кампании, которая проводилась одновременно с возобновлением мирных переговоров. Давление на все стороны оказывалось уже некоторое время, а смерть в Англии пленника Азенкура Жана, герцога Бурбонского, 5 февраля 1434 года, привела к появлению новой политической фигуры. Новый герцог, его сын Карл, граф Клермонский, был женат на сестре Филиппа Бургундского Агнессе, что не помешало ему начать войну против своего шурина, номинально как лейтенанта Карла VII, но на самом деле в надежде приобрести себе графство Шароле. Однако после катастрофической кампании летом 1434 года, в декабре Карл заключил 3-месячное перемирие с Филиппом. Более важным было то, что оба договорились встретиться в Невере в январе 1435 года для дальнейших переговоров[462].

Значение этой встречи заключалось в том, что она не являлась личным свиданием герцогов Бургундского и Бурбонского. Оба они были родственниками, присутствовавшего на их встрече, коннетабля Франции Артура де Ришмона, чьей женой была сестра Филиппа Маргарита. Ришмон тоже вел переговоры с бургундцем и в сентябре добился заключения 6-месячного перемирия на северо-востоке Франции между арманьяками и бургиньонами. К этой семейной компании (с заметным отсутствием Бедфорда, который не был приглашен из-за своего второго брака) присоединился Рено де Шартр, архиепископ Реймса. Присутствие архиепископа, который был одновременно канцлером Франции Карла VII и ведущим членом "партии мира" при его дворе, было первым признаком того, что речь идет о чем-то большем, чем простое возобновление перемирия.

Так оно и оказалось. После пиров и танцев по случаю воссоединения семьи были выработаны основные положения соглашения. Стороны договорились встретиться еще раз для обсуждения общего мира 1 июля 1435 года в Аррасе, причем герцог Бургундский лично обязалась уведомить Генриха VI и призвать его присутствовать на встрече. И если англичане откажутся принять "разумные предложения" Карла VII, Филипп обещала порвать с ними и присоединиться к человеку, которого он впервые назвал "королем Карлом". Наградой ему должно было стать пожалование всех коронных земель по обе стороны Соммы, включая графство Понтье. Папу просили выступить посредником, а церковный собор, заседавший в Базеле, просили прислать своих представителей. Требования Филиппа Бургундского об извинениях и компенсации за убийство его отца, а также о наказании виновных, которые всегда были камнем преткновения в предыдущих переговорах, были тихо сняты[463].

Неназванному бургундскому рыцарю выпало право сказать то, что, должно быть, было на уме у многих присутствовавших в тот день. Говоря громким, четким голосом, который должен был быть услышан, он заметил ни к кому конкретно не обращаясь: "Между нами говоря, нам очень плохо посоветовали рисковать и подвергать опасности наши тела и души ради капризных прихотей принцев и великих сеньоров, которые, когда им угодно, примиряются друг с другом, в то время как мы остаемся в нищете обделенными и разоренными"[464].

Горечь легендарного неизвестного солдата не разделяло гражданское население, которое оказало горячий прием Филиппу Бургундскому, когда тот прибыл в Париж 14 апреля, обещая скорое заключение постоянного мира. Университет выступил перед ним с докладом на эту тему, а делегация женщин обратилась к герцогине с призывом использовать свое влияние в этом великом деле. Создав непреодолимое чувство ожидания, что мир близок, герцог двинулась к Аррасу, так и не встретившись с единственным человеком, чье мнение действительно имело значение. Бедфорд удалился из Парижа в Руан, узнав о соглашении, достигнутом в Невере. Он не предпринял никаких попыток вернуться в Париж в течение недели, пока Филипп находился там, и не искал с ним встречи. В этом не было смысла, так как Бедфорд четко обозначил свою позицию, и ничто не могло его с нее сдвинуть. Пока его племянник не достигнет возраста, позволяющего ему самому принимать решения, Бедфорд будет защищать английское королевство Франция до последнего вздоха[465].

### Глава пятнадцатая.
Аррасский договор

Весной 1435 года остров Уайт и большинство графств на южном побережье Англии были приведены в состояние боевой готовности против угрозы французского вторжения. Это произошло впервые за многие годы и стало прямым ответом на плачевную военную ситуацию по ту сторону Ла-Манша. Восстание в Нижней Нормандии, территориальные потери в заливе Соммы и вокруг Парижа, смерть графа Арундела — все это подорвало английское королевство Франция настолько, что оно уже не могло служить буфером против вражеского нападения. Ситуацию необходимо было выправить, не только для сохранения английских владений на севере Франции, но и для защиты границ самой Англии[466].

В Нормандии Генеральные Штаты собралось в мае в Байе и выделили 40.000 т.л. (2.33 млн. ф.с.) для финансирования новой полевой армии численностью до 800 латников и 2.300 конных лучников. В Англии, где о парламентской субсидии не могло быть и речи, 21.813 ф.с. (11.45 млн. ф.с.) было собрано в виде займов от богатых людей во главе с кардиналом Бофортом и его племянником Джоном, графом Сомерсетом. Эта сумма была предназначена для оплаты новой экспедиционной армии численностью более 2.500 человек, набранной и возглавляемой лордами Толботом и Уиллоуби. Армия Толбота отплыла во Францию в июле и направилась прямо к Парижу, освободив Орвиль возле Лувье, а затем отправилась на осаду Сен-Дени[467].

Отплытие этой военной экспедиции из Англии совпал с отъездом делегации для участия в Аррасском конгрессе. Вопрос об участии Англии в этих мирных переговорах был сопряжен с определенными трудностями, не в последнюю очередь потому, что, на первый взгляд, инициатором и координатором процесса было не папство, как раньше, а герцог Бургундский. Он провел предварительные встречи, принимал конгресс в Аррасе, столице бургундского Артуа, и рассылал приглашения на него. Все это он делал без предварительных консультаций со своими английскими союзниками и, как они жаловались, в нарушение договора в Труа, который запрещал одной из сторон вести переговоры с арманьяками в одностороннем порядке. Роль герцога настолько обеспокоила англичан, что они даже обратились к Папе, чтобы узнать, просил ли он освободить его от клятвы по договору. Папа Евгений заверил их, что нет, но зловеще добавил, что англичане должны проявить более добросовестное стремление к миру, чем они делали это ранее[468].

Герцог Бургундский хорошо разыграла свою партию. Англичане последними из заинтересованных сторон получили официальные приглашения, и, поскольку Карл VII, Папа и церковный собор в Базеле уже приняли приглашение и назначили своих делегатов, давление на них с целью заставить их принять участие в конгрессе усилилось. Также были приглашены представители Сицилии, Испании, Португалии, Дании, Польши и Италии, что гарантировало, что за ходом переговоров будет наблюдать вся Европа.

Англичане столкнулись с трудностями при назначении руководителей своей делегации. Их первым выбором был Филипп Бургундский, но это был не более чем политический жест, призванный продемонстрировать, что англо-бургундские интересы совпадают и что союз остается прочным. Неудивительно, что герцог категорически отказался от этой роли на том основании, что является независимой стороной. Кардинал Бофорт был более очевидным выбором, но и он отказался, предпочитая действовать за кулисами, и не зависеть от дипломатического протокола. Луи де Люксембург, епископ Теруанский и канцлер Франции Генриха VI, был третьим влиятельным человеком, которому предложили возглавить английскую делегацию, но в итоге и он не поехал в Аррас.

По сравнению с делегацией от Карла VII, которую возглавляли три самых важных человека при его дворе, Карл, герцог Бурбонский, Артур де Ришмон, коннетабль Франции, и Рено де Шартр, архиепископ Реймса и канцлер Франции, английская делегация, которая в итоге отправилась на конгресс, была относительно скромной. Ее возглавлял Джон Кемп, архиепископ Йоркский, близкий коллега кардинала Бофорта и член английского Совета, который был первым канцлером английского королевства Франция при Генрихе V. Его сопровождали епископы Норвича и Сент-Дэвида, а также Уильям Линдвуд, хранитель Тайной печати. Среди светских представителей были все те, кто отличился своими военными заслугами в борьбе с арманьяками: графы Саффолк и Хантингдон, Уолтер, лорд Хангерфорд, и сэр Джон Рэдклиф, сенешаль Гаскони. Два нормандских члена Совета Бедфорда во Франции также присоединились к делегации: Рауль ле Саж, чьи годы верной службы были вознаграждены дарованием натурализации английским Парламентом в 1433 году, и Пьер Кошон, епископ Лизье, который сыграл такую важную роль в суде над Жанной д'Арк[469].

Формально английские делегаты были уполномочены вести переговоры о мире, но в действительности их амбиции ограничивались заключением 20-летнего перемирия. Существовала надежда, что такой длительный период воздержания от войны стабилизирует ситуацию, позволит экономике обоих королевств оправиться от бремени войны и лишит герцога Бургундского повода нарушить клятву, данную в Труа. Послы имели полномочия заключить брачный союз с Карлом VII в обмен на длительное перемирие, но одна тема была полностью вне их компетенции: сам договор в Труа. Фундамент, на котором было построено английское королевство Франция, должен был остаться незыблемым, а вместе с ним и право Генриха VI на корону Франции.

И это, конечно же, был гордиев узел, препятствовавший каким-либо серьезным переговорам о мире в принципе. У англичан не было другого выхода, кроме как придерживаться договора в Труа. Отказ от него полностью или даже частично аннулировал бы юридическую основу их притязаний на французский трон и лишил бы всякого оправдания их дальнейшего присутствия в северной Франции[470]. Для арманьяков не могло быть и речи о мире до тех пор, пока англичане не признают Карла VII истинным королем Франции и их послы получили инструкции отказаться от любого английского предложения, которое не включало бы отказ от французской короны. При нерешенном вопросе о суверенитете не могло быть компромисса и дипломатического решения конфликта.

Поэтому Аррасский конгресс как форум созванный для постоянного мирного урегулирования между Англией и Францией был обречен на провал. Все три стороны знали об этом, но весь процесс был блестяще срежиссирован, чтобы возложить вину за неудачу на англичан. В течение августа 1435 года арманьяки постепенно повышали свои предложения. Они начали с повторения унизительных условий, которые Генрих V отверг как неадекватные в июле 1415 года. Поскольку они не учитывали даже поражение при Азенкуре, не говоря уже об английских завоеваниях, которые изменили облик северной Франции с 1417 года, не было никакой перспективы, что они будут приняты. Поэтому, их окончательные предложения казались великодушными, они предлагали уступить все герцогство Нормандия, а также некоторые места в Пикардии и заключить брак с французской принцессой в обмен на полный и окончательный отказ от французской короны, который мог быть отложен на 7 лет до совершеннолетия Генриха VI, и освобождение герцога Орлеанского, за которого будет выплачен разумный выкуп. Тем временем, однако, англичане должны были сдать все другие места, которые они занимали, и вернуть земли и имущество в Нормандии всем тем, кто был изгнан в результате их завоевания[471].

Принять такие условия для англичан было категорически невозможно. Их кажущееся великодушие скрывало тот факт, что от англичан фактически требовали отказаться от всего, что они приобрели во Франции с 1415 года, включая сам Париж, чтобы их король мог обменять свою корону на опустевшее герцогство, из которого были бы изгнаны его собственные сторонники и которым он должен был владеть под сюзеренитетом Карла VII. Как бы ни была плоха военная ситуация, она не оправдывала принятия такого решения. Поскольку говорить больше было не о чем, архиепископ Кемп отозвал свое посольство из Арраса и вернулся в Англию, тем самым отдав пропагандистскую победу арманьякам. Англичане, заявили они, были гордыми, упрямыми и неразумными; они отказывались идти на какие-либо уступки и, уйдя из переговоров, объявили себя врагами мира. Невозможно себе представить, чтобы Генрих V, мастер тактики как в области дипломатии, так и в сражениях, позволил бы себе так оплошать.

Аррасский конгресс был тщательно срежиссирован, чтобы дать Филиппу Бургундскому предлог, необходимый ему для разрыва с англичанами и предоставил ему международный форум, на котором герцог мог продемонстрировать свою личную приверженность к обеспечению всеобщего мира и неуступчивость англичан. Они отказались принять "разумные предложения" арманьяков, и поэтому, в соответствии с условиями соглашения, достигнутого в Невере со своими зятьями, Филипп перейдет на сторону Карла VII. Кардинал Бофорт, нарушив дипломатический протокол, предпринял последнюю попытку чтобы добиться личной беседы с Филиппом, в которой он так страстно умолял герцога сохранить верность союзу с Англией, что пот струился по его лбу. 6 сентября Бофорт признал свое поражение и покинул Аррас со своей свитой, каждый из которых был одет в ливрею кардинала с вышитым на рукаве словом "честь". Это был уместный упрек герцогу, который был личным другом и коллегой Бофорта на протяжении стольких лет[472].

Четыре дня спустя, в 16-ю годовщину убийства Иоанна Бесстрашного в Монтеро, в Аррасе была отслужена торжественная заупокойная месса по герцогу. (Аналогичная заупокойная месса по случаю смерти Генриха V 31 августа была бойкотирована всеми, кроме англичан). После этого Филипп Бургундский собрал всех оставшихся делегатов и спросил их мнение о том, следует ли ему в одностороннем порядке заключить мир с Карлом VII. Естественно, они единодушно проголосовали "за". Единственным камнем преткновения оставалась священная клятва герцога на договоре в Труа, которая была принесена перед алтарем, но кардиналы Альбергати и Лузиньян, папский и соборный легаты, председательствовавшие на конгрессе, уже поручили юристам выяснить, можно ли ее аннулировать. Их заключение объявило клятву юридически недействительной на том двойном основании, что она подвергала опасности бессмертную душу Филиппа, обязывая его к кровопролитию, и что Карл VI не имел права лишать наследства собственного сына. Кардиналы поддержали это мнение и обязались освободить герцога от его обязательств[473].

21 сентября 1435 года Аррасский договор был заключен на церемонии, состоявшейся в аббатстве Сен-Васт. Кардиналы официально освободили герцога Бургундского от клятвы, данной по договору в Труа, герцог Бурбонский и Артур де Ришмон принесли публичные извинения перед алтарем от имени своего короля за убийство отца герцога, а Филипп принес новую клятву мира и верности Карлу VII. Условия нового договора, которые были широко распространены и фигурируют во многих хрониках того времени, были необычайно щедрыми по отношению к герцогу. Помимо наказания убийц своего отца путем их изгнания и конфискации их имущества, Карл VII обещал искупить вину за преступление, финансируя религиозные фонды и мессы в память герцога. Он подтвердил право Филиппа на владение всеми землями, пожалованными ему англичанами, и уступил ему все владения французской короны на Сомме. Наконец, он освободил лично герцога от необходимости приносить оммаж, а его подданных — от военной службы короне. В отличие от договора в Труа, герцог Бургундский не должен был брать на себя обязательства по войне против своих бывших союзников, а только стремиться склонить их к миру[474].

Аррасский конгресс стал триумфом для Филиппа Бургундского. Он с честью вышел из английского союза, добился крупных уступок от своего нового сюзерена и стал главенствующей фигурой на мировой политической арене. Но герцог не знал, что был всего лишь марионеткой, за ниточки которой дергали арманьяки. Карл VII не собирался выполнять условия Аррасского договора. Он купил герцога своими щедрыми обещаниями, но, что было более коварно, он также купил тех, кому герцог доверял больше всего. 60.000 салюдоров (4.81 млн. ф.с.) были выплачены в качестве взятки, 6 июля 1435 года, Николя Ролену, канцлеру Бургундии, который подготовил проект договора, и восьми членам герцогского Совета, "учитывая, что этот мир и примирение, скорее всего, будут достигнуты ведущими тайными советниками нашего кузена, которым он доверяет, чем другими людьми из его окружения". Даже жена герцога, Изабелла Португальская, была подкуплена. От нее, как от племянницы Бофорта, можно было ожидать поддержки англо-бургундского союза, но вместо этого она использовала свое влияние и умение вести переговоры для пользы арманьяков, а в декабре следующего года Карл VII наградил ее ежегодной рентой в 4.000 ф.с. (2.1 млн. ф.с.) за ее услуги в переговорах о "мире и воссоединении"[475].

Такой крупный обман и коррупция не предвещали ничего хорошего для будущего нового союза, но для англичан Аррасский договор стал катастрофой. Теперь они оказались в полной изоляции. Вечный колеблющийся герцог Бретонский уже заключил мир с Карлом VII в предыдущем году; то же самое сделал и Сигизмунд, император Священной Римской империи. Отступничество герцога Бургундского стало последним ударом. И в этот критический момент единственный человек, который мог бы спасти хоть что-то, лежал на смертном одре.

Бедфорд болел уже некоторое время. Тяжелое бремя, которое он нес, поддерживая наследие своего брата как в поле, так и в зале Совета, истощило его физические силы, а неудачи предыдущих месяцев, похоже, ускорили его конец. Умирая, он знал, что герцог Бургундский переметнулся к врагам и что будущее английского королевства Франция находится под угрозой, как никогда ранее, но он уже больше ничего не мог сделать. Бедфорд умер 14 сентября 1435 года, в возрасте 46-и лет, в замке Руана, в самом сердце королевства, которому он посвятил свою жизнь. В отличие от большинства англичан живших во Франции, Бедфорд решил быть и похороненным там. 30 сентября его "великолепно" похоронили возле главного алтаря Руанского собора, рядом с гробницами Роллона, викинга, основавшего герцогство Нормандия, и Ричарда I Английского, чье "Львиное сердце" было похоронено в Руане[476].

Вклад Бедфорда в английское королевство во Франции невозможно переоценить. Как и его брат Генрих V, он подавал пример, обеспечивая энергичное и решительное военное руководство и никогда не боялся рисковать своей жизнью в бою, а также демонстрировал значительные политические способности для примирения и объединения разных интересов. Хотя он, несомненно, приобрел огромное богатство и обширные земли благодаря своему положению, он никогда не злоупотреблял своей властью и часто финансировал военные кампании из собственного кармана, вместо того чтобы допустить их провал. Бедфорд проявлял искреннюю заботу о своих французских подданных, стараясь всегда отправлять правосудие беспристрастно и, в отличие от Карла VII, отказываясь терпеть их эксплуатацию или угнетение со стороны военных.

Однако, помимо этого, он действительно стал своим во Франции, не только приобретя ряд владений в Руане и Париже, но и построив собственный дом в поместье в пригороде Руана, которому он дал романтичное, хотя и звучащее не по-английски, название Joyeux Repos (Счастливый отдых). Хотя его часто ошибочно обвиняют в том, что он по дешевке приобрел великолепную библиотеку Карла VI и разбил ее на части, герцог был щедрым покровителем и спонсором французских художников и ученых, заказав многие из самых важных иллюминированных литургических рукописей того периода и переводы светских и религиозных текстов. Под его покровительством Руан стал крупным центром книжного производства, соперничающим с Парижем, а Кан обрел свой Университет. Бедфорд также был щедрым благотворителем Церкви, которую одаривал драгоценными сосудами и облачениями, заказанными у лучших французских мастеров, основал монастырь целестинцев в Joyeux Repos, и в своем завещании оставил множество дарений церквям Руана. В знак признания его благочестия и щедрости, в 1430 году кафедральный собор Руана официально принял Бедфорда в каноники, хотя он не был священнослужителем[477].

У Бедфорда были свои критики, начиная от скромного Робина ле Пелетье из Валони, который обвинял его в том, что он "ни на что не годен, кроме как взимать налоги и угнетать народ", и заканчивая его братом Глостером. В целом, однако, современники восхищались им, и даже те историки, которые считают, что ему следовало посвятить свои таланты лучшему делу, полагают, что его мотивы были благими и он сделал все, что мог. Парижский горожанин считал его "натуру совсем не английской, ибо он никогда не хотел ни с кем воевать, тогда как англичане, в сущности, всегда хотят воевать с соседями без причины". Среди своих противников он пользовался всеобщим уважением как "родом благородный, добродетельный, мудрый и щедрый, которого боялись но и любили" и, более кратко, "мудрый, гуманный и справедливый"[478].

Смерть Бедфорда и отступничеством герцога Бургундского нанесли сокрушительный удар по английскому королевству Франция, от которого оно уже никогда не оправится. В течение одной недели исчезли два оплота королевства, и не было никого, кто мог бы их заменить. А всего через десять дней после смерти Бедфорда в Париже умерла третий создатель договора в Труа, королева Изабелла Баварская, вдова Карла VI и мать Карла VII. Хотя ее смерть была незначительной по сравнению со смертью Бедфорда, она стала дальнейшим ослаблением союзнических уз, и ее время, должно быть, показалось современникам еще одним доказательством того, что Бог обратил свое лицо против англичан.

Изабелла умерла 24 сентября. В тот же день арманьяки, удерживавшие Сен-Дени почти четыре месяца, наконец, согласились капитулировать после 5-недельной осады англо-бургундскими войсками под командованием лордов Уиллоуби и Скейлза и сира де л'Иль-Адам. Были большие потери, в том числе племянник сэра Джона Фастольфа сэр Роберт Харлинг, который был убит во время неудачного штурма, стоившего более 80-и английских жизней, но взятие города позволило королеве Изабелле быть похороненной рядом с мужем в Сен-Дени. Тем не менее, было слишком опасно, позволить похоронному кортежу проехать по дороге, и вместо этого покойную королеву с почестями доставили в Сен-Дени на лодке по Сене.

Отвоевание Сен-Дени оказалось последним случаем, когда английские и бургундские войска сражались бок о бок, но это не принесло никакого облегчения осажденным жителям Парижа. В ту же ночь после капитуляции Сен-Дени арманьяки взяли Мёлан, в 24-х милях к западу от Сен-Дени, с помощью двух рыбаков, которые спрятали лестницу в своей лодке и проникли в город по канализационному стоку, впадающему в Сену. Английский гарнизон и их капитан, сэр Ричард Мербери, были застигнуты врасплох, и арманьяки овладели мостом. Главный маршрут снабжения Парижа из Нормандии теперь контролировался врагом, и, как следствие, цены на основные продукты питания резко возросли. К тому же, 1.500 арманьякских солдат, которым по условиям капитуляции было разрешено покинуть Сен-Дени, остались в поле, безнаказанно грабя, мародерствуя и похищая людей в окрестностях Парижа[479].

Без твердой руки Бедфорда у руля, английское королевство Франция, казалось, вот-вот рухнет, поскольку арманьяки воспользовавшись отступничеством герцога Бургундского начали тотальную кампанию против англичан. Мэтью Гоф и Томас Кириэлл отправились из Жизора с войском, чтобы вновь захватить Мёлан, но были перехвачены в пути и разбиты Амбруазом де Лоре и Жаном де Буйе, а сам Гоф попал в плен. В то время как Артур де Ришмон и Орлеанский бастард усилили контроль над окрестностями Парижа, коннетабль выпустил своих псов войны, предоставив капитанам-наемникам, которые до этого самостоятельно действовали против Бургундии на востоке Франции, свободу действий для нападения на Нормандию.

В результате в конце октября Дьепп в результате драматического переворота достался Шарлю Дезмаре и маршалу Пьеру де Рье. Дезмаре и 600 человек перед рассветом тайно поднялись на стены со стороны гавани, затем открыли ворота, обращенные к Руану, чтобы впустить маршала и его людей. В руки арманьяков попал не только город, но и все корабли в гавани, что принесло им огромную добычу и пленных. Падение Дьеппа, расположенного всего в 36-и милях от Руана, стало огромным потрясением и по словам Монстреле, "все англичане во всей Нормандии были очень сильно огорчены, и не без причины, так как город Дьепп был очень сильным, хорошо защищенным, и расположен в одном из хороших районов Нормандии". Если Дьепп мог пасть, то где еще можно было укрыться?[480]

Но худшее было впереди. Дезмаре стал капитаном Дьеппа, и вскоре к нему присоединился Сентрай и ряд других вольных капитанов, в частности Антуан де Шабанн и два Бурбонских бастарда, которые были широко известны как живодеры (flayers), из-за их неописуемой дикости. В отчете об их бесчинствах в графстве Бургундия в 1439 году говорится о "распятых, зажаренных на вертелах и повешенных людях". Их прибытие стало катализатором второго народного восстания, на этот раз в Па-де-Ко в Верхней Нормандии. Несколько тысяч нормандцев, одни из которых были хорошо вооружены, а другие — простые крестьяне с самодельным оружием, выбрали своим командиром человека по имени Ле Карюйе и отправились в Дьепп, чтобы предложить свою помощь против англичан[481].

Стратегия последующей кампании заключалась в захвате прибрежных городов, которые позволяли англичанам контролировать Ла-Манш и поставлять продовольствие, людей, оружие и боеприпасы в английское королевство Франция. Если бы удалось перерезать эти линии снабжения, то Нормандию, а главное, Париж, можно было бы изолировать и заставить сдаться голодом. Объединенные войска арманьяков, возглавляемые маршалом де Рье, но включающие народную армию Ле Карюйе и многих лишенных собственности нормандских дворян, таких как Жан д'Эстутевиль и Гийом де Рикарвиль, возглавившие переворот в Руане, сначала пробились к Фекану, который сдался в канун Рождества, а два дня спустя без боя капитулировал и Монтивилье. Арфлёр оказался более крепким орешком: английский гарнизон под командованием Уильяма Майнорса отразил штурм и убил около 40 нападавших, но и он был вынужден сдаться, когда группа жителей (позднее ставших известными как "Сто четыре", которые были лишены собственности и лишены всех прав в результате завоевания города Генрихом V) открыла ворота города арманьякам. Всем желающим, гарнизону и примерно 400 англичанам, находившимся в Арфлёре, было позволено покинуть город, забрав с собой свое имущество. В течение 15-и дней были взяты еще семь или восемь городов и крепостей, и большая часть Па-де-Ко теперь находилась в руках арманьяков. Важно отметить, что в это число входили Танкарвиль и Лильбонн, поскольку вражеская армия продвигалась вниз по Сене к Руану. К началу 1436 года от 2.000 до 3.000 арманьяков обосновались в гарнизонах Верхней Нормандии[482].

Разворачивалась катастрофа эпического масштаба, но английские власти, казалось, были парализованы нерешительностью и отсутствием руководства. Самой высокопоставленной фигурой в королевстве был канцлер Луи де Люксембург и хотя он считал, что статус епископа Теруанского не препятствует его активной военной службе, это фактически лишало его права командовать армией в поле. Он мог бы обратиться за военной помощью к своему брату Жану де Люксембургу и племяннику Жану, графу де Сен-Поль, так как оба они еще не поклялись соблюдать Аррасский договор, но их положение вассалов Филиппа Бургундского не позволяло им возглавить кампанию против новых союзников герцога.

Бедфорд, возможно, предвидел эти трудности. В июне 1435 года, когда его здоровье пошатнулось, Арундел только что погиб при Жерберуа, а Сен-Дени был захвачен арманьяками, он возродил должность сенешаля Нормандии, которую, согласно условиям договора в Труа, он был вынужден упразднить после смерти Карла VI. Сенешаль был главным военным офицером герцогства, его обязанности были сопоставимы с обязанностями коннетабля Франции. Возрождение этой должности в этот критический момент позволяет предположить, что Бедфорд понимал, что в Нормандии может понадобиться независимое английское военное командование, и он доверил этот пост Томасу, лорду Скейлзу, одному из самых опытных и доверенных капитанов, который ранее исполнял обязанности регионального лейтенанта[483].

Однако власть Скейлза не распространялась за пределы Нормандии, и в любом случае, как капитан Донфрона он был полностью занят обороной этой опасной границы от арманьяков и бретонцев, которые, по сообщениям шпионов, строили разборные бастиды, готовясь переправить их на побережье для создания сети крепостей между Кутансом и Гранвилем[484]. Пока английский Совет официально не назначил нового регента, кому-либо трудно было координировать и возглавить отпор новому наступление арманьяков. А без людей и денег из Англии ситуация могла быть безвозвратно потеряна.

В отчаянии Генеральные Штаты Нормандии, собравшиеся в Руане, направили Генриху VI петицию, которая была представлена ему в Вестминстере 3 декабря 1435 года. В ней они выразили настолько резкую критику, насколько осмелились, в адрес отказа от предложений Карла VII на Аррасском конгрессе. Они обрадовались, узнав, что Карл уступит Англии герцогство Нормандию, "потому что между Англией и Нормандией существует не только союз, но и единство крови и общее происхождение". Скорый и окончательный мир был необходим после 20-и лет изнурительной войны, и если Генрих хотел отказаться от мира вопреки желанию своих нормандских подданных, то он должен был энергично продолжать войну под руководством какого-либо принца из королевской семьи, который смог бы навязать свою власть герцогству и, особенно, военным[485].

Ответ Генриха был обеспокоенным и примирительным, он сообщил, что Парламент решил послать большую армию, по меньшей мере, из 2.100 латников и 9.000 лучников, чтобы она оставалась во Франции столько, сколько будет необходимо, чтобы заставить арманьяков приостановить военные действия. Поскольку самому Генриху было всего 14 лет, а его дядя, герцог Глостер, ради сохранения своей власти не собирался покидать Англию, армию должен был возглавить Ричард, герцог Йорк. Это был не самый удачный выбор командующего для такого дела, учитывая, что Йорку было всего 24 года и он был новичком в военном деле, он очень мало знал о Франции, посетив страну лишь однажды, в составе свиты Генриха во время коронационной экспедиции 1430 года. Однако он был принцем королевской крови, происходил от Эдуарда III через обоих родителей (что позже заставит его оспаривать право Генриха VI на английский трон), и был женат на Сесилии Невилл, кузине короля. Йорку должны были помогать Ричард, граф Солсбери, и Уильям, лорд Фоконберг, а также Эдмунд Бофорт. Значение этих компаньонов заключалось в том, что все трое были племянниками кардинала Бофорта, который лично финансировал предстоящую кампанию, предоставив займы на сумму около 28.000 ф.с. (14.7 млн. ф.с.). Единственным старшим членом этой компании, имевшим большой военный опыт, был Уильям, граф Саффолк, который служил во Франции с 1417 года до своего пленения Жанной д'Арк в 1429 году и несмотря на склонность к мирному решению затянувшегося конфликта, он без колебаний вновь взялся за оружие[486].

Генрих обещал, что, если позволит погода, передовой отряд отправится в путь до конца декабря, а остальная армия — до конца января. Нормандские послы, ожидавшие пересечения Ла-Манша с первым контингентом, все больше отчаивались по мере того, как поступали новости о падении Арфлёра и восстании в Па-де-Ко, а недели проходили в бездействии. Они снова обратились к английскому Совету, предупреждая об опасности промедления, и даже к самому Глостеру, призывая его взять под личный контроль дела во Франции. 16 января сэр Генри Норбери и Ричард Уэстени, возглавлявшие передовой отряд и не сумевшие собрать достаточно судов для совместной переправы, получили приказ отправляться по отдельности: "Молю вас обоих и прямо приказываю вам, чтобы вы поспешили вперед со всей возможной поспешностью, для большего утешения наших дорогих подданных и для отпора нашим врагам"[487].

Первый контингент из 970 солдат наконец отплыл в конце января, но шторма на море задержали отплытие сэра Томаса Бомонта с его отрядом из 800 человек до конца февраля, а "большая армия" Йорка, уже сократившаяся до 4.500 человек, из которых почти четыре пятых были лучниками, отправилась в Нормандию только в конце мая[488]. Такая медлительность не могла идти в ногу с ходом событий во Франции.

Когда арманьякские войска в Нормандии продвигались вниз по Сене к Руану, лорд Толбот выступил вперед, взяв на себя капитанство в Руане и отправив своего лейтенанта Фулька Эйтона с подкреплением на защиту Кодбека, последнего оплота, который еще оставался в руках англичан между столицей и армией повстанцев. Имея в своем распоряжении более 400 человек, Эйтон без колебаний предпринял вылазку, когда мятежники приблизились к городу, успешно отогнав их и рассеяв. Толбот немедленно предпринял вылазки из Руана, во время которых он намеренно проводил тактику выжженной земли, сгоняя весь скот в Кодбек и Руан и уничтожая все, что не мог забрать с собой. Это дало желаемый эффект, лишив сельскую местность всего, что могло обеспечить пропитание или поддержку врагу, и не позволив ему жить за счет земле вокруг Руана[489].

Хотя повстанцы и большинство арманьякских капитанов были вынуждены отступить, Руан еще не был в безопасности. В конце января Ла Гир и Сентрай во главе 600 солдат отправились из Бове и Жерберуа с намерением захватить город врасплох. Возможно, потому, что им не удалось установить контакт с заговорщиками в Руане, или их предупредили, что прибыло подкрепление и город слишком хорошо охраняется, они отошли к деревне Рю, расположенной в 10-и милях к востоку. Ранним утром 2 февраля 1436 года Толбот, Скейлз и Кириэлл вывели 1.000 человек из гарнизона и напали на них, застигнув врасплох, прежде чем они успели добраться до своих лошадей. Многие были убиты, захвачено большое количество пленных, лошадей и припасов, но Ла Гиру и Сентраю удалось сбежать, хотя их преследовали на протяжении многих миль, а Ла Гир получил несколько серьезных ран[490].

Эти смелые и решительные действия, столь характерные для Толбота, положили конец непосредственной угрозе Руану, но народное восстание теперь распространилось на Нижнюю Нормандию. 25 января виконтам Мортена, Авранша и Вира было приказано тайно выяснить и немедленно доложить, почему некто Бошье, "капитан простого народа", устроил "огромное собрание" в этом районе. Каждому лояльному подданному было приказано носить английский значок с красным крестом под страхом быть причисленным к мятежникам, и было категорически запрещено, независимо от ранга, ходить с оружием или собираться с оружием, если на то нет приказа офицеров короля. Виконтам было приказано снабдить все города и крепости провиантом и военным снаряжением для подготовки к осаде.

Донесения шпионов в пограничные крепости и Совет в Руане весной 1436 года, подтвердили, что Бошье действительно возглавляет народное восстание, а его целью считается область Котантен, что позволяло предположить, что он поддерживает связь с арманьяками из Верхней Нормандии. Попытки уговорить мятежников сложить оружие, предложив им удовлетворить их недовольство, были отвергнуты, и в конечном итоге восстание пришлось подавлять силой. 28 марта лорд Скейлз объявил призыв к оружию всем дворянам бальяжа Котантен, и они вышли в поле. Мятежники были разбиты в битве при Сен-Север, в 8-и милях к западу от Вира, в которой погиб сам Бошье и около 1.000 его сторонников[491].

### Глава шестнадцатая.
Падение Парижа

Первый контингент "великой армии", обещанной из Англии, был отправлен на помощь Нормандии, где по меньшей мере 300 солдат под командованием Ричарда Вейстениса были выделены для обороны Руана и его окрестностей. Второй контингент, состоящий из 800 человек под командованием сэра Томаса Бомона, был отправлен на помощь Парижу, где ситуация была критической. Ришмон неуклонно приближался к городу: Корбейль на востоке и Сен-Жермен-ан-Ле на западе пали под ударами его наступающих армий, а 19 февраля 1436 года Буа-де-Винсенн, всего в 4-х милях к юго-востоку, был захвачен, когда агент-шотландец проник в городской дозор и при содействии настоятельницы Сент-Антуан-де-Шан ввел туда войска Ришмона[492].

20 февраля пал еще один стратегически важный форпост. Жители Понтуаза, расположенного в 19-и милях к северо-западу от Парижа, закрыли ворота города от английского гарнизона после того, как большая его часть ушла на обычный фуражировочный рейд. Затем они захватили немногих оставшихся солдат, не встретив никакого сопротивления, кроме лейтенанта, сэра Джона Раппели, который с двумя другими забаррикадировался в одной из сторожевых башен, откуда с высоты сбрасывал на толпу внизу все, что попалось под руку. Один из многих англичан, женившихся на француженке, он в конце концов был убежден сдаться одному из ведущих горожан, который был родственником его жены. Взяв под контроль Понтуаз, горожане пригласили сира де л'Иль-Адама стать их капитаном от имени Карла VII. Его согласие на этот пост имело огромное значение, поскольку оно не могло быть осуществлено без разрешения его сюзерена, Филиппа Бургундского. И хотя герцог заключила мир с Карлом VII, он еще не был в состоянии войны с Англией[493].

Однако с декабря 1435 года Филипп вел переговоры настолько тайные, что их цель даже не была отмечена в его собственных финансовых счетах. В них участвовали два его самых верных сторонника: сам л'Иль-Адам, который был капитаном Парижа с 1429 года, и Жан де Белло, который был прево города с 1422 по 1429 год. Их роль, как вскоре стало ясно, заключалась в том, чтобы сдать Париж Карлу VII. Последний раз войска Карла пытались взять город в сентябре 1429 года, но тогда Жанна д'Арк потерпела первую неудачу в своей военной карьере, когда, как мы видели, горожане поднялись на защиту города, объединившись с гарнизоном, отбили нападавших и ранили саму Деву[494].

Теперь ситуация была совершенно иной. Париж был бургиньонским городом, и англичане удерживали его только потому, что герцог был их союзником и позволил им это делать. Хотя администрация королевства располагалась в столице, большинство ее служащих были французами, и лишь немногие коренные англичане действительно поселились там. Как и большинство иммигрантов, те, кто это сделал, в основном поселились в гетто в районе Сент-Антуан, недалеко от Бастилии, оставив большие районы Парижа нетронутыми каким-либо явным английским влиянием. Все муниципальные и большинство военных и церковных должностей по-прежнему занимали французы из партии бургиньонов.

После Аррасского договора жители Парижа оказались в щекотливом положении. Их город оставался официальной столицей английского королевства Франция, но их естественная преданность была на стороне его врагов. Луи де Люксембург и его администрация пытались заручиться поддержкой горожан, как они это делали в прошлом, публикуя письма Карла VI, осуждавшие убийц Иоанна Бесстрашного как предателей, но они, как говорится, запрягали мертвую лошадь. Даже Клеман де Фокемберг, государственный служащий, отвечавший за ведение реестров Парламента с 1417 года, решил, что Париж после договора скоро падет, и перебрался в Камбре. 15 марта 1436 года канцлер сообщил на общем собрании ведущих чиновников и горожан, что всем, кто желает покинуть Париж, будет позволено сделать это, а те, кто останется, должны принести клятву верности, носить красный крест и держаться подальше от стен и ворот. Страх перед предательством был настолько велик, что каноникам Нотр-Дама, чьи дома находились на берегу реки, было приказано запереть двери[495].

Когда из-за блокады цена на зерно выросла в четыре раза, а запасы сельди (основной пищи во время Великого поста) закончились за две недели до Пасхи, народное недовольство достигло апогея. Поговаривали о том, чтобы вызволить из королевской тюрьмы арманьяка Гийома де ла Гага и сделать его "вождем и капитаном" толпы. По иронии судьбы, восстали не гражданские лица с их печально известной репутацией убийц, а военные. Запасы денег иссякли еще быстрее, чем запасы продовольствия, и гарнизон не получал жалованья несколько месяцев подряд. 4 апреля 400 его солдат дезертировали со своих постов и через день они все еще воровали продукты и товары, которые могли найти, из домов и церквей в приходе Нотр-Дам-де-Шам, за стенами города[496].

Прибытие через несколько дней сэра Томаса Бомонта с 800 солдат из Англии было как нельзя более кстати. Ветеран осады Орлеана и капитан Шато-Гайяр с 1430 года, он имел большой военный опыт, который был так же желанен, как и подкрепление. Ведь теперь стало ясно, что герцог Бургундский действительно отказался от своего нейтралитета. 3 апреля три армии под командованием Артура де Ришмона, сира де л'Иль-Адам и Филиппа де Тернана, рыцаря Ордена Золотого Руна и камергера герцога, объединились в Понтуазе для наступления на Париж.

Повторив тактику Толбота в Руане, англичане уже готовились к осаде, уничтожая посевы, изымая все доступные продукты питания и сжигая деревни на Сене между Парижем и Понтуазом, а в самом Париже также были разосланы чиновники, чтобы выяснить, какое количество зерна, муки и бобов имеется в каждом доме. Для парижского горожанина, писавшего свой дневник, эти действия были неотличимы от мародерства дезертиров. Он с понятным возмущением сообщал, что английские солдаты в отчаянном поиске вещей, которые можно было бы превратить в наличные деньги, даже разграбили аббатство Сен-Дени, украв серебряные ковчеги и выхватив потир из рук священника во время мессы. Такое вопиющее святотатство, конечно, было далеко от тех времен, когда Генрих V собирал всю свою армию, чтобы наблюдать за повешением одного из своих солдат в наказание за кражу из церкви[497].

Узнав, что враг приближается к Сен-Дени, где все укрепления, за исключением одной башни, примыкающей к аббатству, уже были разрушены после отвоевания города у арманьяков в предыдущем году, Бомон решил перехватить его. Подойдя к каменному мосту в Эпине-сюр-Сен, он столкнулся с передовыми отрядами вражеской армии и после ожесточенного сражения был разбит. Сам Бомон попал в плен, а по меньшей мере 400 его людей были убиты. Некоторым из тех, кому удалось спастись, удалось вернуться в Париж, но другие, включая мессира де Бришанто, племянника Симона Морье, прево Парижа, укрылись вместе с английским гарнизоном в башне Сен-Дени, где их осадил сир л'Иль-Адам. Когда на рассвете они попытались бежать, их поймали и казнили, причем тело Бришанто было выставлено на всеобщее обозрение за пределами аббатства на целый день, прежде чем его похоронили. Эта жестокость возымела желаемый эффект, убедив остальной гарнизон сдаться, чтобы спасти свои жизни. Л'Иль-Адам взял Сен-Дени во второй раз за шесть месяцев, но на этот раз с другой стороны. Так Сен-Дени снова оказался в руках арманьяков[498].

Поражение войск Бомона и потеря Сен-Дени стали последней каплей для тех парижан, чья верность существующему режиму была куплена лишь агитацией бургиньонов и военными успехами англичан. Враг был буквально у ворот. Английские войска были разбиты и деморализованы, администрация обанкротилась, а население голодало. А л'Иль-Адам, великий бургундский герой, спасший Париж от арманьяков в 1418 году, был готов и ждал, чтобы очистить город от англичан. У него с собой было всеобщее помилование от Карла VII, скрепленное его Большой печатью, которое герцог Бургундский получил для тех парижан, которые немедленно изменят свою верность. Вооруженные этим знанием, друзья и знакомые л'Иль-Адама среди ведущих парижских горожан уже готовились к его приходу. Ему тайно передали послание, в котором говорилось, чтобы он был у ворот Сен-Жак рано утром 13 апреля 1436 года.

Л'Иль-Адам прибыл на назначенное место с Ришмоном, Орлеанским бастардом и несколькими тысячами солдат. Стража у ворот не оказала сопротивления, заговорщики открыли ворота, и л'Иль-Адам вошел в город, объявив всеобщее помилование. Так получилось, что человек, который заставил Карла VII, бывшего еще Дофином, бежать из города в 1418 году, теперь, 17 лет спустя, отвечал за его восстановление в качестве короля. Под возгласы "Мир! Да здравствует король и герцог Бургундский!", л'Иль-Адам и его армия прошли по улицам столицы в университетский район, где всегда были сильные бургиньонские настроения и где можно было ожидать наименьшего сопротивления, а затем через остров Сите в основную часть города.

Когда была поднята тревога, англичане разделились на три роты, одна из которых, под командованием Жана л'Аркье, лейтенанта прево, "одного из самых жестоких христиан в мире… толстого негодяя, круглого, как бочка", была направлена для охраны ворот Сен-Дени на севере. Он пробирался по пустынным улицам, и выкрикивая не слишком убедительный призыв: "Святой Георгий! Святой Георгий! Вы, французские предатели, мы убьем всех вас!", прибыл на место, но обнаружил, что горожане добрались туда раньше него. Они уже захватили ворота и направили на л'Аркье пушки, вынудив его присоединиться к общему отступлению войск гарнизона в район Сент-Антуан. После дезертирства бургундцев, лорд Уиллоуби, капитан Парижа, и Луи де Люксембург со своими ротами тоже не добились успеха, обнаружив, что горожане натянули поперек улиц цепи и закидывают солдат камнями в предчувствии конца ненавистного режима. Оставшись в меньшинстве и теснимые со всех сторон, англичане бежали и укрылись в Бастилии[499].

"Сразу же после этого, — записал парижский горожанин в своем дневнике, — коннетабль и другие сеньоры проехали через Париж так спокойно, как будто никогда в жизни не покидали города". Ришмон публично подтвердил всеобщее помилование парижан Карлом VII и огласил приказ, запрещающий его людям останавливаться в любом городском доме без разрешения владельца, оскорблять или грабить кого-либо, кроме уроженцев Англии и наемников. "Парижане ненавидели их за это, и до конца дня каждый парижанин готов был рисковал своей жизнью и имуществом, чтобы уничтожить англичан"[500].

В Бастилии было собрано так много англичан и членов администрации, что их положение было критическим, но Ришмон не хотел осады. Поэтому Уиллоби и Люксембургу позволили договориться о большом выкупе, чтобы получить свободу, и 17 апреля они вывели из города последних оставшихся в Париже англичан. Вместе с ними ушли все те, кто был настолько скомпрометирован связью с оккупационным режимом, что не мог оставаться, от самых знатных, таких как члены королевского Совета, до привратника Счетной палаты, чья деятельность в качестве осведомителя против своих соседей-арманьяков делала невозможным его дальнейшее проживание в Париже. Они ушли в Нормандию под насмешки только что освобожденного населения столицы, а парижане стали праздновать, звоня в церковные колокола, распевая Те Deum и устраивая благодарственные шествия[501].

Вскоре они обнаружили, что радоваться им особо нечему, поскольку они просто поменяли одного деспотичного хозяина на другого. Монета с гербом Генриха VI была обесценена, огромные "займы" требовали с каждого домохозяйства, нехватка продовольствия продолжалась, а солдаты нового французского гарнизона не только ничего не предпринимали, чтобы противостоять вторжениям англичан, но и сами совершали набеги на соседние города и деревни, забирая всю провизию, которую могли захватить. Возвращение и восстановление в должностях и собственности тех арманьяков, которые бежали из Парижа в 1418 году, также стало источником конфликтов и недовольства, поскольку неизбежно лишило собственности тех, кто занял их место[502].

Многие семьи были разделены гражданской войной. Для некоторых это было прагматичным решением. Например, Жорж де ла Тремуй в 1418 году перешел на сторону арманьяков, а его брат Жан, мессир де Жонвиль, остался верен бургиньонам. В результате они смогли сохранить свои семейные владения в неприкосновенности, поскольку Жорж получил земли, конфискованные у Жана, и наоборот. И это был далеко не уникальный случай. Однако для других разлука с семьей была вынужденной. Арнуль Турги, например, остался в Париже после изгнания англичан и стал офицером стражи, но его сын Никез был одним из восьми королевских секретарей, которых заставили уехать, и он остался на службе Генриха VI[503].

Самой печальной из всех была история Жанетты Ролан, родители которой владели домом в "английском квартале" на улице Сент-Антуан, где она встретила и полюбила английского герольда Гилберта Дауэла из Уэксфорда, служившего в свите лорда Толбота, когда тот был капитаном Бастилии в 1434–1435 годах. Пара официально обручилась незадолго до изгнания англичан, после чего Жанетта объявила о своем намерении отправиться на поиски жениха и выйти за него замуж. Ее родители и друзья, опасаясь последствий при новом режиме, делали все возможное, чтобы отговорить ее, но она заявила, что "пока она жива, у нее не будет другого мужа". Она оставалась непреклонной даже тогда, когда Парламент приказал заключить ее в тюрьму, чтобы она не смогла покинуть Париж.

11 января 1437 года Жанетта была отдана на поруки своих родителей под залог в 100 серебряных марок. Ее жених, тем временем, оставался таким же непоколебимым, и 22 января он подал прошение в Парламент, требуя права жениться на ней и забрать ее с собой. Через два дня было вынесено решение: "Суд не разрешает Жанетте уехать с упомянутым человеком из Уэксфорда и стать англичанкой во время войны и раздора между королем и англичанами". Дело по праву должно было рассматриваться в церковных судах, но каноническое право подтвердило бы их брак, поэтому вмешался Парламент. А поскольку вопрос не входил в его юрисдикцию, Парламенту пришлось придумать новое обоснование своего решения: брак был допустим в мирное время, но разрешение его заключения во время войны увеличило бы число врагов короля и поэтому было недопустимо[504].

Эта бессердечная доктрина была более четко изложена в деле Дениз Ле Верра, которая, в начале 1436 года, вышла замуж за купца из Лукки с сильными английскими связями. Когда через несколько недель он был изгнан, она добилась разрешения присоединиться к нему, но после этого они оба были объявлены мятежниками, а все их имущество в Париже было конфисковано. Мать Дениз пыталась добиться отмены приговора на том основании, что ее дочь была обязана по божественному и каноническому праву повиноваться своему мужу и уйти вместе с ним. В 1441 году Парламент подтвердил конфискацию, заявив, что Дениз обязана повиноваться своему королю больше мужа, что она совершила преступление, присоединившись к нему и, как следствие, перейдя на сторону англичан, и что она усугубила это преступление, родив четырех детей в Руане, тем самым пополнив ряды врагов короля[505].

Потеря Парижа положила конец английскому королевству Франция. Генрих VI и его министры не отказались от титула или притязаний на корону, но все государственные должности, по необходимости, были переведены в Руан. Герцогство Нормандия и анклав Кале были теперь всем, что оставалось в руках англичан на севере Франции, и оба были под угрозой. 7 мая Толбот бросился на помощь Жизору, который был предан Ла Гиру и Сентраю, вероятно, Джоном Бадольфом, из английского гарнизона; город пал, но гарнизон отступил в цитадель и продержался три дня, прежде чем быстро подошедший Толбот обратил осаждающих в бегство. Возможно, в награду за этот подвиг, но, несомненно, в знак признания его способностей полководца, 9 мая Толбот был назначен маршалом Франции, что в целом ставило его в один ряд с лордом Скейлзом, сенешалем Нормандии[506].

Примерно в это же время Совет в Руане получил срочные сообщения о том, что замок Сен-Дени-ле-Гаст, расположенный в 11-и милях к югу от Кутанса, был захвачен сирами де Лоэак, де ла Рош и де Бюэй, которые совершают набеги на окрестности города, захватывая припасы и угрожая соседнему замку Шантелу. Вражеские пленные, захваченные в окрестностях, хвастались, что Кутанс падет, но на самом деле была захвачена только бастида в Гранвиле, находившаяся на скалистом полуострове на краю залива Сен-Мишель. Затем шпионы донесли, что арманьяки строят дополнительные укрепления и планируют набег на Сен-Ло.

22 мая лорд Скейлз со своей базы в Донфроне объявил общий призыв к оружию по всему бальяжу, а также срочный набор плотников и рабочих, необходимых для осады; он также написал на Нормандские острова с просьбой о помощи, находящихся там, английских кораблей для блокады с моря. Поскольку границы всей Нижней Нормандии были под угрозой, и отчаянно не хватало людей, Скейлз предпринял несанкционированный и неортодоксальный шаг, набрав "некоторых солдат, не получающих и не получавших в то время никакого жалования, живущих и обитающих в открытой местности на территории наших бедных и верных подданных" и поскольку они были плохо вооружены, он также снабдил их луками, тетивами и стрелами за свой счет, позже с трудом добившись для себя возмещения от Казначейства[507].

Сам факт того, что Скейлзу пришлось прибегнуть к таким мерам, говорит о том, что Англия не спешила с помощью. Обещанная в декабре 1435 года "большая армия" герцога Йорка все еще не отплыла. Только 20 февраля Йорк подписал контракт на годичную службу с 500 латниками и 2.500 лучниками. Переговоры о его обязанностях и полномочиях еще больше затянули его назначение, так как это было не просто руководство военной экспедицией, но и английской администрацией во Франции. Не могло было быть другого регента с независимыми полномочиями, поскольку никто не мог заменить Бедфорда. Только Глостер, единственный оставшийся в живых дядя короля, обладал достаточным рангом, чтобы претендовать на такую должность, но его поведение в качестве протектора Англии убедило Советы по обе стороны Ла-Манша, что ему нельзя доверять неограниченную власть во Франции. К счастью, и сам Глостер не хотел настаивать на этом, опасаясь, что, покинув страну, он потеряет всю власть и влияние в Англии.

Поскольку очевидного кандидата на место Бедфорда не было, а Генрих мог пожелать внести радикальные изменения в структуру администрации, когда через несколько лет закончится его несовершеннолетие, королевский совет был полон решимости ограничить роль следующего главы правительства во Франции. Йорк, несомненно, хотел быть, как Бедфорд, "регентом и губернатором", но вместо этого ему пришлось довольствоваться должностью "генерал-лейтенанта" с жалованьем в 30.000 т.л. (1.75 млн. ф.с.). Более того, срок его полномочий был ограничен одним годом, и он был лишен права, которым обладал Бедфорд, назначать на основные военные и гражданские должности или даровать земли с доходом более 1.000 салюдоров (80.208 ф.с.). Именно эти урезанные полномочия стали образцом для будущих назначений, создав конфликт интересов и власти в английском королевстве Франция, которого ранее не существовало. Самая большая проблема заключалась в том, что верховная власть от имени короля теперь осуществлялась не одним регентом, а генерал-лейтенантом, заключившим краткосрочный контракт, чье назначение и полномочия зависели от королевского Совета в Англии. А этот Совет находился слишком далеко, чтобы понимать происходящее или быстро решать проблемы, возникающие на месте во Франции, и к тому же был раздираем политическими фракциями, оставляя назначение генерал-лейтенанта на милость главенствующей на тот момент партии.

Плохим предзнаменованием для будущих перспектив английского королевства Франция стало то, что длительные дебаты по поводу должности генерал-лейтенанта отложили официальное назначение Йорка до 8 мая 1436 года — к тому времени Париж пал, а сфера его власти сократилась с королевства до герцогства[508].

Несмотря на военную необходимость, Йорк отказывался уезжать, пока его полномочия не будут четко определены. Даже Совет был разочарован его отказом отправиться в экспедицию, "молим вас, чтобы вы, учитывая большую опасность, в которой находятся упомянутые страны… а также большой ущерб и потери, которые ежедневно обрушиваются на нас, не откладывая, со своей свитой отправились в наше упомянутое королевство и герцогство, к утешению и довольству наших истинных подданных там". Герцог, как и командиры предыдущих контингентов, ссылался на отсутствие кораблей — прямой результат недостаточной предусмотрительности Совета, распустившего и распродавшего флот Генриха V. В запоздалом признании этого факта и в попытке защитить английское судоходство и южное побережье, Совет поощрял судовладельцев становиться каперами, смягчая жесткие наказания Генриха V за пиратство и позволяя им оставлять себе любую добычу или корабли, которые они смогли захватить[509].

Поскольку все остальные порты на побережье Ла-Манша между Арфлёром и Кале теперь принадлежали врагу, Йорк был вынужден высадиться в Онфлёре, ближайшем к Руану порту, который еще оставался в руках англичан. Часть его войск была размещена там после высадки 7 июня, но в целом объединенная армия Йорка и сопровождавших его графов Саффолка и Солсбери составляла всего 4.500 человек. Даже если к этому добавить 1.770 человек, уже отправленных в составе передовых отрядов, Англия выставила 6.270 человек, а не 11.100, как обещал Генрих VI. И армия Йорка, в отличие от предыдущих контингентов, которые заключали контракты на два года, была обязана служить только год[510].

Йорк направился прямо в Руан, где в течение следующих трех месяцев жил без движения. Похоже, что он считал свою роль скорее административной, чем полководческой, и ему хватило здравого смысла доверить активные военные действия наиболее опытным и способным людям, которых он назначил своими генерал-лейтенантами. Скейлз продолжал удерживать границы Нижней Нормандии от нападений со стороны бретонцев, герцога Алансонского и гарнизона Мон-Сен-Мишель. Толбот, которому помогал Уильям Невилл, лорд Фоконберг, который в течение следующих 12-и месяцев получит свое собственное независимое командование в районах Эврё и Вернёй, занялся зачисткой от арманьяков Па-де-Ко с помощью подкреплений предоставленных Йорком. К концу года большая часть того, что было захвачено арманьяками, снова оказалась в руках англичан, хотя не было предпринято никаких попыток осадить ни Арфлёр, ни Дьепп, а Фекамп, который был отвоеван, был снова потерян через несколько дней, когда изгнанный гарнизон получил доступ в город, сняв железную решетку, через которую под городскими стенами протекал ручей[511].

Замок Лильбонн, расположенный в нескольких милях к востоку от Танкарвиля, был вновь взят с помощью хитроумной, хотя и рискованной уловки, придуманной Фульком Эйтоном, капитаном Толбота в соседнем Кодбеке. Он уговорил пленного из гарнизона Лильбонна, который не мог заплатить требуемый выкуп, пойти на сотрудничество в обмен на свободу. Ему было велено вернуться в свой гарнизон и вести себя так, как будто ничего не произошло. Чтобы развеять подозрения, он должен был продолжать участвовать в ночных вылазках из Лильбонна, возвращаясь туда с англичанами из Кодбека, которых, по его словам, он захватил в плен и таким образом, создавая английский контингент в замке. Так он и делал, пока, наконец, не вернулся с партией из нескольких лошадей и людей, "переодетых в пленников". Как только эти люди оказались на мосту, они схватили привратников, ворвались внутрь и быстро овладели замком пленив всех, кто в нем находился. За эту "верную службу", положившую конец перебоям в движении по Сене, Эйтон был вознагражден денежным подарком в размере 3.510 т.л. (204.750 ф.с.), сумма которого взималась в качестве налога с жителей герцогства[512].

Пока англичане были отвлечены потерей Парижа и необходимостью защищать Нормандию, Филипп Бургундский решил, что это подходящий момент для захвата Кале. Это было логическим продолжением его долгосрочного плана по аннексии всех Нидерландов, который, по иронии судьбы, он осуществлял до сих пор, потому что его английские союзники держали арманьяков занятыми в других местах. Выполнение этой задачи стало одной из причин его отступничества, в результате которого Кале и его округ оказались изолированными от Нормандии и уязвимыми. Кале, как главная база компании Стейпл, обладавшей монополией на экспорт шерсти, самого ценного товара Англии, на континент, был жизненно важен для финансовых интересов не только Англии, но и тех областей Нидерландов, в частности Фландрии, которые зависели от поставок высококачественной шерсти для производства ткани. Фламандцы были глубоко возмущены как этой монополией, которая произвольно повышала их собственные расходы, так и все более успешной торговлей английским сукном собственного производства, которая снижала цены на их продукцию. Аррасский договор позволил герцогу наложить запрет на английский импорт в его владения, и образовавшиеся в результате этого запасы нереализованной шерсти в Кале были заманчивой перспективой для фламандских купцов и ткачей.

Отступничество Филиппа Бургундского вызвало ненависть против него в Англии, бургундские послы были арестованы, а лондонская толпа разграбила дома фламандских купцов. Глостер также продолжал таить обиду на герцога за то, что тот помешал его собственным амбициям в графстве Эно в 1424 году. Став лейтенантом Кале после смерти брата, он серьезно отнесся к донесения английских шпионов сообщивших, что герцог Бургундский готовит нападение на город, и начал действовать с готовностью, которой так не хватало английскому королевству Франция. Его поддержали и Парламент, и лондонский Сити, где были сильно представлены интересы купеческих кругов[513].

В качестве платы за финансирование кампаний 1436 года кардинал Бофорт добился для своего племянника Эдмунда Бофорта двухлетнего независимого правления в Анжу и Мэне, чтобы тот мог защитить наследство Бедфорда в этих графствах и свои собственные интересы в графстве Мортен. Бофорт набрал 2.000 человек (1.600 из которых были лучниками), для кампании в поле, которые должны были отплыть на континент в апреле. Однако в последний момент, поскольку это были единственные доступные силы, Глостер отвлек Бофорта на оборону Кале, где его полевая армия так эффективно действовала во время рейдов во Фландрию, что он был награжден посвящением в Орден Подвязки. Тем временем Джон Рэдклиф, лейтенант Кале, привел и горожан, и гарнизон в тревогу, приказав звонить в колокол в знак нападения, "но его не было, а сэр Джон Рэдклиф сделал это ради забавы, потому что был День Святого Георгия, и он хотел посмотреть, как [быстро] солдаты облачатся в свои доспехи"[514].

Сборы бургундцев были неспешными, но когда наступление началось оно было предпринято одной из самых больших и хорошо оснащенных армий за последние годы. Богатые фламандские города Гент и Брюгге, в частности, предоставили людей из своих городских ополчений и оружие всех видов. Три огромные пушки были доставлены даже из Бургундии, перевозка заняла 49 дней, потребовалось ремонтировать дороги и укреплять мосты, а в Шалон-сюр-Марн их пришлось погрузить на баржи, так как повозки с ними не могли пройти по мосту. Самой маленькой была не что иное, как бомбарда Пастушка, которая участвовала вместе с Жанной д'Арк в осаде Ла-Шарите-сюр-Луар, где ее захватил Перрине Гриссар и подарил герцогу Бургундскому. Более крупная бомбарда, Пруссия, перевозилась на специальной повозке, запряженной упряжкой из 30-и лошадей, а самая большая, Бургундия, была настолько тяжелой, что потребовалось две отдельные повозки, запряженные 48-ю лошадьми, чтобы тащить ствол и 36-ю — зарядную камеру. Всего, согласно записям, герцог имел в своем распоряжении десять бомбард, около 60-и фоглеров (veuglaires) и 55-и жаб (crapaudeaux) (пушек небольшого калибра), 450 кулеврин (culverins) или ручных пищалей, несколько тысяч кавалерийских копий и 450.000 арбалетных болтов[515].

Несмотря на такую мощную артиллерию, герцог Бургундский позже заявит, что ни разу не стреляла из нее по Кале. В середине июня он вошел в область Кале и быстро захватил Ойе, Марк, Баленгем и Сангатт, и только Гин, в 5-и милях к югу от Кале, устоял под обстрелом из "большой медной пушки". К 9 июля герцог расположился лагерем перед самим городом, наняв нескольких художников, чтобы нарисовать вид основных укреплений для планирования своей атаки и ожидая прибытия флота для завершения блокады. У него было около 35 кораблей разного размера и разных национальностей, включая 9 небольших бретонских барок, готовых отплыть из Слейса в Зеландии, и 1.400 морских пехотинцев на довольствии, но чего у него не было, так это попутного ветра. Поэтому Филиппу пришлось сидеть в лагере, кипя от досады, в то время как встречные ветры, которые удерживали его флот в гаванях, ежедневно пригоняли английские корабли в Кале[516].

Только 25 июля бургундский флот наконец-то прибыл, но, к разочарованию фламандских ополченцев на берегу, все, что он сделал, это затопил несколько старых судов в гавани, чтобы помешать английским кораблям войти или выйти из нее, а затем ушел. Поскольку бургундцы неправильно оценили глубину моря, жители Кале смогли выйти во время отлива, разобрать затопленные суда на дрова, убрать камни позже использованные для строительства церкви Святой Марии и снова открыть гавань для кораблей.

28 июля английский гарнизон сделал вылазку, разрушил деревянную бастиду построенную ополченцами Гента и убил ее защитников, а той же ночью оставшиеся люди Гента запаниковали, услышав, что подкрепление из Англии высаживается в Кале, свернули свой лагерь и ушли. На следующее утро люди из Брюгге, обнаружив, что их бросили, тоже дезертировали. Они оставили провизию и большую часть своей знаменитой артиллерии. Все это было настолько позорно, что герцог (который во всем обвинил фламандцев) позже заявил, что он не сделал ни одного выстрела и не призвал жителей Кале к сдаче, и поскольку это были два основных требования для официального начала осады, он мог утешать себя мыслью, что он просто "остановился перед" Кале, а не "осадил" его и потерпел неудачу[517].

Тем временем, жаждая отомстить своему старому противнику, Глостер решил лично возглавить армию для оказания помощи Кале. В примечательной демонстрации того, что может быть сделано при наличии политической воли, он собрал армию почти в 8.000 человек и отплыл в Кале, прибыв туда 2 августа. Но он обманулся в своих расчетах, так как бургундцы уже ушли. Глостер выместил свой гнев, как и за 10 лет до этого, возглавив 11-дневный рейд своей армии во Фландрию, сжигая деревни и посевы и отогнав огромные стада скота в Кале. Это была хоть какая-то компенсация за то, что его лишили возможности нанести сокрушительное поражение герцогу Бургундскому и в ходе этого рейда удовлетворить свои притязания на графство Фландрия, которое Генрих VI пожаловал ему перед самым отплытием на континент. Тем не менее, самая серьезная угроза Кале за последние десятилетия была предотвращена, а герцог Бургундский и фламандцы унижены. Такой итог вызвал восторг у лондонцев, и Глостер вернулся с триумфом и был встречен как герой[518].

### Часть четвертая.
Поиски мира

### Глава семнадцатая.
Оборона Нормандии

В канун Дня Святого Андрея, 29 ноября 1436 года, наступили сильные морозы, которые продержались до 12 февраля 1437 года. Зима принесла с собой и сильные снегопады, которые были характерны для этого десятилетия и привели к проблемам как в городах, так и в сельской местности. Но суровая погода также дала возможность для смелого предприятия Толбота. Овладев Руаном и вернув себе большую часть Па-де-Ко в Верхней Нормандии, включая Фекамп, он теперь намеревался восстановить контроль над верхним течением Сены и восточными границами герцогства. В январе Толбот покинул Руан с отрядом из 200 латников и 600 лучников из войск, которые Йорк привел в Нормандию, и после короткой осады взял Иври[519].

13 февраля 1437 года его люди захватили важный город Понтуаз, который уже год находился в руках французов. Отряд англичан одетый в белые простыни, незаметно подкрался по снегу к замерзшим городским рвам и занял там позицию, спрятавшись, у подножия стен, чтобы ждать заранее условленного сигнала. Тем временем другой небольшой отряд был переодет в крестьян, якобы идущих на городской рынок. Под предводительством Джона Стерки, оруженосца из личной свиты Толбота, "крестьяне" смело направились к городским воротам и были впущены стражниками на мост перед самым рассветом. Оказавшись внутри, они подняли крик "Толбот! Святой Георгий!", и по этому сигналу остальная компания, ожидавшая под стенами, ринулась в ворота и ворвалась в город. Гарнизон и мессир де л'Иль-Адам, который в это время находился в Понтуазе, накануне от души праздновали масленицу и были застигнуты врасплох. Они были вынуждены бежать, оставив все свое имущество. Несколько рыцарей забаррикадировались в сторожевой башне и послали за помощью в Париж и Сен-Дени, но на закате сдались, так как помощи не последовало. В следующее воскресенье аналогичная попытка была предпринята и в самом Париже, но, зная о событиях в Понтуазе, ночные сторожа были начеку и пушечным огнем отогнали налетчиков от замерзших рвов[520].

В течение следующих нескольких недель Толбот пронесся по Вексену, захватив не менее 15-и городов и замок Орвиль, расположенный недалеко от Понтуаза, который контролировал дороги, ведущие в Париж из Фландрии, Пикардии и Бри. Гарнизон в Орвиле отказался сопротивляться из-за невыплаты жалованья, что привело к захвату не только замка, но и жены его владельца. Оказавшись в руках англичан, Орвиль стал причинять значительные неудобства Парижу, а гарнизон Сен-Дени пришлось усилить, чтобы охранять поставки продовольствия, но, как жаловался парижский горожанин, "никто не мог решить, какой жребий хуже", поскольку арманьяки взимали appâtis и налоги каждые три месяца, а англичане захватывали всех, кто отваживался выйти за стены, и удерживали их для выкупа[521].

Небольшие частные замки, такие как Орвиль, создавали проблемы, несоизмеримые с их размерами и важностью, из-за легкости, с которой они могли быть захвачены врагом. В Нормандии Толбот и Йорк начали политику разрушения любой подобной крепости после ее захвата. Само по себе это не было новшеством, но масштабы этого были совершенно другими. Например, в апреле Джон Сальвейн, бальи Руана, выплатил 1.089 т.л. (63.525 ф.с.) жалованья рабочим за снос по меньшей мере 8-и крепостей, включая замки в Прео, Рувре и Сен-Жермен-су-Каи[522].

Год службы Ричарда Йорка подходил к концу. Он руководил отвоеванием большей части Нормандии и с пониманием относился к проблемам нормандцев, особенно к их жалобам на злоупотребления со стороны военных. Однако ему было трудно получить деньги, причитающиеся ему как жалованье и для погашения займов, которые он был вынужден был сделать для финансирования некоторых осад. (В 1439 году он все еще был должен 18.000 ф.с. (9.45 млн. ф.с.)). Поэтому ему очень хотелось вернуться в Англию, но Совет попросил его остаться во Франции до тех пор, пока не будет назначен его преемник. Ричард согласился, о чем впоследствии пожалел, поскольку его замена прибыла только в ноябре. Таким образом, в течение шести месяцев он находился в ненормальном положении, осуществляя власть, которой больше не обладал. Это подрывало его авторитет и создавало административные проблемы, особенно с контрактами на службу капитанов гарнизона, срок которых истекал в июне. Право перезаключения контрактов принадлежало преемнику Йорка, но выплата жалования гарнизонам зависела от наличия действующего контракта, поэтому до прибытия нового генерал-лейтенанта приходилось ежемесячно временно продлевать контракты, что приводило к неопределенности и путанице[523].

Все это оказало непосредственное влияние на летние кампании 1437 года. По возвращении из Вексена Толботу было поручено подавить оставшиеся очаги сопротивления в Па-де-Ко. Йорк согласился вывести из гарнизонов еще 300 латников и 900 лучников в дополнение к уже имеющемуся отряду Толбота, но многие капитаны не хотели отпускать своих людей, опасаясь, что жалованье отсутствующих будет вычтено из их жалованья и что их собственные крепости окажутся под угрозой. Например, Гийом де Бруэ, капитан форпоста под Дрё, не отправил требуемые от него 10 латников и 30 лучников, потому что в окрестностях действовали отряды арманьяков, а большой участок древней крепостной стены обрушился, образовав пролом, для охраны которого требовались все его силы. (Это, конечно, могло быть ложью, так как Бруэ привел такое же оправдание в 1431 году, а 17 лет его службы в качестве капитана были примечательны тем, что он не имел никаких вычетов из казны, потому что, что уникально, он не зафиксировал ни отлучек среди солдат, ни военных достижений. В следующем году он сдал Дрё в обмен на крупную взятку). Для обеспечения выполнения своих требований Йорк был вынужден налагать большие денежные штрафы на капитанов, которые не их выполняли, фактически вычитая 6-месячное жалование[524].

Толботу понадобилась такая большая армия, потому что возвращение Танкарвиля, огромной крепости на Сене между Кодбеком и Арфлёром, нельзя было откладывать до прибытия нового генерал-лейтенанта. Несколько небольших крепостей уже были захвачены либо штурмом, либо путем освобождения пленных в обмен на капитуляцию и все они были разрушены. Осада Танкарвиля началась в августе и затянулась до начала ноября. Это было утомительное, но необходимое мероприятие, потребовавшее огромного количества людей и Уильяма Глостера, мастера королевской артиллерии, чтобы довести его до успешного завершения[525].

Взятие Танкарвиля, возможно, было ускорено прибытием Ричарда, графа Уорика, который высадился в Онфлёре 8 ноября 1437 года. Уорик всю жизнь служил короне и лишь неохотно согласился принять должность генерал-лейтенанта, жалуясь, что она "далека от устремления моих лет и от постоянного труда моей персоны во время осад и ежедневных занятий на войне". Показателем того, насколько политизированным стало это назначение, было то, что оно было организовано, чтобы не допустить вступления в должность генерал-лейтенанта очевидного кандидата, Хамфри, герцога Глостера. Роль Глостера как протектора Англии подходила к концу, поскольку его племянник приближался к совершеннолетию, когда он лично возьмет бразды правления в свои руки. Вполне естественно, что герцог хотел найти для себя новую сферу власти, но ни кардинал Бофорт и его фракция, ни Луи де Люксембург, который отправился в Англию, чтобы лично выразить свое мнение, не хотели, чтобы Глостер занял место Бедфорда.

Уорик не принадлежал к персонам королевской крови, но он был личным гувернером и воспитателем Генриха VI, а его выдающаяся военная карьера делала его приемлемым компромиссным кандидатом. Хотя его убедили принять должность генерал-лейтенанта в апреле, он не был готов подписать контракт до тех пор, пока не будут полностью определены его условия и ему не будут выплачены суммы, которые ему причитались от короны, в том числе 12.656 ф.с. 8 ш. 1½ п. (6.64 млн. ф.с.) за время его пребывания в должности капитана Кале с 1423 по 1427 год. Потребовалось почти три месяца торга, прежде чем 16 июля состоялось официальное назначение, но затем, несмотря на семь попыток отплыть за одиннадцать недель, он был вынужден вернуться назад из-за сильных штормов на море и поэтому прибыл в Нормандию с опозданием[526].

Хотя Уорик был уважаемым полководцем, ему было почти 56 лет, и его здоровье оставляло желать лучшего. Поэтому, как и герцог Йорк, он решил поселиться в Руане и оставить оборону Нормандии в надежных руках Толбота, Скейлза и Фоконберга. Уорик не пробыл у руля и месяца, когда пришло известие, что Филипп Бургундский, пытаясь отыграться после неудачи под Кале в предыдущем году, осадил Ле-Кротуа, важную крепость на северном берегу залива Соммы. Он построил бастиду за городом и разместил в ней гарнизон в 1.000 солдат, и на этот раз не трусливых фламандских ополченцев, а людей "искусных и прославленных в оружии", включая четырех рыцарей его Ордена Золотого Руна. Филипп сам руководил операциями, но благоразумно не выезжал за мощные каменные стены Абвиля.

Толбот с Фоконбергом и Кириэлл быстро пришли на помощь, переправившись через Сомму по знаменитому броду у Бланштака под носом у осаждающих. Однако вместо того, чтобы атаковать бургундцев напрямую, они просто обогнули Ле-Кротуа и начали 10-дневный рейд в Пикардию, наводя ужас на жителей и собирая богатую добычу в виде пленных, лошадей и скота. Испугавшись нападения с тыла, бургундцы оставили свою бастиду, пушки и осаду, а ошеломленный герцог был вынужден отступить в Аррас[527].

Толбот едва успел вернуться в Руан, как получил новый приказ отправиться на помощь Монтаржи, одному из немногих английских анклавов, оставшихся за пределами Нормандии. На протяжении всего лета войска арманьяков пытались обезопасить регион между Парижем и Луарой, чтобы обеспечить доставку грузов в столицу. Город Монтеро-сюр-Йонн, осажденный с августа, был взят штурмом 10 октября, и, хотя Скейлз попытался собрать армию помощи, английский капитан Томас Джеррард был вынужден сдать замок две недели спустя. Шато-Ландон и Немур также пали, оставив Монтаржи в изоляции.

Капитаном Монтаржи был арагонец Франсуа де Сурьен, племянник Перрине Гриссара. Хитрый капитан Гриссар из Ла-Шарите-сюр-Луар наконец-то — после 13-и лет успешного сопротивления — сдал свою крепость и принес присягу Карлу VII 6 октября 1436 года, но только после того, как его официально назначили пожизненным капитаном этой же крепости с ежегодным жалованием в 400 т.л. (23.333 ф.с.) и единовременной выплатой 22.000 салюдоров (1.76 млн. ф.с.). Сурьен, однако, остался на стороне англичан, от имени которых и в обмен на большую награду захватил Монтаржи в 1433 году. Скорее корысть, чем идеология, помогла ему сохранить верность. Будучи наследником половины состояния Гриссара, которое включало нормандскую сеньорию Лонни, он избежал ее конфискации, вступив в союз с англичанами, и до 1440 года, когда Карл VII окончательно признал, что его нельзя перекупить, избегал конфискации своих земель находившихся на территории подконтрольной арманьякам[528].

Помимо захвата Монтаржи, Сурьен оказал англичанам еще одну важную услугу. После падения Парижа он поддерживал контакт с четырьмя информаторами в самом сердце новой арманьякской администрации: трое были юристами в Парламенте, а четвертый — клерком в Счетной палате, и их должности давали им привилегированный доступ к секретной информации. Так, они узнали, что некоторые церковники и жители Мо замышляли передать город Карлу VII и что двух пленников из гарнизона Вернона уговорили предать город в обмен на освобождение от выкупа. Информаторы присутствовали при разработке планов и сроков реализации обоих заговоров и передали эту информацию Сурьену. В результате оба заговора были раскрыты, а их участники арестованы и казнены. Однако парижские информаторы Сурьена вскоре сами были разоблачены, и 26 марта 1437 года двое из них были обезглавлены как предатели, а третий был избавлен от смерти, поскольку был клерком в сане священника, но приговорен к вечному заключению в темнице (oubliette). На следующей неделе четвертый информатор, который ранее попал под подозрение и был вынужден оставить свою жену и двух сыновей в качестве залога своего хорошего поведения, был арестован в Бовуаре, и вместе со своим слугой также казнен[529].

Вскоре после этих казней Сурьен решил отправиться в Лондон, якобы для того, чтобы добиться выплаты своего жалованья в качестве капитана Монтаржи, но поскольку деньги на это должны были поступить из нормандской казны, это могло быть прикрытием для конфиденциальных переговоров с английской администрацией. Когда в декабре после его возвращения состоялось заседание Генеральных Штатов, они выделили 300.000 т.л. (17.5 млн. ф.с.) из налогов для выплаты жалования гарнизону и полевой армии за пять кварталов, но также еще 10.000 т.л. (583.333 ф.с.) "для определенных тайных целей, касающихся благосостояния короля".

В том же месяце арманьяки осадили Монтаржи, но после встречи с их командиром, Сентраем, Сурьен согласился вести переговоры о капитуляции, если осаждающие отступят. Карл VII, несомненно, надеялся, что Сурьена можно будет переманить, как это было сделано Гриссаром, и предложил ему огромную сумму денег и восстановление в прежней должности бальи Сен-Пьер-ле-Мутье, если он сдаст Монтаржи и сменит подданство. Сурьен обманом убедил короля в том, что это возможно, и в январе 1438 года было достигнуто соглашение о перемирии под Монтаржи. По этому соглашению Сурьен сохранял в замке свой гарнизон, получал возможность покупать припасы в Орлеане и других городах (вместо того, чтобы заниматься фуражировкой или взимать appâtis), разрешал арманьякам свободный доступ в город и должен был предоставить четырех заложников, включая своего племянника, в залог того, что он сдаст замок, как только ему полностью выплатят деньги. Карлу VII потребовалась большая часть года, чтобы собрать деньги, но когда 18 ноября 1438 года Рено де Шартр и Орлеанский бастард лично доставили их, Сурьен должным образом вывел 150 латников и 150 лучников своего гарнизона из Монтаржи в Нормандию. Тем временем, с финансовой хваткой и беспринципностью, достойной его наставника, в сентябре он продлил контракт с англичанами на должность капитана Монтаржи еще на год с 1 октября и принял от них 3.375 т.л. (196.875 ф.с.) в качестве аванса. Излишне говорить, что он не вернул эти деньги, когда шесть недель спустя сдал крепость[530].

Когда в январе 1438 года Сурьен договорился с Карлом VII, армия, которую Толбот и Фоконберг собрали для оказания помощи Монтаржи, стала ненужной. Вместо того чтобы просто распустить ее, они провели весну в Эврё и его окрестностях, готовые к отражению любых новых атак арманьяков и занявшись захватом и разрушением двух небольших крепостей, а также организовав рейд вокруг Парижа для пополнения запасов Крея и Мо[531]. Этот рейд был связан с проблемой, которая значительно обострилась в последние месяцы. Суровые зимы предыдущих лет неуклонно сказывались на способности обеспечить семенами следующий посев, на продуктивности виноградных лоз, фруктовых и ореховых деревьев и на доступности кормов для домашних животных. Лето и осень 1437 года были чрезвычайно дождливыми, что привело к неурожаю по всей Северной Европе и, как следствие, к такому дефициту зерна, что цены на пшеницу и рожь возросли вдвое, а затем втрое.

В Англии, где особенно пострадали южные графства, дефицит продолжался в течение двух лет. Во Франции сельскохозяйственный кризис усугублялся войной: карательные набеги врагов, гарнизоны, полевые армии, разбойники-живодеры и политика выжженной земли для предотвращения осад и восстаний — все это принесло свои плоды, и обе стороны конфликта сильно пострадали. Голод поразил всю северную Францию. Каждый раз, когда вооруженный конвой доставлял в Париж припасы, его сопровождали бедняки из сельской местности, надеясь найти в городе лучшие условия, а когда конвой уходил, вместе с ним уходили несколько сотен голодающих парижан, потому что в городе они не могли достать еды и умирали от голода. Как всегда, болезни шли рука об руку с голодом, особенно в тесных городских кварталах. Сильно пострадали города Фландрии, тысячи людей умерли в Париже, где эпидемия уничтожила целые семьи, не пощадив ни сестру Карла VII, Марию, приорессу Пуасси, ни епископа Парижа. В город снова пришли волки, которые нападали на собак и даже утащили ребенка[532].

Самым пострадавшим районом Нормандии был Па-де-Ко, где запустение было таким, что спустя поколение оно все еще бросалось в глаза сэру Джону Фортескью. Стоимость арендной платы упала вдвое, а священник из Руана, привлеченный в 1438 году к ответственности за отсутствие в своей епархии, утверждал, что в его приходе не осталось ни одного мужчины, только пять или шесть женщин[533].

Скудность снабжения означала, что было трудно содержать армию в поле. Возможно, это стало одним из факторов, повлиявших на решение Карла VII направить свою главную кампанию года против англичан в Гаскони, где было больше возможностей жить за счет земли, чем на севере. Переброска в этот район капитанов-наемников, включая Сентрая и Родриго де Вильяндрандо, также временно решила проблему их грабежей в его собственных владениях[534].

Неспособность содержать армию в поле из-за нехватки продовольствия может объяснить тот факт, что ни одна из сторон в 1438 году не начала продолжительную или скоординированную военную кампанию в северной Франции. Пограничные гарнизоны в Нижней Нормандии находились в состоянии повышенной боевой готовности на протяжении всей зимы 1437–38 годов, поскольку шпионы, действовавшие в Бретани, сообщали о том, что армия вторжения тайно собирается в Лавале и Мон-Сен-Мишель, и что Ришмон вернулся в герцогство и восстанавливает разрушенные крепости Понторсон и Сен-Жам-де-Беврон. В то же время сообщения о том, что герцог Бургундский планирует осадить Гин в округе Кале, побудили Совет в Англии заключить контракт с Эдмундом Бофортом, чтобы он отправился на помощь с войском в 2.000 человек. Ни одна из этих угроз в действительности не осуществилась. Герцог Бургундский все же приступил к реализации грандиозного плана по затоплению Кале и прилегающих к нему территорий путем разрушения одной из морских дамб, но был вынужден отозвать нанятых рабочих после того, как это оказалось неосуществимым. В Нормандии рыночная площадь в Ториньи-сюр-Вир была разграблена мародерами-арманьяками, а ранней весной было совершено два морских набега на побережье Ла-Манша, один возле Кана, другой возле Байе: оба были отбиты, и по крайней мере двое из налетчиков были схвачены и обезглавлены как предатели в Байе, что позволяет предположить, что они были из Дьеппа, а не из Бретани, жителей которой обычно подозревали в пиратстве[535].

Дьепп, безусловно, был в центре внимания летом 1438 года. Город был слишком сильно укреплен, и его можно было взять только путем долгой и дорогостоящей осады, поэтому Толботу и Кириэллу пришлось довольствоваться захватом некоторых соседних городов и крепостей. Однако к июлю они оказались в окрестностях Арфлёра, ответив на призыв предателей из числа гарнизона арманьяков, которые не желали подчиняться новому капитану. 3 мая 1438 года было подписано окончательное соглашение об обмене двух самых долго удерживаемых французских пленников: 41-летнего Карла д'Артуа, графа д'Э, который был взят в плен в битве при Азенкуре в 1415 году, и 35-летнего Джона Бофорта, графа Сомерсета, который был взят в плен при Боже в 1421 году.

По возвращении во Францию Карл д'Артуа был назначен Карлом VII капитаном Нормандии между Сеной и Соммой. Но когда он приехал в Арфлёр, некоторые из людей маршала де Рье отказались принять его в качестве командира, забаррикадировались в сторожевой башне и послали в Руан за помощью. Однако к тому времени, когда войска Толбота прибыли под Арфлёр, они уже заключили мир с графом, и возможность была упущена. Попытка блокады Арфлёра провалилась в конце августа, когда сорока двум арманьякским кораблям, по-видимому, удалось пройти через нее благодаря простому приему — вывешиванию флага с английским красным крестом[536].

Для Толбота разочарование от этих событий, должно быть, усиливалось осознанием того, что, имей он в своем распоряжении больше людей, он мог бы вновь захватить Арфлёр. Еще более раздражающим был тот факт, что эти люди, которые должны были быть в его распоряжении, на самом деле были заняты в другом месте, служа личным амбициям своего командира, который, как оказалось, был шурином Толбота.

Когда 22 марта Эдмунд Бофорт заключил контракт на службу во Франции, он был генерал-капитаном и губернатором короля в Мэне и Анжу, с 7-летним сроком полномочий. Эдмунд уже имел армию из 346 латников и 1.350 лучников, которую смог собрать в течение четырех дней после своего назначения, так что было очевидно, что его экспедиция готовилась задолго до того, как Совет обратился к нему за услугами. Угроза Гину со стороны герцога Бургундского миновала еще до отплытия Бофорта на континент, поэтому он вернулся к своему первоначальному намерению закрепить за собой земли в Мэне, на которые он претендовал как на семейное наследство от Бедфорда. Эдмунд смог сделать это только потому, что его дядя, кардинал Бофорт, профинансировал экспедицию на сумму 7.333 ф.с. 6 ш. 8 п. (3.85 млн. ф.с.), но эти деньги были займом, который должен был быть возмещен из английской казны. Как позже пожаловался Глостер, это было умышленное нецелевое расходование денег и ресурсов, которые можно было бы лучше использовать в другом месте[537].

Бофорт провел короткую кампанию на нормандско-бретонской границе, захватив Ла-Герш (и потеряв его снова "из-за неправильного управления"), после чего обосновался в Алансоне, где заключил 4-летнее перемирие, регулирующее размер appâtis, взимаемых каждой из сторон, с герцогом Алансонским и Карлом Анжуйским, графом Мэнским. Поскольку его собственный замок Мортен был разрушен в 1433 году, чтобы предотвратить его захват врагом, он в качестве удовлетворения своих притязания на наследство Бедфорда занял Эльбёф, построив там крепость[538].

То, что Эдмунд Бофорт мог реализовывать свои личные амбиции за государственный счет, свидетельствовало о главенстве при английском дворе кардинала Бофорта. Его независимое поведение означала, что Уорик, несмотря на то, что был генерал-лейтенантом Нормандии, не имел права заставить его действовать в другом месте и в любом случае, поскольку Бофорт был его зятем, Уорик, возможно, не хотел сдерживать его территориальные амбиции.

Однако в действие вступал новый фактор, который мог глубоко повлиять на будущее остатков английского королевства Франция. 6 декабря 1437 года Генриху VI исполнилось 16 лет. Хотя это не было обычным юридическим возрастом совершеннолетия, но по общему мнению, он достиг возраста, в котором мог лично взять бразды правления в свои руки. С момента его восшествия на престол 9-месячным ребенком Англия фактически управлялась комитетом, власть и влияние в котором завоевывались и терялись в борьбе за место среди равных. Принятие Генрихом личного правления изменило все это, и теперь политическая власть и покровительство исходили только от него. В будущем начинающим политикам, если они хотели оказать какое-либо влияние на события, необходимо было завоевать внимание и доверие короля.

До этого момента Генрих находился в тени своих старших родственников и теперь ему предстояло выйти из нее и возложить на свои юные плечи огромный груз ожиданий. Тех, кто ожидал, что он будет подобен своему отцу или дяде, ждало разочарование. Генриху явно не хватало реальных политических способностей[539]. Привыкший с рождения к тому, что все решения принимаются от его имени и ему дают советы другие, он так и не приобрел независимости, рассудительности и решительности мышления, которых требовала средневековая королевская власть. Генрих плохо понимал коварство других, его наивность часто заставляла его принимать то, что ему говорили, за чистую монету, в ущерб себе и своей стране. Он легко поддавался влиянию, был восприимчив к лести, расточителен в своих дарах и чрезмерно снисходителен в отправлении правосудия. Но возможно, хуже всего была его неспособность предвидеть последствия собственных действий.

Генрих не проявлял ни способностей, ни интереса к военному делу и несмотря на отчаянное положение его французского королевства, он, как говорят, был первым английским королем, который никогда не командовал армией против иностранного врага. Симптоматичным для его натуры было то, что он разрушил гордую и исключительно воинскую традицию Ордена Подвязки, даровав членство в нем своим друзьям и компаньонам, а не тем, кто заслужил это своими подвигами. Генрих был крайне замкнутым, отдаленные регионы его королевства за пределами Англии не вызывали у него ни любопытства, ни симпатии. Он не повторил свое единственное детское путешествие во Францию, никогда не ступал ногой в Ирландию, не говоря уже о Гаскони и даже Уэльс, родина его отца, заслужил лишь одно мимолетное посещение в 1452 году.

Пожалуй, единственным аспектом, в котором он походил на своего отца, были его глубокие и искренние религиозные убеждения, хотя показная набожность, граничащая со святостью, так часто приписываемая ему, больше обязана тюдоровской пропаганде, чем реальности. Вера Генриха V в то, что Бог на его стороне, привела к победе при Азенкуре и завоеванию северной Франции, а более сострадательная вера Генриха VI убедила его в том, что его Богом данный долг — принести мир в разоренное войной королевство Франция. Хотя ему не хватало силы характера, чтобы противостоять более воинственным членам своего Совета, с момента принятия им личного правления путь к миру стал более убедительным, чем старая надежда на меч.

Поэтому важно, что одним из первых его действий было назначение послов для заключения мира с Францией. В этом он получил полную поддержку кардинала Бофорта. Поскольку большинство его займов короне были обеспечены доходами от налогов на шерсть, кардинал по умолчанию стал "главным торговцем шерстью в стране" и был заинтересован в восстановлении хороших отношений с Фландрией. Это означало сближение с Бургундией, что, по мнению Бофорта, также отвечало интересам будущей безопасности английских владений во Франции. Он поддерживал хорошие отношения с герцогом до его отступничества в 1435 году, а в лице герцогини, его племянницы, у него был способный и готовый к сотрудничеству посредник. Герцог Бретонский, никогда не бывший верным союзником или врагом ни одной из сторон, также стремился к миру. Карл Орлеанский, несмотря на долгое заключение в Англии, которое лишило его личного влияния при французском дворе, рассматривался всеми сторонами как потенциальный посредник, присутствие которого на любой мирной конференции было абсолютно необходимо и он тоже был готов служить делу мира. Единственным высокопоставленным лицом, категорически выступавшим против мира, который неизбежно потребовал бы некоторых уступок французам, был герцог Глостер. В этом он, вероятно, представлял взгляды большинства англичан и, конечно, тех, кто владел землями во Франции.

Личное вмешательство молодого короля обеспечило продолжение переговоров. Карл Орлеанский был доставлен в Лондон для подготовки к путешествию в Бретань, где герцог предложил провести конференцию в Ванне. Хотя конференция открылась в конце мая 1438 года, Карл Орлеанский на ней не присутствовал, вероятно, потому, что не мог сам финансировать свое путешествие, как того требовали англичане. Его отсутствие, а также противодействие Глостера и его фракции в Совете привели к срыву переговоров без какого-либо продвижения к миру[540].

Несмотря на это, переговоры между английскими и бургундскими представителями продолжались в Руане и других местах, что привело к встрече на высшем уровне в округе Кале между кардиналом Бофортом и герцогиней Изабеллой Бургундской в январе 1439 года. Делегаты из Фландрии, Голландии и Зеландии встретились с представителями Лондона и компании Стейпл, чтобы составить списки взаимных претензий и компенсаций, которые позволили бы возобновить важные поставки шерсти в Кале. В то же время кардинал и герцогиня договорились провести официальные мирные переговоры в конце года в Кале и на них должны были быть приглашены представители Карла VII, а также Карл Орлеанский[541].

К концу июня 1439 года все делегаты собрались в Кале или вблизи него. Но на этот раз обошлось без посредничества Церкви и ни папство, ни Базельский церковный собор не были представлены на переговорах, более того, предложение последнего прислать делегацию было отвергнуто англичанами, которые чувствовали себя преданными из-за того, что ранее соборные легаты в Аррасе отдали предпочтение арманьякам. Как и в Аррасе, кардинал Бофорт не входил в состав английской делегации, но должен был действовать в качестве "посредника и побудителя к миру". Герцогиня Бедфорд и Карл Орлеанский должны были исполнять аналогичные роли, хотя никто из них, и в первую очередь Бофорт, не мог претендовать на беспристрастность.

Английскую делегацию возглавил архиепископ Кемп, союзник Бофорта. В ее состав вошли сторонники Глостера и кардинала, а также четыре представителя нормандского Совета. Делегацию Карла VII возглавляли Рено де Шартр, архиепископ Реймса и Орлеанский бастард, который таким образом впервые за 24 года встретился со своим единокровным братом, герцогом, чьи интересы он так преданно отстаивал. Номинально в состав французской делегации небыли включены бургундцы, но герцог Бургундский оставался под рукой и был доступен для консультаций находясь в 20-и милях в Сент-Омере.

Чтобы избежать повторения дебатов в Аррасе, англичане получили целый набор инструкций. В первую очередь они должны были, как обычно, смело заявить о правах короля на трон Франции и полный суверенитет, что, как оптимистично утверждалось, было "самым разумным средством для достижения мира". Если это не удавалось, что неизбежно должно было произойти, то в обмен на "вечный мир" они должны были согласиться на Нормандию, Анжу и Мэн с расширенной Гасконью (как это было в 1360 году) и Кале, все под полным суверенитетом. Наконец, если претензии Генриха на корону Франции остались бы единственным препятствием на пути к миру, послы должны были обратиться к кардиналу Бофорту, "которому король открыл и объявил все свои намерения в этом вопросе". Решение Бофорта заключалось в том, чтобы убедить французов принять исторический прецедент, восходящий к временам Карла Великого, о фактическом разделении королевства, при котором ни один из королей не будет претендовать на исключительное право на корону, за исключением своих собственных территорий[542].

Французы были столь же жесткими в своем первом заявлении, требуя полного отказа от прав и титула Генриха на корону и на все земли и сеньории, которыми он владел во Франции, а те, которые ему было позволено сохранить, должны были находиться под суверенитетом Карла VII, исконные землевладельцы восстановлены в своих правах, а герцог Орлеанский должен быть освобожден без уплаты выкупа.

После нескольких недель язвительных переговоров и многочисленных переходов из одного лагеря в другой герцог Орлеанский и герцогиня Бургундская пришли к компромиссу. В обмен на то, что они называли полумиром, то есть перемирием на срок от 15-и до 30-и лет, требования французов об отречении Генриха от короны и признании суверенитета Карла были отложены, французы, на период перемирия, признавали его право удерживать Кале с округой, нынешние владения в Гаскони и всю Нормандию с прилегающими территориями, за исключением Мон-Сен-Мишель. В течение всего этого времени Генрих должен был воздерживаться от использования титула "король Франции", как в устной, так и в письменной форме, восстановить всех изгнанных в результате завоевания в правах собственности и освободить герцога Орлеанского без выкупа, хотя тот должен был оплатить разумные расходы, понесенные в связи с его содержанием в плену.

Пока Бофорт оставался в Кале для поддержания видимости мирных переговоров, архиепископ Кемп вернулся в Англию, чтобы изложить эти условия молодому королю и его Совету. Похоже, оба священнослужителя считали, что приостановка претензий Генриха — это реальный путь вперед. Позднее Глостер скажет о Кемпе, что "это было его единственное мнение и забота", чтобы отстоять доводы в пользу принятия французских условий, но он так и не смог убедить своих соотечественников. Несколько меморандумов, составленных для представления Совету, дают нам представление о ходе дискуссий. Самым весомым аргументом в пользу принятия условий был финансовый, так как постоянные войны, голод, мор и эмиграция вдвое сократили население Нормандии, так что она больше не могла обеспечить уровень доходов, необходимый для продолжения войны самостоятельно, а Англия не хотела да и не могла нести это бремя.

С другой стороны, согласие на отказ от французской короны опозорило бы память Генриха V, "который превзошел всех смертных государей в своей благородной репутации чести, мудрости, храбрости и всех добродетелей". Проще говоря, если бы Генрих VI перестал использовать титул "король Франции" в течение столь длительного периода, это можно было бы рассматривать как признание того, что он не имел на него права, тем более что Карл VII укрепил бы свое положение, продолжая называть себя королем и осуществляя королевские права и прерогативы. С прагматической точки зрения, даже если бы перемирие длилось всего 15 лет, после его окончания было бы невозможно восстановить и укрепить претензии Генриха VI и его прежнее положение. Если бы Генрих сдал свои завоевания за пределами Нормандии, он потерял бы два графства и около 15-и городов, получив взамен только Арфлёр, Монтивилье и Дьепп. Восстановление в имущественных правах тех, кто покинул Нормандию, создало бы пятую колонну внутри герцогства и оттолкнуло бы тех, кто получил свои земли за заслуги перед английской короной и в случае любой формы реституции французы должны были выплатить компенсацию тем, кто был вынужден отказаться от приобретенной собственности. Ни для кого не стало сюрпризом, что Глостер, когда его спросили о его мнении, ответил, что он скорее умрет, чем примет предложенные условия[543].

Когда Кемп вернулся в Кале с известием, что предложения были отвергнуты, он обнаружил, что французы не ожидали ничего лучшего и уже сняли свои требования. Но на этом дело не закончилось. В октябре Карл VII созвал в Орлеане свои Генеральные Штаты в присутствии представителей герцогов Бургундского, Бретонского и Орлеанского, где было решено пригласить англичан возобновить мирные переговоры 1 мая 1440 года. Перед отъездом из Кале кардинал Бофорт добился заключения 3-летнего торгового перемирия с Бургундией, которое позволило возобновить экспорт английской шерсти из Кале, открыло торговые пути и гарантировало безопасность купцов и товаров[544]. Это был не вечный мир и даже не длительное перемирие, которого он надеялся достичь, но это был большой шаг вперед в англо-бургундских отношениях. И поиски дипломатического завершения войны будут продолжаться.

### Глава восемнадцатая.
Приобретения и потери

Мирным устремлениям противоречили действиями Артура де Ришмона. В течение нескольких недель после начала мирных переговоров он осадил Мо, последний оставшийся английский оплот к востоку от Парижа. Время и выбор цели были намеренно рассчитаны на то, чтобы раззадорить англичан, так как Мо был важной разменной монетой и потенциально одним из тех мест в Иль-де-Франс, которые можно было обменять на Арфлёр, Дьепп или Монтивилье.

Ришмон также был вынужден искупить свои неудачи после двух важных успехов Толбота. В ноябре 1438 года, благодаря помощи шотландского предателя в гарнизоне, Толбот преодолел стены и захватил у Ла Гира город и замок Жерберуа. Два месяца спустя он захватил Сен-Жермен-ан-Ле, в пригороде Парижа, с помощью приора Нантера, который подружился с капитаном, украл у него ключи, а затем впустил людей Толбота. В награду за эту услугу приор получил 300 салюдоров (24.062 ф.с.) от англичан и тюремное заключение в кандалах на хлебе и воде до конца жизни от арманьяков, когда, через несколько дней, он был арестован. Толбот назначил новым капитаном Франсуа де Сурьена — интересное назначение, учитывая, что арагонец только что сдали Монтаржи в обмен на деньги, однако он будет выполнять его образцово[545].

На Ришмона возложили тяжелую вину за потерю Сен-Жермен, так как его бретонцы не справились со своей обязанностью охранять это место, а его поборы настроили против него жителей Парижа. Парижский горожанин писал в своем дневнике, что Артур был "очень плохим человеком и настоящим трусом… Ему не было дела ни до короля, ни до принца, ни до народа, ни до того, какие города или замки могут захватить англичане. Пока у него были деньги, ему не было дела ни до чего и ни до кого". Начав и оставив попытку взять Понтуаз в отместку за захват Толботом Сен-Жермен, Ришмон призвал на помощь живодеров. 20 июля 1439 года они осадили Мо и 12 августа взяли город штурмом. Гарнизон отступил в укрепленную Марку и послал в Руан настоятельную просьбу о помощи. Толбот, Скейлз и Фоконберг объединили свои силы и двинулись на выручку. Когда они подошли к Мо, Ришмон не стал вступать с ними в сражение, но в последовавших стычках он потерял 20 барж, груженных провизией, а большинство его осадных сооружений было разрушено.

Полагая, что Марка достаточно укреплена, чтобы продержаться до прихода второй колонны помощи, Толбот оставил там примерно 500 человек под командованием сэра Уильяма Чемберлена, снабдил их припасами а сам отправился в Руан. Когда он вернулся позже, чем ожидалось, 16 сентября, то обнаружил, что Марка накануне сдалась. В ярости Толбот арестовал Чемберлена, посадил его в тюрьму и обвинил в измене. Неудачливый лейтенант смог оправдаться только тем, что, хотя у него еще были припасы, он не смог бы противостоять артиллерии Ришмона, а без помощи Толбота положение было безнадежным[546].

Во время капитуляции Мо Карл VII находился в Париже, совершив лишь второй визит в столицу после Аррасского договора. Он не мог не видеть последствий голода и чумы, которые были ужасно проиллюстрированы тем фактом, что за неделю до его отъезда 30 сентября на улицах между Монмартром и Сент-Антуанскими воротами 14 человек были убиты и съедены голодными волками. Несомненно, Карлу также рассказали в недвусмысленных выражениях о страданиях, причиняемых живодерами, размещенными в Париже и его окрестностях. Дело не только в том, что они грабили продовольствие и угоняли скот, предназначенный для пропитания местного населения, но и в том, что они предъявляли произвольные требования денег, которые режим Ришмона поддерживал или, по крайней мере, потворствовал им. "Если вы не платили им, как только они являлись за деньгами, к вам тут же приставляли сержантов, что было большой бедой для бедных людей, потому что, как только эти люди оказывались в вашем доме, вам приходилось содержать их за большие деньги, так как они были детьми самого дьявола и причиняли гораздо больше вреда, чем им было приказано"[547].

Когда Ришмон и его "компания воров и убийц" вернулись после триумфа в Мо, Карл приказал им покинуть Париж и начать войну с англичанами в Нормандии. Это принесло бы двойную пользу: избавило бы Париж от их рэкета и грабежей и напомнило бы англичанам о неизбежных последствиях их отказа принять французские условия мира. Ришмон объединился с Жаном, герцогом Алансонским, и сирами де Лаваль и де Лоэак, и, руководствуясь скорее амбициями, чем благоразумием, осадил Авранш.

Расположенная на вершине большого утеса, цитадель Авранша была практически неприступна; три или четыре недели бомбардировок из всех видов артиллерии оставили ее невредимой, а просьба о помощи в Руан привела Эдмунда Бофорта и лордов Толбота, Скейлза и Фоконберга во главе большой армии. Они разбили лагерь в Понт-Гильберте, на реке Се у подножия эскарпа, с рекой между ними и осаждающей армией. Произошло несколько стычек, но люди Ришмона смогли удержать свой берег и не дать англичанам переправиться. Поэтому в ночь на 22 декабря англичане двинулись вниз по течению реки и, воспользовавшись тем, что уровень воды в устье во время морского отлива упал, тайно перешли ее вброд, пересекли пески, обогнули скалу и вошли в Авранш с противоположной стороны. Затем они предприняли массовую вылазку из города, застали арманьяков врасплох, многих перебили, захватили бомбарды, продовольствие и личное имущество. Это был полный разгром противника, и на следующее утро, они сообщили в Руане что, осада была снята, потому что враг "трусливо бежал, к их великому позору и смущению". Последующее расследование показало, что некоторые люди из виконтства Авранш присоединились или, по крайней мере, сотрудничали с врагом во время осады, что заставило весь регион купить себе всеобщее помилование, а один из них, Перрен Филлепуш, был позже обезглавлен в Авранше как "предатель, вор, разбойник, поджигатель церкви Ле Биар, враг и противник короля"[548].

Спасение Авранша было омрачено лишь известием о том, что во время осады один из отрядов герцога Алансонского, возглавляемый сиром де Бюи, воспользовался отсутствием Эдмунда Бофорта в Мэне, чтобы захватить крепость Сент-Сюзанн, которая находилась на полпути между Ле-Маном и Лавалем. Один предатель из английского гарнизона, стоявший в ночном дозоре, подал условленный сигнал, чтобы дать знать нападавшим о своей готовности, а затем помог приставить штурмовые лестницы к крепостным стенам, что позволило им проникнуть в замок и захватить остальных членов гарнизона в ночных рубашках. Таким образом, возвращенный в повиновение Алансону, Сен-Сюзанн снова стал занозой в боку англичан[549].

Однако дни живодеров были сочтены, но не из-за их позорного бегства из под Авранша. В течение многих лет они были полезным инструментом против врага, особенно когда этим врагом был герцог Бургундский. Однако после Аррасского договора они стали обузой не только потому, что их деятельность настраивала против Карла его собственных подданных, но и потому, что они не были обязаны верностью никому, кроме своего нынешнего хозяина (а иногда даже и не ему). Карл, герцог Бурбонский, в частности, имел тесные родственные связи с некоторыми из самых печально известных капитанов живодеров: два Бурбонских бастарда были его единокровными братьями, а кастилец Родриго де Вильяндрандо был женат на их сестре, Маргарите. Всех их герцог использовал в своих целях, в том числе и во время кратковременного мятежа против Карла VII в 1437 году.

Карл больше не мог позволить себе игнорировать жалобы своих подданных или опасность, которую представляли собой живодеры для его союзников и для него самого. Генеральные Штаты в Орлеане, в октябре — ноябре 1439 года, одобрили ряд указов, направленных на искоренение злоупотреблений и реформирование военной системы во Франции. В будущем никто не мог претендовать на осуществление военной власти без королевского одобрения; все капитаны должны были назначаться только королем и отвечать за дисциплину своих людей, проступки которых они имели право наказывать; любые действия против гражданских лиц должны были рассматриваться как измена, а имущество, скот и сельскохозяйственная продукция должны были быть защищены; фиксированный налог в размере 1.200.000 т.л. (70 млн. ф.с.) должен был ежегодно налагаться на подданных короля для оплаты королевской армии, которая в будущем должна была жить в гарнизонах, а не в поле. Совокупный эффект этих указов заключался в объявлении вне закона вольных компаний и создании единой королевской армии, подконтрольной коннетаблю Франции Артуру де Ришмону[550].

Хотя эти меры в целом приветствовались гражданским населением, они вызвали глубокое недовольство королевских принцев, которые таким образом лишались права владеть и командовать частными армиями. Большинство, как герцог Бургундский, спокойно проигнорировали эти постановления и продолжали жить как обычно. Но для некоторых, таких как герцоги Бурбонский и Алансонский, которые и так не любили коннетабля, реформы были актом деспотизма, которому нужно было противостоять силой. А в 16-летнем Дофине Людовике, который очень не любил своего отца и стремился сбросить наложенные им ограничения, они нашли человека, вокруг которой можно было сплотиться.

Мятеж получивший название в Прагерия начался в апреле 1440 года, когда герцоги Бурбонский и Алансонский отказались изгнать живодеров из своих войск или провести их смотр перед представителями Ришмона, Сентраем и Гокуром, и взялись за оружие против своего короля. К ним присоединились другие недовольные придворные, такие как Жорж де ла Тремуй, и, конечно, сами живодеры. Показателем глубины недовольства Карлом VII среди его собственной знати стало то, что даже Орлеанский бастард временно присоединился к мятежу, поскольку он справедливо подозревал Карла в нежелании помочь в освобождении своего брата. И снова, вместо того чтобы бороться с англичанами, французы стали воевать между собой. Хотя в июле Дофина подкупили для примирения с отцом, мятеж продолжался все лето и отвлек важные военные ресурсы на его подавление и возвращение мест, захваченных мятежниками. Герцог Бурбонский и главные мятежники были впоследствии помилованы, но Карл не проявил милосердия к тем живодерам, которые отказались присоединиться к его армии: бастарда Бурбонского судили за его преступления, признали виновным и утопили в мешке в реке, — показательное наказание, которое убедило некоторых других капитанов, включая Вильяндрандо, что у них нет будущего во Франции[551].

Двор Карла VII был всегда раздираем фракциями, но еще одним мощным фактором, побудившим многих мятежников взяться за оружие, включая самого герцога Бурбонского, был гнев и тревога по поводу хода мирных переговоров с англичанами. "Партия войны" во Франции не могла примириться ни с какими уступками, особенно с потерей Нормандии, независимо от того, кто в конечном итоге сохранит над ней суверенитет. В Англии наблюдалась аналогичная реакция со стороны тех, кто чувствовал себя преданным теми, кто настаивал на мире. Хотя это и не привело к вооруженному восстанию, но вызвало сильные разногласия и окончательное ожесточение между кардиналом Бофортом и Хамфри, герцогом Глостером.

На открытии Парламента в январе 1440 года, после его переезда из Вестминстера в Рединг, Глостер начал яростную атаку на Бофорта и Кемпа. Повторив все свои старые жалобы на кардинала, он теперь обвинил этих двух людей в "большом обмане" во время мирных переговоров в Кале, особенно в отстаивании предложений Карла VII и освобождении Карла Орлеанского. Он также обвинил их в наживе на войне, продаже должностей во Франции и Нормандии тому, кто больше заплатит, и продвижении интересов семьи Бофортов за счет интересов королевства. Глостер заявил королю:

> Это небезызвестно вашему высочеству, как часто я предлагал вам свою службу для защиты вашего королевства Франция и тамошних лордов, [но] был лишен этого благодаря усилиям упомянутого кардинала, который предпочитал других людей, пользующихся его особом доверием, что привело, как хорошо известно, к потере значительной части вашего герцогства Нормандии, а также упомянутого королевства Франция.

Глостер закончил свое обличение просьбой об увольнении Бофорта и Кемпа из Совета, "чтобы люди могли свободно говорить то, что они действительно думают, ибо хотя я и осмеливаюсь говорить всю правду, другие не осмеливаются этого сделать"[552].

Призыв Глостера не вызвал никакого отклика у молодого короля, чье собственное стремление к миру, естественно, склоняло его к поддержке миролюбивых духовных лиц, а не воинственного дяди. Генрих позволил герцогу выразить официальный протест: "Я никогда не соглашался, не советую и не буду соглашаться на освобождение [герцога Орлеанского] иначе, как это указано в последней воле моего брата". Тем не менее, Генрих чувствовал себя обязанным опубликовать свое собственное оправдание политики, проводимой от его имени, ссылаясь на свой моральный долг добиться мира, а также на страдания Нормандии и невозможность финансирования продолжающейся войны. Он также добавил суровое предписание, что желает, "чтобы было открыто и ясно известно, что то, [что] он сделал в указанном деле, он сделал сам, по собственной воле и мужеству… движимый и побуждаемый Богом и разумом"[553].

Генрих не хотел допустить, чтобы Бофорта обвинили в его собственном решении освободить Карла Орлеанского, но, возможно, на него повлияло убеждение Глостера, что герцог не выполнит свою часть сделки, добиваясь мира после своего освобождения. Согласованные условия освобождения включали выкуп в размере 40.000 ноблей (7 млн. ф.с.в), который должен был быть выплачен немедленно, и еще 80.000 ноблей (14 млн. ф.с.) в течение 6-и месяцев и если герцогу удалось бы добиться заключения мира в течение этого времени, весь выкуп отменялся, а если он потерпел бы неудачу и не смог собрать деньги, он был обязан с честью вернуться в плен. Генрих был готов пойти на это, и Глостер ничего не добился, ворвавшись в Вестминстерское аббатство во время публичной церемонии, на которой Карл Орлеанский поклялся соблюдать условия своего освобождения.

Поскольку Карлу VII, как и Глостеру, была неприятна мысль об освобождении герцога Орлеанского, он отказался внести свой вклад в его выкуп, и только грозная герцогиня Бургундская заставила французскую аристократию собрать необходимую сумму. 5 ноября 1440 года Карл Орлеанский вернулся во Францию свободным человеком: исполнилось почти ровно 25 лет с тех пор, как он попал в плен при Азенкуре. Хотя он продемонстрировал свое примирение с герцогом Бургундским, приняв членство в Ордене Золотого Руна и женившись на племяннице Филиппа, Марии Клевской, большие надежды, возлагавшиеся на его роль миротворца, не оправдались. После Прагерии Карл VII с таким подозрением отнесся к новому союзу между двумя бывшими врагами, что прошло более года, прежде чем герцог Орлеанский был допущен даже в его присутствие, не говоря уже о королевском Совете, а война между тем продолжалась. Настойчивые предупреждения Глостера о том, что освобождение Карла Орлеанского не послужит делу мира, оказались верными[554].

Глостеру не удалось предотвратить освобождение герцога, но он сумел помешать амбициям кардинала Бофорта возвести своего племянника на высшую должность во Франции. С момента смерти Бедфорда в 1435 году кардинал усердно трудился над тем, чтобы назначить Джона Бофорта, графа Сомерсета, его преемником. Поскольку Сомерсет в то время был пленником у арманьяков, кардинал немедленно возобновил переговоры о его освобождении и убедил короля разрешить его обмен на Карла д'Артуа, графа д'Э, несмотря на то, что умирающий Генрих V категорически запретил освобождение последнего до совершеннолетия Генриха VI. Когда Сомерсет был освобожден в конце 1438 года, ему позволили провести всего несколько месяцев в Англии, а затем отправили в Нормандию, где его связи обеспечили ему немедленное назначение в Совет в Руане[555].

Поэтому Сомерсет был вполне способен стать преемником немощного Уорика, который умер на своем посту в Руане 30 апреля 1439 года. (В отличие от Бедфорда, Уорик решил быть похороненным на родине, где его великолепное позолоченное изображение, украшающее его гробницу в церкви Святой Марии в Уорике, является одной из достопримечательностей оставшейся от средневековой Англии). До назначения преемника его полномочия были переданы правящему Совету, состоящему из четырех нормандских клириков и пяти английских мирян: Луи де Люксембург, теперь архиепископ Руанский; Пьер Кошон, епископ Лизье, главный обвинитель Жанны д'Арк; Жиль де Дюремон, аббат Фекампа, и Роберт Жоливе, аббат Мон-Сен-Мишель; Сомерсет; его брат Эдмунд Бофорт; и три полевых командира, лорды Толбот, Скейлз и Фоконберг. Хотя Сомерсет был наименее опытным из всех после 17-и лет плена (он впервые после сражения при Боже, участвовал в бою при освобождении Мо в августе 1439 года), именно его титул дал ему право принять на себя главное военное командование.

В сентябре 1439 года Сомерсет вернулся в Англию, чтобы лоббировать свои претензии на официальное назначение преемником Уорика и, что более важно, Бедфорда. Первоначально его перспективы выглядели благоприятно. Сложные мероприятия по его освобождению, включавшие покупку графа д'Э у короны для осуществления обмена, обошлись ему в 24.000 ф.с. (12.6 млн. ф.с.). 12 декабря Сомерсет обратился к королю с просьбой помочь ему с выкупом и получил доходы от лондонской таможни, чтобы он мог оказать "лучшую услугу королю в этой экспедиции". На следующий день герцог заключил контракт на 6-месячную службу во Франции с 4 рыцарями, 100 латниками и 2.000 лучников. Это была очень большая армия, указывающая на то, что впервые за три года планировалась крупная кампания. Сомерсет не мог сам финансировать ее из своих обедневших финансов, и, конечно же, именно кардинал Бофорт предоставил займы, необходимые для назначение своего племянника командующим[556].

Однако чего Бофорт не смог сделать для Сомерсета, так это получить желанную должность генерал-лейтенанта. На нее теперь претендовал герцог Глостер, который, удрученный ходом последних событий, был намерен возродить свой неоднократно повторявшийся план отправиться во Францию во главе большой армии. Совету в Нормандии было велено ожидать его прибытия, но, поскольку кардинал держал в руках кошелек и отказался открыть его для него, Глостеру пришлось признать, что он еще не готов отправиться "в столь мощном составе", как того требовал его статус. Поэтому, Сомерсет занял его место и когда он отправился во Францию в январе 1440 года, то получил жалованье в 600 т.л. (35.000 ф.с.) в месяц, но его полномочия должны были действовать только до прибытия Глостера и были ограничены статусом "генерал-лейтенанта и губернатора на время войны", что предполагало ограничение его гражданских полномочий[557].

В итоге Глостер так и не получил своего назначения. Причины этого остаются загадкой. Возможно, он струсил из-за перспективы переехать в другую страну в возрасте почти 50-и лет, потеряв тем самым то небольшое личное влияние, которое он мог оказать на молодого короля и его политику мира, или же ему помешали кардинал и его сторонники в Совете. Как действующий лейтенант Сомерсет был главным кандидатом на этот пост, но Глостер твердо решил, что он не должен его получить. Поэтому в очередной раз победителем оказался компромиссный кандидат. 2 июля 1440 года Ричард, герцог Йорк, был снова назначен генерал-лейтенантом Нормандии с явной поддержкой и Глостера и кардинала.

Йорк заключил жесткую сделку, прежде чем согласиться на эту должность, требуя тех же полномочий, которые "имел или должен был иметь" Глостер. Таким образом, вся власть, которой пользовался Бедфорд, перешла к нему, хотя он по-прежнему будет называться "генерал-лейтенантом", поскольку Генрих VI уже был совершеннолетним и не нуждался в регенте. В зловещем для Бофортов и Нормандии развитии событий, он также добивался и получил полномочия заменять отсутствующих капитанов своими людьми и не иметь ограничений по стоимости земель, которые он мог даровать, гарантируя, что он сможет наградить ими достойных людей и создать личный авторитет в герцогстве, в котором в основном доминировали интересы семьи Бофортов. Назначение Йорка продлится пять лет, ему была обещана ежегодная выплата из английской казны в размере 20.000 ф.с. (10.5 млн. ф.с.) для финансирования его войск, что значительно превышало как его собственное прежнее жалованье, так и жалованье Сомерсета как генерал-лейтенанта и губернатора[558].

Несмотря на эти уступки, Йорк не проявил срочного желания вступить в новую должность. Прошел почти год, прежде чем он отправился в Нормандию, а Сомерсет тем временем продолжал там командовать. Он воспользовался этой возможностью для продвижения интересов семьи Бофортов, получив от графа Саффолка ряд важных капитаний, включая Авранш и Томбелен. Даже Толбот потерял все свои капитанские должности, кроме Лизье, так что королю пришлось выплатить ему компенсацию в виде пенсии, "чтобы он мог более достойно нести нашу службу"[559].

Сомерсет не покрыл себя славой в своей первой военной кампании в феврале 1440 года. В надежде оказать давление на герцога Бургундского и заставить его заключить мир, он предпринял очень выгодный для себя рейд в Пикардию, самую легкую цель на нормандской границе. С 1.200 солдат из Нормандии и отрядом Толбота он захватил три крепости, разместил английский гарнизон в Фольвиле и сжег церковь, в которой забаррикадировались жители Лиона, что было ужасным военным преступлением даже по меркам того времени. Оставшимся жителям Лиона пришлось заплатить Толботу выкуп в 2.500 салюдоров (200.521 ф.с.), чтобы избежать той же участи[560].

Основной целью, ради которой Сомерсет был послан в Нормандию с такой большой армией, было возвращение Арфлёра, первого завоевания Генриха V во Франции, который находился в руках арманьяков с 1435 года. Со своей базы в устье Сены гарнизон Арфлёра охотился на английские торговые суда, нарушая снабжение Руана и вынуждая власти нанять военный корабль для патрулирования реки для их защиты. Начало мятежа Прагерия против Карла VII предоставило идеальную возможность для крупных операций, пока вражеские войска были заняты в других местах. Возможно, к счастью, Сомерсет передал командование на местах своему более талантливому младшему брату, Эдмунду Бофорту, и к июню Арфлёр был осажден, а его порт блокирован.

Пока Бофорт, Толбот и Фоконберг следили за тем, чтобы ничто не могло проникнуть в Арфлёр или покинуть его, Сомерсет занимался сбором припасов и набором новых людей, чтобы противостоять армии помощи, которая, по слухам, была уже на подходе. Среди тех, кто присоединился к осаде, затянувшейся на несколько месяцев, был Мэтью Гоф, услуги которого Бофорт так хотел сохранить, что платил ему жалованье из собственного кармана. Франсуа де Сурьен был менее желанным гостем, но не потому, что его способности не ценились, а потому, что 19 октября 1440 года он сдал Сен-Жермен-ан-Ле Карлу VII, оставив несколько оставшихся английских форпостов вокруг Парижа еще более изолированными и уязвимыми. Временным участником осады был виндзорский герольд, прибывший со знаками Ордена Подвязки для Сомерсета и Фоконберга, куда оба были только что приняты. Присутствие герольда отмечено только потому, что он упал с лошади, сломав три ребра и руку, и поэтому опоздал получить свое жалование[561].

По крайней мере, некоторых арманьяков, защищавших Арфлёр, посетило гнетущее чувство повторяющейся ситуации. Капитаном города был Жан д'Эстутевиль, отец которого занимал ту же должность в 1415 году, когда Генрих V осаждал город. После этого общее командование перешло к сиру Раулю, де Гокуру, который ввел колонну помощи в Арфлёр под носом у английского короля, продлив его способность к сопротивлению на несколько недель. Гокуру было уже 70 лет, но возраст не ослабил его боевого духа. В ответ на настоятельные мольбы Арфлёра о помощи он вместе с Карлом, графом д'Э, Орлеанским бастардом, Ла Гиром и Бурбонским бастардом (это была одна из его последних вылазок перед казнью) привел на помощь городу войска. Однако на этот раз он командовал арьергардом и, следуя за остальной армией, покинувшей Э, был застигнут врасплох и взят в плен Гриффидом Дином, валлийским капитаном Танкарвиля. В отличие от его предыдущего пребывания в плену у англичан, которое длилось 10 лет, на этот раз выкуп был быстро собран, и отсутствие Рауля было недолгим. Однако его пленение подстегнуло его коллег к решительной попытке прорвать осаду Арфлёра[562].

В то время как граф д'Э предпринял атаку со стороны моря, Орлеанский бастард повел своих людей пешком против англичан, расположившихся перед городом. Ла Гиру, из-за его хромоты, была доверена кавалерия, чтобы он оказывал помощь там, где она была необходима. Несмотря на тяжелые бои и вылазку гарнизона, арманьяки не смогли продвинуться вперед. Англичане слишком хорошо окопались в своих траншеях, а их лагеря были слишком хорошо укреплены, чтобы их можно было взять штурмом. Атака на суше была отбита, а флот был вынужден отступить, потеряв несколько кораблей. Граф д'Э попытался смягчить эту катастрофу, предложив сразиться за Арфлёр в поединке с Сомерсетом или с сотней своих рыцарей против такого же количества англичан, но получил пренебрежительный отказ. Англичане знали, что запасы продовольствия в городе закончились и что его сдача неизбежна. В конце октября Арфлёр капитулировал: гарнизону было позволено свободно покинуть город, каждый мужчина нес в руке палку в знак того, что он безоружен, и охранную грамоту, позволявшую ему уйти в земли, которые он сам для себя выберет. Однако герцог Бургундский категорически запретил кому-либо из них проходить через его территорию, опасаясь грабежей, и поставил своих солдат наготове, чтобы изгнать любого, кто осмелится нарушить границы[563].

Взятие такого важного города, как Арфлёр, с его ценной гаванью, было долгожданным успехом, тем более что его сосед, Монтивилье, тоже сдался в соответствии с условиями капитуляции. Теперь Дьепп был единственным крупным опорным пунктом в Нормандии, захваченным арманьяками в 1435 году, который все еще оставался в их руках. Обрадованные своим успехом — и просрочив 6-месячный контракт Сомерсета — братья Бофорты вернулись в Англию, оставив Нормандию в руках ее защитников-ветеранов, лордов Толбота, Скейлза и Фоконберга.

Еще до того, как триумфальный Сомерсет и его войска покинули Нормандию, арманьяки взяли реванш, начав согласованное наступление на восточные границы герцогства. Сентрай, Антуан де Шабанн и испанский наемник по имени Салазар, при поддержке и содействии предателей в городе, взяли Лувье. В некотором смысле это было возмездием, поскольку англичане разрушили укрепления и вывели гарнизон, когда захватили город в 1431 году, оставив его беззащитным. Приоритетной задачей новых хозяев было восстановление городских стен и башен, чтобы Лувье оставался в руках арманьяков на протяжении всей войны. Горожане обратились с петицией к Карлу VII, напомнив ему обо всем, что им пришлось пережить, поскольку они были его верными подданными, "желая скорее выбрать смерть, чем вернуться в подчинение нашим врагам", и в 1442 году получили освобождение от налогов, помощь в восстановлении укреплений и право называть город "Вольным Лувье", а также носить на одежде знак с короной, наложенной на букву "l'.

Примерно в то же время, когда пал Лувье, Пьер де Брезе и Роберт Флоке взяли штурмом город Конш-ан-Уш, расположенный в 23-х милях к юго-западу от Лувье. Таким образом, эти два опорных пункта создали арманьякский анклав, который, как и Бове у Ла Гира, будет доставлять бесконечные неприятности соседним районам, удерживаемым англичанами[564].

Толбот, новый капитан Арфлёра, провел зиму, укрепляя опорные пункты в окрестностях Конша и Лувье против новой угрозы, но, имея в своем распоряжении все меньше сил, он не мог позволить себе рисковать начать осаду, даже несмотря на то, что арманьякский гарнизон Лувье строил бастиду на Сене, чтобы прервать жизненно важный путь снабжения вниз по реке из Руана в Понтуаз[565].

Это было частью согласованного плана, поскольку ответом Карла VII на потерю Арфлёра и Монтивилье было начало летней кампании по отвоеванию немногих оставшихся английских форпостов вокруг Парижа. Очистив Шампань от живодеров и казнив Бурбонского бастарда, 8 мая 1441 года он осадил Крей, город и замок на Уазе, в 30-и милях к северу от столицы и в 26-и милях к северо-востоку от Понтуаза. Чтобы показать, что он намерен действовать решительно, Карл VII собрал внушительную армию, в которой командовали не только сам король и его недавно прощенный за участие в мятеже сын, Дофин Людовик, но и коннетабль Ришмон, адмирал Прижен де Коэтиви, Карл Анжуйский, Сентрай и Ла Гир. Также с королем был его начальник артиллерии Жан Бюро и огромный артиллерийский обоз тяжелых орудий, за который он отвечал. Французские бомбарды действовали настолько эффективно, что за две недели в стенах образовалась значительная брешь. Солдаты гарнизона во главе со своим капитаном, сэром Уильямом Пейто, бросились на ее защиту, но после тяжелого рукопашного боя были вынуждены отступить. На следующий день, 25 мая, они договорились об условиях капитуляции, сдали город и ушли в Нормандию[566].

Теперь Карл нацелился на Понтуаз, где, по слухам, находилось от 1.000 до 1.200 англичан, и осадил его 6 июня. Король руководил осадой из цистерцианского аббатства Мобюиссон в Сент-Уан-л'Омон на другом берегу реки, в то время как его армия рассредоточилась по речной равнине. Прижен де Коэтиви привел флотилию барок, чтобы навести понтонный мост к аббатству Сен-Мартен за городскими стенами, которое он затем захватил и сделал своим штабом. Пятнадцать дней интенсивной бомбардировки артиллерией Жана Бюро разрушили укрепления в конце городского моста, что позволило осаждающим занять эту позицию.

Прежде чем они смогли продвинуться дальше, их остановило прибытие Толбота с армией помощи. Предвидя осаду, Толбот с середины мая отправлял в Понтуаз припасы и артиллерию и сумел пройти в город через ворота находившиеся вверх по реке. Эти ворота арманьяки упустили из вида или не смогли блокировать, что позволило Толботу отправлять припасы и подкрепления, и это он смог повторить пять раз в течение следующих трех месяцев без каких-либо препятствий. Перед первым отъездом из города он назначил в гарнизон лорда Скейлза, чтобы придать обороне новый боевой настрой.

Парижский горожанин написал в это время в своем дневнике: "Был только один английский капитан, который стойко противостоял королю и его войскам. Это был лорд Толбот, и по поведению французов было видно, что они его боятся. Они всегда держали между ним и собой добрых двадцать или тридцать лиг, и он ездил по Франции смелее, чем они. И все же король дважды в год облагал своих людей налогом, для того, чтобы они могли пойти и сразиться с Толботом, но ничего так и не было сделано"[567].

### Глава девятнадцатая.
Упущенные возможности

В июне 1441 года члены Совета в Руане написали необычайно откровенное и драматичное письмо Генриху VI. Они жаловались, что неоднократно отправляли ему письма и послания не получив ответа. Теперь они писали "находясь в крайней необходимости, мы сообщаем вам, что наша болезнь близка к смерти или распаду, а что касается вашей светлости, то почти к полному уничтожению". В течение двух лет король убеждал их в том, что Глостер вот-вот придет к ним на помощь, они были разочарованы в этом, а также в прибытии герцога Йорка, которое "было обещано вами и тщетно ожидалось нами так долго, что мы отчаялись в этом. Теперь у нас нет причины, повода или случая, чтобы дать или обещать надежду на утешение [вашему народу]".

Они не знали, что делать, говорили они. Они чувствовали себя покинутыми, "как корабль, застигнутый на море переменчивыми ветрами, без капитана, без рулевого, без руля, без якоря, без паруса, плывущий, искалеченный и блуждающий среди бурных волн, обремененный муками, суровой судьбой и всеми невзгодами, вдали от безопасного порта и человеческой помощи". За 15 дней до этого Генрих получил их письма, в которых они сообщали ему, что Крей, "одно из примечательных мест и центров Франции", пал, и что Понтуаз будет следующим. Теперь они должны были сообщить ему, что "ваш главный противник и его сын" действительно осаждают Понтуаз, и как долго он продержится, они не могли сказать. Толбот в Верноне собирал все войска, которые мог собрать, чтобы отправиться на помощь городу. "Это большая обида для вас, наш суверенный господин, — заключили они, — что у упомянутого лорда Толбота недостаточно людей, ибо он обладает большой и отменной храбростью в своем желании использовать себя от вашего имени против ваших упомянутых врагов"[568].

На самом деле, в то время как Толбот вел свою колонну помощи в Понтуаз, герцог Йорк, наконец, направлялся в Руан. Он прибыл во главе самой большой армии, отправившейся во Францию за последние годы: 900 латников, включая большой дворянский контингент из двух графов, четырех баронов, шести баннеретов и тридцати рыцарей, а также 2.700 лучников. Эта военная экспедиция была несколько скомпрометирована тем фактом, что герцога также сопровождало значительное число благородных дам, которые решили сопровождать своих мужей, среди них герцогини Йорк и Бедфорд (последняя, Жаккетта де Люксембург, тайно вышла замуж за камергера Бедфорда, Ричарда Вудвилла, всего через год после смерти своего первого мужа) и графини Оксфорд и Э[569]. Английским обладателем титула графа д'Э был Генри, лорд Буршье, который только что был назначен капитаном Ле-Кротуа, в устье Соммы. Подобно тому, как Скейлз был направлен в Понтуаз, Буршье был призван в Ле-Кротуа для усиления гарнизона и демонстрации его значимости для короны. Предыдущий капитан, Уолтер Крессонер, боролся с набегами арманьяков и недисциплинированностью соседних английских гарнизонов, а Ле-Кротуа постоянно находился под угрозой нападения с моря со стороны бургундцев, арманьяков и бретонцев. Зная, что он берет на себя трудное и опасное поручение, и помня о возможных последствиях неудачи, Буршье добился от Генриха обещания, что он не будет нести ответственность за капитуляцию, если в течение месяца после осады ему на помощь не будет отправлена армия помощи. Затем он согласился на 7-летний срок полномочий с жалованьем в 1.000 ф.с. (525.000 ф.с.) в военное время и 867 ф.с. (455.175 ф.с.) в мирное. К марту 1442 года он также был назначен генерал-губернатором пограничья Нормандии и Пикардии — вновь созданная должность, дополняющая должности Толбота, Скейлза и Фоконберга[570].

В течение трех недель после прибытия в Руан Йорк организовал операцию помощи для Понтуаза, переправившись через реку у Бомон-сюр-Уаз с помощью наплавного моста изготовленного из лодок, деревянных щитов и канатов которые он привез с собой на телегах. С тем количеством войск, которое было в распоряжении герцога, можно было полностью снять осаду, но арманьяки снова отказались ввязываться в сражение. Переняв опыт англичан под Арфлёром в предыдущем году, они надежно окопались, окружив свои лагеря не только рвами, но и деревянными частоколами, кольями и телегами и установив артиллерию. Сражаться в поле означало бы отказаться, даже временно, от этих оборонительных сооружений и захваченных опорных пунктов — предмостного укрепления и аббатства Сен-Мартен, на что осаждающие не были готовы пойти. Даже отвлекающий рейд Толбота на Пуасси не смог их выманить в поле.

Не достигнув своей главной цели, Йорк пополнил припасы Понтуаза и разместил в гарнизон новых людей, включая Джона, лорда Клинтона, который сопровождал его из Англии, и ветерана, капитана и руководителя осады Мон-Сен-Мишель, сэра Николаса Бурде. Затем он отступил вниз по реке, наведя второй мост, чтобы иметь возможность вернуться в Нормандию и предотвратить доставку припасов осаждающим из Парижа. Амбруаз де Лоре, однако, в качестве губернатора Парижа, должность которого он получил после падения города в 1436 году, сумел доставить адмиралу в Сен-Мартен по крайней мере один корабль с провизией. Кроме нескольких стычек и многочисленных переправ через Уазу в попытке отрезать осаждающих, Йорк больше ничего не смог сделать и отступил в Нормандию, пообещав вернуться с помощью для гарнизона Понтуаза[571].

Однако, как только он ушел, Карл VII возобновил осаду и приказал начать полномасштабную бомбардировку. 16 сентября сеньорам де Лоэаку и де Бюэй было приказано возглавить штурм через бреши в стене, и в ходе ожесточенного боя они захватили церковь Нотр-Дам, убив 24 из 30-и англичан, защищавших ее. Через три дня начался общий штурм, в котором приняли участие лично Карл VII и Дофин Людовик. Первым человеком, вошедшим в Понтуаз, был шотландец, который был вознагражден за этот подвиг землями, конфискованными у капитана живодеров Антуана де Шабанна. Осажденные оказали ожесточенное сопротивление, но были подавлены численным превосходством и в последовавшей кровавой бойне нападавшие потеряли очень мало людей, но и от 400 до 500 англичан были убиты, включая сэра Николаса Бурде. Лорд Клинтон и сотни других были взяты в плен и только на постоялом дворе "Петух и павлин" было захвачено 53 человека.

Поскольку Понтуаз был взят штурмом, а не сдался на капитуляцию, по законам военного времени имущество всех жителей было конфисковано, а их жизни отданы на милость короля. С ними обошлись необычайно сурово. Парижский горожанин наблюдал, как их вели по улицам столицы:

> Это было печальное зрелище, ибо их вели, питая хлебом скорби, по двое, связанными очень прочной веревкой, как гончих на охоте, а их пленители ехали очень быстро на своих лошадях. У пленников не было шаперонов, все они были одеты в какие-то жалкие тряпки и у большинства из не было обуви — у них отобрали все, кроме трусов… Всех тех, кто не мог заплатить выкуп, они отвели на Гревскую площадь к реке у Порт-о-Фуан, связали по рукам и ногам с таким же спокойствием, как если бы они были собаками, и утопили их там же на глазах у всего народа[572].

С захватом Понтуаза англичане потеряли свой последний оплот в Иль-де-Франс. Карлу VII потребовалось пять лет, чтобы изгнать их, что свидетельствует скорее о недостатке воли, чем средств, но также является данью уважения упорству англичан. Однако ситуация менялась, чему способствовали военные реформы Карла, увеличение артиллерийского парка под руководством братьев Бюро[573] и применение новой тактики при осаде Понтуаза. По иронии судьбы все эти новшества, превратившие Карла в гораздо более сильного противника, были заимствованы у англичан. И теперь военная инициатива перешла к французам.

За четыре дня до падения Понтуаза англичане потеряли еще один крупный город более традиционным способом. Роберт де Флок, который предыдущей осенью захватил Конш-ан-Уш в Нормандии, стал его капитаном и начал расширять сферу своего влияния в радиусе 12 миль от города. В мае он обстрелял замок Бомениль и заставил его сдаться, а затем взял штурмом крепость Бомон-ле-Роже. 15 сентября Флок захватил Эврё с помощью двух местных рыбаков, один из которых нес ночную вахту и отлучился, в то время как его коллега, притворившись, что ловит рыбу с лодки на реке, провел к стенам группу вооруженных людей с лестницами. Город — столица своего бальяжа — был быстро взят штурмом. Местный житель Томассин ле Марешаль, "один из самых высокопоставленных руководителей", который "тайно содействовал подвигу Роберта Флока", был вознагражден назначением на выгодную должностью сборщика налогов. Самому Флоку было возмещено 6.000 экю (437.500 ф.с.), в которые ему обошелся захват города, и он получил новое, более важное капитанство, а два года спустя его сын стал епископом Эврё, что свидетельствует о том, что захват такого значительного места очень высоко ценился королем[574].

Возможно, потеря Эврё заставила английскую администрацию обратить внимание на опасность, исходящую от рыбаков, бесконтрольно занимающихся своими делами, так как в октябре они приостановили традиционную возможность, предоставляемую судам с сельдью из Дьеппа, заходить в Кале. Эта возможность сохранялась даже после того, как Дьепп перешел в руки арманьяков в 1435 году, и ею пользовалось значительное число рыбаков. В свете захвата Эврё это было слишком большой угрозой безопасности, чтобы позволить ей продолжаться[575].

К концу 1441 года успехи предыдущего года по захвату Арфлёра и Монтивилье были с лихвой перекрыты потерей Крея, Понтуаза и Эврё и созданием агрессивного арманьякского анклава в Лувье и Конш-ан-Уш. Прибытие Йорка и его большой армии не смогло переломить баланс в пользу Англии, а доблестные усилия Толбота по спасению Понтуаза оказались тщетными.

Единственный успех в конце унылого года остался за Франсуа де Сурьеном. В декабре один из английских пленников, захваченных в Понтуазе, который был освобожден досрочно, чтобы собрать выкуп, рассказал ему, что многие из его товарищей по плену были доставлены в Курвиль-сюр-Эр, примерно в 12-и милях к западу от Шартра, и что это место плохо охраняется. Действуя в соответствии с полученными от пленника сведениями, Сурьен послал в Курвиль трех или четырех своих людей, переодетых крестьянами, несущими мешки с яблоками на рынок. Обнаружив, что часть гарнизона отсутствует, а остальные спят, они пробрались в комнату капитана и схватили его с постели. Взяв его в плен, они смогли освободить всех англичан из Понтуаза и открыть ворота, чтобы впустить Сурьена и его людей в город. Курвиль был захвачен и разграблен[576].

Таким образом, арагонец получил ценную добычу и пленных, а также спас несколько несчастных понтуазских пленников. Благодарный герцог Йорк назначил его капитаном Курвиля и предложил ему применить свои таланты для захвата Галлардона, крепости в 11-и милях к востоку от Шартра. Сурьен согласился и с помощью Томаса Ху, капитана Вернёя, собрал конный отряд из 120 латников и 380 лучников. Только половина жалованья этого отряда было выплачено королем а остальное было получено за счет сбора appâtis и доходов от военной добычи, которые Сурьен и Ху разделили поровну между собой. К середине февраля 1442 года Сурьен уже разместился в Галлардоне с большим гарнизоном из 60 латников и 190 лучников и был занят пополнением артиллерии и боеприпасов, доставленных из Руана в Мант по реке, а затем перевезенных последние 30 миль по суше[577].

Хотя успехи Сурьена и радовали, они были незначительны по сравнению с потерей таких значительных мест, как Понтуаз и Эврё. Армия, которую Йорк привел с собой, вернулась в Англию по истечении 6-месячного контракта на службу, и необходимость в еще одном экспедиционном корпусе для восстановления утраченных позиций стала настоятельной. Показателем отчаяния, которое испытывали в Нормандии, стало то, что когда 15 февраля делегация Совета в Руане отплыла из Арфлёра с просьбой о помощи, ее возглавлял лорд Толбот, человек, не отличавшийся дипломатическими способностями, но чей послужной список в защите английского королевства Франция не имел себе равных.

Йорк в полной мере оценил военные способности Толбота. Он повысил его в звании до генерал-лейтенанта за ведение войны и вновь назначил капитаном Руана, с должности которого он был смещен Сомерсетом. Толбот был настолько предан делу Англии во Франции, что не ступал на родную землю с 1435 года. Поэтому его прибытие должно было произвести впечатление, и оно было приурочено к первому за год заседанию английского Парламента. Поскольку в Парламенте присутствовали все великие лорды королевства, а также многие рыцари широв, это было полезное собрание, во время которого можно было набрать новую армию. Кроме того, это была возможность для Толбота лично изложить нужды Нормандии лицам, принимающим решения, от налоговых субсидий которых зависело финансирование любой экспедиции.

Англия, в которую вернулся Толбот, не могла прийтись ему по вкусу. Генрих VI был больше заинтересован в строительстве Итона и Королевского колледжа в Кембридже, чем в продолжении войны во Франции. Его приход к личному правлению означал, что старая гвардия увидела, что их власть и влияние значительно уменьшились. Кардинал Бофорт продолжал поиски постоянного мира, сотрудничая с недавно освобожденным герцогом Орлеанским и герцогиней Бургундской, но безуспешно. Карл Орлеанский оказался верен своему слову и убедил герцогов Бургундского, Бретонского, Алансонского, а затем и Бурбонского подтолкнуть Карла VII к новым мирным переговорам с Англией, начавшимся весной 1441 года. Однако Карл с подозрением относился к мотивам этих герцогов, опасаясь, что этот внезапный союз старых врагов может привести к еще одной Прагерии, а также все больше убеждаясь благодаря своим военным успехам на севере Франции и в Гаскони, что мир, заключенный путем переговоров, не обязательно будет ему выгоден. Его отказ назначить делегацию привел к тому, что переговоры были отложены на ноябрь, а затем на май 1442 года. Английская делегация должным образом прибыла в Кале в феврале 1442 года, чтобы подготовить почву для майской конференции, но они тщетно ждали делегацию от Карла, а в июне оставили надежду и вернулись домой[578].

По мере того, как мучительный мирный процесс постепенно тормозил, положение Бофорта при дворе неуклонно падало. Его заклятый соперник Хамфри, герцог Глостер, в свою очередь заметил, что и его влияние ослабло после гневных протестов против освобождения Карла Орлеанского, и в начале 1441 года герцога сменили на посту капитана Кале — должности, которая всегда была близка его сердцу[579]. Тем же летом Глостер стал жертвой заговора, в результате которого он оказался в политической изоляции и лишился последних остатков своего авторитета и влияния. Кто стоял за заговором, так и не было установлено — это мог быть любой из многочисленных врагов Глостера, которых он нажил за эти годы, включая кардинала Бофорта или набирающего силу Уильяма де ла Поля, графа Саффолка, который был особенно жестоким, поскольку имел целью уничтожить Глостера через его жену.

Элеонора Кобэм была любовницей Глостера до того, как стала его женой, и их брак, хотя и бездетный, был счастливым. Красивая и амбициозная, она наслаждалась положением своего мужа, особенно после того, как смерть Бедфорда сделала его наследником еще бездетного Генриха VI. Как и большинство представителей ее класса, она регулярно обращалась к астрологам, профессия которых требовала грамотности и умения считать, и поэтому обычно практиковалась священнослужителями. Астрология шла рука об руку с медициной и считалась достойным способом определения лечения и прогнозирования выздоровления после болезни. Она также могла использоваться для определения благоприятных условий для каких-либо начинаний: например, сир де л'Иль-Адам, как говорят, консультировался с астрологом, прежде чем выбрать дату бургиньонского переворота в Париже в 1418 году. Жан, герцог Алансонский, получил астрологический талисман, который должен был принести ему удачу и защитить от болезней, а также порошок, который обладал необыкновенной способностью обнаруживать врагов и помогать толковать сны[580].

Использование герцогом Алансонским подобных методов иллюстрирует тонкую грань между астрологией, которая была респектабельной, и магией, иначе называемой некромантией или колдовством, которая таковой не являлась. XV век ознаменовался целым рядом громких обвинений в колдовстве. В 1419 году Генрих V приказал арестовать свою мачеху, вдовствующую королеву Жанну Наваррскую, и ее духовника-астролога, монаха Рандольфа, по обвинению в попытке уничтожить его "колдовством и некромантией". Королеву посадили под домашний арест и заставили отдать свое приданое и другие доходы, чтобы избежать суда, что удачно увеличило доходы Генриха на 10% в то время, когда ему срочно нужны были деньги для кампаний в Нормандии. Генрих V тихо признал, что обвинение было ложным, приказав освободить Жанну и вернуть ей деньги, когда в конце жизни его стала мучить совесть[581].

Жанна д'Арк также была осуждена за "суеверные гадания", хотя обвинения в колдовстве были сведены к более тяжким преступлениям — ереси, отступничеству и идолопоклонству. Однако одним из самых печально известных субъектов обвинения в колдовстве был ее соратник Жиль де Ре, который финансировал ежегодные представления в Орлеане, посвященные ее памяти. Жиль похитил священнослужителя во время конфликта с местной церковью, в результате чего попал под следствие епископа Нанта и был обвинен в целом ряде ужасных преступлений. Его пленника вызволил Ришмон, и после церковного и светского судов Жиль признался в вызывании дьявола, похищении человека, изнасиловании, содомии, пытках и увечьях огромного количества детей в возрасте от 6 до 18 лет. Он и его сообщники были казнены в Нанте 26 октября 1440 года[582].

Жиль де Ре был необычен тем, что в колдовстве обвинили мужчину, но, как и в случае с большинством предполагаемых колдунов, в выдвинутых против него обвинениях был сильный политический акцент. Это, безусловно, относится к герцогине Глостер, которая обратилась к двум выдающимся астрологам, Томасу Саутвеллу, ее врачу и канонику церкви Святого Стефана в Вестминстере, и Роджеру Болингброку, директору Сент-Эндрюс-Холла в Оксфорде. По ее просьбе они составили гороскоп Генриха VI и предсказали, что он умрет от тяжелой болезни в июле или августе 1441 года. Это было как раз то, что Элеонора хотела услышать, поскольку тогда она станет королевой, но "воображать" или предсказывать смерть короля было государственной изменой.

Как или почему ее деятельность стала известна королевскому Совету, неизвестно, но она была арестована, судима церковным судом и 21 октября 1441 года признана виновной в измене путем некромантии, и хотя ее жизнь была спасена, она была приговорена к пожизненному заключению, а 6 ноября архиепископ Чичеле и кардинал Бофорт принудительно развели ее с мужем. Все ее предполагаемые сообщники были приговорены к смерти: Саутвеллу посчастливилось умереть в Тауэре до казни, Болингброка повесили, выпотрошили и четвертовали, а Марджори Журден, "глазастая ведьма", у которой Элеонора покупала зелье, чтобы зачать ребенка от Глостера, была сожжена на костре[583].

Суд, осуждение и развод Элеоноры вызвали публичный скандал эпических масштабов, они разорили и унизили ее мужа, который стал изгоем при дворе. Какими бы ни были его многочисленные недостатки, он всегда был предан Генриху VI и не заслуживал того, чтобы последние годы его жизни были омрачены подозрениями в колдовстве и государственной измене.

Недавнее падение Глостера устранило единственного человека, к которому Толбот мог обратиться за помощью, чтобы заручиться поддержкой для своей миссии по вербовке войск весной 1442 года. 24 марта, перед самым окончанием сессии Парламента, Толбот заключил контракт от имени Йорка на 2.500 человек для службы во Франции в течение 6-и месяцев. Традиционно четверть такой армии должны были составлять латники, военная элита, набранная из числа дворян и джентри, которые могли позволить себе экипировать себя дорогими доспехами, оружием и лошадьми, которых требовало это звание. Показателем готовности этих сословий воевать стало то, что теперь они отказывались служить в любом количестве, которое требовалось. Даже Толбот, недавно возведенный 20 мая 1442 года в графы Шрусбери в знак признания его заслуг во Франции, не смог пробудить их энтузиазма к военной службе: дворяне разумно предпочли более безопасное и прибыльное выполнение своих гражданских обязанностей, заседания в судах и финансовое управлением графствами, которое можно было осуществлять, не выходя из дома[584].

Когда 15 июня после высадки в Арфлёре Толбот провел смотр своих войск, он достиг требуемой численности в 2.500 человек, но только 200 из них были латниками, и только 300 лучников были конными. То, что ему вообще удалось выполнить квоту, объясняется тем, что лучников было гораздо больше, чем латников. Стрельба из длинного лука была высококвалифицированным ремеслом, требующим физической силы и регулярных тренировок. По закону каждый мужчина в Англии в возрасте от 16 до 60 лет, независимо от статуса, был обязан тренироваться в стрельбе из лука каждое воскресенье и праздничный день. Тот, кто не мог за минуту выпустить в цель минимум 10 стрел, считался непригодным к военной службе. Проблема лучников — особенно пеших — заключалась в том, что они не могли противостоять массированной атаке кавалерии противника, поэтому для их защиты требовалась значительная часть латников. То, что среди рекрутов Толбота было так мало конных лучников, также было проблемой: такие люди были идеальны для гарнизонной службы, но отсутствие мобильности делало их менее эффективными в полевой кампании. Низкое качество армии затрудняло возможности Толбота в действовать в поле, но и то что удалось собрать вышло очень дорого. Генрих был вынужден заложить драгоценности короны, чтобы собрать 1.500 ф.с. (787.000 ф.с.), необходимых только для перевозки войск через Ла-Манш: "Нам срочно нужны большие и значительные суммы денег… для переброски упомянутой армии [или]…. насколько хватит упомянутых драгоценностей"[585].

Летняя кампания 1442 года была сагой об упущенных возможностях. Карл VII, Дофин Людовик и основная часть их войск были заняты в Гаскони, привлеченные туда срочной необходимостью снять осаду с Тартаса до того, как мессир д'Альбре выполнит соглашение, заключенное им с английским сенешалем, сэром Томасом Ремпстоном, о передаче города и присяге на верность Генриху VI. Эта катастрофа была предотвращена, Карл продолжал действовать в этом районе, осаждая и захватывая Сен-Север, Дакс и Ла-Реоль и даже угрожая Бордо[586].

Сам Ремпстон попал в плен при Сен-Север, что стало личной катастрофой для человека, который уже провел 7 лет в плену у французов после битвы при Пате, поскольку не смог заплатить требуемый выкуп. Несмотря на то, что ему удалось освободиться по обмену пленными, чтобы уменьшить сумму выкупа вдвое, его финансы еще не были восстановлены, и через несколько лет после второго пленения он все еще находился в тюрьме. В марте 1446 года Уильям Эстфилд, лондонский купец, завещал ему 10 ф.с. (5.250 ф.с.) "на выкуп, если он еще жив"; его местонахождение в течение всего этого периода остается загадкой, хотя к январю 1449 года он уже вернулся в Англию. Другой выдающейся жертвой этой кампании стал один из самых успешных капитанов и верных союзников Карла VII. Этьен де Виньоль, великий Ла Гир, был тяжело ранен, заболел и в конце концов умер в возрасте 53 лет при осаде Монтобана, 11 января 1443 года. Его репутация даже среди врагов была настолько высокой, что Гуто'р Глин, валлийский поэт, назвал его и его соратника, Потона де Сентрая, Кастором и Поллуксом Франции. Имя Ла Гира до сих пор увековечено, хотя несколько неуместно, как Валет червей в колоде французских игральных карт[587].

Перед отъездом в Гасконь Карл оставил на севере армию под командованием Орлеанского бастарда, который наблюдал за действиями англичан. Толбот решил, что его приоритетом является защита восточной части Нормандии, и в июле 1442 года он осадил Конш-ан-Уш. Бастард ответил осадой Галлардона, где гарнизон Франсуа де Сурьена только что был ослаблен уходом 20 латников и 83 лучников в компании Мэтью Гофа. Толбот не отступал до тех пор, пока Конш не сдался в конце августа, что позволило ему отправиться на помощь Галлардону. Бастард снял осаду при приближении Толбота, но постоянное присутствие французской армии в регионе не позволило Толботу предпринять попытку захватить более важные опорные пункты Лувье или Эврё и убедило Сурьена, что ему нет смысла продолжать удерживать Галлардон. 30 октября арагонец совместно с Мэтью Гофом, Томасом Джеррардом и Томасом Стоунзом выдали расписку на 2.900 салюдоров (232.604 ф.с.) полученных от Орлеанского бастарда в качестве аванса из 10.900 салюдоров (874.271 ф.с.). За эту сумму четыре капитана согласились эвакуировать Галлардона и Курвиль, не оставляя английского присутствия в районе Шартра. Галлардон, по взаимному согласию, был разрушен, чтобы предотвратить его повторное использование любой из сторон. Любопытное примечание к этой истории показывает, что деньги, полученные за капитуляцию, могли обогатить не отдельных английских капитанов, а скорее нормандскую казну. В марте 1445 года Томас Ху, к этому времени получивший пост канцлера Нормандии, выдал Орлеанскому бастарду расписку за 1.000 салюдоров (80.208 ф.с.), в виде вин и шелков, которые должны были быть зачтены в счет долга за разрушение Галлардона и Курвиля[588].

Кампания Толбота на востоке провалилась, не принеся значительных успехов, которые оправдали бы финансовые затраты, связанные с наймом такого количества людей, и он решил взять Дьепп, последний оплот арманьяков на нормандском побережье. К тому времени, когда он решил это сделать, было уже слишком поздно, поскольку 6-месячный контракт на службу в армии, которую он привел из Англии, почти подошел к концу: некоторых удалось уговорить остаться, но ядро осаждающей армии составляли 600 человек, набранных из нормандских гарнизонов. Только в конце октября собралось достаточно людей, чтобы Толбот смог покинуть свою базу в Жумьеже и двинуться на Дьепп.

Гарнизон замка Шарлемениль сдался при приближении английского авангарда, но план Толбота не заключался в полной блокаде Дьеппа с суши и моря, так как для этого у него не было ни людей, ни кораблей. Вместо этого на возвышенности Ле-Полле к востоку от города, с видом на гавань, он построил "очень прочную и огромную бастиду из дерева, большой окружности" и поставил там сэра Уильяма Пейто во главе гарнизона из 500 человек, включая внебрачного сына Толбота, Генри, и многих из его личной свиты. Уильям Форстед, мастер королевской артиллерии, ветеран нескольких войн, участвовавший в кампаниях в Ирландии, Шотландии, Уэльсе, Гаскони, Нормандии и Франции, очевидно, присмотрел это место в предыдущем году, лично сопровождая Толбота "в район Дьеппа" с "секретными военными орудиями". Теперь он разместил в бастиде 200 пушек, бомбард, катапульт и другой артиллерии, большой и малой, и начал обстрел стен, башен и домов Дьеппа[589].

Всего через неделю после начала осады Дьеппа английская бастида в Гранвиле, в бухте Мон-Сен-Мишель, была захвачена Луи д'Эстутевилем. Это был вопиющий случай халатности со стороны капитана гарнизона бастиды, поскольку за два месяца до этого его предупредили о необходимости обратить особое внимание на усиление караулов, так как разведка донесла, что Эстутевиль планирует тайное предприятие против Гранвиля и намеревается совершить нападение со стороны моря с помощью лестниц. Именно это и произошло. Если бы капитан подчинялся непосредственно Толботу, он, несомненно, был бы привлечен к ответственности и сурово наказан, но поскольку он был внебрачным сыном лорда Скейлза и отвечал перед своим отцом, он избежал последствий своего пренебрежения службой.

Бастида Гранвиль была опорным пунктом огромной стратегической важности. Она имела прекрасную естественную защиту, располагаясь на скалистом полуострове, настолько узком, что была почти полностью окружен морем. Когда арманьяки захватили ее в 1436 году, единственным каменным зданием там была приходская церковь Нотр-Дам, которая с древних времен была местом паломничества из-за чудес, в ней происходивших. После того, как Толбот отвоевал бастиду, была предпринята масштабная программа по постройке укреплений, в результате которой на полях вокруг церкви появились город и замок, превратив Гранвиль в "самое сильное и полезное место, главенствующее над всей страной на море и на суше, которое можно было выбрать и найти, чтобы держать в подчинении упомянутую страну Нормандию и соседние земли". Теперь это место было занято людьми из Мон-Сен-Мишель.

Все соседние гарнизоны должны были быть быстро усилены, чтобы противостоять этой новой угрозе и в декабре Эндрю Огард, Симон Морье и Пьер Кошон были посланы Советом в Руане, чтобы обсудить пути и средства возвращения крепости с лордом Скейлзом и Мэтью Гофом. Последнего, у которого уже был отряд из 60 латников и 180 лучников, нанятых на жалованье короля, убедили продлить службу до Пасхи в обмен на единовременную выплату 1.000 т.л. (58.333 ф.с.). Налоги взимались на местном уровне и в масштабах герцогства для финансирования кампании, а виконт Кана был отправлен с миссией на Нормандские острова, чтобы нанять корабли и моряков для блокады этого места. Несмотря на все усилия, они не смогли найти способа вернуть его "силой, неожиданно или иным способом", и Гранвиль так и не был отвоеван[590].

Потеря Гранвиля убедила по крайней мере одного нормандца, Рауля Фонтена, "по прозвищу Цирюльник", дезертировать из соседнего гарнизона с острова Томбелен и присоединиться к гарнизону Мон-Сен-Мишель. Это решение имело роковые последствия для него самого, так как позже он был зарезан в ссоре с другим членом гарнизона после того, как они вместе вернулись из паломничества в Сантьяго-де-Компостела. Однако Фонтен ранее был верным слугой английской короны, и его отступничество в это время вряд ли было единственным[591].

Эстутевилль не терял времени, достраивая укрепления Гранвиля, чтобы предотвратить его захват, назначив капитана и создав резерв людей и запасы продовольствия и артиллерии. Однако из-за изолированности этого места было трудно найти достаточно гражданских лиц для несения службы, что делало его уязвимым для захвата англичанами. О стратегической важности Гранвиля свидетельствует тот факт, что в 1446 году Карл VII откликнулся на прошение капитана и предложил бесплатные дома и земельные участки, а также освобождение от всех военных налогов в качестве поощрения для тех, кто готов поселиться в этом месте[592].

### Глава двадцатая.
Последнее военное усилие

Падение Гранвиля создало дополнительную серьезную проблему для Толбота, в успешном завершении осады Дьеппа. Это явно не могло быть сделано без помощи крупных экспедиционных сил из Англии. Летние кампании в Нормандии уже давно зависели от прибытия этих подкреплений, и в документе о назначении Йорка генерал-лейтенантом ему было обещано 20.000 ф.с. (10.5 млн. ф.с.) в год для выплаты жалования войскам. Казначейство с самого начала испытывало трудности с деньгами, и к концу 1442 года герцогу уже были должны половину суммы, причитавшейся за этот год, но он и не надеялся получить ее до тех пор, пока в мае 1443 года не была собрана очередная часть субсидии[593].

Йорк также столкнулся с растущей конкуренцией за ограниченные ресурсы Англии в результате успешных кампаний Карла VII в Гаскони. Получив разведанные о том, что Карл планирует возобновить наступление при поддержке кастильцев весной 1443 года и что готовится скоординированное нападение на Нормандию, английский Совет должен был принять решение, достойное Соломона: посвятить ли все силы защите одного герцогства и решительно отреагировать на угрозу, но, возможно, полностью потерять другое, или разделить имеющиеся средства и рисковать потерей одного или обоих. Большинство присутствовавших на заседании, где 6 февраля 1443 года обсуждался этот вопрос, заняли выжидательную позицию, бесполезно советуя направить армию туда, где она больше всего нужна, но союзник кардинала Бофорта, казначей, лорд Кромвель, напомнил им, что деньги, отправленные в Нормандию в предыдущем году, были потрачены впустую. Когда Совет собрался вновь 2 марта, он решил, что с финансовой точки зрения послать две армии невозможно, и что король, его лорды и капитаны должны выбрать одно из двух. Тем временем небольшой отряд под командованием двух рыцарей из Уэсткантри, сэра Уильяма Бонвиля, сменившего Ремпстона на посту сенешаля, и ветерана Джона Попхэма, отплыл в феврале в Гасконь, но, из-за зимних штормов, во время долгого морского путешествия потерял один из кораблей и треть людей[594].

Во время этого кризиса Бофорты снова вышли на авансцену. Джон, граф Сомерсет, еще осенью прошлого года предложил возглавить крупную экспедицию в Гасконь "со всей возможной поспешностью", но его назначение сорвалось, когда Совет отказался удовлетворить просьбу Йорка о субсидировании в пользу кардинала Бофорта, чьи займы должны были финансировать экспедицию. К тому времени, когда Совет собрался вновь, 30 марта, Сомерсет снова согласился служить, но, возможно, по его предложению, была разработана новая радикальная стратегия для решения проблемы выбора между Гасконью и Нормандией.

Неудачи последних нескольких лет диктовали, что "вполне уместно и необходимо, чтобы способ и ведение войны были изменены" с оборонительного на наступательный. Поэтому Сомерсет должен был возглавить самую большую армию, отправлявшуюся во Францию со времен экспедиции Генриха VI на коронацию в 1430 году. Сомерсет должен был пересечь Ла-Манш кратчайшим путем, избежав таким образом участи флота Бонвиля и высадиться в Шербуре, где он был капитаном. Далее граф должен был пройти через Нижнюю Нормандию, пересечь Луару и вторгнуться на территорию арманьяков, чтобы вести "самую жестокую и смертельную войну, какую только сможет". Главной целью экспедиции было выманить Карла VII из Гаскони, заставить его вступить в полевое сражение, устроить ему второй Азенкур или Вернёй, и таким образом заставить сесть за стол переговоров о мире. Даже если это не осуществится, довольно неубедительно объяснял Генрих VI Йорку, огромная английская армия послужит щитом между Нормандией и "противником"[595].

Такая стратегия уже давно имела своих сторонников в Англии. Глостер, например, последовательно доказывал необходимость увеличения численности войск в сочетании с мощным наступлением вместо войны на истощение, которую вели обе стороны. Самым красноречивым ее сторонником был лорд Фастольф, который сражался в качестве скромного эсквайра при Азенкуре, был произведен в рыцари-баннереты на поле битвы под Вернёем и с оружием в руках защищал английское королевство Франция непрерывно с 1417 года. Его знания, опыт и приверженность войне, а также долгая служба в качестве магистра двора Бедфорда и советника Бедфорда, Йорка и Глостера давали ему право на то, чтобы его мнение было услышано. Фастольф горячо возражал против принятия условий мира, предложенных в Аррасе, настаивая вместо этого, в словах, которые нашли отклик в миссии Сомерсета, "что с предателями и мятежниками следует вести другую войну, более острую и более жестокую". Он не был другом Бофортов, и его мнение заметно отличалось от стратегии, которую они теперь проводили, но он тоже выступал за политику выжженной земли на нормандской границе и за прекращение осадных войн, если только какое-либо место можно было легко взять[596].

Условия выдвинутые Сомерсетом для проведения этой кампании были удивительно смелыми. Перед подписанием контракта он должен был получить герцогский титул и первенство над Норфолком (который не проявлял никакого интереса к военным действиям), так что он уступал бы по своему статусу только Глостеру и Йорку. И для поддержания своего нового статуса он хотел получить 1.000 марок (350.000 ф.с.) дополнительного дохода, хотя эта сумма была сокращена до 600 марок (210.000 ф.с.), которые должны были быть взяты из доходов пожалованного ему Бедфордом графства Кендал. Командование Сомерсета должно было быть полностью независимым от Йорка, и он должен был осуществлять все королевские права в любых "странах, землях, городах, замках, крепостях и местах, которые он получит в пределах упомянутого королевства и герцогства и в других местах", включая право приобретать эти места для себя и своих наследников, распоряжаться ими по своему усмотрению и назначать кого захочет на все гражданские и военные должности. Сомерсет также должен был иметь все королевские права на военную добычу, вплоть до трети от их стоимости, которую капитаны могли требовать от тех, кто ее захватил.

Сомерсет также потребовал, чтобы, как и его собственный контракт на службу, 7-летнее назначение его брата на должность генерал-капитана и губернатора Анжу и Мэна было скреплено Большой печатью Англии, а не Франции, что означало бы, что тот больше не будет подчиняться Йорку, и когда этот срок закончится, или если Совет Йорка в Нормандии успешно отменит назначение, как он уже пытался это сделать, тогда Сомерсет должен был занять место своего брата. Он также хотел получить для себя графство Алансонское. Как следует из этих условий, Сомерсет был так же заинтересован в личном обогащении и старой схеме Бофорта по получению наследства Бедфорда во Франции, как и в защите Нормандии. Гасконь, похоже, вообще не фигурировала в его замыслах, разве что в качестве вспомогательного элемента плана побудить Карла VII отступить из герцогства, чтобы противостоять армии Сомерсета.

Сомерсет прекрасно понимал, что условия, на которых он согласился возглавить эту экспедицию, выходят далеко за рамки тех, к которым когда-либо стремились предыдущие капитаны. Они также были прямым вызовом авторитету герцога Йорка как генерал-лейтенанта. Сомерсет уже предупредил, что любые полномочия, предоставленные ему самому, будут неэффективны, "поскольку милорд Йорк обладает всей полнотой власти над всем упомянутым королевством и герцогством", и он отказывался служить, если не получит одобрения и "согласия" самого Йорка. (Ни он, ни его брат не служили во Франции после назначения Йорка генерал-лейтенантом, так что к этой угрозе не стоило относиться легкомысленно). Чтобы Йорку было сложнее отказаться дать свое согласия, Сомерсет убедил податливого короля написать герцогу лично, сообщив о новых договоренностях.

Чтобы не злить Йорка, Сомерсет получил громоздкий титул "лейтенанта и генерал-капитана нашего герцогства Гасконь и нашего королевства Франция в тех областях, где наш очень дорогой и любимый кузен герцог Йорк не осуществляет власть, данную ему от нашего имени". Это было настолько неопределенно, что в общем-то не имело смысла. Означало ли это, что если Сомерсет вернет Дьепп или Гранвиль, например, то эти места будут принадлежать ему, а не вернутся под власть герцогства и Йорка? Козырем Сомерсета было согласие короля на независимый статус его миссии, так чтобы никто "ни в этом королевстве, ни за морем" не мог приказать ему сделать что-либо, противоречащее его "собственной воле и намерениям"[597].

Одной из причин, по которой Сомерсет добился таких необычных уступок, было то, что 21-летний Генрих был искренне заинтересован в укреплении согласия между членами королевской семьи. Сам он еще не был женатый и был бездетным, не имел законнорожденных кузенов и плодовитые Бофорты были его ближайшими кровными родственниками, хотя их внебрачное происхождение от Джона Гонта лишало их права на трон. Генрих считал, что происхождение Сомерсета дает ему право командовать, несмотря на отсутствие у него военного опыта. Более весомой причиной было то, что кардинал Бофорт был готов профинансировать экспедицию — если ее возглавит его племянник. За три года с 1439 года он дал в долг всего 13.000 марок (4.55 млн. ф.с.), а для экспедиции Сомерсета он одолжил 20.000 ф.с. (10.5 млн. ф.с.), чтобы выплатить жалование армии за 6 месяцев, и 1.167 ф.с. (612.675 ф.с.), чтобы она смогла переправиться через Ла-Манш. Это была самая большая сумма, которую он когда-либо давал в долг за один год, и она превосходила 5.250 ф.с. (2.76 млн. ф.с.), которые составляли общую сумму всех других займов[598]. Слабость характера Генриха вновь позволила личным и фракционным амбициям его придворных восторжествовать над нуждами его Французского королевства.

Новость о назначении Сомерсета и необычной широте его полномочий была с тревогой воспринята Йорком и Советом в Руане, с которыми не посоветовались по этому важному вопросу, так близко затрагивающему интересы герцогства. В июне Йорк отправил солидную делегацию во главе с Толботом, Эндрю Огардом, казначеем Джоном Стэнлау и королевским секретарем Жаном де Ринелем, чтобы получить официальные разъяснения относительно полномочий Сомерсета и, в случае необходимости, заявить официальный протест. Йорк также потребовал 20.000 ф.с., обещанных ему по контракту, и получил ответ "набраться терпения на некоторое время", поскольку экспедиция Сомерсета была очень дорогостоящей и не оставляла средств на другие предприятия. Очевидно, что для отвоевания Дьеппа, Гранвиля, Лувье или Эврё, что было в приоритете герцогства, не будет ни денег, ни людей. Делегация призвала короля пересмотреть решение или, по крайней мере, ограничить полномочия Сомерсета, но ее мольбы остались без внимания. Полномочия Сомерсета осталось в силе, а Толбот, который должен был в то время усилить осаду Дьеппа, смог добиться лишь обещания предоставить в его распоряжение один небольшой военный корабль для поддержки своего предприятия[599].

Убежденный, что он может превзойти качество и количество армии, которая сопровождала Йорка в Нормандию в 1441 году, Сомерсет предложил набрать 1.000 латников, из которых 4 были бы баронами, 8 баннеретами и 13 рыцарями. Совет мудро сократил это предложение до 800 латников, и в итоге Сомерсет смог набрать только 758, а его столь желанный аристократический контингент состоял из одного баннерета, сэра Томаса Кириэлла, и всего 6 рыцарей. Для замены отсутствующих дворян пришлось привлечь дополнительных лучников. Планы Сомерсета по сбору кораблей были не менее амбициозными. Когда он, 8 апреля, подписал контракт, дата сбора и отплытия армии была назначена на 17 июня. Сомерсет, справедливо оценив срочность экспедиции и дважды предлагал более раннюю дату, но ничего не получилось ни к 17 июня, ни в более поздний срок. Задержка стоила еще 500 ф.с. (262.500 ф.с.) в день, и многие из тех, кто прибыл на службу, немедленно дезертировали, забрав с собой королевское жалованье, а другие отправлялись на службу дважды в разные места, что позволило им обманным путем получить жалованье дважды. Наблюдая этот хаос и задержки, Совет, наконец, потерял терпение и 9 июля приказал Сомерсету немедленно отплывать, "прекратив все отговорки". Но даже после этого приказа, он отплыл с армией только в конце июля, окончательная численность которой до сих пор оспаривается, но, согласно спискам, она состояла из одного баннерета, 6 рыцарей, 592 латников и 3.949 лучников[600].

В начале августа флот из 300 кораблей переправил эту огромную армию в Шербур вместе со всем багажом, лошадьми, припасами и огромным артиллерийским обозом, включая двадцать повозок с рибадекинами (средневековый вариант пулемета с 12-ю стволами, стреляющими одновременно залпом), новую пушку и наплавной мост из бочек, который Сомерсет приказал сделать для него за счет короля "для переправы через реки, которые он встретит на своем пути". Но еще до того, как он добрался до первой реки, Сомерсет столкнулся с трудностями, так как у него не оказалось достаточно телег и повозок, чтобы перевезти все свое снаряжение. Поэтому он решил взимать charroy, местный налог, предназначенный для таких случаев, в шести виконтствах, через которые он проходил, что позволило ему реквизировать весь имеющийся транспорт, даже из церковного имущества, и собрать деньги на оплату труда возчиков. Поскольку Сомерсет имел грамоту от короля, предписывающую всем королевским чиновникам в королевстве Франция и герцогстве Нормандия неукоснительно подчиняться его приказам, они так и поступали, но выражая протест, поскольку виконты, бесспорно, находились в юрисдикции Йорка и не имели от него никаких указаний[601].

Подробности кампании Сомерсета отрывочны и путаны. К 17 августа он был в Авранше, в 73-х милях к югу от Шербура и собрал в виде charroy 120 повозок, необходимых ему для следующего этапа. Затем, согласно плану, он проследовал через Мэн и Анжу, где в какой-то момент к нему присоединились его брат, Эдмунд Бофорт, и Мэтью Гоф. Как и Сомерсет, они оба имели значительные земельные владения в Мэне. Объединив силы, они опустошили и сожгли Анжу вплоть до стен Анжера и там остановились. Река Луара находилась всего в двух милях к югу, но они не предприняли никаких попыток форсировать ее или вторгнуться на вражескую территорию. Вместо этого они отступили на 39 миль на северо-запад в северную часть Анжу, чтобы осадить Пуансе, город, принадлежащий герцогу Алансонскому. Возможно, что, достигнув Анжера, армия слишком далеко и слишком быстро продвинулась в своей опустошительной кампании, поскольку в приказе от 17 августа о взимании charroy в Авранше местом назначения сбора обоза был указан Пуансе[602].

Какой бы ни была причина, осада Пуансе оказалась бесплодной, если только ее настоящей целью не было выбить герцога Алансонского из его главного оплота в Шато-Гонтье в 25-и милях отсюда. Несомненно, армия помощи действительно собралась там, и когда шпионы принесли эту информацию в Пуансе, Мэтью Гоф был отправлен с большим отрядом, чтобы перехватить ее. Застигнув французов врасплох, он сумел разбить их и освободить несколько пленных. Хотя это была несомненная победа, это не был очередной Азенкур или Вернёй, никто из знатных людей не был взят в плен, и в первую очередь сам герцог Алансонский[603].

Когда несколько недель осады не смогли убедить Пуансе сдаться, Сомерсет решил сократить потери и попытаться достичь успеха в другом месте. В 15-и милях к северу, сразу за бретонской границей, находился городок Ла-Герш, который также принадлежал герцогу Алансонскому. Арманьякский гарнизон этого замка досаждал английским владениям в Мэне, включая те, что принадлежали Бофортам. В 1438 году брат Сомерсета Эдмунд ненадолго захватил его и выторговал у герцога Алансонского 4-летнее перемирие. Теперь это перемирие подходило к концу, а Сомерсет мог также утверждать, что перемирие с Бретанью, которое он сам, будучи генерал-лейтенантом, заключил в июне 1440 года, также технически истекло. Мало того, что старый герцог умер в августе 1442 года, так еще и существование гарнизона герцога Алансонского в Ла-Герш было нарушением бретонского обязательства не укрывать врагов Англии.

Поэтому Сомерсет без колебаний осадил город: его жители сдались, а те, у кого были связи с арманьяками, были арестованы. Люди Сомерсета разграбили окрестности, а их командующий, действуя как живодеры, потребовал у нового герцога Бретани Франциска I выкуп в размере 20.000 салюдоров (1.6 млн. ф.с.), за возвращение Ла-Герш и продление перемирия. Половина этой суммы была выплачена 16 октября, а оставшаяся часть должна была быть выплачена после Рождества[604].

Поскольку Генрих VI уступил Сомерсету свое королевское право на доходы от войны, последний получил солидную прибыль, что создало крупный дипломатический инцидент. Разъяренный герцог Бретонский, который предложил свои услуги в качестве посредника на мирных переговорах с Карлом VII и содержал в то время посольство в Англии для этой цели, выразил протест через своих послов и потребовал репараций. Генрих VI был особенно огорчен всем этим, поскольку глава посольства, Жиль Бретонский, сир де Шантосе был братом герцога. Генрих VI немедленно отрекся от действий Сомерсета, предложил возместить ущерб и осыпал Жиля подарками, включая пенсию в 1.000 марок (350.000 ф.с.), две "книги песен для его часовни", принадлежавшие недавно умершему Луи де Люксембургу, и золотой кубок со 100 ф.с. (52.500 ф.с.). Сомерсету был направлен официальный выговор от Совета, который подписал даже кардинал Бофорт[605].

Из Ла-Герш Сомерсет перебрался в Мэн, и предпринял осаду Бомон-ле-Виконт, важной арманьякской крепости, контролировавшей главную дорогу между Алансоном и Ле-Маном, где его брат раньше был капитаном. Хотя Бофорты снова ожидали, что противник пришлет армию помощи, этого не произошло, и крепость капитулировала. Это была последняя победа в кампании, поскольку, хотя контракт Сомерсета был заключен на год, жалованье его людям не было выплачено до конца полугодия, которое уже истекло. Один из пунктов его чрезвычайного контракта позволял ему вернуться домой, если выплата жалованья будет задержана, что он и решил сделать. В конце декабря Сомерсет распустил свою армию в Нормандии, где часть людей присоединилась к гарнизону в Фалезе, а часть осталась жить за счет сельской местности, к большому огорчению местного населения. Печально известный артиллерийский обоз, транспортировка которого вызвала столько проблем, позже был обнаружен там, где его Сомерсет и оставил, вместе со своим лейтенантом, в Авранше[606].

Сомерсет вернулся в Англию в начале января 1444 года и обнаружил, что он опозорен. Его экспедиция не была полным провалом, но и не была триумфом, на который он рассчитывал. Стратегия и ход войны не претерпели кардинальных изменений и несмотря на все ожидания и влитые в нее драгоценные ресурсы, его кампания мало чем отличалась от тех, что всегда велись на границах. Бофорты получили больше выгоды, чем королевство или герцогство. Еще более пагубным было то, что Сомерсет нанес глубокую обиду герцогам Бретонскому и Алансонскому, подтолкнув их в объятия Карла VII в то время, когда оба они были потенциальными союзниками Англии.

То, что Сомерсет настаивал на полном личном контроле над своей экспедицией, теперь вышло ему боком. На него возложили всю ответственность за то, что она не достигла больших успехов. Хотя против него не было выдвинуто никаких официальных обвинений, Сомерсет, возможно, был удален из Совета, поскольку навсегда уехал в свои личные владения в Уимборне (Дорсет). Он умер там сломленным человеком, в возрасте 40-а лет, 27 мая 1444 года: ходили слухи, что он покончил жизнь самоубийством. Еще до его смерти было начато официальное расследование "преступлений, убийств, увечий, злоупотреблений, грабежей, мародерства, поборов и других правонарушений и бедствий", совершенных солдатами, которых он бросил в Нормандии. Посмертно Сомерсета обвинили в незаконном и чрезмерном взимании charroy: в 1446 году в ходе очередного расследования выяснилось, что он получил от этого чуть более 5.210 т.л. (303.917 ф.с.), а его душеприказчиков донимали за деньги, которые он получил от короны на свои расходы и снаряжение[607].

Сомерсет явно не подходил для руководства крупным наступлением не только из-за отсутствия военного опыта, но и потому, что еще до отъезда из Англии у него было слабое здоровье, и он не был готов к суровым условиям полевой кампании. Несомненно, он отправился в экспедицию, полагая, что она отвечает интересам Англии и Нормандии — интересам, которые он считал тождественными интересам Бофортов по сохранения их владений в Мэне. Поэтому иронично, что отвлечение ресурсов на его экспедицию и, более того, его настойчивое отстаивание своего права на независимое командование нанесли непоправимый ущерб Нормандии.

С момента высадки в Шербуре в августе 1443 года и до своего окончательного отъезда пять месяцев спустя Сомерсет ни разу не вступил в контакт с герцогом Йорком или Советом в Руане. Поэтому он не знал, что 12 августа Дофин Людовик, Орлеанский бастард, Рауль де Гокур и граф де Сен-Поль вошли в Дьепп с подкреплением в 1.600 человек. Это была третья и самая большая колонна с подкреплением, вошедшая в город с тех пор, как Толбот построил здесь свою бастиду, а капитан Дьеппа, Шарль Демаре, уже имел на службе несколько сотен человек, включая Гийома де Рикарвиля, который в 1432 году захватил замок Руана. Однако прибытие такого огромного отряда помощи было явным признаком того, что вскоре будет предпринята попытка прорвать осаду[608].

В восемь часов утра 14 августа 1443 года Дофин приказал сигналом трубы, начать штурм английской бастиды. Он привез с собой пять или шесть деревянных мостов на колесах и несколько подъемных кранов, чтобы с их помощью перебросить мосты через рвы, окружавшие бастиду. Благодаря этому его люди смогли ворваться на стены бастиды, но встретили шквал снарядов и стрел со стороны гарнизона, в результате чего было убито до сотни нападавших и ранено еще несколько сотен. Побуждаемые Дофином и ободренные прибытием от 60 до 80 больших механических арбалетов, привезенных жителями Дьеппа, французы возобновили штурм и после ожесточенной рукопашной схватки одержали победу. Более 300 защитников были убиты, а Дофин приказал казнить всех оставшихся в живых коренных французов как предателей: 8 латников, 4 лучника и два канонира были должным образом повешены. Среди пленных были сэр Уильям Пейто, сэр Джон Рипли и Генри Толбот. Дофин приказал разобрать бастиду, а всю найденную там артиллерию перевезти в Дьепп, чтобы пополнить городской арсенал[609].

Этой катастрофы можно было бы избежать, если бы Сомерсет направил свою армию под Дьепп — и, отбив Дофина, он мог бы одержать крупную победу, которая позже ускользнула от него в Анжу. Вместо этого осада, длившаяся 9 месяцев, была прервана, и попыток продолжить ее больше не предпринималось. Дьепп, как и Гранвиль, Лувье и Эврё, навсегда останется в руках арманьяков.

Решимость Сомерсета поступать по-своему означала, что Йорк и Совет не были информированы ни о его местонахождении, ни о его планах. Бретонская разведка, вероятно, сообщила им о захвате Ла-Герш, так как в конце октября из Лизье в Бретань был отправлен гонец, чтобы найти Сомерсета, узнать что делает его армия и сообщить обо всем в Руан. Единственный контакт между английской администрацией и Сомерсетом был неофициальным и опосредованным: в декабре посол герцога Орлеанского, направлявшийся на аудиенцию к Йорку в Руан, встретился и проехал некоторое время с Сомерсетом, когда возвращался домой из Фалеза в Кан[610].

Хотя Сомерсет был подотчетен только английскому правительству, его отказ даже пообщаться, не говоря уже о сотрудничестве, с нормандской администрацией был предосудительным. Разочарование в Англии по поводу того, что он не добился особых успехов в своей кампании, было ничто по сравнению с горечью в Нормандии. Авторитет Йорка и его Совета был подорван, а личное обогащение Сомерсета насыпало соль на рану. Йорку все еще не выплатили 20.000 ф.с. (10.5 млн ф.с.в) за год, и напряженное финансовое положение отражалось на всех военных операциях на территории герцогства. Например, в конце октября 1443 года лорду Скейлзу лично задолжали 600 т.л. (35.000 ф.с.) за его собственные усилия и более чем в десять раз больше в виде жалованья 51 латника и 318 лучников, которых он вывел из гарнизонов в других частях герцогства для полевой армии, чтобы сдержать набеги гарнизона Гранвиля. Ничто так ясно не иллюстрирует необходимость сбора средств из всех доступных источников в этот период, как тот факт, что, учитывая "нынешнюю нужду и скудость наших финансов, он снисходительно согласился" принять единовременную выплату в размере 3.000 т.л. (175.000 ф.с.), две трети которой должны были поступить из нормандских источников, а треть — из денег Йорка (не выплаченных) из Англии[611].

Экспедиция Сомерсета действительно стала поворотным пунктом в ведении войны, но не так, как он надеялся. Бретонское посольство, прибывшее в Англию в августе 1443 года, привезло приглашение от герцога принять его посредничество для возобновления мирных переговоров. Несомненно, это было сделано с предварительного одобрения Карла VII, а выбранное время позволяет предположить, что, открыв дипломатические каналы для заключения мира, которые он держал крепко закрытыми после освобождения Карла Орлеанского, он надеялся подорвать или даже предотвратить любой военный успех армии Сомерсета. Генрих VI ухватился за возможность заключения мира, когда тот был впервые предложен, ведь он всегда был миролюбивым по натуре. Неспособность Сомерсета навязать военное решение убедила даже самых отпетых ястребов из Совета в том, что единственным выходом является урегулирование путем переговоров. Через несколько недель после бесславного возвращения Сомерсета официальный мирный процесс начался заново.

1 февраля 1444 года король и его Совет приняли судьбоносное решение отправить Уильяма, графа Саффолка, во Францию для заключения мира или перемирия с "нашим дядей из Франции" и обсуждения брака Генриха VI с французской принцессой. Теперь Саффолк был одной из самых влиятельных фигур при дворе, его звезда взошла на фоне упадка влияния престарелых Глостера и кардинала Бофорта. Как магистр королевского двора он приобрел влияние на молодого короля, разделяя его интересы, но при этом он умело избегал вражды других придворных. Его военная служба во Франции с 1415 по 1429 год и, наконец, в 1435 и 1436 годах, а также участие во многих предыдущих мирных посольствах, включая Аррасский конгресс, свидетельствуют о его убеждении в необходимости сохранения французских владений Англии с помощью военной силы и в пользе стремления к миру с позиции силы.

Однако после экспедиции Сомерсета англичане не находились в сильной позиции, и Саффолк сильно сомневался в том, что готов взять на себя руководство делегацией, тем более что французы специально просили его об этом. Осознавая, что он сам роет себе яму, и помня пример Сомерсета об опасности личной ответственности, Саффолк протестовал против своего назначения в Совет. В конце концов, по настоянию короля, он согласился на эту роль, но только после того, как получил королевскую грамоту, дающую ему абсолютную гарантию от ответственности за все, что он сделает из лучших побуждений, выполняя приказы короля в отношении заключения мира или брака. Другими словами, вся ответственность за миссию и ее результат возлагалась на короля[612].

Нежелание Саффолка возглавить делегацию было искренним и вполне обоснованным. Это было незавидное назначение. Его инструкции исходили лично от короля, который был настроен на мир почти любой ценой, и он должен был вести переговоры с другим королем, само выживание которого зависело от его коварства. Саффолк добивался назначения опытных помощников и получил их в лице Адама Молейнса и сэра Роберта Рооса. Молейнс, был профессиональным юристом и дипломатом, хранителем Тайной печати (с 11 февраля 1444 года), известным гуманистом, чье знание латыни "было лучшим в Англии со времен Петра из Блуа", а в свободное время — епископом Чичестера[613].

15 марта английские послы высадились в Арфлёре. Они направились сначала в Руан, предположительно для консультаций с генерал-лейтенантом и Советом, а затем в Ле-Ман в Мэне. Вандом, где, в конце концов, было решено провести первые встречи 8 апреля, находился на вражеской территории, но примерно на равном расстоянии от английского Ле-Мана, Орлеана (герцог которого должен был принять участие в процессе) и Тура, где Карл VII в это время находился со своим двором. Из Вандома делегатов проводили в Блуа, где их встретил бывший пленник Саффолка, Карл Орлеанский, а затем 16 апреля в Тур, где уже ждали герцоги Анжуйский, Бретонский и Алансонский, чтобы на следующий день представить их Карлу VII. Бургундская делегация прибыла в Тур 3 мая, но сам герцог не присутствовал, так как его намеренно отодвинули на задний план по инициативе Карла, который, что должно было стать предупреждением для англичан, уже отказался от обещаний, данных им в Аррасе. Последним прибыл человек, который не имел абсолютно никакого права голоса, но без которого не было бы мира, этим человеком была Маргарита, 14-летняя дочь Рене, герцога Анжуйского, которую Карл VII выбрал в качестве невесты для Генриха VI[614].

В какой момент была предложена кандидатура Маргариты, неясно, но быстрота заключения соглашения после ее прибытия позволяет предположить, что оно обсуждалось и было одобрено еще до того, как Саффолк покинул Англию. Почему именно ее сочли подходящей женой для короля Англии и Франции, также неясно. Она была принцессой из дома Валуа, поскольку являлась правнучкой Карла V, но лишь племянницей жены Карла VII. Ее отец и дядя, Рене и Карл Анжуйские, пользовались привилегированным и влиятельным положением при дворе, поскольку воспитывались вместе с Карлом, но ее бабушка, грозная Иоланда Арагонская, умерла в ноябре 1442 года. Маргариту, что было бы более уместно, уже называли потенциальной невестой для графов де Сен-Поль, де Шароле и де Невер, но переговоры ни к чему не привели, не в последнюю очередь из-за скудности средств ее отца и его неспособности реально подтвердить свои претензии на блестящее наследство — королевства Сицилию, Неаполь, Арагон и Майорку (по праву жены), а также герцогства Лотарингию и Бар[615].

Более подходящей невестой, с точки зрения англичан, была бы одна из собственных дочерей Карла. Старшая, Екатерина, уже в 11 лет была выдана замуж за сына Филиппа Бургундского, графа Шароле, а третья, Иоланда, еще до своего второго дня рождения была обручена с принцем Пьемонта. Жанна, еще одна Жанна и Мадлен в возрасте от 9-и до одного года были доступны, и их молодость не делала их неприемлемыми, ведь в конце концов, Ричарду II было 29 лет, когда он, преследуя ту же цель — мир с Францией, женился на 6-летней сестре Карла VII Изабелле. Существовало два возражения против брака с дочерью Карла. Первое, которое можно было преодолеть, заключалось в том, что с точки зрения англичан договор в Труа лишил наследства эту ветвь семьи Валуа, и женитьба на одной из принцесс негласно восстановила бы законность их притязаний. Вторая, непреодолимая, заключалась в том, что сам Карл не собирался разрешать брак, который неизбежно привел бы к формальному разделу Франции и даже поставил бы под угрозу престолонаследие его собственного сына[616].

Так несчастная Маргарита стала жертвой, принесенной на алтарь мира. Только это был не постоянный мир, на который надеялись англичане, и даже не "полумир", 20-летнее перемирие, которое французы предлагали ранее. Независимо от притязаний на корону, ни одна из сторон не собиралась уступать право на полный суверенитет над Нормандией, Гасконью и Кале. Все, о чем можно было договориться, — это общее военное перемирие на 22 месяца, начинающееся 1 июня 1444 года и заканчивающееся 1 апреля 1446 года. Два дня спустя был составлен брачный договор, а еще через два дня после этого, 24 мая 1444 года, в церкви Сен-Мартен в Туре состоялась официальная помолвка[617].

Церемонию у алтаря проводил папский легат, а Саффолк выступал представителем Генриха VI. Свидетелями церемонии были два потенциальных короля, Карл VII и Рене Анжуйский, и будущий неоспоримый король, Дофин Людовик, вместе со своими женами и многочисленной французской знатью. Заметно было только отсутствие Рено де Шартра, архиепископа Реймса. Потеряв трех братьев при Азенкуре и отца при захвате Парижа бургиньонами в 1418 году, он посвятил свою жизнь мирному процессу, пытаясь примирить арманьяков и бургиньонов, англичан и французов. Рено приехал в Тур, чтобы помочь в переговорах, но перед самым их началом потерял сознание и умер[618].

На празднике негласно присутствовал и второй призрак. В часовне за хором лежало тело маршала Бусико, чья прославленная на весь мир жизнь великого героя-рыцаря Франции резко оборвалась после его пленения при Азенкуре. Шесть лет спустя Бусико бесславно закончил свои дни в качестве английского пленника в безвестном поместье в Йоркшире[619]. Он дожил до договора в Труа и триумфа англичан, а теперь, после смерти, стал свидетелем события, которое должно было привести к их окончательному поражению.

### Часть пятая.
Турское перемирие

### Глава двадцать первая.
Перемирие и брак

Турское перемирие было встречено с эйфорией по всей Англии и Франции. В Париже, где уже проходили процессии в поддержку мира, теперь проходили процессии благодарения, а ворота Сен-Мартен, которые были заблокированы после нападения Жанны д'Арк на город в августе 1429 года, впервые открылись. В Руане Саффолка встречали с криками "Ноэль! Ноэль!", а по возвращении в Англию благодарный король, который уже даровал ему ценную опеку над Маргарет Бофорт, малолетней дочерью Сомерсета и единственной наследницей, через четыре дня после смерти ее отца 27 мая 1444 года, возвел его в титул маркиза[620].

Всеобщее ликование было естественной реакцией на первое общее перемирие в войне с 1420 года, так как усталость от войны была повсеместной. Однако само по себе перемирие предполагало не более чем временное прекращение военных действий на суше и на море, но все территории оставались в руках их нынешних владельцев, новые крепости не строились, а старые не ремонтировались, и все солдаты должны были жить в гарнизоне на жалованье, а не на appâtis, взимаемые с жителей окружающей местности.

Генрих VI верил, а Саффолк надеялся, что Турское перемирие было лишь первым шагом на пути, который приведет к постоянному миру, а брак был гарантией того, что переговоры будут продолжены, что перемирие будет продлено и что могущественная анжуйская фракция при дворе Карла, которая ранее выступала за войну, поддержит любое возможное урегулирование. Карл VII, несомненно, поощрял эти настроения, но для него перемирие было лишь передышкой, чтобы реорганизовать свои армии и направить свои силы в другое русло. Брак Генриха с Маргаритой получил его благословение, поскольку он положил конец возможности того, что английский король может вступить в союз с одним из его непокорных дворян (граф Арманьяк уже делал попытки от имени собственной дочери), и посадил свою племянницу в качестве наблюдателя и защитника при дворе, в покоях и постели Генриха[621].

Перемирие и брак были заключены с почти неприличной поспешностью по сравнению с мучительными и длительными переговорами, которые всегда сопровождали предыдущие попытки закончить войну. Отчасти это объяснялось тем, что Генрих теперь был 22-летним взрослым человеком, который сам распоряжался своей судьбой и как король он мог принимать решения, которые не мог принять его Совет во время его несовершеннолетия, а Саффолк, действуя как личный эмиссар короля, отвечал только перед ним за исполнение его желаний. Однако в ретроспективе легкость и скорость, с которой Саффолк выполнил свою миссию, были расценены его недоброжелателями как доказательство того, что он был предателем, продавшимся Франции, и даже, как утверждалось, был подкуплен Карлом Орлеанским, своим бывшим пленником, и Орлеанским бастардом, своим бывшим пленителем, чтобы стать вассалом Карла. Его глупые ошибки, связанные с исключением короля Арагона и герцога Бретонского из списка союзников Генриха VI по перемирию и, что еще хуже, с тем, что он позволил Карлу VII включить Бретань в число своих союзников, были истолкованы как преднамеренный и зловещий заговор с целью оказать помощь Карлу за счет его собственного короля. Самым серьезным обвинением против Саффолка было то, что, "превышая данные ему инструкции и полномочия", он пообещал отдать Ле-Ман и Мэн "великим врагам" Генриха, Рене Анжуйскому и его брату Карлу, "без согласия, Совета или ведома других ваших послов"[622].

Мог ли Саффолк дать столь важное обещание только для того, чтобы добиться руки девушки, которая на самом деле была четвертым ребенком в семье и младшей дочерью французского герцога, даже претендовавшего на титул короля Сицилии? Учитывая географическую близость Анжу и Мэна, а также спорные претензии на их владение, вполне вероятно, что будущее этих провинций было предметом обсуждения. Карл VII не одобрил бы более очевидную идею о том, что Маргарита может принести Мэн Генриху VI в качестве приданого. По его мнению, англичане были поданными, и они должны были пойти на уступки, ведь у него не было намерения создавать еще одну Гасконь.

Позже французы утверждали, что Саффолк действительно дал устное обещание, что Мэн будет уступлен Карлу Анжуйскому, но, поскольку ничего не было зафиксировано в письменном виде, нет никаких доказательств того, что такое обещание было определенно дано, или что оно было безоговорочным. Сам факт того, что оно не было задокументировано, подразумевает, что это не был вопрос, от которого зависели ни перемирие, ни брак. Это позволяет предположить, что если такое обещание и было дано в Туре, то, скорее всего, оно было предложено в качестве стимула для будущей помощи анжуйской партии в преобразовании перемирия в постоянный мир, который действительно положил бы конец войне. В любом случае Саффолк не мог действовать без ведома и одобрения Генриха, и нет сомнений, что сам Генрих охотно расстался бы с Мэном, чтобы обеспечить постоянный мир. Проблема заключалась в том, что Турское перемирие не было окончательным решением, и оно не оправдывало отказа от столь важной части наследия Генриха. Сам Генрих наивно полагал, что Карл так же стремится к миру, как и он сам, и призвал "нашего очень дорогого дядю из Франции" как можно скорее отправить послов в Англию для заключения окончательного мира[623].

После очевидного триумфа его первого поручения было неизбежно, что Саффолку будет поручено второе, более приятное задание — привести невесту Генриха в Англию. На этот раз он отправился на континент с особенным шиком. Крошечное посольство, которое он взял с собой в Тур, было заменено великолепной свитой, в которую вошли воин Толбот и несколько членов его семьи, а также целый контингент знатных фрейлин: герцогиня Бедфорд, маркиза Саффолк (Алиса Чосер, внучка поэта), графини Шрусбери (жена Толбота) и Солсбери, леди Скейлз (жена генерал-лейтенанта западной Нормандии) и леди Грей. Всего для сопровождения Маргариты Анжуйской в Англию было отобрано 5 баронов и баронесс, 17 рыцарей, 65 эсквайров и 174 камердинера[624].

Генрих был вынужден выпрашивать и занимать деньги, чтобы устроить это престижное представление: займы собирали по всему королевству, а аббата из Бери-Сент-Эдмундс даже заставили одолжить лошадей, особенно подчеркивая необходимость в полукровках, на которых могли ездить женщины. Хотя предполагалось, что стоимость мероприятия составит чуть менее 3.000 ф.с. (1.58 млн. ф.с.), в итоге расходы составили 5.573 ф. 17 ш. 5 п. (2.93 млн. ф.с.). Когда узнаешь, что деньги тратились на цели от замены герба Луи де Люксембурга на собственный герб Маргариты на купленных для нее у Люксембурга серебряных изделиях до доставки льва и двух его дрессировщиков из Титчфилда, в королевский зверинец в Тауэре, становится понятно, почему расходы так возросли. Даже бюджет на флот для перевозки всей компании был превышен на 17 ф.с. (8.925 ф.с.), а кредитору пришлось ждать выплаты 10 лет[625].

Саффолк отправился за невестой для короля из Лондона 5 ноября 1444 года. Возможно, он рассчитывал вернуться в Тур или отправиться в Анжер, где находилась резиденция Маргариты, поскольку три недели спустя в Руане были приняты меры по подготовке всех королевских чиновников и знатных особ герцогства к официальному приему который готовил герцог Йорк. Однако вместо этого пришлось отправиться в Нанси, столицу герцогства Лотарингия Рене Анжуйского, где королевский двор находился с осени. Карл оказал герцогу моральную и военную поддержку в кампании против поддерживаемого бургундцами города Мец, расположенного в 35 милях к северу от Нанси, который претендовал на подданство Империи, а не Лотарингии. Велась длительная осада, обеспечивавшая работой вдали от центра Франции солдат, простаивавших из-за перемирия.

Саффолк, должно быть, ожидал найти Маргариту в Нанси, но его ждало разочарование, поскольку она все еще находилась более чем в 350 милях от Анжера и должна была прибыть только в начале февраля. Таким образом, в течение целых двух месяцев после своего прибытия английское посольство было вынуждено бездельничать при дворе Карла VII. Это могло быть искренним недоразумением или, как вскоре предположили в Англии, намеренной уловкой Карла, чтобы добиться от Саффолка новых уступок, прежде чем разрешить невесте покинуть Францию. По слухам, на повестке дня снова стоял вопрос о судьбе Мэна[626].

Что точно обсуждалось, так это возможность женитьбы Эдуарда, сына и наследника Ричарда, герцога Йорка, на одной из трех дочерей Карла. Саффолк отстаивал эту схему как страховку на случай, если брак Генриха не принесет наследника, ведь после престарелого и бездетного Глостера, Йорк имел наилучшие права на английский трон, и поэтому в интересах Саффолка было заручиться благосклонностью герцога. Карл VII тоже должен был знать, что Йорк — потенциальный король Англии, однако он охотно согласился на это предложение, только заменил свою младшую дочь, совсем еще младенца Мадлен, на старшую Жанну, которую предпочел бы и Йорк.

Честолюбие Йорка, должно быть, ослепило его, поскольку, если Карл VII отказался разрешить одной из своих дочерей выйти замуж за Генриха VI, почему он должен одобрять брак с его возможным преемником? Заставив Йорка поверить в возможность такого брака, Карл привлек генерал-лейтенанта и губернатора Нормандии в ряды франкофилов, гарантируя, что и он будет готов одобрить уступку Мэна. Если такова была его цель, то он добился успеха и Йорк никогда не осуждал передачу Мэна. Тем временем переговоры о браке затянулись почти на два года, в течение которых генерал-лейтенант делал все возможное, чтобы расположить к себе бывшего "противника Франции": "Я молю благословенного Сына Божьего, чтобы он взял вас под свою охрану и даровал вам хорошую и долгую жизнь"[627].

В начале марта 1445 года Маргарита Анжуйская наконец-то отправилась со своим английским эскортом в новый дом. Эта перспектива ей явно не понравилась. При расставании с дядей-королем она разрыдалась, а к моменту прибытия в Руан, за несколько дней до своего 15-летия, она была слишком больна, чтобы участвовать в торжественном въезде в город, который был для нее подготовлен. Одна из английских фрейлин должна была занять ее место в процессии, облачившись в мантию, которую Маргарита надела на обручение в Туре. Ее лекарь, мэтр Франческо, был занят тем, что пичкал ее "мазями, пилюлями, порошками и лекарствами", но во время плавания из Арфлёра Маргариту укачало, и к моменту прибытия в Портсмут 9 апреля она заболела "оспой"[628].

В этих обстоятельствах неудивительно, что Генрих мог тайно навестить свою невесту перед свадьбой. Миланский посол сообщил, что он переоделся под эсквайра, чтобы лично передать ей письмо от самого себя, что позволило ему внимательно рассмотреть Маргариту, пока она его читала. Не понимая, кто он такой, Маргарита, впоследствии, с ужасом обнаружила, что сидела в присутствии короля Англии. Независимо от того, понравилось ли 23-летнему Генриху то, что он увидел — Маргариту описывали как красивую и развитую девушку, которая в то время была вполне "созревшей для брака" и "самую красивую женщину, хотя и несколько смуглую" — церемония бракосочетания состоялась 22 апреля в Титчфилдском аббатстве в Хэмпшире. Кардинал Бофорт, от которого можно было ожидать выполнения столь важной обязанности, не стал проводить церемонию, хотя Маргарита после этого была передана под его опеку. Пару обвенчал духовник и советник Генриха, Уильям Эйскоу, епископ Солсбери[629].

Возможно, скромная свадьба была организована с учетом плохого самочувствия невесты и ее явного нервозного состояния, но ей не удалось избежать предстоящих экстравагантных торжеств. 28 мая в Блэкхите ее встречало и сопровождало в Лондон обычное собрание знати и гражданских сановников во главе с герцогом Глостером со свитой из 500 человек, всех "в одинаковых ливреях". Ее официальный въезд стал поводом для пропагандистских демонстраций и речей, прославляющих "мир и изобилие", в то время как лондонцы неистовствовали от радости, чему, несомненно, способствовали обильные запасы вина, которое по такому поводу текло из фонтанов. Два дня спустя, 30 мая, Маргарита была коронована в Вестминстерском аббатстве[630]. К лучшему или к худшему, у Генриха появилась жена, а у Англии — новая королева. Все ожидали, что за этим последует прочный мир с Францией.

Но именно Саффолк, первым заговорил об осторожности. Через два дня после коронации, 2 июня, он обратился к Палате Лордов в Парламенте, сообщив о своих больших усилиях по организации брака и напомнив, что срок перемирия истекает 1 апреля 1446 года и что Карл обещал отправить в Англию посольство, "хорошо проинструктированное и настроенное на заключение доброго мира". Тем не менее, добавил он,

> ему все еще казалось совершенно необходимым, целесообразным и полезным для безопасности этого королевства и повиновения королю за границей, иметь более приятный способ заключения мира в упомянутом договоре и избежать всякого рода неясностей и неудобств, которые могут возникнуть и произойти из-за нарушения обещаний, если они уедут без заключения прочного мира, чего Бог не допустит, чтобы постановления и обеспечение их выполнения были сделаны со всей возможной быстротой, чтобы быть готовыми в любое время для защиты этой земли, и для войны и мощной ее обороны.. а также привести в готовность замки, города и всякого рода крепости находящиеся в повиновения короля в Нормандии и Франции.

Саффолк поведал лордам, что во время своего посольства в Тур, посоветовал Йорку "запастись всем необходимым в Нормандии, чтобы предотвратить всевозможный вред и проблемы, которые могут произойти или возникнуть в тех краях, если не будет такого постановления и положения". И если бы французы узнали, что такие приготовления были сделаны, он "искренне верил", что это "принесет большую пользу для лучшего заключения мира"[631].

Возможно, уже начали распространяться слухи о том, что Саффолк обещал уступить Мэн, поскольку он закончил свою рекомендацию по перевооружению эллиптически сформулированным утверждением, что за все время своего пребывания за границей он никогда не обсуждал детали того, что может содержать мирный договор, и какого рода он может быть, но всегда отсылал все подобные вопросы к Генриху VI. На следующий день после произнесения речи в Палате Лордов он повторил ее в Палате Общин, заявив, что, "что бы ни случилось" в будущем, он выполнил пожелания короля. Саффолк попросил занести это в парламентский протокол, что и было сделано, и спикер от имени Парламента горячо поблагодарил его за "добрую, истинную, верную и знатную службу его величеству и его королевству"[632].

Саффолк сделал все возможное, чтобы защитить себя от неизбежной реакции, которая могла бы последовать со стороны Глостера и Бофортов, когда они узнают, что Мэн может быть возвращен французам. Он ясно дал понять, что любое решение по этому вопросу было и остается за королем, а он сам действовал только как представитель Генриха и не несет никакой личной ответственности по этим делам. Время его заявления в Парламенте было очень важным, поскольку оно было сделано в тот момент, когда готовились к приему послов Карла VII для участия в конференции, которая должна была окончательно положить конец войне. На повестке дня неизбежно должен был стоять вопрос об уступке Мэна.

Совет Саффолка использовать перемирие как возможность укрепить оборону Нормандии в случае возможного возобновления войны не был принят во внимание по той простой причине, что на это не было денег. Экономия английской казны на военных расходах, вызванная перемирием, была перевешена чрезвычайными расходами на посольство за Маргаритой Анжуйской, ее прием в Лондоне и коронацию.

Перемирие также не привело к массовому сокращению расходов в Нормандии. Генеральные Штаты по-прежнему должны были взимать налоги для выплаты жалования солдатам служившим в гарнизонах, даже если больше не было полевых армий, которые нужно было содержать. Согласно условиям Турского перемирия, капитанам пограничных гарнизонов запрещалось взимать деньги с населения за защиту, включая сбор appâtis и плату за конвоирование перевозок. Это поднимало неразрешимую проблему, поставленную Перрине Гриссаром в письме Франсуа де Сурьену в 1425 году, когда вокруг Ла-Шарите-сюр-Луар собирались ввести местное перемирия: "Передайте господину маршалу, что если он включит этот город в перемирие, то должен найти для меня и моих товарищей средства к существованию, иначе он не должен быть включен в перемирие, ибо без жалованья мы не сможем прокормить себя, если не начнем войну". Новаторское средство, введенное Турским перемирием, заключалось в замене appâtis прямым местным налогом, взимаемым гражданскими властями каждого подданства. Общая сумма, причитающаяся с обеих сторон, должна была быть сложена и разделена поровну, и если одна сторона получала больше, чем другая, она должна была ей передать разницу[633].

Это сложное соглашение контролировалось совместно хранителями перемирия, назначенными каждой стороной, и неизбежно приводило к спорам. Оценки выявили дисбаланс в 18.000 т.л. (1.05 млн. ф.с.) в год в пользу англичан, поэтому Саффолк, находясь в Нанси, согласился, чтобы эта сумма была внесена в казну Карла VII, а еще 2.156 т.л. (125.767 ф.с.) будут выплачены непосредственно арманьякскому гарнизону в Беллеме. Как жаловался герцог Йорк в апреле 1445 года, это все было несправедливо и он оспаривал притязания арманьяков на юрисдикцию в Бомон-ле-Роже, Понторсоне, Сен-Жам-де-Беврон, Сен-Сюзанн и Гранвиле. Он также установил, что вражеский гарнизон в Лувье подстрекал жителей соседнего Пон-де-л'Арк к сопротивлению уплате налогов, законно взимаемых Генеральными Штатами, что заставило расстроенного этим сборщика налогов сложить свои полномочия[634].

Самой большой проблемой для обеих сторон было то, что делать с солдатами, оставшимися без работы в результате перемирия. Через несколько дней после начала Турского перемирия парижские горожане уже жаловались, что Роберт Флокс и единокровный брат Ла Гира обосновались в деревнях вокруг Парижа с "большой бандой грабителей и головорезов… с руками антихриста у каждого, ибо все они были ворами и убийцами, поджигателями, похитителями женщин", и они безнаказанно убивали, грабили и захватывали людей с целью получения выкупа. "Когда люди жаловались правительству в Париже, им отвечали: "Они должны как-то жить. Король очень скоро об этом позаботится"[635].

Решением Карла было отправить этих солдат удачи под командованием Дофина в Эльзас и Лотарингию, чтобы поддержать Габсбургов против швейцарцев и оказать давление на Бургундию. (Именно в рамках этой кампании Карл сам двинулся на Нанси и осаждал Мец осенью и зимой 1444 года). Точно такие же проблемы с безработными солдатами возникали в Нормандии. Летом 1444 года там было придумано новое решение этой проблемы: Мэтью Гоф разрешил набрать из их числа 100 латников и 300 лучников и повести их в Эльзас, чтобы они поступили на службу Карлу VII и поучаствовали к его кампании[636]. Как ни странно, но эти люди оказались сражающимися бок о бок с людьми, которые всего несколько недель назад были их смертельными врагами.

Но это оказалось лишь временным решением и в то время как войска Карла провели зиму, живя за счет земли в Эльзасе, Гоф и его люди вернулись в Нормандию. В декабре 1444 года бальи Кана послал герцогу Йорку в Руан сообщение о том, что "некоторые англичане и другие солдаты только что прибыли в бальяж и все они из компании Мэтью Гофа и Рейнфорта" и что они совершают многочисленные притеснения подданных короля. Жители Лизье подкупили Гофа провизией и деньгами, чтобы его люди держались подальше от их города, и к февралю следующего года они перебрались на полуостров Котантен, где "грабили и обворовывали бедных людей, совершали преступления, грабежи, нападения, убийства и другие многочисленные правонарушения"[637].

В Руан поступало так много жалоб, что герцог Йорк решил, что необходимо принять решительные меры. Поэтому он лично отправился в Аржантан, чтобы решить эту проблему, взяв с собой большое количество советников, юстициаров и солдат, многие из которых оставались там в течение всей весны. Он провел ревизию тех войск, которые, по всей видимости, действительно состояли из безработных солдат, и распределил их по различным гарнизонам, а оставшимся англичанам, валлийцам и ирландцам, "которые, похоже, не подходят для службы в армии", был предоставлен проезд домой, и они были немедленно репатриированы на кораблях, которые Томас Гауэр, капитан Шербура, получил приказ нанять за счет Йорка специально для этой цели. Йорк также сделал множество "тайных подарков разным людям, которых он нанял для выплат солдатам, не служившим ни в одном гарнизоне", а поскольку средств из нормандской казны не хватило, а необходимость была срочной, Йорк лично заложил свои драгоценности и столовую посуду, чтобы собрать деньги[638].

12 мая 1445 года Йорк приказал бальи Кана "от нашего имени" сделать объявления в публичных местах и при звуке трубы, чтобы все оставшиеся солдаты, живущие за счет населения, немедленно покинули город. Если они принадлежали к гарнизонам в Нормандии или Мэне, они должны были вернуться туда, а те "из этой нации и языка", кто имел ремесло или работу, должны вернуться к ней, под страхом того, что их сочтут бунтарями и мятежниками. Все остальные солдаты должны немедленно уйти

> в самые дальние гарнизоны между Нормандией и Мэном, жить там под началом своих капитанов упорядоченным образом, не брать с собой ничего, кроме разумно достаточного количества продовольствия для людей и лошадей, и, чтобы избежать скопления людей, они должны останавливаться в одном месте только на одну ночь и в умеренно больших компаниях… и они должны воздерживаться во всякое время от действий, противоречащих или вредящих нынешнему перемирию; и если случится, что после упомянутого провозглашения указа кто-либо будет уличен в действиях, противоречащих нашему нынешнему порядку, вы должны арестовать и заключить его в тюрьму или добиться, чтобы он был арестован и заключен в тюрьму, где бы он ни находился, за исключением убежища, и вы должны подвергнуть его такому суровому наказанию, чтобы это послужило примером для других, без снисходительности и с применением вооруженной силы в случае необходимости[639].

В июле герцог Йорк председательствовал на собрании Генеральных Штатов в Аржантане, огласив огромные расходы, связанные со всем этим мероприятием, и потребовав возмещения своих личных затрат. В результате на герцогство был наложен налог в размере 30.000 т.л. (1.75 млн. ф.с.). Это был один из последних официальных актов Йорка в качестве генерал-лейтенанта и губернатора, поскольку 5-летний срок его полномочий подходил к концу. В сентябре он вернулся в Англию в надежде, что его назначение будет возобновлено, и для того, чтобы присутствовать на третьей сессии Парламента за год, который вновь был собран в связи с последними мирными переговорами[640].

Великое французское посольство, уполномоченное добиваться мира, прибыло в Англию в июле 1445 года, почти ровно через 30 лет после того, как предшествующее пыталось и не смогло предотвратить начало первой кампании Генриха V, которая тогда находилась на последней стадии подготовки. Удивительно, но в обоих посольствах участвовал по крайней мере один человек. Людовик де Бурбон, граф Вандомский, вернулся во Францию в 1415 году и взялся за оружие, чтобы противостоять английскому вторжению. Взятый в плен в битве при Азенкуре, он провел 8 лет в плену в Англии, где от англичанки у него родился бастард Вандомский, после чего в 1423 году он был освобожден. Теперь Людовик Вандомский вернулся в Лондон в качестве почетного гостя, сопровождаемый из Дувра королем герольдов Ордена Подвязки и в компании Жака Жювенеля дез Юрсена, нового архиепископа Реймса, а также нескольких других членов королевского Совета и представителей герцогов Бретонского и Алансонского, Рене Анжуйского и короля Кастилии[641].

Саффолк, естественно, играл ведущую роль в переговорах и сделал все возможное, чтобы польстить Карлу VII и его послам, неоднократно и открыто заявляя, что он "слуга короля Франции и что, за исключением личности короля Англии, его господина, он будет служить ему своей жизнью и своим состоянием против всех людей". Генрих VI, заверил он послов, чувствовал то же самое, поскольку его французский дядя был его самым любимым человеком в мире после жены. Ранее Саффолк заявил во всеуслышание, что когда он был во Франции, до него дошли слухи, будто герцог Глостер хочет помешать мирному процессу. Теперь Саффолк отрицал это, добавив в присутствии Глостера, что герцог не стал бы этого делать, да и не мог, поскольку не имел власти[642].

Тесные отношения Саффолка с французскими послами были одобрены самим Генрихом VI. Король также имел с послами несколько личных бесед, в которых признался в своей любви к дяде, которого никогда не видел. Он впал в приступ радости, когда послы передавали послания с выражением симпатии от Карла VII, и публично упрекал своего канцлера за то, что тот не использовал в своем ответе более любезных слов. В замечании Генриха канцлеру: "Я очень рад, что некоторые из присутствующих слышат эти слова и они их не утешат "[643], содержится скрытый упрек Глостеру.

Несмотря на все эти взаимные заверения в симпатии и доброй воле, мирные переговоры, как и всегда, уперлись в вопрос о суверенитете. Предложение, которое Саффолк сделал в Туре, было повторено: англичане откажутся от своих претензий на корону, если будет принято их право владения Нормандией и Гасконью, не принося оммаж Карлу. Сейчас, как и раньше, это предложение было отвергнуто. Вместо того чтобы допустить полный провал мирных переговоров, было принято решение, позволяющее всем сохранить лицо. Архиепископ Реймсский предложил, что мирное урегулирование будет более вероятным, если провести встречу на высшем уровне между двумя королями лично, а не пытаться вести переговоры через посредников. Эту просьбу пришлось адресовать Генриху, который выразил готовность отправиться во Францию для дальнейших переговоров при личной встрече со своим дядей, хотя и предупредил, что для этого потребуется время и большая подготовка. В качестве подтверждения доброй воли с обеих сторон Турское перемирие, срок которого истекал 1 апреля, было продлено до 11 ноября 1446 года[644].

После того, как великое французское посольство вернулось из Англии с докладом к Карлу VII, один из членов его Совета, Гийом Кузино, камергер Карла, был отправлен обратно в Англию во главе меньшей рабочей делегации, которой было поручено провести предварительные приготовления к встрече королей. Для переговоров с ними с английской стороны были назначены Саффолк и Адам Молейнс, хранитель Тайной печати, и к 19 декабря они решили, что встреча должна состояться в ноябре 1446 года, что потребовало дальнейшего продления перемирия до 1 апреля 1447 года[645]. Кузино и его коллеге, Жану Гавару, было доверено гораздо более важное дело: им было поручено потребовать, чтобы Генрих передал Мэн своему тестю, Рене Анжуйскому, в обмен на пожизненный союз и 20-летнее перемирие. Номинально они действовали от имени Рене и по его просьбе — или так было сказано, — но факт остается фактом: они были посланниками Карла VII, и нет сомнений, что именно сам Карл продвигал эту программу. И делал он это исключительно в своих собственных целях, потому что анжуйская партия только что потеряла свое главенство при дворе в результате одного из очередных дворцовых переворотов. Карл сказал анжуйцам "из уст в уста, что они должны уйти и не должны возвращаться, пока за ними не пришлют", Рене Анжуйский исчез из списка королевских советников в сентябре, а его брат, Карл, в декабре[646].

Уступка Мэна никогда не была частью официального брачного контракта, но теперь Карл VII настаивал на том, чтобы Генрих выполнил то, что, по его словам, было личным обещанием его племянника, данным под честное слово. Если это обещание действительно было дано, то оно было направлено только на достижение мира. Теперь Карл требовал его выполнения только для того, чтобы продлить перемирие, хотя он ловко играл на податливости Генриха, убеждая его пойти на уступку, "потому что мы надеемся, что благодаря этому дело по заключению прочного мира будет продвигаться лучше и придет к более быстрому и удовлетворительному завершению". Карл уже заручился помощью своей племянницы, жены Генриха. 17 декабря Маргарита Анжуйская ответила на письма своего дяди, заявив, что для нее нет большего удовольствия, чем увидеть мирный договор между ним и ее мужем, для чего "мы прилагаем все усилия, чтобы вы и все остальные были довольны". Что касается уступки Мэна, она знала, что ее муж подробно напишет Карлу об этом, но, тем не менее, она сделает все, что он пожелает, "в меру наших возможностей, как мы всегда делали"[647].

Через пять дней после этого письма и через три дня после продления перемирия Генрих VI собственноручно подписал официальное письмо, адресованное Карлу VII, в котором обещал передать Ле-Ман и все другие места, города, замки и крепости в Мэне Рене и Карлу Анжуйским к 30 апреля 1446 года. По его словам, он сделал это, чтобы показать искренность своего желания в заключении мира, чтобы угодить своей королеве, которая неоднократно просила его об этом, и, главным образом, чтобы угодить Карлу VII. Не предвещало ничего хорошего для будущего то, что это крайне важное начинание не было публичным документом, засвидетельствованным, скрепленным государственной печатью и утвержденным королевским Советом, а частным письмом, задуманным, написанным и отправленным втайне[648].

Это был в высшей степени безрассудный поступок, который сыграл на руку Карлу VII. Как Генрих мог рассчитывать сохранить в тайне свое письменное обязательство, тем более что он также обещал привести его в исполнение через четыре месяца? Когда или каким образом он предполагал сообщить об этом своим подданным в Англии или Франции, особенно тем, чьи владения и сеньории он только что отдал без какой-либо компенсации? Согласившись уступить Мэн, Генрих неявно отказался от своего суверенитета над ним и фактически заявил, что в будущем дипломатическое или военное давление может убедить его пойти на подобные уступки в других частях Франции. Король сделал себя — и свои французские владения — заложником возможности того, что этот грандиозный жест убедит Карла VII заключить окончательный мир. Это была серьезная и фатальная ошибка в суждениях.

### Глава двадцать вторая.
Уступки ради мира

Если Генрих VI питал наивные иллюзии относительно общественного мнения на его тайную уступку Мэна, то ледяная реакция на публичное объявление о встрече на высшем уровне между ним и Карлом VII должна была заставить его задуматься. 9 апреля 1446 года в Вестминстере завершилась четвертая и последняя сессия самого длинного Парламента за все время его правления. Канцлер Джон Стаффорд, архиепископ Кентерберийский, открыл ее 25 февраля 1445 года речью с фразой "праведность и мир целуют друг друга" в преддверии прибытия Маргариты Анжуйской и принесенной ею надежды на то, что Турское перемирие превратится в постоянный мир.

И вот, в последний день, Стаффорд "сделал определенную декларацию от своего имени и от имени… духовных и мирских владык, которую он пожелал… занести в протокол упомянутого Парламента"[649]. Хотя она была составлена в вежливой и дипломатичной форме, это было не что иное, как коллективное умывание рук:

> Нашему Господу было угодно склонить ваше величество, к его удовольствию и для благополучия обоих ваших королевств и всех ваших подданных в них, к назначению дня конвенции для заключения мира и для хорошего завершения его между вашей королевской персоной и вашим дядей из Франции, и поэтому вы должны, с Божьей помощью, побывать в вашем упомянутом королевстве Франция в течение октября месяца. К чему упомянутые устремления и побуждения, как известно, только нашему Господу было угодно побудить и подвигнуть вас и никто из лордов или других ваших подданных этого вашего королевства никоим образом не побуждал вас к этому[650].

Другими словами, как и Саффолк ранее в том же Парламенте, советники короля сняли с себя всякую ответственность за действия короля при проведении встречи на высшем уровне или за ее результаты. Генриху не нужно было напоминать о том, что только он обладает правом определять внешнюю политику, но ему недвусмысленно дали понять, что только он будет нести ответственность за происходящее. Палаты Лордов и Общин всегда выполняли свой долг, заявил Стаффорд, и будут стараться, насколько это возможно, помочь ему в осуществлении его "благословенного намерения", но они хотели бы, чтобы король "со всем смирением считал их освобожденными и отстраненными от всего, что выходит за рамки этого".

Следующий пункт в протоколе заседания Парламента показывает, почему советники короля были так обеспокоены. Договор в Труа, который стал основой английского королевства Франция, содержал пункт о том, что ни один "договор о мире или согласии с дядей нынешнего короля, который тогда назывался Карлом Дофином", не может быть заключен без согласия трех сословий обоих королевств. Теперь это положение было отменено, что давало Генриху законное право заключить мир на любых условиях, которые он выберет, без необходимости консультироваться с Палатами Лордов и Общин в английском Парламенте. Конечно, было бы трудно отказать королю в просьбе об отмене этого пункта, но это не было невозможно, и Парламент, как и вся страна, стремился к окончательному прекращению войны с Францией. Однако внесение протеста Стаффорда в Парламент свидетельствовало о глубине общественного беспокойства в связи с перспективой мира, который, как знали немногие, но многие подозревали, будет основан на уступках[651].

Возможно, показателем отсутствия интереса Генриха к своим французским владениям стало то, что он не стал добиваться аналогичного решения от Генеральных Штатов в своем заморском королевстве. Правда, этот орган представлял только Нормандию, тогда как договор в Труа был одобрен и зарегистрирован национальным собранием, которое Генрих больше не имел возможности созвать, потеряв большую часть своего королевства. Генеральные Штаты герцогства заседали в течение января 1446 года, но официального решения не было ни запрошено, ни дано. Генрих, правда, сообщил делегатам о своем большом желании заключить мир и о своем желании вскоре приехать в Нормандию для личной встречи с Карлом VII, но это было лишь предвестником обычной просьбы о выделении денег. Английский Парламент в конце концов и в рассрочку предоставил целых две субсидии, которые должны были быть собраны в течение двух лет. Генеральные Штаты Нормандии одобрили взимание 130.000 т.л. (7.58 млн. ф.с.), за которыми в июле последовали еще 60.000 т.л. (3.5 млн. ф.с.) и введение налога в размере 12 т.д. с 1 т.л. (5 п. с 1 ф.с.). Эти суммы были четко предназначены для выплаты жалованья солдатам гарнизонов и для борьбы с солдатами, живущими за счет земли[652].

Эта проблема все еще оставалась актуальной спустя 12 месяцев после личного вмешательства Йорка в Аржантане. В январе 1446 года Генеральные Штаты обусловили выделение средств тем, что необходимо "поставить под контроль и регулирование солдат, живущих без определенного им порядка". В феврале Фульк Эйтон, капитан Кодбека, был отправлен из Руана в Аржантан и Кан, "чтобы привести в порядок и поддерживать хорошее управление большим количеством латников и лучников, которые под предлогом того, что они не имеют от нас жалованья, живут за счет наших добрых и верных подданных в герцогстве Нормандия, без порядка, совершая большие и отвратительные злодеяния и причиняя нашим подданным неисчислимые убытки". Выполнял ли Эйтон эту задачу во главе вооруженного отряда или исключительно в качестве комиссара в сопровождении сэра Роберта Рооса, неясно, но Совет в Руане назначил ему премию в 100 т.л. (5.833 ф.с.), сверх жалованья, за расходы, понесенные во время поездок в Аржантан и Кан и обратно[653].

Сдерживание и предотвращение солдатской недисциплинированности сейчас было едва ли не важнее, чем когда-либо в прошлом, ведь теперь дело было не только в том, что из-за нее страдали подданные короля, но и в том, что она ставила под угрозу соблюдение Турского перемирия. Согласно обычной практике, обе стороны назначили хранителей перемирия, которые должны были составлять список предполагаемых нарушений перемирия, а затем совместно определить виновных и договориться о компенсации. Это были критически важные назначения, поскольку усилия, которые прилагали хранители, чтобы добиться честной игры при устранении нарушений, обычно были важнее, чем сами нарушения. Например, когда в 1444 году было заключено временное перемирие в Вандомском регионе для проведения предварительных встреч перед открытием переговоров в Туре, явным признаком решимости английской администрации обеспечить соблюдение перемирия стало назначение в качестве хранителей Ричарда Вудвилла, капитана Алансона и Френе, Франсуа де Сурьена, капитана Вернёя, Осборна Мандфорда, генерального бальи Мэна, и самого Толбота. Желание сохранить Турское перемирие также обеспечило быстрое возмещение ущерба за нарушение его условий после рассмотрения претензий и встречных исков. Например, летом 1446 года хранители перемирия с обеих сторон, собравшиеся в Эврё и Лувье, решили, что англичане должны выплатить 850 т.л. (49.583 ф.с.)[654].

Положение в Нормандии осложнялось тем, что герцогство осталось без лидера. Толбот не вернулся в герцогство после сопровождения Маргариты Анжуйской в Англию и в марте 1445 года был назначен лейтенантом короля в Ирландии, должность, которую он ранее занимал с 1414 по 1419 год. Его решительный характер, несомненно, лучше подходил для ведения войны, но его военные знания и способность вдохновлять войска также были бы полезны в период затишья после Турского перемирия. Никто не смог бы лучше выполнить наставление Саффолка о том, что Нормандия должна быть готова к возобновлению войны в случае провала мирных переговоров[655].

Но Нормандия потеряла не только маршала, но и генерал-лейтенанта и губернатора. Срок полномочий герцога Йорка, истекший в конце сентября 1445 года, был продлен на три месяца, но и этот срок истек к концу года. Поэтому управление Нормандией временно осуществлялось комитетом Совета в Руане. Сам Йорк оставался в Англии, надеясь и ожидая возвращения в герцогство, но его повторное назначение, очевидно, было отложено из-за ревизии, проведенной в Казначействе по его счетам за управление. Йорк утверждал, что ему причитается почти 40.000 ф.с. (21 млн. ф.с.), но в конце июля его убедили принять соглашение, по которому он полностью отказался от 12.666 ф.с. 13 ш. 4 п. (6.65 млн. ф.с.), чтобы получить гарантии на оставшиеся, причитающиеся ему, 26.000 ф.с. (13.65 млн. ф.с.). Несмотря на то, что значительную часть этой суммы он получил довольно быстро, оставшийся долг был полностью погашен только через 16 лет[656].

Пустая казна английского государства также создавала проблемы для короля, который сам пытался собрать средства для поездки во Францию на встречу с Карлом VII в октябре 1446 года. Он уже решил, что его королева должна сопровождать его и что историческая встреча должна состояться вблизи Ле-Мана, но такое событие требовало организации пышных зрелищ и показухи в таких масштабах, которые ни он, ни его страна не могли себе позволить. Его просьбы о займах не нашли отклика, но Генрих был полон решимости продолжать свои приготовления[657].

20 июля 1446 года Адам Молейнс и Джон, лорд Дадли, были отправлены во Францию для окончательного согласования деталей встречи на высшем уровне. Их миссия была несколько затруднена тем, что, согласно письменному обязательству их короля, Мэн должен был быть передан Рене и Карлу Анжуйским 30 апреля. Но ничего не было сделано для того, чтобы это осуществить, и теперь английское посольство узнало, что Карл VII не согласится ни на встречу, ни даже на продление перемирия, пока Мэн не будет должным образом передан. Дюйм за дюймом Карл неумолимо закручивал гайки в отношениях со своим племянником[658].

Генрих и его главный министр Саффолк не ожидали такого развития событий: они рассчитывали, что на встрече на высшем уровне будет достигнут постоянный мир или, в худшем случае, длительное перемирие, чтобы оправдать уступку Мэна. Теперь перед ними стояла незавидная задача так как они были вынуждены признать, что предпринятые усилия не принесли ничего, кроме краткосрочного перемирия, которое истечет 11 ноября 1446 года. Столкнувшись с этой проблемой, они решили, что уступку придется все же протолкнуть вопреки неизбежной оппозиции.

Два человека, которые могли гарантированно возглавить эту оппозицию, были теми, кто больше всего терял от уступки Мэна: Эдмунд Бофорт, который после смерти своего брата стал графом Сомерсетом в 1444 году и был губернатором и крупнейшим землевладельцем Мэна, и Хамфри, герцог Глостер, последовательный противник любых территориальных уступок французам. Саффолк — ибо трудно поверить, что сам король мог проявить такое коварство — взялся за их нейтрализацию.

Бофорт фактически пользовался вице-губернаторскими полномочиями в Мэне с тех пор, как графство было пожаловано ему 19 июля 1442 года. Он контролировал все военные и гражданские учреждения, имел собственную казну и центр управления в Ле-Мане, независимые от тех, что находились в Нормандии, и в полной мере пользовался своим правом раздавать земли своим сторонникам. Его чрезвычайные полномочия были ограничены лишь двумя условиями: назначение давалось ему только пожизненно и могло быть отменено и в случае заключения мира с Карлом VII Мэн мог быть возвращен Франции. Саффолк полагался на этот пункт как на кнут, с помощью которого можно было заставить Бофорта отдать Мэн, но ему нужно было предложить и пряник. В качестве пряника он выбрал должность генерал-лейтенанта и губернатора Нормандии, которая технически была вакантной, хотя она была практически обещана Йорку. Самым эффективным способом предотвратить повторное назначение Йорка была его дискредитация, поэтому, когда Адам Молейнс вернулся в октябре 1446 года из своей бесплодной миссии во Францию, он обвинил герцога Йорка в финансовых нарушениях в его администрации, в частности, в отвлечении средств, предназначенных для обороны Нормандии, в пользу собственных советников[659].

Этому обвинению придал дополнительный вес тот факт, что один из лучших капитанов Йорка, сэр Томас Кириэлл, был признан Толботом, как маршалом Нормандии, виновным в утаивании жалованья от своего гарнизона в Жизоре. Кириэлл обжаловал решение, и в ноябре 1446 года Томас Бекингтон, епископ Бата и Уэллса, бывший хранитель Тайной печати, и Ральф, лорд Кромвель, бывший казначей Англии, были назначены для расследования этого дела. Погрязший в обвинениях в коррупции, растрате и недобросовестном управлении, Йорк мог быть законно смещен со своего поста, а должность, которую он ждал более года, могла быть передана другому человеку[660].

24 декабря 1446 года Эдмунд Бофорт был назначен генерал-лейтенантом и губернатором Нормандии, тем самым без труда получив должность с полномочиями, которые его дядя, кардинал Бофорт, так старательно пытался получить для его старшего брата. Бофорт должен был занимать эту должность в течение трех лет, начиная с 1 марта 1447 года (за месяц до истечения срока перемирия), и служить в Нормандии во главе армии из 300 латников и 900 лучников. Ценой, которую он должен был заплатить за свое назначение, было его согласие и помощь в передаче Мэна[661].

Бофорта можно было купить, но его дядю, Глостера, — нет. Старому герцогу шел 57-й год, и с 1441 года он был оттеснен от своего естественного места при дворе и в зале Совета из-за позора своей жены. Однако его нельзя было полностью игнорировать, поскольку он все еще оставался наследником двух корон еще бездетного короля и кроме того, он имел лучшие в королевстве права на то, чтобы управлять вместо Генриха, пока тот будет во Франции для предполагаемой встречи с Карлом VII. Оппозиция Глостера уступке Мэна неизбежно должна была быть сильной и яростной, и он мог бы стать главной фигурой, вокруг которой сплотились бы лишенные собственности землевладельцы Мэна.

14 декабря 1446 года был издан указ о созыве нового Парламента, который должен был собраться в Кембридже 10 февраля 1447 года. Опасаясь, что Глостер воспользуется этим случаем как трибуной для нападок на текущую политику (неизвестно, знал ли он еще об обещании относительно Мэна), Саффолк решил упредить его возражения и заставить его замолчать, арестовав его и подвергнув импичменту за измену. Правовые основания для такого обвинения неясны, не в последнюю очередь потому, что не было инициировано никакого формального процесса, а у йоркистских хронистов, рассказывающих обо всем этом печальном деле, были свои причины для демонизации виновных. Против Глостера выдвинули два обвинения: он якобы замышлял либо восстание против своего племянника в Уэльсе, либо переворот в Парламенте, убийство короля, захват трона и освобождение собственной жены из пожизненного заточения. Хотя ни одно из этих обвинений не кажется правдоподобным, Генрих, должно быть, был достаточно легковерен, чтобы поверить в то, что его дядя планирует его убийство, поскольку он санкционировал последующие действия.

20 января 1447 года место проведения предстоящего Парламента было внезапно изменено "по некоторым причинам, которые были нам объявлены" на Бэри-Сент-Эдмундс, тихое аббатство в самом сердце территориального влияния Саффолка. Глостер все еще пользовался популярностью как в Лондоне, так и в Кембриджском университете и переезд в Бэри означал, что вероятность бунта, когда станет известна его судьба, была меньше. В регион было призвано большое количество вооруженных людей, чтобы помешать свите герцога встать на его защиту, а герцогу было приказано взять с собой лишь небольшой эскорт. Десять дней спустя судьям Суда Королевской скамьи, Казначейства и Суда общего права было приказано перенести слушания по делам с 12 февраля на 24 апреля, поскольку их присутствие было необходимо в Парламенте. Подобный шаг не имел прецедента, что позволяет предположить, что его целью было обеспечить присутствие самых важных судей страны для юридической поддержки процедуры импичмента[662].

Согласно записке, написанной в следующем году Ричардом Фоксом, аббатом Сент-Олбанс, который присутствовал на заседании Парламента, Глостер прибыл в Бэри 18 февраля, через восемь дней после того, как канцлер произнес свою вступительную речь на тему "Жаждущим мира — радость". Стаффорд подробно рассказал о необходимости отвергнуть совет нечестивого и следовать совету Святого Духа. Он объявил, что Парламент был созван, чтобы принять меры для "безопасного и надежного сохранения самой прославленной и прекрасной персоны господина короля" во время его поездки во Францию для встречи с Карлом VII и "безопасного и надежного поддержания мира" в королевстве во время его отсутствия[663].

По прибытии Глостера встретили два рыцаря королевского двора, Джон Стоуртон и Томас Стэнли, которые настоятельно рекомендовали герцогу сразу же отправиться в свои апартаменты, а не к королю. Позже в тот же день прибыла группа пэров, чтобы арестовать Глостера: среди них были Хамфри Стаффорд, герцог Бекингем, действовавший в своем официальном качестве констебля Англии, Эдмунд Бофорт, граф Сомерсет, и Ричард Невилл, граф Солсбери. Все они были ведущими членами фракции, окружавшей кардинала Бофорта, и хотя нет никаких доказательств, что сам кардинал стоял за окончательным падением своего давнего противника, нет сомнений, что его сторонники с готовностью участвовали в этом.

Хотя Глостер потребовал встречи с королем, его требования были отклонены, и в течение следующих нескольких дней более сорока членов его свиты, включая его внебрачного сына Артура, были арестованы и увезены. Скорость и эффективность, с которой был осуществлен переворот, свидетельствуют о его тщательном планировании, но никто не мог предвидеть, какой эффект он произведет на Глостера. Судя по всему, герцог перенес тяжелый инсульт. В течение трех дней он лежал в постели, не реагируя на происходящее, возможно, находясь без сознания, и 23 февраля 1447 года, умер[664].

Обстоятельства его смерти неизбежно вызвали подозрения, что он был убит, поэтому члены обеих Палат Парламента были приглашены посмотреть на его тело в церкви аббатства на следующий день, прежде чем оно было отнесено для погребения в гробницу, которую Глостер уже построил для себя рядом со святилищем в аббатстве Сент-Олбанс. Эта публичная демонстрация не смогла развеять слухи, которые впоследствии будут преследовать Саффолка и его соратников, подстроивших падение Глостера. Саффолк ничего не выиграл, лично возглавив процесс по обвинению внебрачного сына Глостера и семи других ведущих членов свиты герцога в измене и прибытии в Бэри для свержения короля. Возможно, он все же испытывал некоторую долю стыда, поскольку, когда Генрих VI запоздало решил помиловать осужденных, когда они находились на эшафоте, Саффолк сам поспешил на место казни в Тайберн, чтобы проследить за тем, чтобы их освободили и отпустили[665].

Этим людям невероятно повезло, ведь они не только сохранили свои жизни и вернули имущество, но и смогли возобновить свою карьеру. Для Элеоноры Кобэм, насильно разведенной вдовы Глостера, такой милости не было. В качестве последнего акта мелкой мстительности в последний день работы Парламента был принят закон, который фактически объявлял ее юридически мертвой, не позволяя ей претендовать на имущество мужа. Это означало, что все его владения, титулы и должности теперь возвращались к королю, который уже пообещал многие из них стервятникам, налетевшим после осуждения Элеоноры. Например, Саффолк получил право стать преемником Глостера в качестве графа Пембрука еще в 1443 году. В тот же день, когда герцог умер, из его состояния были сделаны дарственные королеве Маргарите, основателям Итона и Кембриджа и членам королевского двора. В лучшем случае это была неприличная поспешность. Более зловещим было предоставление имущества Глостера сэру Роберту Роосу и двум королевским чиновникам 13 и 18 февраля — за десять и пять дней до смерти герцога — в преддверии осуждения и конфискации его имущества за государственную измену. Даже если бы дело дошло до этого, представляется маловероятным, что Глостеру удалось бы добиться справедливого суда. Слишком много людей могли потерять от его оправдания[666].

Кардинал Бофорт не надолго пережил племянника, с которым он так жестоко ссорился. После экспедиции Сомерсета в 1443 году, от которой так много ждали и так мало добились, кардинал отошел от общественной жизни и спокойно жил в своей епископской резиденции за городом. Он умер в возрасте около 72-х лет в своем великолепном дворце Вулвси в Винчестере, 11 апреля 1447 года. Хотя Бофорт был скорее принцем, чем священнослужителем, в своей церковной карьере он добился двух высот: он занимал свой епископский пост почти 50 лет, дольше, чем любой другой английский епископ, и он был, что спорно, первым кардиналом, который сохранил свое епископство и проживал в Англии. Огромные богатства Винчестерского епископства позволили ему финансировать завоевание и повторное завоевание английского королевства Франция, и по крайней мере, в двух случаях, в 1421 и 1437 годах, выданные им займы составили более 25.000 ф.с. (13.13 млн. ф.с.), и лишь немногим меньше он предоставил для экспедиции Сомерсета в 1443 году. Без его денег и готовности их одалживать английское владычество во Франции могло закончиться там же, где и началось, в правление Генриха V[667].

Несмотря на свою приверженность войне, Бофорт был прагматиком, готовым пойти на территориальные уступки, чтобы обеспечить прочный мир. Тем не менее, маловероятно, что он одобрил бы неумелое ведение текущих мирных переговоров. Даже сам Саффолк, похоже, опасался ответной реакции, поскольку он снова искал и получил личную и публичную санкцию короля на свои действия, на этот раз на заседании Совета. Одобрение Генриха получило дополнительный вес благодаря изданию прокламаций, угрожавших соответствующим наказанием любому, кто оклевещет Саффолка[668].

Это говорит о том, что критика ведения внешней политики становилась все более открытой, несмотря на молчание Эдмунда Бофорта и Глостера. Было очевидно, что цена мира — даже если это было лишь временное перемирие — возрастала. Чтобы добиться продления перемирия после 11 ноября 1446 года, Генрих был вынужден вновь заявить о своей решимости уступить Мэн и пойти на еще одну катастрофическую уступку. 18 декабря Саффолк и Молейнс договорились с агентами Карла VII, Гийомом Кузино и Жаном Гаваром, которые в то время находились в Лондоне, о том, что церковные доходы с земель, находящихся в обоих подданствах, должны быть возвращены духовенству, проживающему вне этих территорий. На бумаге это казалось справедливым соглашением, но в действительности уступка была почти полностью односторонней в пользу французов, и именно поэтому аналогичное предложение в 1439 году было решительно отклонено[669].

22 февраля 1447 года английские послы в Туре добились продления перемирия до 1 января 1448 года в обмен на обязательство Генриха, до 1 ноября, пересечь Ла-Манш для встречи на высшем уровне с Карлом VII. Также к этой дате Генрих обещал передать Мэн. На этот раз, однако, его обещание было подкреплено подтверждением его тайного обязательства, данного в декабре 1445 года, которое он публично скрепил печатью 27 июля, а на следующий день выдал грамоту, назначив Мэтью Гофа и Фулька Эйтона своими уполномоченными, чтобы они взяли под власть короля все удерживаемые англичанами места в Мэне и передали их уполномоченным Карла VII для Рене и Карла Анжуйских. Гоф и Эйтон также были уполномочены конфисковывать имущество, принуждать к сотрудничеству и, в случае необходимости, применять силу. Примечательно, что им также было приказано подчиняться не только этим письменным приказам, но и инструкциям, которые главный герольдмейстер Ордена Подвязки передаст им устно. Эдмунду Бофорту (который после своего назначения еще не ступал на территорию герцогства) и его чиновникам было приказано помогать Гофу и Эйтону в выполнении их задачи[670].

В качестве награды за публичное подтверждение обязательства по передаче Мэна Орлеанский бастард, возглавлявший июльское посольство в Лондон, продлил перемирие и срок прибытия Генриха во Францию еще на шесть месяцев, до 1 апреля 1448 года. Назначение комиссаров для передачи земель принесло изменения в условия реституции церковных доходов и, что более важно, впервые была сделана настоящая уступка в том, что "разумное возмещение" должно быть сделано для англичан, потерявших свои земли в Мэне[671].

Вопрос о том, как поступить с лишенными собственности людьми с любой стороны, всегда был камнем преткновения в любом переговорном процессе, но он становился все более непреодолимым по мере того, как шли годы, завоевание закреплялось, и появилось целое новое поколение землевладельцев и чиновников, которые законным и мирным путем получили свои владения от первой волны завоевателей. Их права были, вероятно, столь же действительны, как и права первоначальных владельцев, но кто-то из них неизбежно должен был проиграть, если бы была сделана какая-либо территориальная уступка. Уступка Мэна выдвинула эту проблему на первый план.

23 сентября 1447 года Мэтью Гоф и Фульк Эйтон предстали перед Осборном Мандфордом, генеральным бальи Мэна и капитаном Ле-Мана от имени Эдмунда Бофорта. Они предъявили Мандфорду письменный приказ Генриха VI о сдаче Мэна и потребовали от него передать им места, находящиеся в его ведении. Мандфорд вежливо, но твердо отказался, совершенно справедливо заявив, что приказ был адресован "в первую очередь" Бофорту и не содержит его официальной санкции для действий самого Мандфорда[672].

Это, конечно, была полезная тактика задержек исполнения приказ, но также верно и то, что капитан по закону обязан был сдавать свои полномочия только тому, кто его назначил. Например, в 1434 году Оливер Адретон, английский лейтенант Берне, точно так же отказался сдавать свои полномочия без санкции от лорда Уиллоуби, который его назначил, и более того, Джон Салвейн, бальи Руана, чьему приказу он отказался подчиниться, был вынужден отправиться в Лизье, чтобы получить официальное подтверждение увольнения лейтенанта, прежде чем Адретон сдался. Учитывая, что от сдачи Мэна зависело многое, Мандфорд поступил мудро, настояв на официальном освобождении его от должности до того, как он совершит необдуманный поступок — передаст столицу графства врагу.

Мандфорд упрекнул Гофа и Эйтона в том, что они не смогли получить его официальное увольнение от Бофорта до того, как обратились к нему, но предложил послать за ним сам, со всем усердием и за свой счет, добавив, что оно необходимо ему "для того, чтобы избежать обвинений и упреков в грядущие времена". А до тех пор он будет продолжать удерживать город и замок Ле-Ман всеми своими силами[673].

Поскольку Бофорт все еще находился в Англии, получение увольнения Мандфорда значительно затянулось бы, и было бы невозможно осуществить передачу графства в срок к 1 ноября 1447 года. Это, несомненно, было целью и самого Бофорта, так как он все еще требовал полной компенсации за свои потери в Мэне до вступления в должность генерал-лейтенанта в Нормандии. Генрих был взбешен задержкой, поскольку это наносило ущерб его чести как короля, и он подозревал, что Бофорт был причастен к уклонениям своих чиновников. 28 октября он написал Бофорту требующее безусловного подчинения письмо, в котором приказал, "под угрозой нашего неудовольствия", чтобы он, Мандефорд, Ричард Фрогенхалл и все остальные офицеры сдали свои места его уполномоченным без дальнейших отговорок и задержек. Предвидя, что сам Бофорт может воспользоваться тем же предлогом, Генрих предусмотрительно добавил, что это письмо будет для графа достаточным приказом, увольнением и освобождением от должности для передачи Мэна[674].

С запозданием Генрих и Саффолк поняли, что если они хотят заручиться сотрудничеством людей владевших землями в Мэне, то им придется решать вопрос о компенсации. 13 ноября на расширенном заседании английского Совета было решено, что Бофорт должен получать ежегодную пенсию в размере 10.000 т.л. (583.333 ф.с.), которая будет браться из доходов Нормандии, но не было предусмотрено никакой компенсации тем, чьи средства к существованию зависели от их небольших земельных владений. Для них компенсация должна была быть запрошена у французов[675].

31 октября 1447 года в здании капитула в Ле-Мане открылась двухдневная конференция между агентами Карла VII, Кузино и Гаваром, и офицерами Генриха VI, сэром Николасом Молино, главой Счетной палаты в Руане, Осборном Мандфордом, генеральным бальи Мэна, который отказался сдать свои полномочия, и Томасом Дархилом, виконтом Алансона. О важности вопроса о компенсации говорило то, что на конференции присутствовало около 500 заинтересованных лиц, от представителей дворянства и Церкви до горожан и купцов[676].

Первый день конференции был посвящен утомительным, но необходимым формальностям. Кузино рассказал о 4-летней истории обещаний передать Мэн и представил документы, включая секретное обязательство Генриха VI, данное в декабре 1445 года, и полномочия, делегированные ему и Гавару Карлом VII на "разумное обеспечение" лишенных собственности людей. Англичане усомнились в подлинности писем о назначении на том основании, что в них было много подчисток и исправлений и что они не узнали подпись нотариуса, который сделал копию.

Весь процесс занял так много времени, что только на следующий день, 1 ноября — в день, когда Генрих VI обещал передать Мэн, как отметил Кузино, — конференция собралась вновь после посещения мессы в замке. Молино, который выступал в качестве английского представителя на протяжении всей конференции, предъявил свои собственные документы, заявив, что письма Генриха VI, с обещанием уступить Мэн, были обусловлены пожизненными союзами между его королем и Рене и Карлом Анжуйскими, 20-летним перемирием в Анжу и Мэне и "разумным обеспечением… которое правильно понимать как должную компенсацию". Кузино не смог предъявить ни документов подтверждающих союзы, ни перемирия, ни полномочий от Карла VII, разрешающих эти действия, заявив, что оставил их в Сабле, опасаясь нападения по дороге. Без этой гарантии и "разумного обеспечения", согласованного заранее, как утверждал Молино, передача графства не может состояться.

Кузино настаивал на том, что вопрос о перемирии и союзе не имеет значения, поскольку ни то, ни другое не упоминается в письмах Генриха VI, предписывающих передать власть 1 ноября "несмотря на все отговорки и препятствия". Что касается компенсации, он согласился с тем, что в письме упоминается "разумное обеспечение", но отметил, что не была установлена дата его предоставления, и оспорил, что это эквивалентно компенсации. Любое "разумное обеспечение", сделанное до того, как произойдет передача, превратит ее в "своего рода продажу", чего Карл VII никогда не хотел.

Этот аргумент был столь же спорным, как и более раннее оспаривание Молино полномочий Кузино в качестве комиссара. В ответ Молино повторил свои доводы, но попросил "извинить его, если он не сможет изъясняться на французском так же хорошо, как на родном языке". Это не было отрицанием его способности говорить и понимать по-французски, ведь Молино провел предыдущие 25 лет во Франции и был генеральным сборщиком налогов Бедфорда в Анжу и Мэне, прежде чем занял свою нынешнюю должность. Свои юридические и финансовые навыки Молино также давно использовал в собственных интересах, начиная с юридически обязывающего соглашения, которое он заключил (на французском языке) в Арфлёре 12 июля 1421 года со своим английским собратом по оружию, Джоном Винтером, о разделе добычи и инвестировании полученных средств, и заканчивая успешной карьерой в сфере спекуляции недвижимостью в Руане[677]. Ничего из этого не могло быть достигнуто без хорошего знания французского языка и способности говорить на нем.

На самом деле Молино прибегал к извечной уловке английских послов, когда они не хотели уступать: они заявляли, что не понимают французского языка, международного языка дипломатии, и хотели бы, чтобы все велось и записывалось на латыни[678]. Кузино понял эту игру и ответил, что Молино "оправдывается тем, что не говорит хорошо на французском языке, поскольку он не является его родным языком, однако он обладает умом и благоразумием и умеет общаться на французском и латыни так же хорошо, как и сам [Кузино]". Кузино снова потребовал, чтобы Мэн был передан без всяких отговорок, а когда многие из присутствующих, включая бастарда Солсбери и поверенного лорда Фастольфа, добавили свои требования о компенсации к требованиям Молино, он заявил, что не ему толковать приказы Генриха VI или добиваться выполнения его обещаний. Он не мог сделать ничего другого, добавил он, потому что его полномочия как представителя Карла VII закончились в тот же день. Все, что могли сделать англичане, это заявить, что они пошлют за дальнейшими инструкциями к Генриху VI, а Кузино и Гавар уехали из Ле-Мана с пустыми руками[679].

Как и многие другие англо-французские переговоры, конференция уперлась в фундаментальную проблему: ни одна из сторон не верила в то, что другая сделает то, что обещала. Французы считали, что англичане намерены избежать передачи Мэна, так же как англичане были убеждены, что французы не предоставят компенсаций как только достигнут своей цели. Разница была лишь в том, что англичане на конференции враждовали не только с французами, но и с собственным правительством. Генрих VI обещал уступить Мэн и был полон решимости довести дело до конца.

### Глава двадцать третья.
Капитуляция Мэна

23 октября 1447 года Генрих VI написал Мэтью Гофу и Фульку Эйтону, похвалив их усердие в качестве уполномоченных, отправив им приказы об увольнении Осборна Мандфорда и Ричарда Фрогенхалла и призвав их довести свою работу до скорейшего завершения, чтобы его намерение, желание и стремление уступить Мэн было выполнено и его честь не пострадала[680].

Гоф и Эйтон считались странным выбором для такой роли. Ни у одного из них не было дипломатического опыта — но тогда дипломатия и не была тем, чего от них ожидали. Они не были членами Совета Руана, поэтому не обладали политическим влиянием или авторитетом. Оба были людьми, сделавшими себя сами, профессиональными солдатами, сделавшими карьеру во Франции и отличившимися в боях, не в последнюю очередь при взятии Гофом Ле-Мана в 1428 году и хитроумном взятии Эйтоном Лильбонна в 1436 году. Возможно, важнее всего было то, что они пользовались доверием как представителей власти, так и простых солдат. Когда в 1444 году Совету в Руане понадобился кто-то, чтобы вывести безработных солдат из полевые армии в Нормандии на службу Дофину в Эльзасе, он выбрал Гофа, а когда в 1446 году понадобился кто-то, чтобы навести порядок среди солдат, живущих за счет земли, он выбрал Эйтона. Именно их опыт общения с этими потенциально опасными бандами обученных и вооруженных людей, многие из которых были разочарованы и недовольны вынужденным бездельем и внезапной потерей дохода, сделал их пригодными на роль комиссаров по передаче Мэна. Власти, очевидно, ожидали неприятностей от лишенных собственности людей.

Но они не ожидали, что Гоф и Эйтон присоединятся к сопротивлению. Гоф уже имел давние связи с Мэном и сам был владельцем недвижимости в графстве. Ни он, ни Эйтон, судя по всему, не присутствовали на конференции в Ле-Мане, по крайней мере, в официальном качестве, избежав тем самым неприятной ситуации, когда их заставили бы поддержать французских комиссаров против английских землевладельцев. Тем не менее, когда Карл VII решил отправить посольство для отстаивания своих претензий, именно с ними пришлось вести переговоры, поскольку никого из более высокопоставленных лиц в этом районе не было.

Гофу и Эйтону, возможно, повезло, что французское посольство возглавлял Орлеанский бастард, грозная фигура для простых эсквайров, но, тем не менее, сам бывший солдатом, и тем, кто первоначально согласился, что компенсация должна быть выплачена людям лишенным собственности. 30 декабря они согласовали условия, которые признавали трудности, с которыми столкнулись английские уполномоченные. Просьба Гофа об отсрочке была удовлетворена при условии, что он даст гарантию, что Мэн будет передан 15 января 1448 года. Перемирие было продлено на этот период, и как только будет сдан сам Ле-Ман и обеспечена сдача Майен-ла-Жюэз и других мест, вступит в силу недавно согласованное годичное общее перемирие до 1 января 1449 года, даже если Гоф не сможет заставить непокорного Мандфорда уступить Силле-ле-Гийом, Френе-ле-Виконт и Бомон-ле-Виконт. Эти три крепости образовывали треугольник к северу от Ле-Мана на границе с с Нормандией, и Мандфорд, возможно, пытался провести границу по реке Сарта, чтобы включить их в состав герцогства, а не графства.

Соглашение позволяло всем англичанам, желающим уехать, убраться до 15 января, захватив с собой свое движимое имущество, те же, кто желал остаться, могли это сделать. Гоф и Эйтон также заручились обязательством получить письма Карла VII, разрешающие Рене и Карлу Анжуйским заключить перемирие и союз, а также личным обещанием Карла заставить братьев Анжуйских согласиться на статьи договора заключенного с Орлеанским бастардом[681]. Учитывая, как мало у них было возможностей для маневра и то, что они не были дипломатами, Гоф и Эйтон, вероятно, заключили наилучшую сделку, возможную в данных обстоятельствах.

15 января 1448 года наступило и прошло, но Мэн все еще оставался в руках англичан. Еще одна отсрочка до 2 февраля была предоставлена "по просьбе жителей Ле-Мана", но к этому времени Карл VII потерял терпение и решил подкрепить свои требования угрозой применения силы. Узнав, что он "со дня на день соберет большую армию с намерением начать войну", Томас Ху, канцлер Нормандии, написал отчаянное письмо Пьеру де Брезе, коллеге Орлеанского бастарда по недавней делегации в Ле-Ман:

> Истинно говорю вам, какие бы слова вам ни были сказаны, или как бы вам ни дали понять Фульк Эйтон, капитан Кодбека, или другие, не сомневайтесь, что обещания, которые были даны и улажены относительно передачи упомянутого города Ле-Мана, будут выполнены и исполнены пункт за пунктом, какой бы ни была или может быть задержка.

Далее Ху умолял Брезе:

> Молю чтобы вы, со своей стороны, не привели в движение что-либо, за чем может последовать война или какое-либо другое бедствие, чего Бог не допустит. Такое нелегко сгладить, но это будет полное уничтожение и опустошение бедного народа. Тем более, что если солдаты однажды соберутся в поле, либо на одной, либо на другой стороне, их будет очень трудно заставить разойтись, и это будет лишь пустая трата денег и большие расходы[682].

Роль английских комиссаров становилась все более сомнительной, поскольку в феврале капитуляция не состоялась. Карл VII пожаловался непосредственно Генриху VI, прямо назвав Гофа, Эйтона и Мандфорда, и обвинив их в том, что они прибегают к "уловкам, притворству и диссимуляции", и сказал своему племяннику, что он должен объявить их непокорными и отречься от них. Генрих тем временем отправил Адама Молейнса и Роберта Рооса во Францию. Они высадились в Онфлёре 15 февраля, а через три дня Ху снова написал Пьеру де Брезе, в панике узнав, что армия Карла уже вышла в поле и, по слухам, направляется для осады Ле-Мана. Молейнс и Роос имели "достаточно полномочий, чтобы обсудить и уладить дело Ле-Мана", заверил он Брезе, еще раз умоляя его использовать свое влияние, чтобы добиться отвода армии[683].

К тому времени, когда Молейнс и Роос в начале марта добрались до Карла, он находился в Лавардене, примерно в 9-и милях к северо-западу от Ле-Мана, где обосновался в замке, чтобы иметь возможность спокойно наблюдать за ходом осады. Орлеанский бастард получил командование армией и с помощью Жана Бюро и его знаменитых пушек начал первую официальную осаду города на севере Франции со времен Турского перемирия. Теперь у англичан не было выбора. Если и было что-то хуже, чем покинуть свои земли и имущество и отправиться в изгнание, так это перспектива потерять Ле-Ман в результате штурма и лишиться всего, включая собственной свободы и, возможно, жизни.

Молейнс и Роос не теряли времени, подтвердили соглашение, заключенное Гофом и Эйтоном 30 декабря, исключая только Френе-ле-Виконт, крепость, расположенную ближе всего к нормандской границе, которая должна была остаться в руках англичан, и Майен-ла-Жюэз, которую четыре дня спустя, 15 марта, они согласились сдать "реально и фактически" 27 марта. Чтобы подсластить пилюлю, Лаварденский договор также решал вопрос о компенсации: расплывчатое выражение "разумное обеспечение" было превращено в выплату 24.000 т.л. (1.4 млн. ф.с.), что, по расчетам, в десять раз превышало годовую стоимость уступленных территорий. Эта сумма не должна была быть выплачена наличными, но должна была быть вычтена из appâtis, взимаемых в Нормандии в пользу Карла VII[684].

Осажденные французами и преданные собственным королем, защитники Ле-Мана не имели другого выхода, кроме как сдаться. 15 марта 1448 года Мэтью Гоф и Фульк Эйтон с неохотой выполнили свое поручение и официально передали город Карлу VII. Однако у ворот Ле-Мана они выразили последний протест, заявив, что сдались только для того, чтобы обеспечить обещанный мир, и что их действия не отражаются на законности притязаний Генриха VI на суверенитет, и если французы не выполнят свою часть сделки, то англичане смогут законно вернуть себе Ле-Ман. Их протест был официально зафиксирован и зарегистрирован, а также одобрен Мандфордом и английскими капитанами, которые были его свидетелями[685].

Если бы Генрих VI и его послы бескомпромиссно отнеслись к сдаче Мэна, будущее могло бы быть совсем другим. Однако вместо того, чтобы рассматривать ее как обязательное условие для заключения мира, они увидели в ней выражение доброй воли, которое может побудить Карла заключить мир. Наивность тайной затеи Генриха теперь раскрылась во всей своей глупости, поскольку она обеспечила лишь 2-летнее продление Турского перемирия до 1 апреля 1450 года, которое Карл великодушно предоставил в день сдачи ему Ле-Мана[686].

Это была последняя уступка, которую Карл VII когда-либо сделал, поскольку он не собирался заключать постоянный мир как он сказал жителям Реймса всего через шесть месяцев после передачи Мэна, он уже решил, что вернет себе и Нормандию[687]. Готовясь к этому, в течение всего периода перемирия Карл VII провел ряд военных реформ, которые должны были преобразовать его армию. С помощью своего коннетабля Артура де Ришмона, который был главным инициатором этого процесса, он, наконец, провел некоторые изменения, которые пытался осуществить еще в 1439 году.

Живодеры исчезли, самораспустившись, присоединившись к королевской армии или перебравшись на более выгодные пастбища, например, в Италию. Проблема солдат, оставшихся без работы из-за перемирия, первоначально решалась путем отправки их вместе с Дофином в Эльзас. В следующем, 1445 году, Карл и Ришмон пошли дальше, создав первую постоянную армию Франции. Пятнадцать капитанов, выбранных королем, получили по роте из 100 копий, каждое копье — это подразделение, состоявшее из четырех или пяти бойцов, а не из одного латника. Роты проходили смотр и проверку королевскими маршалами и распределялись по регионам группами копий. Первоначально предполагалось, что они будут размещаться в городах, обнесенных стенами, и расквартированы среди жителей, но враждебность горожан к этой идее была настолько велика, что большинство добрых городов (bonnes villes) получили освобождение, заплатив вместо этого налог. (Это было сделано в дополнение к ежегодному налогу, установленному в 1439 году для выплаты жалованья королевской армии). Система оказалась настолько успешной, что в следующем году ее распространили на весь Лангедок, создав по приказу коннетабля еще 500 копий[688].

В апреле 1448 года, сразу после капитуляции Ле-Мана, была проведена еще одна реформа, в результате которой были созданы еще одни воинские формирования, известные как вольные стрелки или вольные лучники (francs-archers). В обмен на освобождение от некоторых налогов (поэтому их называли "вольными") каждая община, состоявшая из 50–80 домохозяйств, должна была за свой счет выставить одного бойца, обычно арбалетчика, для несения военной службы в королевской армии. Идея заключалась в том, чтобы создать общенациональный корпус обученных и хорошо экипированных солдат, которых можно было бы быстро и легко мобилизовать в случае необходимости. Побочным эффектом этой реформы стало то, что даже сельские общины и приходы стали заинтересованы в военных успехах Карла VII и в будущем каждый уголок страны имел своего представителя в той армии, которая теперь становилась поистине национальной[689].

Ни в Англии, ни в Нормандии таких мер принято не было, несмотря на предупреждения Саффолка Парламенту в июне 1445 года о том, что все опорные пункты герцогства должны быть перевооружены, пополнены и содержаться в состоянии готовности к возобновлению войны. Для того чтобы воплотить это в жизнь, не хватало ни политической воли, ни финансов. Ничего нельзя было получить из Англии, где женитьба Генриха и коронация королевы Маргариты опустошили все, что оставалось в казне. В герцогстве естественное искушение рассматривать перемирие как возможность платить меньше налогов на оборонительные сооружения, которые в то время были не нужны, отразилось на решении Генеральных Штатов, собравшихся в Руане весной 1447 года, отклонить просьбу о выделении 100.000 т.л. (5.83 млн. ф.с.). В конце концов, и только с трудом, большинством голосов, делегаты выделили всего 30.000 т.л. (1.75 млн. ф.с.), обязав правительство наложить дополнительный налог в размере 10.000 т.л. (583.333 ф.с.) по королевской прерогативе, которая не требовала их согласия[690].

Быстрота, с которой Карл VII собрал армию в 60.000 и двинулся на Ле-Ман, заставила англичан действовать. Наконец-то была начата подготовка к переезду Эдмунда Бофорта из Англии для вступления в должность генерал-лейтенанта и губернатора Нормандии. 31 января 1448 года, "на случай, если последует война", Генрих приказал срочно набрать 1.000 лучников для сопровождения Бофорта во Францию. 6 марта, когда шли приготовления к найму кораблей и моряков для переправы Бофорта через Ла-Манш, Генрих распорядился, чтобы Бофорт получил все 20.000 ф.с. (10.5 млн. ф.с.) ежегодной выплаты, причитающейся ему во время войны, вместо половины, которую он получал во время перемирия, поскольку, объяснил король, "нам стало известно, что великая сила осадила наш город Ле-Ман, и ежедневная жестокая война ведется с нашими подданными, находящимися там, что не является признаком мира, а лишь предвещает большую войну". В армию графа были добавлены еще 200 латников и 2.000 лучников, и кроме того, к Бофорту должен был присоединиться его свояк Джон Толбот, отозванный для этой цели из Ирландии. В конце месяца, в преддверии своей новой роли в Нормандии, Бофорт был возведен в ранг герцога Сомерсета, а 8 мая 1448 года, спустя целых 15 месяцев после своего официального назначения, он, наконец, официально въехал в Руан[691].

С момента отъезда Йорка в сентябре 1445 года в Нормандии не было генерал-лейтенанта, и за эти два с половиной года оборона и управление герцогством неуклонно ухудшались. В гарнизонах размещалось всего 2.100 человек, в то время как до начала перемирия их было около 3.500. Сокращение численности было продиктовано невозможностью добиться от Генеральных Штатов более высоких налогов для выплаты жалования. Мало того, что солдатам приходилось довольствоваться нерегулярными и иногда неполными выплатами, условия перемирия лишали их всех обычных законных доходов от войны, таких как выкупы и добыча[692].

В результате многие взяли решение этой проблемы в свои руки, дополняя официальное жалованье, как могли. Подробная расписка в получении жалованья за последний квартал 1447 года, выплаченного английскому капитану Кутанса, расположенного на юге полуострова Котантен, дает некоторое интересное представление о состоянии гарнизона. Его лейтенант, Роберт Найтс, эсквайр, имел в своем подчинении 7 пеших воинов и 22 лучника. Помимо значительных вычетов за необъяснимые прогулы, неявку на службу и отсутствие снаряжения (у одного лучника в день проверки не было шлема), большие суммы удерживались и с тех солдат, которые не проживали в гарнизоне, так 30 т.л. 6 т.с. 8 т.д. (1.769 ф.с.) было удержано из жалованья двух лучников, которые, по слухам, содержали таверны — прибыльное занятие в условиях нерегулярности выплат военного жалованья, хотя один из них также был описан как "грабитель сельской местности". Та же сумма была вычтена как половина жалованья еще четырех лучников: Колина Фрере, "живущего в деревне", Ричарда Клерка и Генри Ховарта, "грабивших деревни", и Джона Конвея, "также живущего за счет деревни"[693].

То, что более четверти лучников не проживали в городе, а почти пятая часть была мародерами, является ярким свидетельством отсутствия дисциплины в гарнизоне. И, конечно, они были не единственными, кто эксплуатировал окрестности. Пару месяцев спустя, в феврале 1448 года, виконт Кутанса выплатил Ланселоту Хауэллу вознаграждение в размере 6 т.л. (350 ф.с.) за привлечение к ответственности валлийца, описанного как "вор, грабитель, живущий за счет деревни и содержащий большое количество собак за счет бедных людей". Зачем он держал собак, не объясняется, но возможно, что это была охотничья свора, позволявшая ему дополнять свое жалованье или его отсутствие регулярной добычей свежего мяса[694].

Проблема безработных солдат, живущих за счет земли, была еще более острой в пограничных районах Нормандии и Бретани. Летом 1447 года в этом районе действовал большой и эффективно управляемый отряд. Необычно то, что его возглавлял представитель английской аристократии. Роджер, лорд Камойс, был захвачен в плен в Ле-Мане в октябре 1438 года и провел 9 лет "в тяжелой тюрьме", поскольку не мог заплатить выкуп. Несмотря на свой титул, он был младшим сыном, а перемирие, заключенное на время плена, лишило его возможности восстановить свои финансы за счет прибыли от войны. Поэтому после освобождения он собрал вокруг себя "большое количество воинов", таких же "безработных", и, как и он, сделал своей базой укрепленное аббатство Савиньи и жил за счет земли, без разбора грабя и захватывая людей для выкупая как на вражеской территории, так и на своей собственной, а английский лейтенант замка Аркур даже пошел на то, что усилил свой гарнизон, чтобы тот мог лучше защищать это место от Камойса.

В августе 1447 года отряд находился в районе Эксмеса, где виконт приказал Камойсу "немедленно уходить" и пригрозил повесить любого солдата, который присоединится к нему. Затем Камойс двинулся к Алансону, где его людям снова приказали покинуть его под страхом смерти, и к сентябрю он был в Сен-Жам-де-Беврон, где начал восстанавливать разобранные укрепления, чтобы основать новую базу. После нескольких месяцев жизни за счет земли его деятельность была пресечена Томасом Ху, канцлером Нормандии, который потратил 100 т.л. (5.833 ф.с), наняв безработных солдат из Френе-ле-Виконт, чтобы "подавить его проклятые предприятия". Была ли вооруженная стычка или что-то случилось с Камойсом, неизвестно, хотя позже он с отличием служил в качестве последнего английского сенешаля Гаскони, возможно, что его звание баннерета спасло его от серьезного наказания за прежние проступки. Многие из его людей перебрались в Ле-Ман, где, как говорят, помогали в обороне города во время осады, хотя ревизор войск Гофа и Эйтона в конце ноября 1447 года получил четкий приказ убедиться в том, что ни латники, ни лучники, связанные с Камойсом, не были наняты английскими комиссарами[695].

Когда Бофорт прибыл в герцогство в мае 1448 года, он попытался решить некоторые из этих проблем, проведя одновременную инвентаризацию по всему герцогству для выяснения состояния гарнизонов и начав масштабную борьбу с коррупцией среди королевских чиновников. Его инспекторы имели право тщательно проверять счета и квитанции, а также штрафовать или заключать в тюрьму нарушителей. В результате проведенного ими расследования Бофорт решил упразднить должность местных сборщиков налогов (обычным преимуществом их работы было снятие сливок с части собранных денег) и штрафовал или увольнял чиновников, уличенных в мошенничестве или коррупции[696].

Желание Бофорта навести порядок не помогло остановить стремительное ухудшение отношений между герцогством и его соседями. Хотя впоследствии его будут винить в этом, в действительности он, вероятно, мало что мог сделать, так как Карл VII был полон решимости найти предлог, чтобы возобновить войну, когда он будет к этому готов. 22 августа 1448 года Карл отправил своему племяннику длинный список жалоб на поведение "тех, кто находится по эту сторону моря", намекая на то, что ситуация ухудшилась с прибытием нового генерал-лейтенанта. В частности, он обвинил Мандфорда и некоторых других беженцев из Мэна в захвате и восстановлении крепости Сен-Жам-де-Беврон, "которая граничит с Бретанью, Мон-Сен-Мишель, Гранвилем и другими спорными местами", в нарушение условий перемирия[697].

Хотя вопрос о том, принадлежал ли Сен-Жам-де-Беврон англичанам, был спорным, укрепление заброшенной крепости, несомненно, являлось нарушением перемирия. Карл VII придавал этому большое значение, но на самом деле он возражал не столько против самого нарушения, сколько против того, как Бофорт с ним справился. Ху предпринял решительные действия, чтобы помешать Камойсу восстановить это место. Бофорт просто передал этот вопрос Молейнсу и Роосу, "которые были более осведомлены о перемирии, чем он", а сам послал Мандфорда разыскать их в Бретани, где они находились с очередной дипломатической миссией. Мандфорд, что неудивительно, проявил мало энтузиазма в выполнении задания и прекратил поиски, когда не нашел их там, где ожидал.

Карл также жаловался, на высокомерное поведение Бофорта, который якобы угрожал отозвать охранные грамоты и арестовать посланников Карла, Рауля де Гокура и Гийома Кузино, когда они находились в Руане по делу о возмещения ущерба. Бофорт также "с излишним высокомерием или невежеством" неуважительно обращался в письмах к самому Карлу как к "самому высокородному и могущественному государю, дяде короля во Франции, моего суверенного господина". Это, как отметил Карл, было далеко от цветистого "очень высокородного, очень превосходного, очень могущественного государя и очень грозного господина" которое использовал бывший генерал-лейтенант, но тогда герцог Йорк был человеком, ищущим брачного союза, а не лейтенантом короля, рассматривающим предполагаемые нарушения перемирия[698].

То, что жалобы Карла были в значительной степени сфабрикованы, видно не только из его объявленного намерения вернуть Нормандию, которое он сделал лишь несколько недель спустя, но и из его ответа на обвинения в том, что его собственные люди "захватили много мест, как в Па-де-Ко, так и в Мэне, и что они совершили множество убийств и грабежей" подданных Генриха. Карл объяснил это тем, что "что касается захваченных мест, то они находятся не где иначе, как на спорной территории или там, где есть разногласия" — аргумент, который также был вполне применим к Сен-Жам-де-Беврон. Его оправдание для помилования злоумышленников, таких как разбойники, прятавшиеся в лесах, было столь же неискренним: они были помилованы не потому, что "он считал их своими подданными или послушными ему, а чтобы избавить их от их злого и проклятого образа жизни"[699].

Совершенно очевидно, что перемирие нарушалось с обеих сторон. Сен-Жам-де-Беврон, как пограничная крепость, регулярно фигурирует в обвинениях англичан против людей из Мон-Сен-Мишель. В феврале 1447 года они "хитроумными способами" заключали в тюрьму и налагали штрафы на нормандских подданных, а несколько месяцев спустя было проведено расследование по поводу того, что они схватили Ричарда Холланда в Сен-Жам-де-Беврон и предали его смерти. В сентябре Карл VII помиловал человека, прослужившего не менее 20-и лет в гарнизоне Мон-Сен-Мишель, в течение которых он вел войну против англичан и, иногда действуя в одиночку, иногда вместе со своими товарищами, приобрел большое количество добычи, грабя, мародерствуя, похищая и избивая тех, кто не был на его стороне, включая священнослужителей[700].

Не все акты насилия и нарушения перемирия были совершены отдельными лицами или группами, действовавшими по собственной инициативе. Соглашение, позволявшее священнослужителям возобновить получение своих доходов с земель, "находящихся в другом подданстве", вызвало на практике бесконечные проблемы и привело к серии конфискаций, проводимых по принципу око за око. Вскоре аббатство Мон-Сен-Мишель вступило в спор с английскими властями по поводу своих прав на сбор обычных доходов в Нормандии. В сентябре 1448 года Бофорт приказал бальи Котантена конфисковать все "плоды, прибыли, доходы и вознаграждения" у священнослужителей "партии нашего дяди" в ответ на то, что Карл препятствовал сбору и присваивал подобные доходы в землях принадлежавших нормандским церковникам, на контролируемой им территории. Очевидно, это была особая проблема в регионе Котантен, поскольку в марте следующего года Карл приказал забрать по власть короны все земли, имущество, ренту и доходы, находящиеся под его юрисдикцией, принадлежащие епископам и кафедральным капеллам Кутанса и Авранша, а также аббатам Савиньи, Монморель и Ла-Люзерн[701].

Подобные действия свидетельствовали об эскалации напряженности и враждебности, на которую ни одна из сторон не реагировала. Генрих VI в ответ на жалобы своего дяди переадресовывал их Бофорту, заявив, что невозможно решать такие вопросы на расстоянии, а также тайно поручил своему генерал-лейтенанту затягивать переговоры так долго, как только он сможет, не доводя дело до разрыва с Францией. Встречи послов обеих сторон в ноябре не привели к какому-либо продвижению к постоянному мирному урегулированию, была достигнута лишь договоренность о новой встрече для дальнейших обсуждений до 15 мая 1449 года[702]. К тому времени, однако, Англия и Франция уже неофициально находились в состоянии войны.

Бофорт предвидел это и послал Томаса Ху, канцлера Нормандии, и Реджинальда Боулерса, аббата Глостерского, члена его Совета в Руане, выступить от его имени с обращением к Парламенту, который открылся 12 февраля 1449 года в Вестминстере. Нет сведений о том, была ли речь составлена Бофортом и его советниками или аббатом, который выступил перед обеими Палатами, но она была убедительно и мощно аргументирована, представляя три основных момента.

> Во-первых, противник подготовил огромную и хорошо оснащенную армию, снабженную всеми видами военного снаряжения. Враги ежедневно укрепляют все свои гарнизоны на границах Вашего королевства, передвигаются и ездят верхом в пределах упомянутого королевства, вооруженные и в большом количестве, вопреки условиям перемирия, совершают бесчисленные убийства и берут в плен подданных короля, как если бы это была полноценная война, наряду с другими крупными и прискорбными преступления, такими как бесчисленные грабежи, притеснения и разбои.

Бофорт много раз призывал их к ответу за нарушения перемирия и требовал прекратить их безобразия, но не получил ни какого разумного ответа: "поэтому, по их порочным поступкам и вздорному нраву можно предположить, что их намерения не направлены на эффективное заключение мира". Дальнейшим доказательством этого было то, что Карл приказал всем дворянам вооружиться, экипироваться и быть готовыми ответить на призыв к войне в течение 15-и дней под страхом конфискации имущества, и набрал более 60.000 вольных стрелков, которым он "прямо приказал, чтобы они не делали ничего другого, кроме как упражнялись с упомянутыми луками и доспехами".

> Во-вторых, в случае войны, которая, не дай Бог, начнется, страна Нормандия сама по себе недостаточна для того, чтобы оказать сопротивление огромной мощи врагов, по многим причинам. В ней нет ни одного места, которое было бы обеспечено ремонтом, снаряжением и какой-либо артиллерией. Почти все укрепления пришли в такой упадок, и даже там, где полно людей и материалов, они находятся в таком неприглядном состоянии, что их невозможно защищать и удерживать. Адекватное обеспечение такого ремонта и оснащения потребует неоценимых расходов.

На последнем заседании Генеральных Штатов Нормандии было заявлено о невозможности взимания будущих налогов из-за общей бедности герцогства, сообщил аббат Глостерский Парламенту и единственными альтернативами, оставшимися у генерал-лейтенанта, были сокращение числа солдат, приток денег из Англии или отказ от земель в пользу врага.

В своем последнем слове аббат обратил внимание на быстро приближающийся срок окончания перемирия:

> Оно продлится еще только четырнадцать месяцев, и поэтому считается, что сейчас самое подходящее и нужное время, чтобы начать принимать меры для защиты этой благородной земли, помня о великой, неоценимой и почти бесконечной стоимости и расходах как средств, так и пролитой крови, которые эта земля понесла и выстрадала. Позорная потеря ее, которую Бог не допустит, не только нанесет непоправимый ущерб общей пользе, но и станет вечным позором и постоянным очернением славы этого благородного королевства[703].

Призыв Бофорта остался без внимания. Парламент слышал все это уже много раз и стал невосприимчив к подобным мрачным пророчествам. Все это звучало излишне тревожно, ведь в конце концов, перемирие все еще действовало, и не было причин полагать, что оно не будет продлено снова. Кроме того, все больше расходились интересы тех англичан, которые владели землями во Франции, и тех, у кого их не было. Люди, заседавшие в обеих Палатах Парламента, больше не имели одинакового уровня заинтересованности или приверженности к владениям Англии на севере Франции.

На протяжении всего правления Генриха V и вплоть до смерти Бедфорда многие члены Парламента были ветеранами войны во Франции. Многие рыцари графств и еще большая часть пэров принимали участие в военных кампаниях и могли заявить, что сражались при Азенкуре или Вернёе. Некоторые получили прямую выгоду от завоевания, приобретя земли, которые после прекращения англо-бургундского союза и недавней уступки Мэна были снова потеряны, а обещанная компенсация так и не была получена, поскольку французская ссылка на appâtis была поглощена оборонным бюджетом Нормандии. Другие, кто провел годы во Франции и приобрел там ценные земли и имущество, вернулись в Англию, чтобы вложить свои доходы и поучаствовать в политической и общественной жизни.

Сэр Джон Фастольф является ярким и хорошо задокументированным примером человека из числа мелкого дворянства, который поднялся на высокий пост и сделал свое состояние благодаря войне во Франции. Из доходов от войны он вложил 13.885 ф.с. (7.29 млн. ф.с.) в покупку недвижимости и 9.495 ф.с. (4.98 млн. ф.с.) в ее перестройку — но все это были французские деньги, потраченные в Англии. В 1445 году годовой доход от его английских земель составлял 1.061 ф.с. (557.025 ф.с.), по сравнению с 401 ф.с. (210.525 ф.с.) от его французских земель, сумма, которая значительно уменьшилась после сдачи Мэна, где находилась большая часть его собственности. Несмотря на то, что Фастольф почти непрерывно воевал во Франции с 1412 года, он так и не вернулся туда после своего отъезда в Англию в 1439 году. Хотя он оставался страстно преданным делу сохранения английских владений во Франции и провел большую часть своей старости, негодуя на неумелость английской политики, он превратился из боевого капитана в мирного помещика[704]. Обогащение Фастольфа в результате его военной карьеры было исключительным, но его пример не является единичным. Среди дворян было мало ветеранов, не пожелавших вернуться домой для мирного проведения последних лет жизни.

Но все большая часть рыцарей из графств никогда не была на военной службе во Франции, не говоря уже о приобретении там земель или должностей. По мере того как возможности обогащения уменьшались, уменьшалась и привлекательность добровольного участия в военных кампаниях, что привело к растущим трудностям с набором латников в экспедиционные войска. Дело не в том, что они не были заинтересованы в сохранении английских владений за границей, просто у них были другие приоритеты дома и вера в то, что те, кто выиграл от завоевания, должны первыми и защищать его. Такое отношение не было новым, но впервые за 25 лет изменились обстоятельства. Бофорт и его коллеги в Нормандии видели опасность возрождающегося французского милитаризма, а их соотечественники в Англии — нет. Последствия стали фатальными для того, что осталось от английского королевства Франция.

### Глава двадцать четвертая.
Нарушение перемирия

Во Франции нарушения перемирия с каждым днем становились все более вопиющими. 28 февраля 1449 года Бофорт написал Карлу VII письмо, в котором жаловался, что с августа предыдущего года Роберт де Флок и его гарнизон в Лувье совершили ряд бесчинств, напав на суда на Сене, захватив вина на 800 т.л. (46.667 ф.с.) и совершив набег на деревню Кевревиль, недалеко от Пон-де-л'Арк, где они избили жителей, называя их лживыми предателями и английскими собаками, и нанесли ущерб их их имуществу. Люди из Мон-Сен-Мишель и Гранвиля были не лучше, "ежедневно совершая бесконечные преступления, убийства, грабежи, захватывая рабочих, когда рыскали ночью в десяти или двенадцати лигах от своих баз, пленяя их для получения выкупа, как они делают это до сих пор, как будто сейчас время войны, причем объявленной войны"[705].

Еще хуже, поскольку это было намеренно спланированное нападение, а не партизанщина или результат отсутствия дисциплины, был рейд, возглавляемый солдатами гарнизона Дьеппа, 25 февраля, в Масленичный вторник, последний день пиршеств перед воздержанием Великого поста. От 160 до 180 человек, "вооруженных и одетых в броню, как на войне", ворвались в приход Торси-ле-Гран, в 10-и милях к юго-западу от Дьеппа, где проходило важное собрание королевских чиновников. Они взяли в плен многих из них, в том числе лейтенанта и прево бальяжа Ко, лейтенанта виконта Арка и, что самое впечатляющее, Симона Морье, королевского советника, который был прево Парижа до изгнания англичан в 1436 году и находился там по своим частным делам. В результате этого рейда два человека были убиты, а остальные, включая некоторых раненых, были схвачены и заключены в темницу в Дьеппе "как во время войны"[706].

Хотя Бофорт признал, что имела место некая провокация, поскольку нормандские чиновники арестовали людей из Дьеппа, и этот вопрос расследовался его хранителями перемирия, такие действия были непростительны. Поскольку у Карла также были причины для жалобы на то, что англичане укрепляют Сен-Жам-де-Беврон и Мортен, обе стороны направили посланников, чтобы попытаться решить эти вопросы[707].

Однако прежде чем были сделаны какие-либо выводы, произошло еще одно крупное нарушение перемирия, на этот раз со стороны англичан. 24 марта 1449 года Франсуа де Сурьен захватил город и замок Фужер в Бретани, недалеко от нормандской границы. На первый взгляд, это был просто независимый набег иностранного капитана-наемника. Фужер был богатым торговым городом, который Сурьен основательно разграбил, захватив добычу на сумму 2.000.000 т.л. (116.67 млн. ф.с.), после чего обосновался со своими людьми в замке и стал грабить весь район, взимая appâtis, захватывая пленных и "в целом совершая все обычные военные подвиги". Когда возмущенный герцог Бретонский послал своего герольда в Нормандию и Англию с требованием возмещения ущерба и узнать, по чьей инициативе это было сделано, и Бофорт, и Саффолк отрицали свою причастность и полностью отреклись от действий Сурьена[708].

Это было откровенной ложью. Захват Фужера был тщательно спланирован в Лондоне по крайней мере за 15 месяцев до этого. Согласно отчету Сурьена обо всем этом деле, написанному в марте 1450 года, идея была выдвинута еще летом 1446 года. В июне того года под давлением Прежана де Коэтиви, одного из группы влиятельных бретонцев при королевском дворе, Карл VII приказал герцогу Бретонскому арестовать его брата-англофила Жиля по обвинению в сговоре с англичанами. Для этого обвинения были некоторые основания, поскольку Жиль получал от англичан пенсию и был важным сторонником союза с ними в то время, когда сам герцог больше склонялся к французам и, возможно, Жиль даже надеялся с помощью англичан вернуть себе земли присвоенные его братом. Английская администрация в Нормандии, безусловно, предоставила ему охрану за несколько недель до его ареста и предупредила его о заговоре против него. Когда Жиля все же заключили в тюрьму, были поданы официальные протесты и рассмотрен вопрос о его спасении, так Сурьен утверждал, что "Мэтью Гоф и другие настоятельно просили Томассена дю Кесне и других моих людей найти способ освободить милорда Жиля Бретонского". Саффолк, однако, предложил маршалу Сурьена в Вернёе, который в то время находился в Англии, альтернативный план: его господин, известный подобными подвигами, должен захватить Фужер, чтобы обменять его на свободу Жиля. Саффолк заверил, что для Сурьена за это дело не будет никаких последствий[709].

Выбор Саффолка в пользу Фужера, вероятно, был продиктован не только его богатством и расположением вблизи нормандской границы, но и тем, что ранее он принадлежал Жану, герцогу Алансонскому. Чтобы собрать средства на выкуп после своего пленения при Вернёе в 1424 году, герцог Алансонский неохотно заложил город герцогу Бретонскому за 80.000 экю (5.83 млн. ф.с.) и никогда не простил Карла VII помочь ему вернуть его. После участия в мятеже Прагерия герцог впал в немилость у короля и сделал несколько предложений англичанам. Например, летом 1440 года он обратился к сенешалю Гаскони за военной помощью для своего мятежа. Следующим летом он послал своего личного представителя в Аржантан, чтобы предупредить местного капитана о том, что владелец замка продал и предал англичан, и передал ему список имен предателей, чтобы капитан мог их арестовать. В интересах Саффолка было угодить герцогу Алансонскому, а в интересах герцога — отобрать Фужер у герцога Бретонского. Хотя нет веских доказательств его причастности, известно, что по крайней мере один из агентов герцога Алансонского поддерживал связь с Сурьеном[710].

Возможно, чтобы подстраховаться, Сурьен сказал, что он не сможет осуществить задуманное без базы на границе Нижней Нормандии. Саффолк пошел на это, убедив лорда Фастольфа сдать свой замок Конде-сюр-Нуаро, расположенный в 50-и милях к северо-западу от Фужера. В качестве дополнительного стимула Саффолк предложил Сурьену самый престижный приз из рук короля: приглашение стать рыцарем Ордена Подвязки вместо Джона Холланда, графа Хантингдона и герцога Эксетера, который умер в августе 1447 года. Для арагонского солдата удачи это была честь, от которой нельзя было отказаться. Его вступление в Орден 8 декабря 1447 года стало удобным прикрытием для поездки в Англию, чтобы лично обсудить план по захвату Фужера с Саффолком и Бофортом, чье назначение на пост генерал-лейтенанта должно было быть подтверждено. Заручившись их поддержкой, Сурьен вернулся в Нормандию и в течение следующего года посылал своих шпионов в Фужер, чтобы выяснить состояние его обороны, а также собирал поддержку и сведения для своего предприятия, посещая гарнизоны Нижней Нормандии под прикрытием совместного с Толботом поручения от Бофорта провести сбор и смотр войск[711].

В свете этих действий развертывание отряда Мандфорда и войск, выведенных из Мэна в Сен-Жам-де-Беврон, приобретает более зловещую интерпретацию. Разобранная крепость находилась всего в 14-и милях к северо-западу от Фужера. Возможно, в результате многочисленных жалоб Карла VII на восстановление Сен-Жам-де-Беврон и соседнего Мортена, Бофорт в последний момент испугался и 26 февраля 1449 года отправил своего герольда к Сурьену, запретив ему что-либо предпринимать без прямого приказа Генриха VI. В ответ Сурьен недвусмысленно заявил, что его планы слишком далеко зашли, чтобы он мог отступить. Около 600 солдат были собраны в Конде-сюр-Нуаро, Томассен дю Кесне доставил туда штурмовые лестницы, а инструменты, необходимые Сурьену для взлома ворот в Фужере, которые Бофорт лично приказал изготовить мастеру в Руане, были уже готовы.

23 марта 1449 года Сурьен подал сигнал к началу, двинувшись в направлении Авранша, чтобы обмануть французских шпионов, которые, как он знал, будут следить за ним, а затем под покровом ночи направился к своей истинной цели. На следующий день, около двух часов ночи, часть его отряда поднялась на городские стены по штурмовым лестницам и захватила замок врасплох. Операция, по крайней мере, с военной точки зрения, завершилась полным триумфом. Обрадованный Бофорт отправил в Фужер свои поздравления вместе с луками, стрелами, порохом и кулевринами, чтобы пополнить запасы замка, и приказал Сурьену держать свои войска в состоянии боевой готовности и ждать дальнейших приказов от Толбота[712].

Захват Фужера стал печально известен как причина возобновления войны между Англией и Францией. Однако сам по себе он не был достаточной причиной для возобновления военных действий, не в последнюю очередь потому, что конфликт касался только Англии и Бретани. Однако этот инцидент сыграл на руку Карлу VII. Как и в случае с уступкой Мэна, он сразу принял сторону герцога и превратил дело в затрагивающее его личную честь как короля.

Когда бретонский посланник потребовал объяснений, Сурьен дал понять, что он действовал не по своей инициативе. "Я имею право брать, но не отдавать, — сказал он, а затем, обратив внимание посланника на свой знак Ордена Подвязки, который он носил на видном месте, заявив, — не спрашивайте меня больше ни о чем. Разве вы не видите, что я являюсь членом Ордена Подвязки? И этого должно быть для вас достаточно!"[713].

Сначала этот инцидент рассматривался как любое другое нарушение перемирия. Герцог Бретонский потребовал возвращения Фужера и компенсаций, а когда этого не последовало, обратился к Карлу VII, который с энтузиазмом взялся за дело. Карл написал Бофорту официальное письмо с требованием сатисфакции за захват Фужера, но при этом дал молчаливое согласие на ответные действия. Его выбор пал на Роберта де Флока, капитана-изменника из Эврё, который 21 апреля совершил грабительский рейд до ворот Манта, расположенного в 30-и милях, угрожая взять его штурмом. Когда английские хранители перемирия выразили протест, представители Карла отреклись от всего и заявили, что Флок действовал без королевского приказа, но в ответ на всеобщее возмущение захватом Фужера англичанами[714].

Однако в начале мая, не найдя выхода из тупика, в который привел захват Фужера, Флок совершил более эффектный захват с помощью бретонца Жана де Брезе, капитана Лувье. Гийом Хоэль, купец, ежедневно проезжавший по 7-мильной дороге между Лувье и Пон-де-л'Арк, сообщил им, что город плохо охраняется, и предложил план его захвата. В назначенный день оба капитана отправили несколько своих людей, одного за другим, чтобы избежать обнаружения, в трактир в пригороде, куда должен был приехать Хоэль. В ту же ночь Флок и Брезе спрятали несколько сотен солдат в засаде вокруг города.

Перед самым рассветом, взяв в плен трактирщика и нагрузив повозку вином, двое из солдат, переодетые плотниками, проводили Хоэля до подъемного моста города. Хоэль окликнул привратника, сказав, что очень спешит, и предложил ему деньги, чтобы тот впустил его. Привратник опустил мост, но когда он наклонился, чтобы подобрать монету, которую Хоэль специально уронил, купец убил его кинжалом. Два "плотника" уже были на мосту и убили второго англичанина, вызванного для помощи привратнику.

Поскольку вход на Пон-де-л'Арк был открыт и не охранялся, Флок и Брезе вывели своих людей из засады и ворвались в город. Примечательно, что вместо обычного французского боевого клича "Сен-Дени!", они кричали "Сент-Ив! Бретань!", давая понять, что это была месть за взятие Фужера. Возможно, это также был способ избежать нарушения перемирия со стороны Франции, поскольку это не было акцией, совершенной от имени ее короля. Французы взяли город с легкостью, поскольку большинство его жителей еще спали, и захватили от 100 до 120 пленных, включая лорда Фоконберга, который по несчастью решил там заночевать. Не решаясь сдаться скромному лучнику, он был так тяжело ранен, что едва не умер, и его увезли в Лувье, где он оставался пленником в руках французов в течение трех лет. Через несколько дней Флок и Брезе повторили свой успех, взяв соседние крепости Конш, где "город [был захвачен] внезапно в результате измены, а замок — капитулировал", и Жерберуа, "захваченный хитроумными средствами очень рано утром" в отсутствие капитана, где все 30 англичан, находившиеся в этом месте, были преданы смерти[715].

Пон-де-л'Арк был городом огромной стратегической важности, и считался воротами в Нижнюю Нормандию. Его потеря и захват такого опытного капитана, как Фоконберг, стали серьезным ударом для английской администрации в Нормандии. По словам одного из наблюдателей, Бофорт выглядел так, словно его поразила молния, когда он получил эту новость. Хотя он поклялся немедленно вернуть Пон-де-л'Арк, он не продвинулся дальше демонстрации силы, отправив Толбота с "большим количеством солдат" к Понт-Одеме, примерно в 30-и милях к западу от потерянного города. Однако даже Толбот не осмелился рискнуть на военную конфронтацию, поскольку это положило бы конец всякой надежде на восстановление перемирия[716].

Еще до падения Пон-де-л'Арк Толбот отправил в Англию Уильяма Глостера, начальника королевской артиллерии. Обращение Бофорта к Парламенту в феврале не нашло отклика, и Глостеру было поручено передать сообщение о том, что Нормандия отчаянно нуждается в деньгах, людях и боеприпасах. Английские гарнизоны были близки к бунту, потому что им не платили. Жан Лампе, капитан Авранша, был вынужден прибегнуть к радикальным мерам: когда его люди угрожали уйти, если им не заплатят, и он не мог отправить гонцов в Руан из-за небезопасной дороги, он насильно взял 2.170 т.л. (126.583 ф.с.) у сборщика налогов для виконта, хотя и выдал ему квитанцию на всю сумму. Ричард Харингтон, бальи Кана, также использовал угрозу насилия против своего сборщика налогов, чтобы получить 600 т.л. (35.000 ф.с.) для оплаты подкреплений, которые он привел для обороны города[717].

То, что люди их уровня были вынуждены прибегнуть к таким средствам, чтобы получить свое законное жалованье, свидетельствовало о плачевном состоянии финансов Нормандии. В мае Бофорт созвал Генеральные Штаты, чтобы добиться выплаты жалования гарнизонам: первоначально собрание должно было состояться в Кане, но было перенесено в Руан, так как Бофорт не хотел покидать город в условиях нарастающего кризиса. Известие о взятии Пон-де-л'Арк пришло во время сессии, что побудило Генеральные Штаты предоставить субсидии, и 2 июня Осборн Мандефорд, теперь уже нормандский казначей, издал приказ о новом налоге[718].

Эти же новости побудили Саффолка согласиться послать Бофорту и Толботу подкрепление из 100 латников и 1.200 лучников, которым было приказано собраться в необычайно короткий срок к 11 июня в Портсмуте, и Саффолк сообщил Совету в Руане, что возглавит эту армию сам. Однако, не имея средств, он оказался в затруднительном положении. Согласно оценке, представленной Парламенту в начале года, король уже был в долгах на сумму 372.000 ф.с. (195.3 млн. ф.с.), "что является большой и неподъемной суммой". Поскольку Генрих был столь же расточителен в своих подарках, как и в раздаче титулов, его годовой доход в 5.000 ф.с. (2.63 млн. ф.с.) значительно уступал его расходам, ведь только содержание двора обходилось королю в 24.000 ф.с. (12.6 млн. ф.с.) в год[719]. В этих обстоятельствах неудивительно, что у него не было средств на Нормандию или что Парламент не желал выделять ему больше субсидий. Только 16 июля, после жарких споров, Палата Общин неохотно увеличила половину субсидии, которую она предоставила ранее, до одной десятой и пятнадцатой части. Эта сумма должна была собираться в течение двух лет, и, что примечательно, ни одна из этих субсидий не была направлена на оборону Нормандии[720].

В течение мая и июня сторонники перемирия продолжали переговоры по Фужеру, их встречи дополнялись различными посольствами, в которых Гийом Кузино, принимавший столь активное участие в сдаче Мэна, снова играл ведущую роль. Бофорт упорно отказывался возвращать захваченный город и выплачивать компенсацию, вероятно, потому, что был полон решимости осуществить первоначальный план обмена Фужера на Жиля Бретонского. И в этом он почти преуспел. Артур де Ришмон убедил Карла VII, что продолжающееся заключение Жиля в тюрьме может вызвать проблемы в Бретани и что его освобождение будет способствовать возврату Фужера. Поэтому Карл отправил Прежана де Коэтиви обратно к герцогу, который сначала согласился освободить брата, но затем, в самый последний момент, 30 мая 1449 года, неожиданно отменил свой приказ[721].

Его решение, вероятно, следует объяснить другим актом агрессии со стороны англичан, совершенным всего за неделю до этого Робертом Уиннингтоном, эсквайром из Девоншира, который заключил контракт на службу королю на море "для очищения оного и истребления разбойников и пиратов, которые ежедневно приносят все возможные неприятности". Вместо того чтобы уничтожать французских и бретонских пиратов, которые охотились на английские торговое суда в Ла-Манше и чья деятельность была постоянной причиной жалоб на протяжении десятилетий, 23 апреля, Уиннингтон захватил флотилию из более ста кораблей, с бретонской солью, шедшей из залива Бургнеф и привел ее на остров Уайт. Это был крупный дипломатический инцидент, поскольку торговля бретонской солью была чрезвычайно ценной и большая часть Европы зависела от нее для засолки мяса и рыбы, а корабли шли под нейтральными флагами Ганзейского союза, голландцев и фламандцев[722].

Это была акция, типичная для отсутствия координации между правительствами Англии и Нормандии, и она усугубила и без того напряженную и деликатную ситуацию. Вместе с английской неуступчивостью по поводу компенсаций за захват Фужера, это подтолкнуло герцога Бретонского в объятия Карла VII и менее чем через месяц они заключили наступательный и оборонительный союз, а герцог начал подготовку к войне[723].

Все известные нам сведения об окончательном срыве переговоров о мире исходят от французской стороны и по понятным причинам являются пристрастными. Они включают резюме, составленное в июле 1449 года, чтобы оправдать заявление Карла о том, что перемирие непоправимо нарушено, и отчет, написанный в 1460-х годах, когда Людовик XI пытался включить Бретань в состав французского государства[724].

Согласно этим сведениям, а также французским хронистам, среди которых было распространено резюме 1449 года, Бофорт упрямо отказывался от всех требований вернуть Фужер, тем самым нарушая перемирие; он также отказался от разумного последнего предложения, сделанного ему 4 июля, что если он вернет Фужер и все в нем награбленное или возместит его стоимость к 25 июля, то в течение 15-и дней Карл сделает то же самое с Пон-де-л'Арк, Коншем и Жерберуа и освободит лорда Фоконберга. Все это очень похоже на пропаганду Генриха V в 1415 году, когда он пытался оправдать свое решение начать войну, чтобы защитить свои "справедливые права и наследство" против "неразумного" и "упрямого" противника.

Резюме 1449 года показывает, что Бофорт делал встречные предложения, хотя мы и не знаем, какими они были, и что он прибегнул к стандартной тактике затягивания времени, обратившись к королю за дальнейшими инструкциями. Более важно то, что он стремился к тому, чтобы вопрос о суверенитете над Бретанью рассматривался как "открытый вопрос" и, следовательно, не учитывался в любом соглашении, которое может быть достигнуто. Это был разумный вариант, поскольку суверенитет принадлежал королю Франции, а на этот титул претендовали и Карл VII, и Генрих VI и за годы, прошедшие после заключения договора в Труа, герцоги Бретонские приносили оммаж обоим королям, последний раз Карлу VII 16 марта 1446 года[725].

То, что Саффолк не включил Бретань в список английских союзников при подписании Турского перемирия в 1444 году, было исправлено Лавардинским договором 1448 года — хотя и не так, как рассказывается в нелепой истории, появившейся в 1460-х годах, о том как англичане хитроумно организовали подписание договора в полночь, без света свечей, на дне рва в Ле-Мане, обманув таким образом французских посланников в темноте. На переговорах 1449 года Бофорт, очевидно, пытался использовать аргумент, что Бретань была подвассальна Генриху VI, чтобы заявить, что захват Фужера был действием против его собственного вассала и, следовательно, не являлся нарушением перемирия с Францией. В ответ Карл гневно настаивал на том, что он всегда и неоспоримо обладал суверенитетом над Бретанью и превращение этого в "открытый вопрос" ставит под сомнение его право на то, "что является вопросом наивысшей важности, который касается короля больше, чем почти любой другой, который может возникнуть в этом королевстве". В своем резюме он утверждал, что это было доказательством того, что Бофорт не имел ни малейшего желания приступать к урегулированию. Это дало Карлу VII возможность превратить нарушение перемирия в повод для войны[726].

Бофорт, похоже, не имел ни малейшего представления о том, что происходило нечто иное, чем обычные изматывающие дипломатические переговоры, ведь в конце концов, если французы жаловались, что захват Фужера был нарушением перемирия, то и захват Пон-де-л'Арк, Конша и Жерберуа тоже был таковым. Он также, похоже, не знал, несмотря на развитую систему шпионажа, которая в прошлом всегда была эффективной, что Карл просто использовал переговоры как прикрытие для своих последних приготовлений к вторжению в Нормандию. Несколько больших армий собирались на границах герцогства, чтобы начать наступление в трех направлениях: с запада из Бретани в Нижнюю Нормандию под командованием герцога и его дяди Артура де Ришмона; в центре под командованием Орлеанского бастарда, которому помогал герцог Алансонский со своей базы в Анжу; и с востока из Пикардии в Верхнюю Нормандию под командованием графов д'Э и де Сен-Поль.

Тот факт, что Луи, граф де Сен-Поль, взял на себя командование французской армией, имел огромное значение. Дом Люксембургов был главной опорой Бедфорда в последние годы его пребывания регентом Франции, а после его смерти члены этой семьи отказались воевать против англичан. Жан де Люксембург умер в январе 1441 года, так и не признав Аррасский договор, а в сентябре того же года племяннику Жана, Луи, графу де Сен-Поль, который служил в армии Карла VII во время осады Понтуаза, было разрешено вернуться домой раньше, чтобы избежать участия в последнем штурме. Однако теперь, когда его связи с английской администрацией были давно разорваны, он вызвался командовать армией вторжения[727].

То, что Сен-Поль сделал это с одобрения своего сюзерена, Филиппа Бургундского, также заслуживает внимания. Герцог поддерживал мир с Англией и Францией с 1439 года, но захват кораблей с солью флотом Уиннингтона в мае 1449 года вызвал у него такое же негодование, как и у герцога Бретонского, поскольку были захвачены голландские и фламандские суда. Герцог Бургундский ответил арестом английских купцов находившихся в его владениях, конфискацией их товаров и отправкой четырех военных кораблей для патрулирования побережья Нормандии и Бретани. Он отказался участвовать в планах вторжения Карла VII, но разрешил ему набирать добровольцев в бургундских владениях[728].

Еще до официального объявления войны другой крупный английский бастион пал в результате сочетания предательства и применения силы. Мельник из Вернёя, которого избили за то, что он заснул во время ночного дозора, отомстил, проехав 24 мили до Эврё, чтобы предложить свои услуги Роберту де Флоку и Пьеру де Брезе. 20 июля, когда он в очередной раз заступил на дежурство, он уговорил своих товарищей по ночному дозору уйти пораньше, потому что было воскресенье и им нужно было успеть к мессе. Затем он показал ожидающим французам, где его мельница примыкает к городским стенам, и помог им установить там штурмовые лестницы. Французы смогли взобраться на стены незамеченными и захватить город врасплох. Часть английского гарнизона укрылась в замке, но на следующее утро тот же мельник показал как отвести воду из рва, что позволило французам взять замок штурмом.

Оставшиеся англичане вместе с примерно 30-ю ведущими горожанами отступили в последний оплот, Серую башню, которая была сильно укреплена и окружена рвом, но не имела запаса провизии. В тот же день Орлеанский бастард, недавно назначенный военным лейтенантом короля, прибыл в Вернёй во главе своей армии и окружил башню. Осажденные уже отправили призыв к Толботу и Мандефорду, которые отправились из Руана во главе колонны помощи, ожидая встретить только французов, захвативших Вернёй. Поэтому они были потрясены, когда, приблизившись к Аркуру, увидели Орлеанского бастарда и его огромную армию, вышедшую, чтобы перехватить их. Толбот быстро расставил свои повозки в круг, разместил своих людей внутри импровизированного вагенбурга и отказался вступать в бой. Когда наступила ночь, он отступил под покровом темноты в замок Аркур. Безнадежно уступая в численности и вооружении, Толбот не имел другого выхода, кроме как вернуться в Руан, оставив защитников Серой башни на произвол судьбы[729].

В том, что город и замок Вернёй были захвачены во время действия Турского перемирия, есть своя справедливость. Капитаном этого места был не кто иной, как Франсуа де Сурьен, который сейчас находился в Фужере, а его лейтенант, племянник Жан де Сурьен, и его подручный Томассен дю Кесне были среди защитников Серой башни.

Захват Вернёя и введение Орлеанским бастардом армии в герцогство были еще одним нарушением перемирия, которое Бофорт мог привести в длинном списке нарушений с обеих сторон. Однако смысла в этом было мало. 31 июля 1449 года его посланники были вызваны к Карлу VII в его замок Рош-Траншелион, где их обязали выслушать перечень проступков, совершенных английской администрацией в Нормандии с момента прибытия Бофорта, а затем официально сообщили, что в результате Карл "полностью и с честью освобождается и снимает с себя обязательства по соблюдению перемирия". Это было объявление войны[730].

С впечатляющей скоростью и эффективностью началось массированное вторжение в Нормандию. Графы д'Э и де Сен-Поль вторглись с востока, переправившись через Сену у Пон-де-л'Арк, а 8 августа они захватили небольшой замок Ножан-Пре, гарнизон которого капитулировал после короткого штурма. Англичанам позволили уйти, оставив оружие, а сам замок был сожжен. 12 августа графы объединились с Орлеанским бастардом, Гокуром и Сентраем, которые привели 2.000 человек из Эврё, чтобы окружить Понт-Одеме, небольшой, но важный узловой город в 32-х милях к западу от Руана, недалеко от Онфлёра и Пон-л'Эвека.

Этот город, очевидно, был выбран в качестве цели как из-за его расположения, так и из-за того, что его стены были невысоки и по крайней мере, частично состояли из деревянных частоколов. Не задерживаясь на осаду, французы атаковали город, обстреляв его из артиллерии и переправившись на лошадях через затопленные водой рвы. Они быстро взяли город штурмом, но затем столкнулись с неожиданным сопротивлением, поскольку не знали, что несколькими днями ранее Фульк Эйтон и Осборн Мандефорд привели в Понт-Одеме подкрепление. После ожесточенной рукопашной схватки на улицах англичане были подавлены превосходящей численностью противника и отступили в каменный дом в конце города. Затем Орлеанский бастард лично возглавил штурм этого последнего оплота англичан, и, столкнувшись с перспективой расправы над всеми своими людьми, Эйтон капитулировал, передав свой меч Орлеанскому бастарду на лестнице дома. Двадцать два бургундских оруженосца были посвящены в рыцари в результате этого подвига[731].

Из Понт-Одеме победоносные армии повернули на запад, направившись к Лизье, по пути захватив Пон-л'Эвек, который сдался при их приближении, когда его гарнизон сбежал. Лизье оказался столь же покладистым. Его епископом был хронист Тома Базен, который в детстве испытал малоприятные перипетии, когда его родители бежали перед вторгшимися армиями Генриха V. Они вернулись в родной Кодбек в 1419 году, но через 20 лет были снова изгнаны "ужасающей тиранией" Фулька Эйтона, "отвратительного англичанина и свирепого разбойника", чьи люди, по словам Базена, не уступали ему в порочности. В то время как его родители поселились в Руане, сам Базен вернулся в Нормандию только в 1441 году, проведя все эти годы в качестве юриста-каноника в Париже, Лувене и Италии. Решив, что английское завоевание будет постоянным, он вернулся, чтобы занять должность в новом университете в Кане, стал его ректором и, наконец, в 1447 году был возведен в епископы[732].

У Базена не было сил для обороны. Когда французы приблизились, он созвал собрание городского Совета и взял на себя обязательство вести переговоры о капитуляции. Его многолетняя юридическая подготовка, очевидно, принесла свои плоды, поскольку ему удалось добиться разрешения на свободный выход английского гарнизона со всем его имуществом и на то, чтобы он сам, глава собора и жители города оставались владельцами всех своих земель, имущества и товаров. Ценой, которую он заплатил, стало то, что Лизье перешел под власть Карла VII вместе с семью зависимыми замками и крепостями по соседству, включая Орбек, центр виконтства. Одним махом, не дав ни одного сражения, Орлеанский бастард подчинил себе весь округ. Это был, безусловно, чистый и эффективный способ завоевания[733].

Сотрудничество Базена было щедро вознаграждено. Через 12 дней после сдачи Лизье он принес клятву верности Карлу VII в Вернёе и был назначен членом Большого Совета с ежегодной пенсией в 1.000 т.л. (58.333 ф.с.). Карл был столь же щедр к горожанам Вернёя, которые воевали против него. 23 августа Серая башня капитулировала. Даже без поставок Толбота ее защитникам удалось продержаться еще пять недель, но когда они, наконец, капитулировали из-за отсутствия продовольствия, внутри оказалось всего 30 человек. Большинство из них были нормандцами, поддерживавшими английский режим, для которых теперь был придуман унизительный термин "французские ренегаты". Жан де Сурьен, проявив фамильную находчивость и, возможно, с помощью навыков своего подручного Томассена дю Кесне, воспользовался небрежностью ночного дозора и сбежал вместе с большинством других защитников и всем ценным, что осталось в башне. Несмотря на свое раздражение таким поворотом событий, Карл великодушно помиловал всех "ренегатов", укрывшихся в башне, это был жест, призванный привлечь на свою сторону будущих подданных. В помиловании, кстати, упоминаются три человека: два чиновника, виконт и граф Вернёй, а также Робин дю Валь, которые были "причиной и средством захвата", что позволяет предположить, что предательство имело более широкий размах, чем просто один обиженный мельник[734].

Присутствие Карла VII в Вернёе не было случайностью. Место победы Бедфорда в 1424 году, и величайшего поражения французов в битве со времен Азенкура, стало первым городом, которое он выбрал для триумфального въезда в качестве короля Франции, в состав которой вскоре войдет все герцогство Нормандия.

### Глава двадцать пятая.
Завоевание

Завоевание Нормандии формально началось 26 августа, когда объединенные армии Орлеанского бастарда и графов д'Э и де Сен-Поль появились перед Мантом. Призванные сдаться, несколько сотен жителей собрались в ратуше, чтобы выслушать обращение мэра и единодушно согласились, что "следует найти способ, не подвергая город пушечному или иному разрушению, получить хорошую капитуляцию, наиболее выгодную и почетную из всех возможных"[735].

Поскольку лейтенант Томаса Ху хотел сопротивляться, некоторые горожане захватили одни из укрепленных ворот и настояли на том, что откроют их, если он не передумает, вынудив его согласиться на капитуляцию. Согласно условиям капитуляции, гарнизону и всем тем, кто пожелал покинуть город, были выданы охранные грамоты, позволявшие им сделать это, взяв с собой свое имущество, но без оружия и доспехов. Те, кто остался и присягнул на верность Карлу, оставались в своем праве владеть имуществом, положении, свободах и привилегиях, "какими они были до подчинения покойному королю Генриху Английскому"[736].

Капитуляция Лизье и Манта определила характер всей предстоящей кампании. Большинство обнесенных стенами городов, когда их заставляли выбирать между капитуляцией на щедрых условиях, сохранявших статус-кво, и штурмом с вероятной потерей всего, разумно выбирали первое. Часто, если гарнизон решал сопротивляться, жители либо восставали и заставляли его подчиниться, либо сами делали предложение осаждающим и впускали их в город. Французские хронисты, естественно, увидели в этом непреодолимую волну народной поддержки Карла VII: разгромленный и покоренный народ радостно приветствовал своего короля-освободителя. Правда же заключалась в том, что это было связано скорее с корыстными интересами, чем с патриотизмом.

Возможно, более наглядно это было продемонстрировано количеством капитанов, которые принимали деньги за сдачу своих крепостей. Самым ярким примером этого был Лонгни, который был сдан в конце августа 1449 года. Капитаном Лонгни был Франсуа де Сурьен: его жена и семья жили в замке, и на время своего отсутствия он доверил должность лейтенанта своему зятю, Ришару де Эпаулю, последнему оставшемуся в живых представителю древнего нормандского рода. Возможно, что Эпауль был возмущен тем, как английская администрация отреклась от его тестя и бросила его в Фужере, а позже, в ходе французского расследования, он заявит, что пытался отговорить Сурьена от выполнения миссии, считая, что он позорит себя и свою семью.

Но факты остаются фактами, Эпауль принял 12.000 экю (875.000 ф.с.) от Пьера де Брезе, чтобы впустить французов в крепость и стоял в стороне, пока они преодолевали сопротивление и брали в плен некоторых защитников замка, вероятно, испанцев и других иностранных солдат удачи, которых Сурьен регулярно нанимал на службу. Он снова стоял в стороне, когда его теще, которая была оправданно "очень недовольна" им, было велено уехать, забрав с собой свое имущество, а затем принял капитанство в Лонгни от имени Карла VII и принес присягу своему новому господину. Позже он получил еще 450 т.л. (26.250 ф.с.) "для распределения между двенадцатью франкоговорящими военными товарищами, которые находились в указанном месте с ним и под его началом…. и его союзниками, как за то, что они вместе с ним были причиной сдачи указанного места, так и за то, что они пришли в повиновение королю… и выполнили свой долг".

Вместо принципиальной смены верности, поскольку он считал, что его семью обесчестили и предали англичане, эти факты говорят о корыстных действиях человека, который увидел возможность одним махом получить капитанство, сбросить зависимость от своего арагонского тестя и обогатиться. Есть определенное злобное удовольствие в том, чтобы узнать, что он недолго наслаждался своими незаконно нажитыми богатствами. В 1451 году он начал судебный процесс против наследников первоначальных владельцев замка, требуя 10.000 т.л. (583.333 ф.с.) в качестве компенсации за ремонт, который он произвел, но в итоге Парламент постановил, что Лонгни принадлежал им по праву и должен быть возвращен им без каких-либо условий[737].

Ришар де Эпауль был, по крайней мере, коренным нормандцем. У двух других перебежчиков не было такого оправдания, хотя оба изменили верность по одной и той же причине: они женились на богатых француженках и могли потерять все, сохранив верность Англии. Джон Эдвардс, валлийский капитан Ла-Рош-Гюйон от имени Симона Морье, был убежден своей женой и взяткой в 4.500 т.л. (262.500 ф.с.) принести присягу Карлу VII и остался на своем посту. Через месяц, в октябре 1449 года, за ним последовал Ричард Мербери, англичанин, который был членом двора Бедфорда и, по крайней мере, с 1425 года капитаном Жизора. Родители его жены выступили в качестве посредников и договорились о том, что в обмен на сдачу Жизора и принесение присяги два его сына, Джон и Хэмон, которые были захвачены в плен при Понт-Одеме, будут освобождены без уплаты выкупа. Мербери не сохранил свое капитанство, которое было передано Раулю де Гокуру в качестве награды за его многолетнюю службу французской короне и с учетом его преклонного возраста. В качестве компенсации за сдачу столь важного английского опорного пункта Мербери получил право на владение землями своей жены и капитанство в Сен-Жермен-ан-Ле. Его английский лейтенант, некто "Рейнфокс" (возможно, тот самый "Рейнфорт", который сопровождал Мэтью Гофа в Эльзас летом 1444 года и позже жил за счет земли в районе Кана), получил 687 т.л. (40.075 ф.с.) от Пьера де Брезе за свою роль в передаче Жизора Карлу VII[738].

К началу сентября 1449 года Вернон, замок Дангю и Гурне также сдались. Английский гарнизон в Верноне продолжал демонстрировать неповиновение, насмехаясь над герольдом, посланным потребовать ключи от города, и отдавая ему все старые ключи, которые только можно было найти. Когда вольные стрелки в своем первом успешном бою захватили артиллерийское укрепление на острове посреди реки, что привело к захвату моста, жители решили сдаться "независимо от того, хотят этого англичане или нет". Гарнизон, выразив формальный протест, согласился с их решением, потребовав подтвердить письменно, что они не давали согласия и не желали капитулировать, но были вынуждены это сделать, и добился отсрочки сдачи в надежде на помощь из Руана. Поскольку помощи не последовало, город и замок были сданы вместе[739].

Первой крепостью, оказавшей реальное сопротивление, стал Аркур, где гарнизоном командовал Ричард Фрогенхалл, один из капитанов, сопротивлявшихся передаче Мэна. Осада длилась 15 дней и отличалась как потерями, убитыми артиллерией с каждой стороны, так и тем, что Орлеанский бастард выставил перед воротами картину с изображением Фрогенхалла, висящего вниз головой. Это был стандартный метод публичного осуждения и унижения человека, нарушившего рыцарский кодекс поведения. Предполагаемое преступление Фрогенхалла заключалось в том, что он нарушил клятву не брать в руки оружие против французов. Таннеги дю Шатель в 1438 году подобным образом отомстил Саффолку, Роберту Уиллоуби и Томасу Блаунту, осудив их за клятвопреступление и повесив на воротах Парижа "очень неприятные картины на каждой из которых был изображен рыцарь, один из великих английских лордов, подвешенный за ноги на виселице, в шпорах, полностью вооруженный, за исключением шлема на голове, связываемый дьяволом цепями, а внизу картины — два грязных, уродливых ворона, которые выглядели так, будто выклевывают ему глаза"[740].

В сентябре темп завоевания ускорился: Франциск, герцог Бретонский, и Артур де Ришмон вторглись в Нижнюю Нормандию с запада с армией в 6.000 человек. Оставив брата герцога, Пьера, охранять бретонские границы и избегая больших английских пограничных крепостей, они продвигались по полуострову Котантен, захватив сначала Кутанс, затем Сен-Ло и, наконец, Карантан и Валонь. Ни один из этих городов не оказал сопротивления, хотя самый маленький гарнизон в Нормандии, Понт-Дуве, недалеко от Карантана, где капитаном был Дикон Чаттертон, отказался сдаться и был взят штурмом[741].

В другом месте герцогства люди из гарнизона Дьеппа отважились и захватили врасплох Фекамп, взяв в плен 97 английских солдат на борту корабля, который вошел в гавань сразу после этого, не зная, что город только что перешел в руки врага. Тук, Эссе, Эксмес и Алансон пали без боя, а в Аржантане горожане выставили французский штандарт, чтобы указать, где французы могут войти в город. Гарнизон отступил в замок, но пушка пробила в стенах пролом, достаточный для проезда телеги, и заставила защитников сдаться[742].

И все это время, несмотря на отчаянные мольбы о помощи, Бофорт и английская администрация сидели в Руане и ничего не предпринимали. Даже Толбот, некогда славившийся своей энергией и смелостью, не решился выступить, но, в отличие от французов, в его распоряжении не было полевой армии. Ни один солдат не мог быть отвлечен из гарнизонов, а 3.000 человек, обещанных из Англии к июню 1449 года, так и не появились. Только 55 латников и 408 лучников прибыли на континент, 31 июля, под командованием сэра Уильяма Пейто[743].

Не располагая людскими и денежными ресурсами, которыми в изобилии располагал Карл VII, Толбот не мог сделать ничего, кроме того, чтобы Руан не попал в руки французов. Однако и ему предстояло разделить опыт многих капитанов и гарнизонов, захват которых он не смог предотвратить. В начале октября объединенные армии Орлеанского бастарда, графов д'Э и де Сен-Поль, Рене Анжуйского и неутомимого 78-летнего Рауля де Гокура подошли к Руану, а Карл VII лично прибыл к городу, чтобы наблюдать за ходом осады. Две попытки призвать город к сдаче были пресечены гарнизоном, который не позволил герольдам приблизиться к стенам.

Руанцы все еще хранили горькие воспоминания о долгой и ужасной осаде 1418–19 годов. Они также предчувствовали грядущие события, поскольку в течение шести недель до появления армии Карла VII перед воротами города в него не поступало никаких припасов. Поэтому группа горожан захватила участок стены между двумя башнями и показала свою готовность сдаться. 16 октября Орлеанский бастард подвел отряд к этому участку стены, приставил штурмовые лестницы и, посвятив в рыцари дюжину своих боевых товарищей, включая Гийома Кузино, перебросил их на стены. Они не подумали о Толботе, который, наконец, воодушевившись, лично возглавил контратаку, в ходе которой около 50-и или 60-и французов, включая руанцев, были убиты или взяты в плен, стена была отбита, а захватчики отброшены. Однако на следующий день горожане в таком количестве пришли к Бофорту с требованием позволить архиепископу вести переговоры о сдаче от их имени, что тот неохотно но все же дал свое согласие. Это было то, на что он был готов пойти, поскольку, когда ему были представлены предложенные условия капитуляции, Бофорт дал такой враждебный ответ, что горожане взбунтовались, вынудив его и остальных англичан отступить в Руанский замок, где они и забаррикадировались. Поэтому руанцы открыли ворота, передали ключи Орлеанскому бастарду и заставили сдаться гарнизон, охранявший мост[744].

Когда город оказался в руках французов, Бофорт, Толбот и канцлер Томас Ху оказались запертыми в замке вместе с 1.200 солдат, многие из которых были беженцами из сдавшихся гарнизонов. Поскольку продовольствие было в дефиците, а перспектив на помощь не было, у них не было другого реального выхода, кроме как договариваться о том, как выбраться из ловушки. Карл, который, похоже, недолюбливал Бофорта как лично, так и за ту должность которую он занимал, был полон решимости получить как можно более высокую цену. Он окружил замок своими людьми и огромным количеством пушек, как бы готовясь к осаде, и потребовал, чтобы Бофорт сдал не только Руан, но и все опорные пункты, оставшиеся в руках англичан во всем Па-де-Ко, а именно: Кодбек, Танкарвиль, Лильбонн, Арфлёр, Монтивилье и Арк. Кроме того, Бофорт должен был заплатить выкуп в размере 50.000 салюдоров (4.01 млн. ф.с.) в течение 12-и месяцев и предоставить восемь заложников в качестве гарантии выполнения условий, включая своего свояка Толбота и его пасынка Томаса Рооса, а также Ричарда Фрогенхалла и Ричарда Гауэра, сына Томаса Гауэра, капитана Шербура, последней английской крепости оставшейся на полуострове Котантен. На этих условиях Бофорт, его жена, дети и все остальные, кто решил отправиться с ним, должны были с охранными грамотами уехать в Англию, забрав с собой все свое имущество, кроме тяжелой артиллерии, пленных и казны[745].

29 октября 1449 года Бофорт поставил свою печать на капитуляции Руана, купив свою жизнь ценой своей чести. Новость о капитуляции Руана вызвала в Англии шок, возмущение и стыд, особенно потому, что речь шла о потере других ключевых опорных пунктов, которые в то время даже не подверглись нападению. Осада длилась менее трех недель от начала до конца, и хотя замок был взят, его даже начали обстреливать. Капитуляция Бофорта без какого-либо сопротивления вполне могла быть расценена как измена. Возможно, это дошло до него еще до отъезда из Франции, поскольку, сев на корабль в Арфлёре, он не вернулся в Англию, а направился в Кан[746].

Через неделю после капитуляции Руана было сдано еще одно знаковое место в истории этих смутных времен. 5 ноября Франсуа де Сурьен сдал Фужер герцогу Бретонскому, утверждая, что он продержался пять недель под сильной бомбардировкой, несмотря на дезертирство своих людей, которые вернулись в свои гарнизоны, оказавшиеся теперь под угрозой, и сославшись на бездействие английского правительства, которое обещало, но не прислало ему подкрепления под командованием Роберта де Вера. 400 человек действительно переправились во Францию вместе с де Вером в сентябре, но добрались не дальше Кана, где бальи и жители умоляли их остаться, чтобы защитить свой город. Сурьен получил 10.000 экю (729.167 ф.с.) за сдачу Фужера, но потерял Вернёй, Лоньи и все свои земли в Нормандии и Ниверне. Горечь от того, что от него отреклись и Саффолк и Бофорт, заставила его отказаться от своего драгоценного членства в Ордене Подвязки, поступить на службу к герцогу Бургундскому и в конечном итоге стать натурализованным подданным короля Франции[747].

Только теперь, когда было уже слишком поздно, английское правительство предприняло шаги по оказанию помощи Нормандии. 21 и 22 ноября в Кан и Шербур были отправлены 1.000 длинных луков, 2.000 снопов стрел, 2.880 тетив, 1.800 фунтов пороха и множество другого вооружения с двумя артиллеристами и "хитрым" или искусным "плотником для изготовления снаряжения". 4 декабря сэр Томас Кириэлл заключил контракт на службу во Франции с 425 латниками и 2.080 лучниками, но Саффолк не смог найти денег на выплату жалованья и оплату транспортных расходов. Казначею пришлось заложить драгоценности короны, чтобы получить заем на экспедицию, потому что "мы еще не обзавелись деньгами", а король был вынужден умолять крупных землевладельцев Уэсткантри оказать любезность и предоставить свои суда для освобождения Нормандии. Даже после смерти кардинал Бофорт оставался главным банкиром короны: его душеприказчики выдали займы на общую сумму 8.333 ф.с. 6 ш. 8 п. (4,38 млн. ф.с.), а сам Саффолк дал взаймы короне 2.773 ф.с. (1.46 млн. ф.с.)[748].

Парламент был спешно созван 6 ноября, когда пришло известие о падении Руана и предвидя предстоящие бурные заседания, сэр Джон Попхэм, ветеран Азенкура и французских войн, которого Палата Общин выбрала спикером, отказался от этой обязанности, сославшись на возраст и немощь. Самый политизированный Парламент столетия теперь стремился отомстить тем, кого считал ответственными за разворачивающуюся катастрофу, а именно тем, кто заключил Турское перемирие. Адам Молейнс, епископ Чичестерский, был вынужден сложить с себя должность хранителя Тайной печати. 9 января 1450 года, когда он пытался доставить жалованье неоплаченным и бунтующим войскам Кириэлла, ожидавшим отправки в Портсмуте, на него напали, осудили как "предателя, продавшего Нормандию" и убили люди капитана Катберта Колвилла, человека с большим военным стажем[749].

Слухи о том, что умирающий Молейнс обвинили Саффолка в предательстве, заставили герцога выступить с эмоциональным заявлением в Парламенте. Он трогательно рассказал о долгой службе своей семьи в войнах короля, о гибели отца под Арфлёром, старшего брата при Азенкуре, двух других при Жаржо и четвертого во Франции в качестве заложника по гарантии выплаты собственного выкупа, о своих личных 34-х годах службы, 17 из которых он провел "не возвращаясь домой и не видя этой земли". Предал бы он все это "за посулы француза"?

Это был риторический вопрос, но Парламент решил, что так оно и есть. 28 января Саффолк был заключен в Тауэр, а через десять дней ему был объявлен официальный импичмент как предателю, который на протяжении многих лет был "последователем и пособником" Карла VII. Освобождение герцога Орлеанского, передача Мэна, неспособность включить Бретань в число английских союзников и, как подразумевалось, брак Генриха с Маргаритой Анжуйской, которую пренебрежительно называли "французской королевой", теперь рассматривались как доказательство его дьявольских махинаций с целью продажи двух королевств французам. Многие обвинения были нелепыми, отражая скорее желание Парламента найти козла отпущения, чем истинные причины бедствия. Саффолк протестовал и заявил, что он не несет единоличной ответственности: "столь великие дела не могли быть совершены или приведены в исполнение одним лишь им, если только другие лица не внесли свою лепту и не были посвящены в них так же, как и он". 17 марта, на заседании Палаты Лордов, Генрих "по собственному совету" снял с Саффолка обвинение каравшиеся смертной казнью и приговорил его к пяти годам изгнания, начиная с 1 мая, за менее тяжкие преступления — коррупцию и казнокрадство. Но когда, 2 мая, Саффолк пересекал Ла-Манш, его судно было перехвачено королевским кораблем, он был взят в плен и, после импровизированного суда, проведенного командой, обезглавлен во имя "сообщества королевства"[750].

Тем временем ситуация в Нормандии становилась все более отчаянной. 20 ноября Мэтью Гоф и его лейтенант, лучник, ставший оруженосцем и хронистом, Кристофер Хэнсон, сдали изолированную крепость Беллем после того, как к нему не пришла помощь. Даже якобы неприступный Шато-Гайяр, который до этого пришлось морить голодом в течение многих месяцев, капитулировал 23 ноября после осады, длившейся всего пять недель, что, безусловно, доказывает недостаток провизии и боеприпасов в нормандских гарнизонах, на который жаловался Бофорт. 8 декабря Орлеанский бастард, взяв с собой 6.000 солдат, 4.000 вольных стрелков и 16 больших пушек, осадил Арфлёр. Из всех английских крепостей, которые должны были сдаться в рамках капитуляции Руана, только Арфлёр отказался подчиниться. При поддержке английского правительства, которое организовало поставки ячменя, пшеницы и солода, Арфлёру удалось продержаться до Рождества, но затем, 1 января 1450 года, он был вынужден капитулировать. В городе находилось так много англичан, среди которых было 1.600 солдат гарнизона и еще 400 человек, бежавших из захваченных крепостей, что была дана отсрочка еще на два дня, чтобы все они могли эвакуироваться по морю[751].

Из Арфлёра Орлеанский бастард направился в Онфлёр, расположенный на другой стороне устья Сены, который в течение четырех недель выдерживал тяжелые бомбардировки и минирование, прежде чем тоже согласился сдаться, если до 18 февраля ему не будет оказана помощь. Французы, очевидно, думали, что может быть предпринята попытка спасения города, так как они приняли меры предосторожности и укрепили свои позиции, но Бофорт остался в Кане, а армия Кириэлла все еще ожидала отправки в Англию, поэтому капитуляция прошла беспрепятственно, и гарнизон также отплыл домой[752].

Только в середине марта, более чем через три месяца после заключения контракта, Кириэлл наконец прибыл во Францию. Если бы он высадился в Кане, то мог бы объединить силы с Бофортом и начать кампанию по расширению английской территории за пределы Кана и Байе. Вместо этого, что совершенно необъяснимо, он высадился в Шербуре, единственном порту, который еще оставался в руках англичан, но был изолированным форпостом на самой северной оконечности полуострова Котантен. С ним было 2.500 человек и большой артиллерийский обоз, что говорит о том, что это была не просто полевая армия, а армия, предназначенная для отвоевания захваченных крепостей. Встревоженные, французские власти в Кутансе отправили срочные сообщения герцогу Бретонскому, адмиралу, маршалу и коннетаблю Франции, умоляя их прибыть "со всей силой и усердием" для отражения врага[753].

Первым делом Кириэлл осадил Валонь, расположенную в 11-и милях от Шербура. Город сдался через три недели, но только после прибытия к англичанам подкрепления из 1.800 человек, доставленных из Кана, Байе и Вира Робертом де Вером, Мэтью Гофом и Генри Норбери. Это был первый и последний успех в этой кампании. После сдачи Валони Кириэлл возобновил свой 67-мильный путь в Кан, минуя Карантан и выбрав прямой путь через залив с использованием бродов Сен-Клеман, которые были проходимы только во время отлива. Жан де Бурбон, граф Клермонский, был предупрежден о переправе англичан сторожем с церковной колокольни в Карантане и собрал все свои силы, чтобы преследовать их, одновременно отправив Артуру де Ришмону в Сен-Ло просьбу помочь перехватить врага.

15 апреля 1450 года граф Клермонский, под командованием которого находилось около 3.000 человек, настиг англичан возле Форминьи, деревни в 10-и милях к западу от Байе. Предупрежденный об их приближении, Кириэлл успел выбрать оборонительную позицию с небольшой рекой в тылу, вырыть рвы и установить колья, чтобы защитить свою линию с фронта от кавалерийской атаки. Благодаря превосходству в численности и сильной позиции, он легко отразил фланговую атаку войск Клермона, а его лучники даже успели захватить два небольших полевых орудия. Пьеру де Брезе удалось сплотить отступающие войска и начать полномасштабную атаку, которая также могла бы потерпеть поражение, если бы в этот критический момент не подоспел Артур де Ришмон с 2.000 своих людей. Оказавшись в клещах между двумя армиями, Кириэлл попытался повернуть свой левый фланг, чтобы встретить новую угрозу, но в неразберихе его войска расстроились и были разгромлены. Гоф и де Вер сумели пробиться к старому мосту через реку с остатками левого фланга и смогли бежать в Байе. Кириэлл, Норбери и многие латники были взяты в плен, но остальная часть английской армии, несравненные лучники, была перебита на месте. 3.774 были похоронены на поле в 14-и могильных ямах, а французы, для сравнения, потеряли лишь горстку людей. Это была месть французов за Азенкур[754].

Сражение при Форминьи положило конец слабой надежде на то, что завоевание французами Нормандии можно остановить, а тем более обратить вспять. Победоносные французские армии двинулись на Вире, этот выбор, несомненно, был продиктован отчасти тем, что его капитан, Генри Норбери, теперь был пленником в их руках. Вире оказал пустяковое сопротивление, а затем сдался в обмен на освобождение Норбери без выкупа и возможность гарнизона отбыть в Кан со своим имуществом. Командиром артиллерии в этой осаде, кстати, как и в других неназванных местах, был Джон Хауэлл, валлиец, находившийся на службе у Ришмона[755].

Граф Клермонский и Артур де Ришмон теперь пошли каждый своей дорогой, первый — чтобы присоединиться к Орлеанскому бастарду в осаде Байе, второй — чтобы помочь своему племяннику в осаде Авранша. Обороной Байе командовал Мэтью Гоф, но даже он не смог выдержать натиска пушек Жана Бюро, которые за 16 дней превратили стены города в руины. Две несанкционированные попытки взять Байе штурмом были отбиты за один день, в результате чего от стрел и ядер, погибло много людей с обеих сторон, но в конце концов Гоф был вынужден капитулировать до начала полномасштабного штурма. 16 мая англичанам разрешили уйти в Шербур, забрав с собой жен и детей, но оставив все свое имущество. Поскольку среди них было более 400 женщин и множество детей, которые теперь все были обездолены, французы милосердно предоставили им повозки для переезда в Шербур. Раненым солдатам дали отсрочку на месяц, прежде чем они должны были уйти, но остальные, включая Гофа, должны были идти пешком, каждый с палкой в руке в знак того, что они безоружны и ничего не имеют при себе, что также являлось общепризнанным символом безопасного прохода[756].

За четыре дня до эвакуации Байе, Авранш также сдался после ожесточенной обороны, длившейся три недели, которая, как говорят, была вдохновлена женой капитана Джона Лампета. Она переоделась в мужскую одежду и ходила из дома в дом, призывая жителей присоединиться к отпору осаждающим с помощью того что попадет под руку, а затем вернулась к женской одежде, чтобы очаровать Франциска Бретонского и выторговать лучшие условия капитуляции, как только сопротивление перестало быть возможным. Поскольку герцог умер вскоре после этого свидания, предполагалось, что она либо отравила, либо околдовала его — хотя ее чары не дали англичанам ничего, кроме свободы и ухода с пустыми руками[757].

В начале июня французские армии объединились, чтобы осадить Кан. 20.000 солдат окружили город, а Бюро привлек сотни землекопов, рабочих и плотников со всего региона для помощи в рытье мины, которая проходила под крепостными рвами, и обрушила башню и участок стены возле аббатства Сент-Этьен. В этот момент, как было хорошо известно обеим сторонам, Кан можно было взять штурмом. Разграбление города Генрихом V в 1417 году все еще было настолько тяжелым воспоминанием, что ни у одной из сторон не хватило решимости пойти на это снова. 24 июня 1450 года Бофорт подписал свою вторую капитуляцию за восемь месяцев. 4.000 англичан в Кане, включая семьи Бофорта, бальи Ричарда Харингтона, Роберта де Вера и Фулька Эйтона, снова разрешалось покинуть город со всем своим движимым имуществом, включая личное оружие, но на этот раз они должны были отплыть на корабле в Англию и никуда больше. А цена выкупа возросла с 50.000 салюдоров (4.01 млн. ф.с.) до 300.000 экю (21.88 млн. ф.с.)[758].

Бофорт слишком хорошо понимал всю чудовищность того, что он делает, поэтому он, видимо, предпринял отчаянную попытку добиться другого исхода. Он предложил 4.000 экю и 50 ф.с. (291.667 и 26.250 ф.с.) Робину Кэмпбеллу, лейтенанту Роберта Каннингема, капитана шотландской гвардии Карла VII, чтобы тот организовал похищение Орлеанского бастарда или одного из трех других названных приближенных короля и вывел 1.500 англичан из Кана. Треть из этих людей должна была быть конной и ринуться к месту прибывания Карла, "чтобы схватить его, доставить в Шербур и обратить в бегство его армию", а остальные должны были уничтожить французскую артиллерию, поджигая бочки с порохом и заклепывая пушки железными клиньями. Заговор, если он был подлинным, очевидно, провалился, хотя, когда он был раскрыт несколько лет спустя, Кэмпбелл и еще один шотландский гвардеец были обезглавлены и четвертованы как предатели, а их капитан был уволен и изгнан из двора[759].

Капитуляция Кана означала конец для немногих оставшихся английских гарнизонов. 6 июля, после непродолжительной борьбы, Фалез сдался Сентраю и Бюро в обмен на безоговорочное освобождение своего капитана Джона Толбота, которого держали в плену после сдачи Руана, поскольку условия капитуляции были нарушены отказом Арфлёра сдаться. В гордом, но безнадежном жесте неповиновения защитники Фалеза добились права отложить свою сдачу до 21 июля на случай, если на помощь все же придет английская армия. Последний крупный оплот на южной границе, Донфрон, последовал примеру Фалеза 2 августа[760].

Теперь в руках англичан оставался только Шербур, крепость, способная вместить тысячный гарнизон, которая ни разу не подвергалась штурму с момента возведения городских стен в середине XIV века. Шербур находился на узкой скале, его тройной обвод стена дополнялся четвертой стеной — морем, которое дважды в день превращало это место в изолированный остров. Если какая-либо крепость и могла стать английским Мон-Сен-Мишель, то это был Шербур. Он и раньше выживал как изолированный форпост, проведя 16 лет в руках англичан с 1378 по 1394 год. В 1418 году герцогу Глостеру потребовалось пять месяцев, чтобы взять его, и он добился этого только благодаря помощи предателя в гарнизоне. Теперь же на это ушло всего несколько недель.

Коннетабль Франции Артур де Ришмон лично руководил осадой, а Жан Бюро снова задействовал свою тяжелую артиллерию, которая оказалась столь эффективной при принуждении других крепостей к сдаче. Проявляя новаторские методы, которые вызывали страх и восхищение в равной степени, Бюро даже установил три бомбарды и пушку на песке, накрыв их вощеными шкурами, прижатыми камнями, чтобы защитить их во время прилива. Таким образом, он поддерживал регулярный обстрел со всех сторон, хотя, по слухам, до десяти его пушек взорвались при выстреле, что было обычной проблема средневековой артиллерии. Самой заметной жертвой осады стал адмирал Франции Прежан де Коэтиви, который был убит пушечным выстрелом из крепости, но многие другие умерли от болезней, которые быстро распространялись в нездоровых условиях осадного лагеря[761].

В отличие от многих других крепостей, Шербур имел возможность получать припасы, переправляемые через Ла-Манш из Англии, так в июне 1450 года на помощь ему были отправлены два артиллериста, огромное количество селитры, серы, луков, стрел и тетив, а также пшеницы, солода и хмеля, потому что Шербур тогда находился "в большой опасности", поскольку "не был обеспечен военным снаряжением и продуктами, как того требует необходимость". 14 августа двум сержантам короля было выплачено вознаграждение за их расходы по найму кораблей в западных и северных портах Англии "для отправки морем всего необходимого, чтобы спасти наш город и замок Шербур"[762].

Но этого было слишком мало и слишком поздно и Шербур капитулировал 12 августа 1450 года. Сам факт того, что он продержался так долго, по сравнению с позорной быстротой, с которой пало большинство крепостей, сделал его капитана, Томаса Гауэра, популярным героем. Его восхваляли как "мудрого и доблестного" эсквайра, "который провел большую часть своей жизни на службе королю и в военных походах ради сохранения общественного блага в королевствах Франции и Англии". Однако большинство людей не знали, что под обычным публичным договором о капитуляции скрывалась частная сделка, которая показала, что Гауэр был фактически подкуплен, чтобы сдать город. Его сын Ричард, который, как и Толбот, стал заложником при сдаче Руана, должен был быть освобожден без всяких условий; 2.000 экю (145.833 ф.с.) должны были быть выплачены солдатам гарнизона; дополнительные суммы должны были быть предоставлены в качестве выкупа за некоторых английских пленных, включая 2.000 экю за Дикона Чаттертона, капитана Понт-Дуве. Все расходы по возвращению англичан и их имущества домой должны были быть оплачены французской стороной и наконец, что самое существенное, деньги также были потрачены "на подарки, которые необходимо было сделать тайно некоторым рыцарям и джентльменам английской партии"[763].

Таким образом, последний бастион английского королевства Франция не пал после героической, но тщетной обороны, а был просто продан французам. "Шербура больше нет, — писал Джеймс Грешем Джону Пастону несколько дней спустя, — и у нас теперь нет ни фута земли в Нормандии". Унижение и гнев, которые испытывали в Англии, были сравнимы только с ликованием во Франции. Как Генрих V сделал годовщину Азенкура днем, который должен был отмечаться специальными мессами в Англии, так и Карл VII постановил, что годовщина падения Шербура отныне должна быть национальным праздником благодарения. Завоевание английского королевства Франция было завершено[764].

### Эпилог

В том, что твердыня, проданная англичанам в 1418 году, должна была быть продана обратно французам в 1450 году, была определенная ирония судьбы, потому что в падении Шербура не было ничего неизбежного. Он выстоял раньше, и мог бы выстоять снова. В конце концов, Кале еще столетие будет находиться в руках англичан. Разница заключалась в том, что Кале имел решающее значение для английской экономики, и его выживание было обеспечено финансовой поддержкой и политической силой могущественного торгового лобби в Англии. Ни один город в английском королевстве Франция, даже Руан, никогда не имел такого финансового значения как Кале для короны и королевства. Отдельные лица выигрывали — и теряли — огромные поместья и состояния во Франции, но затраты государственного бюджета на защиту этих частных интересов значительно превышали любые выгоды, которые они приносили английской экономике.

Завоевание Нормандии заняло всего один год и шесть дней, "что является великим чудом и очень большим изумлением", — писал один французский хронист.

> Также ясно видно, что Господь благословил его: ведь никогда прежде столь великая страна не была завоевана за столь короткое время, с такими незначительными потерями среди людей и солдат, и разрушениями и ущербом для сельской местности, что в значительной степени делает честь и похвалу королю, принцам и другим сеньорам… и всем остальным, кто сопровождал их в отвоевании упомянутого герцогства[765].

Реконкиста была достигнута точно таким же образом, как и первоначальное завоевание. Карл VII с запозданием перенял методы своего величайшего противника: его войска были обучены и дисциплинированы, он вложил значительные средства в новейшую артиллерию, у него был большой военный фонд для финансирования своих кампаний, и он в конце концов лично вышел на поле боя. Как и Генрих V, Карл использовал смесь угрозы насилия и обещания помилования, чтобы добиться покорности городов и крепостей, и не гнушался использовать подкуп, чтобы добиться быстрой и безболезненной капитуляции.

То, что он смог добиться столь многого за столь короткое время, также объяснялось развалом английской администрации. Несмотря на предупреждения Саффолка, Бофорта и многих других, и Англия, и Нормандия были убаюканы ложным чувством безопасности из-за перемирия. Когда началась война, они оказались неподготовленными, дезорганизованными и не имели ни желания, ни средств для сопротивления. И, как и у французов в 1417 году, у них не было никого, к кому они могли бы обратиться за твердым и харизматичным руководством. Генрих VI, наименее воинственный из английских королей, не имел ни желания, ни возможности лично возглавить оборону герцогства. Годы фракционной борьбы среди его советников привели к тому, что роль генерал-лейтенанта была политизирована и выхолощена: ни один из назначенцев не обладал талантами или способностями Бедфорда и, как следствие, не смог сплотить две нации для объединения против общего врага. Генрих V встретил большее сопротивление в своем первоначальном завоевании, потому что у обороняющихся всегда была надежда на помощь, а нормандские города и гарнизоны в последние дни существования английского королевства Франция точно знали, что никто не придет им на помощь. Поэтому они предпочли подчиниться добровольно, а не быть принужденными к этому силой.

Генрих V вторгся во Францию как глава суверенной державы, действуя в одностороннем порядке и использующая гражданские войны во Франции в своих интересах. Роковым недостатком его создания английского королевства Франция стал договор в Труа, который втянул его в эти гражданские войны, превратив его в бургиньонского сторонника и навязав ему непосильную войну за завоевание остальной Франции. Когда Бургундия вышла из альянса, английское дело было оставлено на произвол судьбы. Тот факт, что Нормандия оставалась в руках англичан еще 15 лет, был в равной степени связан как с французскими неудачами, так и с английскими успехами. Если бы Карл прислушался к мнению некоторых своих советников, герцогство могло быть вновь завоевано после ошеломительных побед Жанны д'Арк и его собственной коронации, ведь оно, безусловно, было очень близко к тому, чтобы быть потерянным англичанами в 1436 году после смерти Бедфорда и Аррасского договора.

Если бы Генрих V довольствовался только завоеванием Нормандии, результат мог бы быть и иным. Его колонизация англичанами могла бы сделать герцогство способным защитить себя за счет собственных ресурсов, а также обеспечить безопасность, необходимую для процветания сельского хозяйства и торговли. Английский король в качестве герцога Нормандии, несомненно, был бы более приемлем для французов, чем английский король во Франции, ведь Гасконь, в конце концов, почти 300 лет служила именно таким примером. Хотя Гасконь принадлежала английской короне по праву наследования, а не завоевания, между нормандцами и англичанами существовало общее наследие, которое Генрих выявил и начал развивать.

Заселение земель и создание постоянных гарнизонов, каждый со своей квотой англичан, способствовало межнациональным бракам на всех уровнях общества, создавая новую связь между покоренными и завоевателями. Когда наступил конец, сотни, если не тысячи людей должны были принять нелегкое решение: остаться во Франции или вернуться в Англию. Многие, кто имел работу и семьи во Франции, предпочли остаться, среди них вышивальщик из Бедфорда Томас Брайдон, чья дочь вышла замуж за француза, а внук занялся его ремеслом и представлял его в гильдии вышивальщиков Руана. И коннетабль Ришмон, и новый сенешаль Нормандии Пьер де Брезе были рады нанять в свои армии квалифицированных английских и валлийских солдат. А одним из ранних примеров проявления традиционной английской профессии является наем герцогом Алансонским, в 1450-х годах, английского камердинера[766].

С другой стороны, многие французы, работавшие на англичан, предпочли отправиться в добровольное изгнание вместе со своими работодателями: такие люди, как Жерве ле Вулр, королевский секретарь, который все еще служил короне через 13 лет после отъезда из Франции; или безымянный иллюминатор рукописей, который последовал за Фастольфом из Парижа в Нормандию и в Англию, чтобы продолжать пользоваться его покровительством; или даже Жан де Лаболь и Гермон Паж, которым было отписано по 20 ш. (525 ф.с.) в завещании Фулька Эйтона в 1454 году, "поскольку они оба пришли со мной из Нормандии"[767].

Тем не менее, в Лондон шел постоянный поток английских беженцев "в бедных одеждах, жалких на вид". Не только лишенные собственности землевладельцы, изгнанные солдаты и англичане, возвращающиеся домой, но и мужчины с французскими женами и детьми, которые никогда раньше не бывали в Англии. Томас Гауэр, например, привез свою жену, уроженку Алансона, которую он предусмотрительно натурализовал как английскую подданную в 1433 году, а также сына, свобода которого была куплена сдачей Шербура. Удачливые изгнанники прибыли со всеми своим имуществом, нагруженным в повозки, но многие, лишившись дома и средств к существованию, прибыли нищими, не имея ничего, кроме одежды на теле[768].

Для них, как и для многих англичан, личная цена была невыносимо высока: на каждого Корнуолла или Фастольфа, нажившего огромное богатство, приходился Джон Мор, оставшийся нищим после семикратного пленения, или Джон Кириэлл, который через 20 лет после потери Нормандии все еще оставался французским пленником, потому что ни он, ни его брат не могли позволить себе собрать выкуп[769]. Хотя лишь немногие заплатили такую страшную цену, как Саффолк, который потерял отца, четырех братьев и, в конечном счете, собственную жизнь, десятилетия непрерывных военных действий привели к тому, что тысячи отцов, братьев и сыновей с обеих сторон безвременно ушли из жизни.

Англия, в которую вернулись беженцы, была больше похожа на Францию, из которой они уехали, чем на мирное, процветающее и упорядоченное королевство, которым правил Генрих V. Восстание Джека Кэда вспыхнуло в мае 1450 года, отчасти вызванное гневом на Саффолка и "предателей", из-за которых "королевство Франция было потеряно… и наши истинные лорды, рыцари и эсквайры, и многие добрые йомены… потеряны и проданы до того, как они ушли воевать". За убийствами Саффолка и Молейнса быстро последовали убийства их ближайших соратников: лорд Сэй и Сил, бывший казначей, был обезглавлен на улице по требованию толпы, а Уильям Эйскоу, епископ Солсбери, который сочетал браком Генриха VI и "Французскую волчицу", был оттащен от алтаря во время мессы и забит камнями до смерти. Мэтью Гоф, совершивший столько смелых подвигов во Франции, был убит при попытке отбить Лондонский мост у мятежников[770].

Ужасная ирония заключалась в том, что первый и последний обладатель двух корон Франции и Англии унаследовал не способности своего английского отца, а безумие своего французского деда. Он не смог предотвратить ожесточенную ссору между Бофортом и Йорком, вызванную потерей Нормандии, которая быстро вышла из-под контроля. Когда английский Ахиллес, 66-летний Толбот, был убит на поле боя под Кастильоном в 1453 году, а Гасконь также перешла к Карлу VII, эта новость привела Генриха к душевному расстройству. Физически беспомощный и умственно больной, он стал пешкой в борьбе между домами Ланкастеров и Йорков, а Англия встала на путь гражданской войны. Два последних генерал-лейтенанта Нормандии были убиты, сражаясь друг с другом, а не с французами, а Генрих VI, последний монарх из династии Ланкастеров, был убит в Тауэре в 1471 году по приказу своего преемника, так же как последний король из династии Плантагенетов, Ричард II, был убит по приказу собственного кузена Генриха в 1400 году[771]. Для Генриха VI величайшей трагедией было то, что его стремление к миру во Франции разожгло жестокий конфликт и гражданскую войну в самой Англии и в конечном итоге привело к потере им короны обоих королевств.

### Карты

### Генеалогические таблицы

* Звездочка указывает на то, что один и тот же человек встречается несколько раз в одном семейном древе. Жирным шрифтом выделены английские короли и годы их правления.

### Библиография

##### I: Сокращения, используемые в Примечаниях

Actes ― Paul Le Cacheux (ed.), Actes de la Chancellerie d'Henri VI Concernant La Normandie sous la Domination Anglaise (1422–1435) (Société de l'Histoire de Normandie, 1907; 1908), 2 vols.

Allmand ― C. T. Allmand, Lancastrian Normandy 1415–1450: The History of a Medieval Occupation (Oxford, 1983).

Barker ― Juliet Barker, Agincourt: The King, the Campaign, the Battle (London, 2005).

Beaurepaire ― Charles de Beaurepaire, Les États de Normandie sous la Domination Anglaise (Évreux, 1859).

Berry ― Berry Herald, "Le Recouvrement de Normendie" in Rev. Joseph Stevenson (ed.), Narratives of the Expulsion of the English from Normandy (London, 1863), 239–376.

Blondel ― Robert Blondel, "De Reductione Normanniae" in Rev. Joseph Stevenson (ed.), Narratives of the Expulsion of the English from Normandy (London, 1863), 1–238.

Bossuat ― André Bossuat, Perrinet Gressart et François de Surienne (Paris, 1936).

Bourgeois ― Janet Shirley (ed.), A Parisian Journal, 1405–1449: Translated from the Anonymous Journal d'un Bourgeois de Paris (Oxford, 1968).

Brut ― F. W. D. Brie (ed.), The Brut or The Chronicles of England (London, 1908), vol. ii.

Cagny ― H. Moranvillé (ed.), Chroniques de Perceval de Cagny (Paris, 1902).

CCR ― Calendar of the Close Rolls, Preserved in the PublicRecord Office: Henry V, vols. i — ii, 1413–22; Henry VI, vols. i — v, 1422–54 (London, 1929–32; 1933–47).

Chartier ― Vallet de Viriville (ed.), Chronique de Charles VII, Roi de France, par Jean Chartier (Paris, 1858), 2 vols.

CMSM ― Siméon Luce (ed.), Chronique du Mont-Saint-Michel (1343–1468) (Paris, 1879, 1883), 2 vols.

CPR ― Calendar of the Patent Rolls, Preserved in the Public Record Office: Henry V, vols. i — iii, 1413–22; Henry VI, vols. i — v, 1422–52 (London, 1910–11; 1901–09).

English Suits ― C. T. Allmand and C. A. J. Armstrong, (eds.), English Suits Before the Parlement of Paris 1420–1436, Camden Fourth Series, 26 (Royal Historical Society, 1982).

Escouchy ― G. du Fresne de Beaucourt (ed.), Chronique de Mathieu d'Escouchy (Paris, 1863–4), 3 vols.

FAMA ― La "France Anglaise" au Moyen Âge: Actes du IIIe Congrès National des Sociétés Savantes (Poitiers, 1986) (Paris, 1988).

Foedera ― Thomas Rymer (ed.), Foedera, Conventiones, Litterae (London, 1726–35), 10 vols.

Griffiths ― R. A. Griffiths, The Reign of King Henry VI (Stroud, 2004).

Harriss ― G. L. Harriss, Cardinal Beaufort: A Study of Lancastrian Ascendancy and Decline (Oxford, 1988).

Jeanne ― d'Arc Jeanne d'Arc: Une Époque, un Rayonnement: Colloque d'Histoire Médiévale: Orléans — Octobre 1979 (Paris, 1982).

Jouet ― Roger Jouet, La Résistance à l'Occupation Anglaise en Basse-Normandie (1418–1450), Cahier des Annales de Normandie, no. 5 (Caen, 1969).

Keen ― Maurice Keen, The Laws of War in the Late Middle Ages (London and Toronto, 1965).

Le Cacheux ― Paul Le Cacheux (ed.), Rouen au Temps de Jeanne d'Arc et pendant l'Occupation Anglaise (1419–1449) (Société de l'Histoire de Normandie, 1931).

Little ― Roger G. Little, The Parlement of Poitiers: War, Government and Politics in France 1418–1436 (London, 1984).

Monstrelet ― L. Douët-d'Arcq (ed.), La Chronique d'Enguerran de Monstrelet (Paris, 1859–62), vols. iii — vi.

Newhall ― Richard A. Newhall, The English Conquest of Normandy 1416–1434: A Study in Fifteenth Century Warfare (New Haven and London, 1924).

ODNB ― Oxford Dictionary of National Biography: online version.

Pernoud ― Régine Pernoud, Joan of Arc: by Herself and her Witnesses, trans. Edward Hyams (New York and London, 1982).

Pollard ― A. R. Pollard, John Talbot and the War in France, 1427–1453 (London and New Jersey, 1983).

POPC ― Nicholas Harriss Nicolas [sic] (ed.), Proceedings and Ordinances of the Privy Council of England (London, 1834–7), vols. ii — vi.

PR ― Chris Given-Wilson (ed.), The Parliament Rolls of Medieval England 1275–1504 (Woodbridge and London, 2005), vols. ix — xii.

Ramsay ― James H. Ramsay, Lancaster and York: A Century of English History (1399–1485) (Oxford, 1892), 2 vols.

Stevenson ― Rev. Joseph Stevenson (ed.), Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth of England (London, 1861, 1864), 2 vols.

Taylor ― Craig Taylor (ed. and trans.), Joan of Arc: La Pucelle: Selected Sources (Manchester and New York, 2006).

Thompson ― Guy L. Thompson, Paris and its People under English Rule (Oxford, 1991).

Vale ― M. G. A. Vale, Charles VII (London, 1974).

Vaughan ― Richard Vaughan, Philip the Good: the Apogee of Burgundy (Woodbridge, 2002).

Walsingham ― David Prest (trans.), The Chronica Maiora of Thomas Walsingham 1376–1422, with introduction and notes by James G. Clark (Woodbridge, 2005).

W&W ― James Hamilton Wylie and William Templeton Waugh, The Reign of Henry the Fifth (Cambridge, 1914–29), vol. iii.

##### II: Другие часто цитируемые печатные источники

Библиографические данные книг и статей, цитируемых только один раз, приводятся полностью в соответствующем примечании.

Allmand, Christopher (ed.), "Documents Relating to the Anglo-French Negotiations of 1439", Camden Miscellany, vol. xxiv, Fourth Series, 9 (Royal Historical Society, 1972), 79–149. (ed.), War, Literature and Politics in the Late Middle Ages (Liverpool, 1976). "L'Artillerie de L'Armée Anglaise et son Organisation à l'Époque de Jeanne d'Arc", in Jeanne d'Arc, 73–83. The Hundred Years War: England and France at War c.1300–c.1450 (Cambridge, 1988). (ed.), Power, Culture and Religion in France c.1350–c.1550 (Woodbridge, 1989). "The English and the Church in Lancastrian Normandy" in David Bates and Anne Curry (eds.), England and Normandy in the Middle Ages (London and Rio Grande, 1994), 287–97. Henry V (New Haven and London, 1997).

Armstrong, C. A. J., "La Double Monarchie et la Maison du Bourgogne (1420–1435): Le Déclin d'une Alliance", Annales de Bourgogne, 37 (1965), 81–112. "Sir John Fastolf and the Law of Arms" in Christopher Allmand (ed.), War, Literature and Politics in the Late Middle Ages (Liverpool, 1976), 46–56.

Barker, Juliet, "The Foe Within: Treason in Lancastrian Normandy" in Peter Coss and Christopher Tyerman (eds.), Soldiers, Nobles and Gentlemen (Woodbridge, 2009), 305–20.

Bates, David and Curry, Anne (eds.), England and Normandy in the Middle Ages (London and Rio Grande, 1994).

Baume, Andrew, "Les Opérations Militaires Anglaises pour Expulser les Compagnies Françaises du Pays de Caux et du Vexin Normand 1436–1437" in FAMA, 393–400.

Bellaguet, M.-L. (ed.), Chronique du Religieux de Saint-Denys (Paris, 1844), 6 vols.

Bolton, J. L., "How Sir Thomas Rempston Paid his Ransom: Or, the Mistakes of an Italian Bank" in Linda Clark (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages (Woodbridge, 2007), 101–18.

Bossuat, André, "L'Idée de Nation et la Jurisprudence du Parlement de Paris au XVe Siècle", Revue Historique, 204 (1950), 54–9. "Le Parlement de Paris Pendant l'Occupation Anglaise", Revue Historique, 229 (1963), 19–40.

Brown, Michael, "French Alliance or English Peace? Scotland and the Last Phase of the Hundred Years War, 1415–53" in Linda Clark (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages (Woodbridge, 2007), 81–99.

Carolus-Barré, Louis, "Compiègne et la Guerre 1414–1430", in Fama, 383–92.

Carr, A. D., "Welshmen and the Hundred Years War", The Welsh History Review, 4 (1968–9), 21–46.

Chevalier, Bernard, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII jusqu"à la Bataille de Verneuil'in Jeanne d'Arc, 85–94. Les Bonnes Villes de France du XIVe au XVIe Siècle (Paris, 1982).

Clark, Linda (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages (Woodbridge, 2007).

Collins, Hugh, "Sir John Fastolf, John Lord Talbot and the Dispute over Patay: Ambition and Chivalry in the Fifteenth Century" in Diana Dunn (ed.), War and Society in Medieval and Early Modern Britain (Liverpool, 2000), 114–40.

Contamine, Philippe, "The Norman "Nation" and the French "Nation" in the Fourteenth and Fifteenth Centuries" in David Bates and Anne Curry (eds.), England and Normandy in the Middle Ages (London and Rio Grande, 1994), 215–34.

Contamine, Philippe, Giry-Deloison, Charles, and Keen, Maurice (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle (Villeneuve d'Ascq, 1991).

Curry, Anne, "l'Effet de la Libération de la Ville d'Orléans sur L'Armée Anglaise: Les Problèmes de l'Organisation Militaire en Normandie de 1429 à 1435" in Jeanne d'Arc, 95–106. "The Impact of War and Occupation on Urban Life in Normandy, 1417–1450", French History, vol. i, no. 2 (Oct. 1987), 157–81. "The Nationality of Men-at-Arms Serving in English Armies in Normandy and the Pays de Conquête, 1415–1450: A Preliminary Study", Reading Medieval Studies, 18 (1992), 135–63. The Hundred Years War (Palgrave, 1993). "English Armies in the Fifteenth Century" in Anne Curry and Michael Hughes (eds.), Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War (Woodbridge, 1994), 39–68. "L'Administration Financière de la Normandie Anglaise: Continuité ou Changement?" in Philippe Contamine and Olivier Mattéoni (eds.), La France des Principautés: Les Chambres des Comptes aux XIVe et XVe Siècles (Paris, 1996), 83–103. "Isolated or Integrated? The English Soldier in Lancastrian Normandy" in S. Rees Jones, R. Marks and A. J. Minnis (eds.), Courts and Regions in Medieval Europe (Woodbridge, 2000), 191–210. "Harfleur et les Anglais, 1415–1422" in Pierre Bouet and Véronique Gazeau (eds.), La Normandie et L'Angleterre au Moyen Âge: Colloque de Cerisy-la-Salle (Caen, 2001), 249–63. "The "Coronation Expedition" and Henry VI" s Court in France, 1430 to 1432" in Jenny Stratford (ed.), The Lancastrian Court (Donnington, 2003), 29–52. "After Agincourt, What Next? Henry V and the Campaign of 1416" in Linda Clark (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages (Woodbridge, 2007), 23–51.

Cuttler, S. H., The Law of Treason and Treason Trials in Later Medieval France (Cambridge, 1981).

Debal, Jacques, "La Topographie de l'Enceinte d'Orléans au Temps de Jeanne d'Arc", in Jeanne d'Arc, 23–41.

Desama, Claude, "Jeanne d'Arc et la Diplomatie de Charles VII: L'Ambassade Française auprès de Philippe de Bon en 1429", Annales de Bourgogne, 40 (1968), 290–9.

Devon, Frederick (ed.), Issues of the Exchequer (London, 1837).

Devries, Kelly, Joan of Arc: A Military Leader (Stroud, 2003).

Dickinson, Joycelyne Gledhill, The Congress of Arras 1435 (Oxford, 1955).

Ditcham, Brian G. H., "Mutton Guzzlers and Wine Bags": Foreign Soldiers and Native Reactions in Fifteenth-Century France" in Christopher Allmand (ed.), Power, Culture and Religion in France c.1350–c.1550 (Woodbridge, 1989), 1–13.

Duparc, Pierre (ed.), Procès en Nullité de la Condamnation de Jeanne d'Arc (Paris, 1977–89), 5 vols.

Dupont, André, "Pour ou Contre le Roi d'Angleterre", Bulletin de la Société des Antiquaires de Normandie, liv (1957–8), 147–71.

Ellis, Henry (ed.), Original Letters Illustrative of English History, Series ii (London, 1827), vol. i.

Fowler, Kenneth (ed.), The Hundred Years War (London, 1971). "Truces" in Kenneth Fowler (ed.), The Hundred Years War (London, 1971), 184–215.

Goulay, Dominique, "La Résistance à l'Occupant Anglais en Haute-Normandie (1435–1444)", Annales de Normandie, 36 (Mar. 1986), 37–55.

Harriss, Gerald, Shaping the Nation: England 1360–1461 (Oxford, 2005).

Herwaarden, Jan van, "The Appearance of Joan of Arc" in Jan van Herwaarden (ed.), Joan of Arc: Reality and Myth (Hilversum, 1994).

Jones, Michael, "John Beaufort, Duke of Somerset and the French Expedition of 1443" in Ralph A. Griffiths (ed.), Patronage, the Crown and the Provinces in Later Medieval England (Gloucester, 1981), 79–102.

Jones, Michael K., "L'Imposition Illégale de Taxes en "Normandie Anglaise": une Enquête Gouvernementale en 1446" in FAMA, 285–307. "Somerset, York and the Wars of the Roses", English Historical Review, 411 (1989), 285–307. "Ransom Brokerage in the Fifteenth Century" in Philippe Contamine, Charles Giry-Deloison and Maurice Keen (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle (Villeneuve d'Ascq, 1991), 221–35.

Keen, Maurice, "Diplomacy" in G. L. Harriss (ed.), Henry V: The Practice of Kingship (Oxford, 1985), 189–92. "The End of the Hundred Years War: Lancastrian France and Lancastrian England'in Michael Jones and Malcolm Vale (eds.), England and Her Neighbours, 1066–1453: Essays in Honour of Pierre Chaplais (London, 1989), 297–311.

Lefèvre-Pontalis, Germain, "La Panique Anglaise en Mai 1429", Moyen Âge (1891), 5–20.

Leguai, André, "La "France Bourguignonne" dans le Conflit entre la "France Française" et la "France Anglaise" (1420–1435)"in FAMA, 41–52.

Lewis, P. S., Later Medieval France: The Polity (London, 1968).

Massey, Robert, "The Land Settlement in Lancastrian Normandy" in Tony Pollard (ed.), Property and Politics: Essays in Later Medieval English History (Gloucester and New York, 1984), 76–96. "Lancastrian Rouen: Military Service and Property Holding, 1419–49" in David Bates and Anne Curry (eds.), England and Normandy in the Middle Ages (London and Rio Grande, 1994), 267–86.

McFarlane, K. B., "A Business Partnership in War and Administration, 1421–1445", English Historical Review, 78 (April 1963), 290–310.

Newhall, Richard A., "Henry V" s Policy of Conciliation in Normandy, 1417–1422" in C. H. Taylor and J. L. La Monte (eds.), Anniversary Essays in Medieval History by Students of Charles Homer Haskins (Boston and New York, 1929), 205–29. Muster and Review: A Problem of English Military Administration 1420–1440 (Cambridge, Mass., 1940).

Patourel, John Le, "The Origins of the War" in Kenneth Fowler (ed.), The Hundred Years War (London, 1971), 28–50.

Perroy, Édouard, The Hundred Years War, with an introduction to the English edition by David C. Douglas (London, 1951).

Plaisse, André and Plaisse, Sylvie, La Vie Municipale à Évreux Pendant la Guerre de Cent Ans (Évreux, 1978).

Puiseux, Léon, L'Émigration Normande et la Colonisation Anglaise en Normandie au XVe Siècle (Caen and Paris, 1866).

Quicherat, J.-E.-J. (ed.), Procès de Condamnation et de Réhabilitation de Jeanne d'Arc dite la Pucelle (Paris, 1841–9), 5 vols.

Reynolds, Catherine "Les Angloys, de leur droicte nature, veullent touzjours guerreer": Evidence for Painting in Paris and Normandy, c.1420–1450" in Christopher Allmand (ed.), Power, Culture and Religion in France c.1350–c.1550 (Woodbridge, 1989), 37–55.

Rowe, B. J. H., "A Contemporary Account of the Hundred Years War from 1415 to 1429", English Historical Review, 41 (1926), 504–13. "Discipline in the Norman Garrisons under Bedford, 1422–1435", English Historical Review, 46 (1931), 194–208. "John Duke of Bedford and the Norman "Brigands", English Historical Review, 47 (1932), 583–600. "The Grand Conseil under the Duke of Bedford, 1422–35", Oxford Essays in Medieval History Presented to Herbert Edward Salter (Oxford, 1934), 207–34.

Sommé, Monique, "L'Armée Bourguignonne au Siège de Calais de 1436" in Philippe Contamine, Charles Giry-Deloison and Maurice Keen (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle (Villeneuve d'Ascq, 1991), 197–219.

Stansfield, Michael, "John Holland, Duke of Exeter and Earl of Huntingdon (d. 1447) and the Costs of the Hundred Years War" in Michael Hicks (ed.), Profit, Piety and the Professions in Later Medieval England (Gloucester and Wolfeboro Falls, 1990), 102–18.

Strickland, Matthew, and Hardy, Robert, The Great Warbow: From Hastings to the Mary Rose (Stroud, 2005).

Taylor, C. D., "Brittany and the French Crown: the Legacy of the English Attack on Fougères (1449)" in J. R. Maddicott and D. M. Palliser (eds.), The Medieval State: Essays Presented to James Campbell (London and Rio Grande, 2000), 243–57.

Thompson, Guy, "Monseigneur Saint Denis", his Abbey, and his Town, under the English Occupation, 1420–1436" in Christopher Allmand (ed.), Power, Culture and Religion in France c.1350–c.1550 (Woodbridge, 1989), 15–35.

Tierney, Very Rev. Canon, "Discovery of the Remains of John, 7th Earl of Arundel (obit. 1435)", Sussex Archaeological Collections, 12 (1860), 232–9.

Vale, Malcolm, "Jeanne d'Arc et ses Adversaires: Jeanne, Victime d'Une Guerre Civile?" in Jeanne d'Arc, 203–16.

Vauchez, André, "Jeanne d'Arc et le Prophétisme Féminin des XIVe et XVe Siècles" in Jeanne d'Arc, 159–68.

Williams, Renewal and Reformation: Wales c.1415–1642 (Oxford, 1993).

Wolff, Philippe, Commerces et Marchands de Toulouse (vers 1350–vers 1430) (Paris, 1954).

### Хронология ключевых событий

1417

1 августа ― Генрих V высаживается в устье реки Тук, чтобы начать завоевание Нормандии

9–20 сентября ― Осада и капитуляция Кана

1418

29 мая ― Париж захвачен бургиньонами в результате успешного переворота

29 июля ― Генрих V осаждает Руан

1419

19 января ― Капитуляция Руана и официальное вступление Генриха V в город

11 июня ― Договор в Пуйи: Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский, и Дофин примирились и договорились о сотрудничестве против англичан

10 сентября ― Встреча герцога Бургундского и Дофина на мосту в Монтеро-сюр-Йонн. Герцог Бургундский герцог убит людьми Дофина

1420

21 мая ― договор в Труа: Генрих V признан Карлом VI и бургиньонами наследником и регентом Франции

2 июня ― Генрих V женится на Екатерине Французской в Труа

1421

Февраль ― Генрих V и Екатерина отплывают в Англию. Коронация Екатерины в Вестминстерском аббатстве

22 марта ― Битва при Боже: англичане разбиты объединенными силами французов и шотландцев. Герцог Кларенс убит, Джон, граф Хантингдон, и Джон Бофорт, граф Сомерсет, взяты в плен

Июнь ― Генрих V возвращается во Францию

1422

31 августа ― Смерть Генриха V в Буа-де-Винсенн. Восшествие на престол Генриха VI как короля Англии. Герцог Бедфорд становится регентом Франции, герцог Глостер — протектором Англии

21 октября ― Смерть Карла VI. Генрих VI становится королем Франции

1423

17 апреля ― Амьенский договор: тройственный союз между Англией, Бургундией и Бретанью. Герцог Бедфорд и Артур де Ришмон женятся на сестрах герцога Бургундского

14 июня ― Бедфорд женится на Анне Бургундской в Труа

31 июля ― Битва при Краване: англо-бургундские войска разбивают шотландско-арманьякскую армию

26 сентября ― Граф Саффолк разбит при Ля-Броссиньер, а его братья Уильям и Джон взяты в плен

1424

17 августа ― Битва при Вернёе: герцог Бедфорд наносит сокрушительное поражению шотландско-арманьякской армии. Граф д'Омаль и граф Бьюкен убиты, а герцог Алансонский взят в плен

16 октября ― Герцог Глостер начинает военную кампанию по захвату и оккупации Эно от имени своей жены, Жаклин д'Эно, но отказывается от кампании и возвращается в Англию в апреле 1425 года

1425

8 марта ― Артур де Ришмон отказывается от союза с англичанами и становится коннетаблем Франции от имени Дофина

7 октября ― Сомюрский союзный договор между герцогом Бретонским и Дофином

Декабрь ― Герцог Бедфорд отправляется в Англию для заключения мира между герцогом Глостером и кардиналом Бофортом

1426

15 января ― Англия объявляет войну Бретани

1427

19 марта ― Герцог Бедфорд возвращается во Францию с большим подкреплением

5 сентября ― Войска лорда Фастольфа разбиты при Амбриере

8 сентября ― Герцог Бретонский заключает новый союз с англичанами, принимая договор в Труа

1428

12 октября ― граф Солсбери осаждает Орлеан

3 ноября ― Солсбери умирает от раны, полученной при осаде Орлеана

1429

Ок. 28 февраля ― Жанна д'Арк прибывает в Шинон, чтобы увидеться с Дофином

29 апреля ― Жанна входит в Орлеан с армией помощи

8 мая ― англичане прекращают осаду Орлеана

12 июня ― Жанна берет Жаржо штурмом. Граф Саффолк взят в плен

18 июня ― Битва при Пате: арманьякские войска побеждают Толбота и Фастольфа. Толбот, Скейлз и Ремпстон взяты в плен

17 июля ― Коронация Дофина под именем Карла VII в Реймсе

26 августа ― Жанна и герцог Алансонский берут Сен-Дени

8 сентября ― Жанна и герцог Алансонский терпят неудачу при штурме Парижа. Жанна ранена

6 ноября ― Коронация Генриха VI как короля Англии в Вестминстерском аббатстве

Ок. 24 ноября ― Жанна осаждает Ла-Шарите-сюр-Луар, но через месяц вынуждена отступить

8 декабря ― Ла Гир захватывает Лувье для Карла VII

1430

7 января ― Герцог Бургундский женится на Изабелле Португальской, кузине Генриха VI

23 апреля ― Генрих VI и "коронационная экспедиция" высаживаются в Кале

23 мая ― Жанна д'Арк захвачена бургундцами во время вылазки из Компьеня

1431

9 января ― Суд над Жанной д'Арк в Руане

30 мая ― Жанна приговорена к смерти и сожжена на костре в Руане

25 октября ― Лувье захвачен англичанами после 5-месячной осады

2 декабря ― Торжественный въезд Генрих VI в Париж

13 декабря ― Лилльский договор устанавливает 6-летнее перемирие между Бургундией и Карлом VII

16 декабря ― Генрих VI коронован как король Франции в Нотр-Дам, Париж

1432

29 января ― Генрих VI отплывает из Кале и никогда больше не возвращается во Францию

13 ноября ― Смерть Анны Бургундской, герцогини Бедфорд

27 ноября ― Английский, бургундский и французский посланники встречаются в Осере для мирных переговоров при посредничестве кардинала Альбергати

1433

Февраль ― Мятеж гарнизона Кале

20 апреля ― Брак герцога Бедфорда и Жаккетты де Люксембург

24 июня ― Бедфорд и Жаккетта отплывают в Англию

1434

Июль ― Герцог Бедфорд возвращается во Францию с армией в 1.400 человек

1435

Январь ― Народное восстание в Нижней Нормандии. Кан осажден повстанцами, но они отбиты

6 февраля ― Герцоги Бургундский и Бурбонский подписывают прелиминарии мира и соглашаются встретиться снова в Аррасе

7 мая ― Граф Арундел смертельно ранен и взят в плен Ла Гиром при Жерберуа

12 июня ― Смерть Арундела

12 августа ― Английская, бургундская и французская делегации участвуют в мирной конференции в Аррасе

6 сентября ― Английская делегация прерывает переговоры и покидает Аррас

14 сентября ― Смерть герцога Бедфорда в Руане

21 сентября ― Аррасский договор: примирение Филиппа, герцога Бургундского, и Карла VII

28 октября ― Французы захватывают Дьепп. Народное восстание в Верхней Нормандии

25 ноября ― Французы захватывают Арфлёр, а затем и большую часть прилегающих территорий

1436

Январь — март ― Народное восстание (восстание Бошье) в Нижней Нормандии

13 апреля ― Французы захватывают Париж

Май ― Ричард, герцог Йорк, назначен генерал-лейтенантом Нормандии и приводит туда экспедиционную армию. В ходе последующей кампании, возглавляемой Толботом, удается сохранить Руан и вернуть Па-де-Ко.

9–28 июля ― Неудачная осада Кале бургундцами

Август ― Экспедиция герцога Глостера для помощи Кале отвлечена на рейд во Фландрию

1437

12–13 февраля ― Толбот внезапно захватывает Понтуаз, начиная годичную кампанию, в результате которой отвоевана большая часть Нормандии (кроме Арфлёра и Дьеппа) и вновь открывается коридор Нормандия — Париж.

16 июля ― Ричард, граф Уорик, назначен генерал-лейтенантом Нормандии, но штормы на море задерживают его прибытие до ноября

6 декабря ― Правительство регентства прекращает свое существование в связи с 16-летием Генриха VI и началом его личного правления

1438

Март ― Генрих VI уполномочивает послов заключить мир с Францией

Май ― Джон Бофорт, граф Сомерсет, освобожден в обмен на графа д'Э

Май — июнь ― Мирная конференция в Ванне под председательством герцога Бретонского

1439

14 января ― Толбот захватывает Сен-Жермен-ан-Ле

30 апреля ― Смерть графа Уорика в Руане

Июль — сентябрь ― Мирные переговоры в Кале. Соглашение не достигнуто, кроме англо-бургундского торгового договора

12 сентября ― Падение Мо, последнего оставшегося английского оплота к востоку от Парижа

1440

Февраль ― Джон Бофорт, граф Сомерсет, действующий генерал-лейтенант, приводит экспедиционную армию во Францию

Апрель — сентябрь ― Мятеж Прагерия против Карла VII

2 июля ― Герцог Йорк назначен генерал-лейтенантом Нормандии

Октябрь ― Арфлёр отвоеван англичанами после 3-месячной осады

Ноябрь ― Освобождение из плена Карла, герцога Орлеанского, с целью посредничества в заключении мира между Англией и Францией

1441

Июнь ― Герцог Йорк прибывает в Руан во главе экспедиционной армии и освобождает Понтуаз

15 сентября ― Эврё захвачен французами и так и не возвращен англичанами

19 сентября ― Понтуаз взят штурмом и так и не возвращен англичанами

6 ноября ― Герцог Глостер разводится с Элеонорой Кобэм, которая осуждена за колдовство

1442

Июнь ― Толбот возглавляет армию, набранную в Англии, чтобы вернуть Эврё, Конш, Лувье и Дьепп, но из-за не достаточного количество людей, возвращает только Конш (сентябрь)

1 ноября ― Толбот строит бастиду и осаждает Дьепп.

1443

Июль ― Граф Сомерсет возглавляет крупную экспедицию для ведения "смертельной войны" против французов за Луарой. Он получает чрезвычайно независимые полномочия и не вступает в контакт с нормандским правительством на протяжении всей кампании

14 августа ― английская бастида под Дьеппом взята штурмом французами. Сомерсет захватывает бретонский город Ла Герш.

Декабрь ― Кампания Сомерсета прекращена, так и не достигнув Луары

1444

11 февраля ― Граф Саффолк уполномочен заключить мир с Карлом VII и возглавляет посольство в Тур

24 мая ― Генрих VI официально обручился с Маргаритой Анжуйской в Туре

1 июня ― Вступает в силу общее 2-летнее Турское перемирие между Англией и Францией, которое будет продлеваться по мере того, как со стороны англичан будут делаться дальнейшие уступки

1445

22 апреля ― Генрих VI женится на Маргарите Анжуйской в Титчфилдском аббатстве

Июль ― Французское посольство прибывает в Лондон для переговоров об окончательном мире

22 декабря ― Генрих VI тайно обязуется передать Мэн Рене и Карлу Анжуйским действующих "от имени" Карла VII

1446

26 июня ― Арест Жиля Бретонского его братом, герцогом Бретонским, за сговор с англичанами

24 декабря ― Эдмунд Бофорт назначен генерал-лейтенантом Нормандии, чтобы обеспечить передачу Мэна

1447

23 февраля ― Смерть герцога Глостера, через пять дней после его ареста за предполагаемую измену

11 апреля ― Смерть кардинала Бофорта

27 июля ― Генрих VI официально скрепляет государственной печатью соглашение о передаче Мэна

31 октября ― Конференция в Ле-Мане: английские капитаны и жители отказываются отдать Мэн французским комиссарам без компенсации

1448

16 марта ― Английские капитаны, выразив протест, сдают Мэн, после того как Карл VII осаждает Ле-Ман

Май ― Эдмунд Бофорт прибывает в Руан в качестве генерал-лейтенанта

1449

24 марта ― Франсуа де Сурьен захватывает Фужер в Бретани от имени англичан

13 мая ― Пон-де-л'Арк захвачен французами в отместку за захват Фужера англичанами

23 мая ― Бретонский соляной флот, плывущий под нейтральными флагами, захвачен английским капером

20 июля ― Вернёй предан французам

31 июля ― Карл VII официально объявляет войну англичанам и начинает кампанию по завоеванию Нормандии

29 октября ― Эдмунд Бофорт сдает Руан после непродолжительной осады и укрывается в Кане. Большая часть Нормандии переходит в руки французов

1450

1 января ― Англичане сдают Арфлёр

Февраль ― Граф Саффолк обвинен в государственной измене и 1 мая изгнан из Англии на пять лет

Март ― Сэр Томас Кириэлл, возглавив экспедиционную армию для возвращения Нормандии, высаживается в Шербуре и захватывает Валонь.

15 апреля ― Битва при Форминьи. Французы наносят англичанам сокрушительное поражение

2 мая ― Саффолк убит во время отплытия в изгнание

Июнь — июль ― Восстание Джека Кэда в Англии

1 июля ― Эдмунд Бофорт сдает Кан французам

12 августа ― Шербур, последний английский оплот в Нормандии, сдается французам

1451

Апрель ― Французское вторжение в английскую Гасконь

24 июня ― Капитуляция Бордо

20 августа ― Капитуляция Байонны

1452

17 октября ― Толбот начинает кампанию по отвоеванию Гаскони и возвращает Бордо

1453

17 июля ― Битва при Кастильоне. Французы наносят англичанам сокрушительное поражение, а Толбот погибает. Единственным английским владением во Франции остается город Кале.

### Благодарности

Как всегда, я благодарна университетам Лидса и Оксфорда за разрешение пользоваться их библиотеками, а также моему агенту Эндрю Лоуни за его поддержку и опыт. Я также хотела бы поблагодарить Ричарда Бесвика и Стивена Гиза из издательства Little, Brown, которые ответственны за первоначальную идею. Книга была написана в очень сложных личных обстоятельствах, и я особенно благодарна моим редакторам, Тиму Уайтингу и Вив Редман, за их доброту, понимание и ободрение. Наконец, я в долгу перед своей семьей. Мой отец, Ричард Бейтсон, вдохновлял меня своим нетерпением прочитать очередную главу, пока книга была в процессе написания. Мой муж Джеймс и мои дети Эдвард и Софи всегда переживали за мое творчество и без них просто не было бы ни этой книги, ни моей жизни.

### Примечания

### 1

Foedera, ix, 436; PR, ix, 196–7, где запрещенная древесина по странной ошибке названа aspe и переведена как осина.

(обратно)

### 2

Ibid., 182.

(обратно)

### 3

Для получения более полной информации см. Д. Баркер, "Азенкур: Генрих V и битва которая прославила Англию" (http://flibusta.is/b/645014).

(обратно)

### 4

Ibid., 4, 7–14.

(обратно)

### 5

W&W, ii, 279; Bernard Guenée, La Folie de Charles VI Roi Bien Aimé (Paris, 2004).

(обратно)

### 6

Gérard Bacquet, Azincourt (Bellegarde, 1977), 103.

(обратно)

### 7

Anne Curry (ed.), The Battle of Agincourt: Sources and Interpretations (Woodbridge, 2000), 63. См. также ibid., 74–5.

(обратно)

### 8

Barker, 217; Anne Curry, "Harfleur et les Anglais, 1415–1422" in Pierre Bouet and Véronique Gazeau (eds.), La Normandie et L'Angleterre au Moyen Âge: Colloque de Cerisy-la-Salle (Caen, 2001), 256–7.

(обратно)

### 9

Christopher Allmand, Henry V (New Haven and London, 1997), 102–3.

(обратно)

### 10

Anne Curry, "After Agincourt, What Next? Henry V and the Campaign of 1416" in Linda Clark (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages (Woodbridge, 2007), 31–2; Gesta Henrici Quinti ed. and trans. Frank Taylor and John S. Roskell (Oxford, 1975), 134–49, 144 n. 3.

(обратно)

### 11

W&W, 18–19. Текст договора см. PR, ix, 182–8.

(обратно)

### 12

PR, ix, 178.

(обратно)

### 13

Ibid., ix, 175; Gesta Henrici Quinti, 176–84. См. также W&W, 41–8.

(обратно)

### 14

Ibid., 46, 50–3; Curry, "After Agincourt", 41.

(обратно)

### 15

Newhall, 54–5.

(обратно)

### 16

Curry, "Harfleur et les Anglais", 256.

(обратно)

### 17

Newhall, 46.

(обратно)

### 18

Ibid., 58. Очевидно, это был урок, извлеченный из кампании при Азенкуре и высадка армии в Сент-Адрес заняла три дня: Barker, 165.

(обратно)

### 19

Foedera, ix, 482.

(обратно)

### 20

Brut, 383.

(обратно)

### 21

Walsingham, 424; M.-L. Bellaguet (ed.), Chronique du Religieux de St-Denys (Paris, 1844), vi, 104.

(обратно)

### 22

Walsingham, 424–5; Brut, 383–4.

(обратно)

### 23

Deuteronomy, ch. 22, vv. 13–14.

(обратно)

### 24

Brut, 384; Newhall, 60.

(обратно)

### 25

Monstrelet, iii, 208ff; Bourgeois, 104–7; Newhall, 62–8.

(обратно)

### 26

R. A. Newhall, "Henry V" s Policy of Conciliation in Normandy, 1417–1422" in C. H. Taylor and J. L. La Monte (eds.), Anniversary Essays in Medieval History by Students of Charles Homer Haskins (Boston and New York, 1929), 207–8.

(обратно)

### 27

Ibid., 208.

(обратно)

### 28

Allmand, 84; W&W, 62–3; Anne Curry, "Isolated or Integrated? The English Soldier in Lancastrian Normandy" in S. Rees Jones, R. Marks and A. J. Minnis (eds.), Courts and Regions in Medieval Europe (Woodbridge, 2000), 191.

(обратно)

### 29

Anne Curry, "The Impact of War and Occupation on Urban Life in Normandy, 1417–1450", French History, vol. i, no. 2 (Oct. 1987), 165; Walsingham, 426–7; W&W, 64–5.

(обратно)

### 30

W&W, 26–9, 67–8.

(обратно)

### 31

Ibid., 65–6; Newhall, 71–4.

(обратно)

### 32

W&W, 66–7. Генрих IV женился второй раз на Жанне Наваррской, вдове Жана V, герцога Бретонского. Среди ее детей от первого брака были герцог Бретонский Жан VI, его младший брат Артур де Ришмон (пленник Генриха после Азенкура) и Мария, мать Жана II, герцога Алансонского.

(обратно)

### 33

Ibid., 68–9. Анжу и Мэн, хотя и не входили в герцогство Нормандия, но граничили с ним. Являясь частью древнего наследства Плантагенетов, они также были заявлены Генрихом как часть его "справедливых прав и наследства".

(обратно)

### 34

Walsingham, 427; Newhall, 78–80; W&W, 69–72.

(обратно)

### 35

Newhall, "Henry V" s Policy of Conciliation", 210 n. 27, хотя автор предполагает, что это было направлено скорее на французских воинов, чем на нормандских беженцев.

(обратно)

### 36

J. A. C. Buchon (ed.), Les Chroniques de Sire Jean Froissart (Paris, 1913), ii, 41; Newhall, 92–5.

(обратно)

### 37

André Plaisse and Sylvie Plaisse, La Vie Municipale à Évreux Pendant la Guerre de Cent Ans (Évreux, 1978), 115–16; Curry, "Impact of War", 160.

(обратно)

### 38

Robert Massey, "Lancastrian Rouen: Military Service and Property Holding, 1419–49" in David Bates and Anne Curry (eds.), England and Normandy in the Middle Ages (London and Rio Grande, 1994), 270; W&W, 124.

(обратно)

### 39

Monstrelet, iii, 259–74; Bourgeois, 111–19. Jean de Touraine had died in 1417.

(обратно)

### 40

Newhall, 103.

(обратно)

### 41

Monstrelet, iii, 281–3; Newhall, 105; Le Cacheux, xiv — xvi.

(обратно)

### 42

Monstrelet, iii, 283–5; Brut, 387–9; W&W, 59 n. 1, 128–9. Этот мост уже использовался при осаде Кана, Лувье и Пон-де-л'Арк.

(обратно)

### 43

Walsingham, 432; Monstrelet, iii, 299; Brut, 390–1, 400–3, 410, 414; John Page, "The Siege of Rouen" in J. Gairdner (ed.), The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century, Camden Society, New Series, xvii (1876), 18, 30.

(обратно)

### 44

Monstrelet, iii, 294–303, 305–10; Newhall, 115–22; Brut, 420–2.

(обратно)

### 45

W&W, 148–9: Monstrelet, iii, 284–5; W&W, 131–2.

(обратно)

### 46

Brut, 418; Le Cacheux, xix — xxiv. Репарации так и не были выплачен полностью, Бедфорд списал их часть 11 лет спустя в обмен на немедленную денежную выплату.

(обратно)

### 47

Monstrelet, iii, 308, 242–3; Keen, 46; Juliet Barker, "The Foe Within: Treason in Lancastrian Normandy" in Peter Coss and Christopher Tyerman (eds.), Soldiers, Nobles and Gentlemen (Oxford, 2009), 306.

(обратно)

### 48

Monstrelet, iii, 308–9; W&W, 176–7; Newhall, 124–32.

(обратно)

### 49

Anne Curry, The Hundred Years War (Palgrave, 1993), 100; POPC, ii, 246; Henry Ellis (ed.), Original Letters Illustrative of English History, series ii (London, 1827), ii, 76–7.

(обратно)

### 50

Ibid., 77.

(обратно)

### 51

Maurice Keen, "Diplomacy" in G. L. Harriss (ed.), Henry V: The Practice of Kingship (Oxford, 1985), 189–92.

(обратно)

### 52

Monstrelet, iii, 321–2.

(обратно)

### 53

Ibid., 322–34; Walsingham, 432–3; Bourgeois, 139–40.

(обратно)

### 54

Ibid., 139–41; Monstrelet, iii, 338–45.

(обратно)

### 55

W&W, 187; Richard Vaughan, John the Fearless (Woodbridge, 2002), 274–86.

(обратно)

### 56

W&W, 187; Ramsay, i, 276.

(обратно)

### 57

Keen, "Diplomacy", 192; Allmand, Henry V, 137–41.

(обратно)

### 58

Monstrelet, iii, 390–402; Walsingham, 435–6; Keen, "Diplomacy", 193–6; Allmand, Henry V, 136–46; Allmand, 19–20.

(обратно)

### 59

Monstrelet, iii, 388–90; W&W, 204; PR, ix, 246–8.

(обратно)

### 60

Bourgeois, 150; Allmand, Henry V, 147.

(обратно)

### 61

Monstrelet, iii, 400, 393–4; W&W, 197.

(обратно)

### 62

Bourgeois, 151.

(обратно)

### 63

W&W, 208; Monstrelet, iii, 208.

(обратно)

### 64

Ibid., 409–11.

(обратно)

### 65

Лучший европейский пример мины и контрмины находится в замке Сент-Эндрюс в Файфе, Шотландия. Они были пробиты в отвесной скале, что объясняет их прекрасную сохранность, и датируются осадой 1546–47 годов. Я благодарна своему сыну, Эдварду Баркеру, за то, что он обратил мое внимание на них.

(обратно)

### 66

Keen, 48–50. О братстве по оружию см. Barker, 160–1 и K.B. McFarlane, "A Business Partnership in War and Administration, 1421–1445", English Historical Review, 78 (1963), 290–310.

(обратно)

### 67

Monstrelet, iii, 412–13; Gerald Harriss, Shaping the Nation: England 1360–1461 (Oxford, 2005), 328; Frederick Devon (ed.), Issues of the Exchequer (London, 1837), 363.

(обратно)

### 68

Alain Chartier, цитируется Michael Brown, "French Alliance or English Peace? Scotland and the Last Phase of the Hundred Years War, 1415–53" in Clark (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages, 81.

(обратно)

### 69

Vale, 73; Bernard Chevalier, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII jusqu"à la Bataille de Verneuil', in Jeanne d'Arc, 87; Brown, "French Alliance or English Peace?", 85–8.

(обратно)

### 70

Walsingham, 434–5; W&W, 216.

(обратно)

### 71

Monstrelet, iv, 12–13.

(обратно)

### 72

Monstrelet, iv, 15–17; Bourgeois, 153–4. Benedictus qui venit ("Благословен тот, кто приходит во имя Господа") был особенно уместен, признавая санкционированный Богом статус Генриха.

(обратно)

### 73

Monstrelet, iv, 17–20, 36–7; W&W, 226–7, 230–1, 234.

(обратно)

### 74

Beaurepaire, 10–14.

(обратно)

### 75

PR, ix, 246–8. Все эти вопросы были рассмотрены в Парламенте в мае 1421 года, на котором Генрих присутствовал лично: ibid., 262–4, 278–9, 305–6.

(обратно)

### 76

Brut, 425–7; Walsingham, 439; W&W, 267–70.

(обратно)

### 77

Monstrelet, iv, 25.

(обратно)

### 78

Harriss, 103, 204–5.

(обратно)

### 79

Chevalier, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII", 88; Monstrelet, iv, 37–9; Walsingham, 441–2; W&W, 312; Michael Stansfield, "John Holland, Duke of Exeter and Earl of Huntingdon (d. 1447) and the Costs of the Hundred Years War" in Michael Hicks (ed.), Profit, Piety and the Professions in Later Medieval England (Gloucester and Wolfeboro Falls, 1990), 102–18.

(обратно)

### 80

Vale, 33; W&W, 311, 310 n. 11.

(обратно)

### 81

Bellaguet (ed.), Chronique du Religieux de St-Denys, vi, 380.

(обратно)

### 82

POPC, ii, 312–15.

(обратно)

### 83

PR, ix, 262–3, 312–13.

(обратно)

### 84

Foedera, x, 131.

(обратно)

### 85

Thompson, 90–1, 93.

(обратно)

### 86

Chevalier, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII", 88; Newhall, 279, 281–2, 277.

(обратно)

### 87

Ibid., 282; W&W, 326–30; Walsingham, 442; Bourgeois, 162; Léon Puiseux, L'Émigration Normande et la Colonisation Anglaise en Normandie au XVe Siècle (Caen and Paris, 1866), 95.

(обратно)

### 88

Monstrelet, iv, 70–1; W&W, 337–41; Bourgeois, 173–5.

(обратно)

### 89

Monstrelet, iv, 81–3, 91–6; Bourgeois, 168–72; Louis Carolus-Barré, "Compiègne et la Guerre 1414–1430", FAMA, 385, 390–1; Philippe Wolff, Commerces et Marchands de Toulouse (vers 1350 – vers 1450) (Paris, 1954), 56.

(обратно)

### 90

W&W, 348, 339 n. 9; Barker, 159.

(обратно)

### 91

Walsingham, 444.

(обратно)

### 92

Henrietta Leyser, Medieval Women: A Social History of Women in England 450–1500 (London, 1995), 134–6; Nicholas Orme, Medieval Children (New Haven and London, 2001), 113.

(обратно)

### 93

Bourgeois, 176–7; Monstrelet, iv, 98–100, 107; W&W, 414–15.

(обратно)

### 94

Patrick and Felicity Strong, "The Last Will and Codicils of Henry V", English Historical Review, 96 (1980), 97, 99–100.

(обратно)

### 95

Walsingham, 446–7; Griffiths, 16–17.

(обратно)

### 96

Walsingham, 445; Bourgeois, 177; Brut, 429–30.

(обратно)

### 97

Walsingham, 447; Brut, 430; Chastellain, i, 334, цитируется по W&W, 424.

(обратно)

### 98

PR, x, 13; Ecclesiastes: ch. 10 v. 16, цитируется, например, в Walsingham, 446.

(обратно)

### 99

PR, x, 6–9, 26–7.

(обратно)

### 100

André Leguai, "La "France Bourguignonne" dans le Conflit Entre la "France Française" et la "France Anglaise" (1420–1435)", FAMA, 44–5, 47; Vale, 25–6.

(обратно)

### 101

Monstrelet, iv, 119–20; Leguai, "La "France Bourguignonne", 47.

(обратно)

### 102

Ibid. and C. A. J. Armstrong, "La Double Monarchie et la Maison du Bourgogne (1420–1435): Le Déclin d'une Alliance", Annales de Bourgogne, 37 (1965), 81–3, оба утверждают, что Бедфорд фактически устроил переворот против герцога Бургундского, аргумент, который опровергает Griffiths, 17–19.

(обратно)

### 103

Bourgeois, 183; Griffiths, 18; André Bossuat, "Le Parlement de Paris Pendant l'Occupation Anglaise", Revue Historique, 229 (1963), 21–3.

(обратно)

### 104

Griffiths, 26 n. 27; Armstrong, "La Double Monarchie", 83. У Анны было три сестры: в брачном контракте было указано, что она унаследует графство Артуа, если герцог Бургундский умрет без наследников.

(обратно)

### 105

B. J. H. Rowe, "The Grand Conseil Under the Duke of Bedford, 1422–35", Oxford Essays in Medieval History Presented to Herbert Edward Salter (Oxford, 1934), 209; Guy Thompson, "Monseigneur Saint Denis", his Abbey, and his Town, under the English Occupation, 1420–1436" in Christopher Allmand (ed.), Power, Culture and Religion in France c.1350–c.1550 (Woodbridge, 1989), 26; Thompson, 138–42; Le Cacheux, xcvi — xcvii; Reynolds, "English Patrons and French Artists", 312.

(обратно)

### 106

Philippe Contamine, "The Norman "Nation" and the French "Nation" in the Fourteenth and Fifteenth Centuries" in David Bates and Anne Curry (eds.), England and Normandy in the Middle Ages (London and Rio Grande, 1994), 215–34.

(обратно)

### 107

Newhall, "Henry V" s Policy of Conciliation in Normandy", 222–3.

(обратно)

### 108

Newhall, 154. The seven bailliages were the Cotentin, Caen, Alençon, Évreux, Rouen, Gisors and Caux.

(обратно)

### 109

Ibid.

(обратно)

### 110

Beaurepaire, 137–9; Anne Curry, "L'Administration Financière de la Normandie Anglaise: Continuité ou Changement?", in Philippe Contamine and Olivier Mattéoni (eds.), La France des Principautés: Les Chambres des Comptes aux XIVe et XVe Siècles (Paris, 1996), 90–2. Казначейство, учрежденное в Арфлёре в январе 1416 года, вело учет в фунтах стерлингов и на латыни, как и английское Казначейство, позже оно было включено в Казначейскую палату в Кане: ibid., 93.

(обратно)

### 111

В юридических документах эта дата называлась "прибытие короля в Нормандию" или "день Тук".

(обратно)

### 112

Newhall, "Henry V" s Policy of Conciliation", 208–9; Puiseux, L'Émigration Normande, 17–18, 38–40.

(обратно)

### 113

Ibid., 91–3. Семьи хронистов Персиваля де Каньи и Блонделя также бежали из Нормандии во время английского вторжения: Puiseux, L'Émigration Normande, 35.

(обратно)

### 114

Newhall, "Henry V" s Policy of Conciliation", 212–21.

(обратно)

### 115

Dupont, André, "Pour ou Contre le Roi d'Angleterre", Bulletin de la Société des Antiquaires de Normandie, liv (1957–8), 164–6; POPC, ii, 351.

(обратно)

### 116

Allmand, Henry V, 203 n. 61.

(обратно)

### 117

Robert Massey, "The Land Settlement in Lancastrian Normandy" in Tony Pollard (ed.), Property and Politics: Essays in Later Medieval English History (Gloucester and New York, 1984), 81; Allmand, 90–1.

(обратно)

### 118

Ibid., 53, 91.

(обратно)

### 119

Actes, i, 89 n. 2; Allmand, Henry V, 204.

(обратно)

### 120

Allmand, 55 n. 14.

(обратно)

### 121

Newhall, 162–5, 165 n. 96.

(обратно)

### 122

Newhall, "Henry V" s Policy of Conciliation", 207 n. 11.

(обратно)

### 124

Actes, ii, 5 n. 1; Newhall, 163 n. 91; S. H. Cuttler, The Law of Treason and Treason Trials in Later Medieval France (Cambridge, 1981), 83.

(обратно)

### 125

C. T. Allmand, "The English and the Church in Lancastrian Normandy" in Bates and Curry (eds.), England and Normandy in the Middle Ages, 294; P. S. Lewis, Later Medieval France: The Polity (London, 1968), 170–2.

(обратно)

### 126

Allmand, "The English and the Church", 295.

(обратно)

### 127

W&W, 101, 263; Newhall, 163 n. 91.

(обратно)

### 128

Newhall, "Henry V and the Policy of Conciliation", 220; Allmand, Henry V, 196–7; Le Cacheux, cxv — cxvi, 27–32.

(обратно)

### 129

Ibid., cxvii — cxviii.

(обратно)

### 130

Actes, ii, 5–13, 22–4.

(обратно)

### 131

Barker, 211; Dupont, "Pour ou Contre le Roi d'Angleterre", 165.

(обратно)

### 132

CMSM, i, 87–91, 93–5.

(обратно)

### 133

Ibid., i, 88 n. 1, 96–7, 96 n. 3, 108–9, 109 n. 1; Ellis (ed.), Original Letters, 72–3, wrongly dated to 1419.

(обратно)

### 134

CMSM, i, 118 n. 1; W&W, 413; Newhall, 290–1. Захваченный в этом набеге ткач Берне, который не смог заплатить выкуп, был в конце концов освобожден только при условии, что он будет сражаться на стороне французов: Actes, i, 31–2.

(обратно)

### 135

Ramsay, i, 328 n. 3, 329, 294–5.

(обратно)

### 136

Bourgeois, 176, 184; Monstrelet, iv, 104–5, 134; Newhall, 296.

(обратно)

### 137

Ibid., 291; CMSM, i, 119–20; Bourgeois, 185; Monstrelet, iv, 137–42.

(обратно)

### 138

Beaurepaire, 17; Newhall, 293–5.

(обратно)

### 139

Newhall, 294, 296, 297–9; Monstrelet, iv, 154–6; Christopher Allmand, "L'Artillerie de L'Armée Anglaise et son Organisation à l'Époque de Jeanne d'Arc" in Jeanne d'Arc, 78 n. 36; Monstrelet, iv, 166–9. Личный поединок предводителей заменило обычное условие о том, что место сдается, если оно не получает помощи в течение определенного срока: оно также позволяло предводителям быть представленными другими лицами.

(обратно)

### 140

CMSM, i, 24–5, 116–17; Actes, ii, 285 n. 1; Beaurepaire, 25.

(обратно)

### 141

CMSM, i, 126–7; Monstrelet, iv, 157–62; Chartier, i, 32; Brian G. H. Ditcham, "Mutton Guzzlers and Wine Bags": Foreign Soldiers and Native Reactions in Fifteenth-Century France" in Allmand (ed.), Power, Culture and Religion in France, 1; Vale, 33.

(обратно)

### 142

Chartier, i, 33–8; Monstrelet, iv, 172.

(обратно)

### 143

Beaurepaire, 19–20.

(обратно)

### 144

См. например, Jouet; G. Lefèvre-Pontalis, "La Guerre de Partisans dans la Haute-Normandie (1424–1429)", Bibliothèque de l'École des Chartes, 54 (1893), 475–521; 55 (1894), 259–305; 56 (1895), 433–509; 57 (1896), 5–54; 97 (1936), 102–30; Édouard Perroy, The Hundred Years War, with an introduction to the English edition by David C. Douglas (London, 1951), 252. Современные французские историки придерживаются более взвешенной точки зрения: см., например, Dominique Goulay, "La Résistance à l'Occupant Anglais en Haute-Normandie (1435–1444)", Annales de Normandie, 36 (Mar. 1986), 37–55; Claude Gauvard, "Résistants et Collaborateurs Pendant la Guerre de Cent Ans: Le Témoignage des Lettres de Rémission", FAMA, 123–38.

(обратно)

### 145

Beaurepaire, 21.

(обратно)

### 146

B. J. Rowe, "John Duke of Bedford and the Norman "Brigands", English Historical Review, 47 (1932), 591–2; Jouet, 23–7.

(обратно)

### 147

CMSM, i, 133; ii, 66–7, 67 n. 1; Jouet, 114, 172, 105, 168.

(обратно)

### 148

Jouet, 43–7, 176.

(обратно)

### 149

Rowe, "John Duke of Bedford and the Norman "Brigands", 584–6; Actes, i, 55–8.

(обратно)

### 150

Actes, i, 120–2; Rowe, "John Duke of Bedford and the Norman "Brigands", 595.

(обратно)

### 151

Actes, i, 302–6, 336–40; ii, 345. Сам Кесно был помилован за снабжение банды обувью и продуктами питания.

(обратно)

### 152

Ibid., i, 325–8.

(обратно)

### 153

Ibid., i, 315–20, 342–4.

(обратно)

### 154

Ibid., i, 336–7.

(обратно)

### 155

Ibid., ii, 338.

(обратно)

### 156

Ibid., i, 327; 318–19, 339, 344.

(обратно)

### 157

Ibid., i, 337.

(обратно)

### 158

Rowe, "John Duke of Bedford and the Norman "Brigands", 595.

(обратно)

### 159

Actes, i, 49–52, 168–71, 250–9, 262–4, 379–81; ii, 332, 333. Убийства, совершенные разбойниками, упоминаются в ibid., i, 133–6, 195–6; ii, 341. Ibid., i, 21–2 редкий пример неспровоцированного убийства одинокого английского путешественника жителем деревни, в доме которого он остановился.

(обратно)

### 160

Ibid., ii, 341.

(обратно)

### 161

Ibid., i, 196–200, 6–8, 13–15, 44–7.

(обратно)

### 162

Jouet, 116.

(обратно)

### 163

Bourgeois, 208.

(обратно)

### 164

Keen, 137–8; Kenneth Fowler, "Truces" in Kenneth Fowler (ed.), The Hundred Years War (London, 1971), 204.

(обратно)

### 165

Actes, i, 62–5.

(обратно)

### 166

Ibid., i, 82–7; Bourgeois, 245. Любопытно, что Лоантрен был приговорен к смерти через повешение, хотя его должны были обезглавить за нарушение клятвы верности. Арманьяки в Ножен-ле-Ротру также хотели казнить его за переход на другую сторону, но их отговорил капитан Сенонш, вступившийся за него.

(обратно)

### 167

B. J. Rowe, "Discipline in the Norman Garrisons under Bedford, 1422–1435", English Historical Review, 46 (1931), 202–6.

(обратно)

### 168

Newhall, 307–8.

(обратно)

### 169

Newhall, 311–12; Stevenson, ii, 15–24; Le Cacheux, ci; Chevalier, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII", 88–9. "Шотландцы с топорами" были горцами.

(обратно)

### 170

Newhall, 314.

(обратно)

### 171

B. J. H. Rowe, "A Contemporary Account of the Hundred Years" War from 1415 to 1429", English Historical Review, 41 (1926), 512; Carolus-Barré, "Compiègne et la Guerre 1414–1430", 385–6; C. A. J. Armstrong, "Sir John Fastolf and the Law of Arms" in Allmand (ed.), War, Literature and Politics in the Late Middle Ages, 47–9.

(обратно)

### 172

Carolus-Barré, "Compiègne et la Guerre 1414–1430", 386; Newhall, 312–13; Monstrelet, iv, 186.

(обратно)

### 173

Bourgeois, 192, 194; Actes, i, 76–9.

(обратно)

### 174

Matthew Strickland and Robert Hardy, The Great Warbow (Stroud, 2005), 347; Newhall, 317, 319.

(обратно)

### 175

Griffiths, 185; Stevenson, ii, 24–8; CMSM, i, 137–8.

(обратно)

### 176

Bourgeois, 196–7.

(обратно)

### 177

Жалованье лучников в английской армии, которые не могли выпустить 10 стрел в цель в течении минуты, было удержано: Barker, 87.

(обратно)

### 178

Bourgeois, 197–200; Monstrelet, iv, 192–6; Chartier, 41–3; Newhall, 319–20.

(обратно)

### 179

Ramsay, i, 344–5; Chevalier, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII", 92. Около 16.000 шотландцев поступили на службу к Дофину с 1418 года: ibid., 88.

(обратно)

### 180

Bourgeois, 200–1.

(обратно)

### 181

Newhall, 320–1; Monstrelet, iv, 199–206.

(обратно)

### 182

Ibid., i, 138–9, 115 n. 1, 149–50; ii, 44 n. 1.

(обратно)

### 183

CMSM, i, 26–7, 146–9, 160–1, 163–5, 170–1.

(обратно)

### 184

Ibid., i, 27 n. 3, 199–200, 201, 204–5, 259–60.

(обратно)

### 185

Actes, i, 145–7.

(обратно)

### 186

Ibid., 74–6, 397–9; ii, 331, 333, 335, 338, 346.

(обратно)

### 187

Ibid., i, 103–4.

(обратно)

### 188

Ibid., i, 104–6, 113–15, 124–7.

(обратно)

### 189

Ibid., ii, 47–53; Le Cacheux, civ — cvii. См. также Actes, ii, 44–5, 358.

(обратно)

### 190

Vaughan, 31–8; Monstrelet, iv, 206ff.

(обратно)

### 191

Vaughan, 38–9. О боевых обычаях, включая вызов Генриха V Дофину в 1415 году, см. Barker, 207–11.

(обратно)

### 192

Bossuat, 52; Vaughan, 20.

(обратно)

### 193

Ibid., 9; Armstrong, "La Double Monarchie", 84–5.

(обратно)

### 194

Barker, 369–70; Beaurepaire, 15.

(обратно)

### 195

Ramsay, i, 354; Bossuat, 52–3; Little, 189.

(обратно)

### 196

Ramsay, i, 364.

(обратно)

### 197

PR, x, 205; Griffiths, 73–7.

(обратно)

### 198

CMSM, i, 225–8.

(обратно)

### 199

Bourgeois, 221–2, 226; English Suits, 176 n. 24; Thompson, 71, 99, 103.

(обратно)

### 200

Ramsay, i, 365.

(обратно)

### 201

PR, x, 276–8, 280; Ramsay, ii, 365–7. См. Allmand, Henry V, 260–1 и Harriss, 94 ff. о том, как Генрих отказал своему дяде в кардинальском звании.

(обратно)

### 202

PR, x, 319; POPC, iii, 231, 237.

(обратно)

### 203

PR, x, 280; Griffiths, 187; Ramsay, i, 371–2; Pollard, 12.

(обратно)

### 204

Little, 187–8; CMSM, i, 242 n. 3, 262.

(обратно)

### 205

Bourgeois, 216, 219; Ramsay, i, 374–5; Chartier, i, 54–5; Bossuat, 86–7.

(обратно)

### 206

Chartier, i, 55–6; Rowe, "A Contemporary Account", 512.

(обратно)

### 207

Actes, ii, 359; English Suits, 220–30, где падение Ла-Ферте-Бернар ошибочно датируется февралем 1427 года. Суд принял решение в пользу Стаффорда 13 февраля 1434 года.

(обратно)

### 208

Bourgeois, 223–4; Pollard, 13; Keen, 33; English Suits, 205–8.

(обратно)

### 209

Actes, ii, 359, 361; Pollard, 13–14.

(обратно)

### 210

Vaughan, 48–9. Делфтский договор был подписан 3 июля 1428 года.

(обратно)

### 211

PR, x, 322–3, 347–9.

(обратно)

### 212

Stevenson, i, 403–21; Anne Curry, "English Armies in the Fifteenth Century" in Anne Curry and Michael Hughes (eds.), Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War (Woodbridge, 1994), 43.

(обратно)

### 213

PR, x, 322.

(обратно)

### 214

Stevenson, ii, 76–8; Beaurepaire, 30; POPC, iv, 223. 8 сентября 1428 года все еще ожидалось, что Анжер станет целью Солсбери. В этот день Генеральные Штаты в Руане выделили деньги на завоевание Анжера: Beaurepaire, 33–4.

(обратно)

### 215

Keen, 160–1; Thomas Montagu, ODNB, 3.

(обратно)

### 216

Ramsay, i, 381–2.

(обратно)

### 217

Bernard Chevalier, Les Bonnes Villes de France du XIVe au XVIe Siècle (Paris, 1982), 50–1.

(обратно)

### 218

Barker, 178ff., 370–2.

(обратно)

### 219

Jacques Debal, "La Topographie de l'Enceinte d'Orléans au Temps de Jeanne d'Arc" in Jeanne d'Arc, 30–9; Kelly Devries, Joan of Arc: A Military Leader (Stroud, 2003), 55; Ramsay, i, 383–4.

(обратно)

### 220

Devries, Joan of Arc, 56–7; Monstrelet, iv, 299–300; Brut, 434–5; Chartier, i, 63–4.

(обратно)

### 221

Monstrelet, iv, 300.

(обратно)

### 222

Devries, Joan of Arc, 58; Debal, "La Topographie de l'Enceinte d'Orléans", 26–7, 38; Monstrelet, iv, 298–301; Taylor, 278.

(обратно)

### 223

Debal, "La Topographie de l'Enceinte d'Orléans", 30–9.

(обратно)

### 224

Monstrelet, iv, 301.

(обратно)

### 225

Bourgeois, 227–30; Monstrelet, iv, 310–14; Strickland and Hardy, The Great Warbow, 349–50, where it is wrongly ascribed to 1428.

(обратно)

### 226

Chevalier, "Les Écossais dans les Armées de Charles VII", 93–4; Brown, "French Alliance or English Peace?", 91–3.

(обратно)

### 227

Taylor, 179–81.

(обратно)

### 228

Pernoud, 20–1.

(обратно)

### 229

Taylor, 142. Согласно показаниям ее дяди, первый визит Жанны состоялся в мае 1428 года, но его рассказ полон противоречий, а осада Орлеана началась только 12 октября 1428 года.

(обратно)

### 230

Taylor, 271, 273, 275.

(обратно)

### 231

Ibid., 303.

(обратно)

### 232

André Vauchez, "Jeanne d'Arc et le Prophétisme Féminin des XIVe et XVe Siècles", in Jeanne d'Arc, 159–64.

(обратно)

### 233

Ibid., 162–3.

(обратно)

### 234

Taylor, 142–3; Vale, 49–50; Léo Germain, "Recherches sur les Actes de Robert de Baudricourt depuis 1432 jusqu"à 1454", Bulletin Mensuel de la Société d'Archéologie Lorraine et du Musée Historique Lorrain, 2 (1902), 221–30.

(обратно)

### 235

Taylor, 272, 276. Позднее Коле де Вьенн получил жалованье гонца за то, что принес в Тур весть об освобождении Орлеана: Jan van Herwaarden, "The Appearance of Joan of Arc" in Jan van Herwaarden (ed.), Joan of Arc: Reality and Myth (Hilversum, 1994), 38.

(обратно)

### 236

Taylor, 271–2, 274, 275–6; Thomas Aquinas, Summa Theologica, quoted in Robert Wirth (ed.), Primary Sources and Context Concerning Joan of Arc" s Male Clothing (Historical Academy for Joan of Arc Studies, 2006), 11; Vaughan, 39–40.

(обратно)

### 237

Taylor, 142–3, 277–8.

(обратно)

### 238

Ibid., 144, 317–18; Pierre Duparc (ed.), Procès en Nullité de la Condamnation de Jeanne d'Arc (Paris, 1977), i, 326.

(обратно)

### 239

Vale, 54, 43; Herwaarden, "The Appearance of Joan of Arc", 41; Taylor, 11–12.

(обратно)

### 240

Ibid., 46–9, 311, 340, 347.

(обратно)

### 241

Ibid., 157 n. 45; Vale, 55. Мартин V постановил, что многократные упоминания допустимы, если они сопровождаются крестным знамением.

(обратно)

### 242

Taylor, 73–4; Little, 99–105, 108–12; Vale, 55–6.

(обратно)

### 243

Chartier, i, 65; Monstrelet, iv, 317–19; Claude Desama, "Jeanne d'Arc et la diplomatie de Charles VII: L'Ambassade Française auprès de Philippe le Bon en 1429", Annales de Bourgogne, 40 (1968), 290–9; Little, 93–4.

(обратно)

### 244

Ibid., 106.

(обратно)

### 245

Taylor, 312–13.

(обратно)

### 246

Jean-Pierre Reverseau, "L'Armement Défensif à l'Époque de Jeanne d'Arc. L'Armure de l'Héroïne" in Jeanne d'Arc, 68; Pernoud, 59; Taylor, 157, 312.

(обратно)

### 247

Taylor, 144, 155; Chartier, i, 69–71. Ibid., i, 122–3 заявляет о магических свойствах меча Карла Мартела и когда он сломался, его нельзя было починить, и на этом успехи Жанна в войне закончились.

(обратно)

### 248

Taylor, 18–19, 77–8, 285; Déborah Fraiolo, "L'Image de Jeanne d'Arc: Que Doit-elle au Milieu Littéraire et Religieux de son Temps?" in Jeanne d'Arc, 194. Жанна знала о пророчестве Мерлина во время суда над ней, но не верила в него: Taylor, 151.

(обратно)

### 249

Taylor, 74–5. Когда копия этого письма была зачитана Жанне на суде, она сказала, что оно должно было быть написано "Сдаться королю", а не Деве, и отрицала использование фраз "полководец" или "шаг за шагом": ibid., 143–4, 160–1.

(обратно)

### 250

Ibid., 160–1, 74.

(обратно)

### 251

Ibid., 298, 314, 309, 338.

(обратно)

### 252

www.jeannedarc.com.fr/centre/vignolles.html (последняя дата обращения 12.08.2023 г.); J.-E.-J. Quicherat, Procès de Condamnation et de Réhabilitation de Jeanne d'Arc dite la Pucelle (Paris, 1843), iii, 32; Taylor, 303.

(обратно)

### 253

Ibid., 278–9; Devries, Joan of Arc, 69–70.

(обратно)

### 254

Taylor, 279–80; Chartier, i, 69. В Блуа была ближайшая для арманьяков переправа через Луару.

(обратно)

### 255

Taylor, 340, 356–7.

(обратно)

### 256

Ibid., 295; Quicherat, Procès de Condamnation, iv, 154–5.

(обратно)

### 257

POPC, iii, 322. Письмо должно было быть отправлено до того, как герцог Бургундский отозвал своих людей, и, вероятно, до того, как Дофин одобрил участие Жанна.

(обратно)

### 258

Beaurepaire, 30–6; CMSM, i, 264–70, 272–83; Stevenson, ii, 79–84, 89–92. Духовенство выделило щедрые две десятины исключительно для завоевания Мон-Сен-Мишель.

(обратно)

### 259

Taylor, 239 n. 22.

(обратно)

### 260

Ibid., 280, 313, 341.

(обратно)

### 261

Taylor, 295–6, 313–14, 342–3; Quicherat, Procès de Condamnation, iv, 157.

(обратно)

### 262

Taylor, 84, 314. В постскриптуме Жанна потребовала возвращения своего герольда в обмен на некоторых английских пленников из бастиды Сен-Лу.

(обратно)

### 263

Ibid., 318–19, 343–4. Гокур не включил эту историю в свои показания на суде по делу об отмене приговора, но другой свидетель, глава Счетной палаты, сказал, что Гокур рассказывал ему об этом.

(обратно)

### 264

Taylor, 158, 280, 296, 315–16.

(обратно)

### 265

Ibid., 315–17; Matthew Strickland, "Chivalry at Agincourt" in Anne Curry (ed.), Agincourt 1415: Henry V, Sir Thomas Erpingham and the Triumph of the English Archers (Stroud, 2000), 120, pl. 56; Eamon Duffy, Marking the Hours: English People and their Prayers 1240–1570 (New Haven and London, 2006), 77.

(обратно)

### 266

Taylor, 280–1, 315–16. О Гласдейле см. English Suits, 294–5; Newhall, Muster and Review, 109.

(обратно)

### 267

Monstrelet, iv, 321–2; Taylor, 87.

(обратно)

### 268

Taylor, 86, 281; Devries, Joan of Arc, 88.

(обратно)

### 269

Ibid., 96–101; Taylor, 158, 306–8; Stevenson, ii, 95–100.

(обратно)

### 270

Chartier, i, 82–3; Third Report of the Royal Commission on Historical Manuscripts (London, 1872), Appendix, 279–80.

(обратно)

### 271

Devries, Joan of Arc, 102–3; A. D. Carr, "Welshmen and the Hundred Years War", The Welsh History Review, 4 (1968–9), 39, 36; Rowe, "A Contemporary Account", 512.

(обратно)

### 272

Taylor, 308; Chartier, i, 83–4.

(обратно)

### 273

Monstrelet, iv, 329–33; Chartier, i, 85–7; Jehan de Waurin, Anchiennes Cronicques d'Engleterre, ed. Mlle Dupont (Paris, 1858), i, 293–5; Hugh Collins, "Sir John Fastolf, John Lord Talbot and the Dispute over Patay: Ambition and Chivalry in the Fifteenth Century" in Diana Dunn (ed.), War and Society in Medieval and Early Modern Britain (Liverpool, 2000), 114–40.

(обратно)

### 274

Ibid., 124–5, 128–36; English Suits, 264.

(обратно)

### 275

ODNB, Thomas Scales, 1; ibid., Thomas Rempston, 2; Collins, "Sir John Fastolf, John Lord Talbot and the Dispute over Patay", 126–7; Michael K. Jones, "Ransom Brokerage in the Fifteenth Century" in Philippe Contamine, Charles Giry-Deloison and Maurice Keen (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle (Villeneuve d'Ascq, 1991), 223–4; J. L. Bolton, "How Sir Thomas Rempston Paid his Ransom: Or, the Mistakes of an Italian Bank" in Clark (ed.), Conflicts, Consequences and the Crown in the Late Middle Ages, 101–18.

(обратно)

### 276

Actes, ii, 150 n. 1; English Suits, 289; Little, 106–7, 174.

(обратно)

### 277

Collins, "Sir John Fastolf, John Lord Talbot and the Dispute over Patay", 123.

(обратно)

### 278

Taylor, 45–6. О создании легенды см. Timothy Wilson-Smith, Joan of Arc: Maid, Myth and History (Stroud, 2006).

(обратно)

### 279

POPC, iii, 330–8.

(обратно)

### 280

Ibid., 339; Harriss, 184–8; PR, x, 370; Ramsay, i, 401–2, 409.

(обратно)

### 281

Little, 114–15; Taylor, 283, 94–5.

(обратно)

### 282

Ibid., 31–2, 169–70; Bourgeois, 230–3, 238–9; Monstrelet, iv, 335.

(обратно)

### 283

Taylor, 165 n. 56; Chartier, i, 97–8; Georges Peyronnet, "Un Problème de Légitimité: Charles VII et le Toucher des Écrouelles", in Jeanne d'Arc, 197–8.

(обратно)

### 284

Chartier, i, 96–8; Taylor, 203; Pernoud, 124–6.

(обратно)

### 285

Taylor, 95.

(обратно)

### 286

Bourgeois, 237–8. Griffiths, 220, описывает зачитывание как спектакль, который был еще более поразительным по своему эффекту.

(обратно)

### 287

Stevenson, ii, 101–11.

(обратно)

### 288

CMSM, i, 283–4, 288 n. 1; Beaurepaire, 37–9; Richard A. Newhall, Muster and Review: A Problem of English Military Administration (Cambridge, Mass., 1940), 111–12.

(обратно)

### 289

Bourgeois, 236; Thompson, 108, 91.

(обратно)

### 290

POPC, iii, 322.

(обратно)

### 291

PR, x, 369–70; Stevenson, ii, 120–1.

(обратно)

### 292

Thompson, 105; Bourgeois, 238; Ramsay, i, 401–4.

(обратно)

### 293

Taylor, 119–22; Monstrelet, iv, 340–4. Монахом был брат Ришар.

(обратно)

### 294

Chartier, i, 103–5; Monstrelet, iv, 344–7; Pernoud, 132–3. Санлис сдался арманьякам 22 августа: Bourgeois, 239; Thompson, 106.

(обратно)

### 295

Monstrelet, iv, 348–9; Pernoud, 133, 139; Ramsay, i, 402–3; Vaughan, 21–2.

(обратно)

### 296

Ramsay, i, 404; Germain Lefèvre-Pontalis, "La Panique Anglaise en Mai 1429", Moyen Âge (1891), 9–11.

(обратно)

### 297

Jouet, 95–6, 100; CMSM, i, 291.

(обратно)

### 298

Ibid., i, 289.

(обратно)

### 299

Ibid., ii, 22–4; Actes, ii, 146–9.

(обратно)

### 300

Jouet, 130; Siméon Luce, "Un Complot contre les Anglais à Cherbourg à l'Époque de Jeanne d'Arc", Mémoires de L'Académie de Caen (1887–8), 96–116; Actes, ii, 176–8; Monstrelet, iv, 350–1; Puiseux, L'Émigration Normande, 55.

(обратно)

### 301

Le Cacheux, cvi — cviii; Actes, ii, 368–9; Chartier, i, 114–15; Newhall, Muster and Review, 125, 126 n. 282; Allmand, 189; Monstrelet, iv, 372.

(обратно)

### 302

Bourgeois, 242; Thompson, "Monseigneur Saint Denis", 28–9; Pernoud, 136–7.

(обратно)

### 303

Stevenson, ii, 118–19.

(обратно)

### 304

Pernoud, 134–8; Bourgeois, 240–2; Taylor, 124–5.

(обратно)

### 305

Pernoud, 141; Ramsay, i, 406.

(обратно)

### 306

Bossuat, esp. 24–5, 49–50, 66–7.

(обратно)

### 307

Ibid., 112–23, 118, 212–13; Taylor, 130–1; Pernoud, 143–5.

(обратно)

### 308

Ibid., 145–6; Taylor, 132–3.

(обратно)

### 309

Ramsay, i, 413–14; Griffiths, 189; Vaughan, 22; Bourgeois, 242–3.

(обратно)

### 310

Rowe, "The Grand Conseil', 218; Stevenson, ii, 85–7; CMSM, i, 291; Le Cacheux, 162–3; Jouet, 86.

(обратно)

### 311

Anne Curry, "The Nationality of Men-at-Arms Serving in English Armies in Normandy and the Pays de Conquête, 1415–1450: A Preliminary Study", Reading Medieval Studies, 18 (1992), 139–40.

(обратно)

### 312

Plaisse, La Vie Municipale à Évreux, 121; Newhall, Muster and Review, 88, 90.

(обратно)

### 313

Rowe, "Discipline in the Norman Garrisons", 207–8; Actes, i, 294–6.

(обратно)

### 314

Ibid., i, 295 n. 1; ii, 158, 206–8.

(обратно)

### 315

Ibid., ii, 158.

(обратно)

### 316

Ibid., ii, 157–60.

(обратно)

### 317

Keen, 167; Bossuat, 134 n. 3, 138.

(обратно)

### 318

Pollard, 17.

(обратно)

### 319

Griffiths, 37, 39.

(обратно)

### 320

PR, x, 368–9; Griffiths, 190.

(обратно)

### 321

PR, x, 437; Anne Curry, "The "Coronation Expedition" and Henry VI" s Court in France, 1430 to 1432" in Jenny Stratford (ed.), The Lancastrian Court (Donnington, 2003), 30–5; Dorothy Styles and C. T. Allmand, "The Coronation of Henry VI", History Today, 32 (May 1982), 30.

(обратно)

### 322

PR, x, 437; Vaughan, 8, 54–7; Monstrelet, iv, 373–5.

(обратно)

### 323

PR, x, 373; Vaughan, 22–4.

(обратно)

### 324

Carolus-Barré, "Compiègne et la Guerre 1414–1430", 386; Devries, Joan of Arc, 164; Pernoud, 147.

(обратно)

### 325

Taylor, 175–6; Pernoud, 149–53; Monstrelet, iv, 388.

(обратно)

### 326

Pernoud, 150–1; Devries, Joan of Arc, 169–74.

(обратно)

### 327

Taylor, 192–3, 191–2, 320, 329; Pernoud, 153–6.

(обратно)

### 328

Ibid., 157–8.

(обратно)

### 329

Bernard Guillemain, "Une Carrière: Pierre Cauchon" in Jeanne d'Arc, 217–25.

(обратно)

### 330

Pernoud, 156–7, 159, 161.

(обратно)

### 331

Beaurepaire, 39, 40; Stevenson, ii, 128–39.

(обратно)

### 332

Ibid., 140–1; Curry, "The "Coronation Expedition", 36–8, 40–1.

(обратно)

### 333

PR, x, 436; Rowe, "The Grand Conseil under the Duke of Bedford, 1422–35", 224–5; Harriss, 202.

(обратно)

### 334

Ramsay, i, 419; Beaurepaire, 40–1; Bourgeois, 251.

(обратно)

### 335

Ibid., 248–52.

(обратно)

### 336

Vaughan, 60–6; Monstrelet, iv, 406–8; Chartier, i, 131–2.

(обратно)

### 337

Monstrelet, iv, 409–20.

(обратно)

### 338

Ibid., 421–5; Ramsay, i, 420 n. 1; Vaughan, 63.

(обратно)

### 339

Ibid., 24–5; Stevenson, ii, 156–81.

(обратно)

### 340

Curry, "The "Coronation Expedition", 32, 42; PR, x, 447.

(обратно)

### 341

Ibid., 437.

(обратно)

### 342

Harriss, 103, 187, 204–5; PR, x, 443; Griffiths, 191. Роман Эдмунда Бофорта с Екатериной мог привести к рождению Эдмунда "Тюдора", отца Генриха VII: ODNB, Edmund Beaufort, 1–2.

(обратно)

### 343

Bourgeois, 254–67; Stevenson, ii, 424–6; Ramsay, i, 431 n. 5.

(обратно)

### 344

Bourgeois, 257–8; Curry, "The "Coronation Expedition", 45.

(обратно)

### 345

Pernoud, 160–1; Beaurepaire, 40. Трудность классификации Девы отражена в амбивалентной фразе, описывающей ее как "человека войны".

(обратно)

### 346

Taylor, 31, 132–3.

(обратно)

### 347

M. G. A. Vale, "Jeanne d'Arc et ses Adversaires: Jeanne, Victime d'Une Guerre Civile?" in Jeanne d'Arc, 207–9; Norman P. Tanner (ed.), Heresy Trials in the Diocese of Norwich, 1428–31, Camden Fourth Series, 20 (1977), 8. Уильям Алнвик, епископ Норвичский, который осуществлял эти судебные преследования, был одним из немногих англичан, присутствовавших на суде над Жанной.

(обратно)

### 348

Vale, "Jeanne d'Arc et ses Adversaires", 208–9, цитируя Matthew ch. 24 v. 24.

(обратно)

### 349

Taylor, 136.

(обратно)

### 350

Vale, 47–8.

(обратно)

### 351

Taylor, xix, 22–3; Vale, 48; Vale, "Jeanne d'Arc et ses Adversaires", 210–14.

(обратно)

### 352

Ibid., 23–5, 25 n. 79; Pernoud, 206–7.

(обратно)

### 353

Taylor, 321–31, esp. 322–3, 330–1.

(обратно)

### 355

Taylor, 218.

(обратно)

### 356

Ibid., 220–2. На суде по делу об отмене приговора (Pernoud, 218–20) утверждалось, что Жанну обманом заставили снова надеть мужскую одежду, чтобы ее могли казнить, но, как ясно из примечания, это не было основным преступлением, и не в интересах англичан было добиваться ее возвращения к ереси: Vale, "Jeanne d'Arc et ses Adversaires", 214–15.

(обратно)

### 357

Pernoud, 233 утверждает, что Тераж был англичанином: на самом деле он был нормандцем и казнил предателей по крайней мере с 1421 года: Le Cacheux, 34–5.

(обратно)

### 358

Pernoud, 229–33; Taylor, 228.

(обратно)

### 359

Bourgeois, 260–4; Pernoud, 233–4.

(обратно)

### 360

Bourgeois, 337–8; Vauchez, "Jeanne d'Arc et le Prophétisme Féminin", 166–7; Pernoud, 241–9.

(обратно)

### 361

Taylor, 225–8; Pernoud, 236–7, 239.

(обратно)

### 362

Taylor, 227; Bourgeois, 264–5.

(обратно)

### 363

Ibid., 230–3, 234–5, 238.

(обратно)

### 364

Taylor, 235 n. 17; Bourgeois, 253–4.

(обратно)

### 365

Taylor, 25 n. 77, 35, 172–3, 177.

(обратно)

### 366

Vauchez, "Jeanne d'Arc et le Prophétisme Féminin", 165; Little, 121–3.

(обратно)

### 367

Taylor, 173; Pernoud, 159.

(обратно)

### 368

Ibid., 237; Vale, 58–9.

(обратно)

### 369

Quicherat, Procès de Condamnation, v, 168; Bourgeois, 266; Chartier, i, 133. "Святой дурачок" был популярным персонажем в средневековый период.

(обратно)

### 370

Monstrelet, iv, 433–4; Bourgeois, 266; Chartier, i, 132–3.

(обратно)

### 371

Bourgeois, 264; Chartier, i, 133–4; Ramsay, i, 433–4.

(обратно)

### 372

Actes, ii, 154–7; Le Cacheux, 210–11.

(обратно)

### 373

Beaurepaire, 42–3; Newhall, Muster and Review, 118.

(обратно)

### 374

Ibid., 142–3.

(обратно)

### 375

Bourgeois, 265–6; Harriss, 205. Голландец из гарнизона Эврё был помилован 4 апреля 1433 года за преступления, включая захват в заложники двух священников и женщины в Лувье после осады и кражу у них кур и рыбы: Actes, ii, 248–50.

(обратно)

### 376

Bourgeois, 268–9; Monstrelet, v, 1–3.

(обратно)

### 377

В число девяти достойных вошли три ветхозаветных героя — Иисус Навин, Иуда Маккавей и Давид; три античных героя — Гектор, Юлий Цезарь и Александр; и три средневековых героя — Артур, Карл Великий и Готфрид Буйонский.

(обратно)

### 378

Ramsay, i, 432 n. 4; Bourgeois, 268–71; Monstrelet, v, 1–4; Thompson, 199–205.

(обратно)

### 379

Bourgeois, 271.

(обратно)

### 380

Griffiths, 192; Monstrelet, v, 5; Bourgeois, 271–3.

(обратно)

### 381

Ibid., 268.

(обратно)

### 382

Stevenson, ii, 196–202; Griffiths, 193.

(обратно)

### 383

Curry, "The "Coronation Expedition", 50; Thompson, 200.

(обратно)

### 384

Maurice Keen, England in the Later Middle Ages (London, 2003), 311.

(обратно)

### 385

Rowe, "The Grand Conseil', 225.

(обратно)

### 386

Ibid., 226–7; Harriss, 208–9.

(обратно)

### 387

Ibid., 212–22; PR, xi, 1–4.

(обратно)

### 388

Monstrelet, v, 12–15; Le Cacheux, c, cxi — cxii, cxxvi, 224–5, 230–3, 253–5; Actes, ii, 186 n. 1; Stevenson, ii, 202–4. Рикарвиль ранее возглавлял рейды из Бове c.1430–1: Actes, ii, 171.

(обратно)

### 389

Monstrelet, v, 21–5; Chartier, i, 141–3; Bourgeois, 276–7.

(обратно)

### 390

Actes, ii, 233–7.

(обратно)

### 391

Vale, 122; Thompson, 226–7; Bourgeois, 281.

(обратно)

### 392

Ibid., 278; Jouet, 186–7.

(обратно)

### 393

Bourgeois, 274–81.

(обратно)

### 394

Beaurepaire,43; Stevenson, ii, 208–9.

(обратно)

### 395

Actes, ii, 234; Chartier, i, 150–3 ошибочно датирует этот набег 1432 годом.

(обратно)

### 396

Cagny, 185–7; Chartier, i, 134–41, где Сен-Сенери ошибочно обозначен как как Сен-Селерин, а Вивон — как Винан. Бомон-ле-Виконт сейчас Бомон-сюр-Сарт. Monstrelet, v, 100–2 ошибочно датирует этот эпизод 1434 годом.

(обратно)

### 397

CMSM, i, 34 n. 2; ii, 13–14; Monstrelet, v, 31–5; Chartier, i, 143–7; Bourgeois, 278–81.

(обратно)

### 398

Ibid., 282; Harriss, Shaping the Nation, 328–9.

(обратно)

### 399

Griffiths, 192; Harriss, 225–6; Bourgeois, 282–3.

(обратно)

### 400

CMSM, i, 289–90, 293, 314–16, esp. 315.

(обратно)

### 401

Ibid., ii, 14–15, 30–2; Actes, ii, 382, 383.

(обратно)

### 402

Bourgeois, 283.

(обратно)

### 403

Griffiths, 193–4; Harris, 221.

(обратно)

### 404

Monstrelet, v, 56; ODNB, John, duke of Bedford, 11; Vaughan, 132–3 считает, что эта цифра может быть преувеличена, и предполагает, что "возможно, пятнадцать".

(обратно)

### 405

Monstrelet, 55–6; ODNB, John, duke of Bedford, 9; Armstrong, "La Double Monarchie", 107–9.

(обратно)

### 406

Monstrelet, v, 57–8; Harris, 229; Vaughan, 27.

(обратно)

### 407

Harriss, 227; Griffiths, 195–6.

(обратно)

### 408

PR, xi, 67; Harriss, 227–8.

(обратно)

### 409

PR, xi, 67.

(обратно)

### 410

Ibid., 77–8.

(обратно)

### 411

Harriss, 231; Griffiths, 196.

(обратно)

### 412

Harriss, 232–3; PR, xi, 102. Я не могу примирить заявление Кромвеля в Парламенте с ежегодным дефицитом в 21.447 или 22.000 ф.с., подсчитанным Harriss, 232 и в PR, xi, 70 соответственно.

(обратно)

### 413

PR, xi, 67; Stevenson, ii, 250–6.

(обратно)

### 414

Bourgeois, 285, 289, 328.

(обратно)

### 415

Little, 195–6; Stevenson, ii, 229; Vale, 71; Chartier, i, 170–2; Monstrelet, v, 73–4.

(обратно)

### 416

Stevenson, ii, 220, 241, 248.

(обратно)

### 417

Keen, "The End of the Hundred Years War", 308–9.

(обратно)

### 418

Ibid., 221, 239–40, 231–8; CMSM, i, 223 n. 1; Harriss, 183.

(обратно)

### 419

Stevenson, ii, 250, 257–8.

(обратно)

### 420

Ramsay, i, 448 n. 4; Stevenson, ii, 540–6, 551–2.

(обратно)

### 421

Bossuat, 184, 197–8, 200; Stevenson, ii, 427–9.

(обратно)

### 422

Vaughan, 66–7; Pollard, 18–19; Harriss, 228 n. 40; Monstrelet, v, 62–70.

(обратно)

### 423

Actes, ii, 383; Chartier, i, 160, 164–5; Beaurepaire, 44–5, 48, 45 n. 93. Кампания Арундела ошибочно датируется 1432 годом по Chartier и 1434 годом по Ramsay, i, 462–3.

(обратно)

### 424

Chartier, i, 165–8.

(обратно)

### 425

Monstrelet, v, 79–81.

(обратно)

### 426

Bourgeois, 286–8.

(обратно)

### 427

CMSM, ii, 27.

(обратно)

### 428

Le Cacheux, 270–3.

(обратно)

### 429

CMSM, ii, 34.

(обратно)

### 430

Bourgeois, 288–9.

(обратно)

### 431

PR, xi, 83–4.

(обратно)

### 432

Ibid., 84–8.

(обратно)

### 433

PR, xi, 71–2.

(обратно)

### 434

Beaurepaire, 44–5, 48.

(обратно)

### 435

Pollard, 19; CPR 1429–36, 353; Monstrelet, v, 91.

(обратно)

### 436

Ibid., 91; Bourgeois, 290.

(обратно)

### 437

Harriss, 236–7; POPC, iv, 410–16.

(обратно)

### 438

Harriss, 222–6.

(обратно)

### 439

Monstrelet, v, 91–2; Pollard, 19–20.

(обратно)

### 440

Monstrelet, v, 93–4; CMSM, ii, 64; Beaurepaire, 47.

(обратно)

### 441

CMSM, ii, 28–9. Curry, "The Nationality of Men-at-Arms", 156 Предполагается, что Плерон был плодом англо-французского брака, хотя это и не исключено, но в этом случае ему было бы меньше 16 лет.

(обратно)

### 442

CMSM, ii, 39–40, 43.

(обратно)

### 443

Rowe, "Discipline in the Norman Garrisons", 195 n. 3; CMSM, i, 144–6; Lefèvre-Pontalis, "La Panique Anglaise en Mai 1429", 9, 12, 20; CCR 1429–35, 47–8; Stevenson, ii, 147.

(обратно)

### 444

Rowe, "Discipline in the Norman Garrisons", 196; Jouet, 35; CMSM, ii, 17.

(обратно)

### 445

Ramsay, i, 460 n. 2; Chartier, i, 175–7.

(обратно)

### 446

CMSM, ii, 41, 42; Rowe, "John Duke of Bedford and the Norman "Brigands", 598–9; Chartier, i, 177.

(обратно)

### 447

Monstrelet, v, 104–5; Bourgeois, 290, 292. Jouet, 35 и те, кто последовал за ним, ошибаются, объединяя дела Венейбла и Уотерхауса в один инцидент и предполагая, что это была резня крестьян. Монстреле ошибочно относит Сен-Пьер-сюр-Див к "близ Танкарвиля" в Верхней Нормандии.

(обратно)

### 448

CMSM, ii, 48–9, 47.

(обратно)

### 449

Ibid., 49, 67–8.

(обратно)

### 450

Curry, "Isolated or Integrated?", 201; Newhall, Muster and Review, 118.

(обратно)

### 451

Curry, "l'Effet de la Libération de la Ville d'Orléans", 104–5; Newhall, Muster and Review, 119–20; CMSM, ii, 46.

(обратно)

### 452

Monstrelet, v, 183; Beaurepaire, 46–8.

(обратно)

### 453

Bourgeois, 292–3; Vaughan, 67.

(обратно)

### 454

Beaurepaire, 133; CMSM, ii, 19.

(обратно)

### 455

Jouet, 62; CMSM, ii, 50–1, 53–4; Monstrelet, v, 113.

(обратно)

### 456

Chartier, i, 172–3; Cagny, 188–92; Monstrelet, v, 113–14; CMSM, ii, 51–2, 54–66.

(обратно)

### 457

Monstrelet, v, 118–23.

(обратно)

### 458

Very Rev. Canon Tierney, "Discovery of the Remains of John, 7th Earl of Arundel, (obit. 1435)", Sussex Archaeological Collections, 12 (1860), 236.

(обратно)

### 459

CPR 1429–1436, 491; CCR 1435–1441, 138–9; ODNB, Джон Фицалан, 7-й граф Арундел, 3; Tierney, "Discovery of the Remains", 237–9.

(обратно)

### 460

Chartier, i, 179–80; Monstrelet, v, 125.

(обратно)

### 461

Bourgeois, 295.

(обратно)

### 462

Bossuat, 214; Vaughan, 63, 67.

(обратно)

### 463

Monstrelet, v, 106–10; Ramsay, i, 464–5; Harriss, 241–2.

(обратно)

### 464

Ibid., 108.

(обратно)

### 465

Bourgeois, 294–5.

(обратно)

### 466

Griffiths, 207–8.

(обратно)

### 467

Beaurepaire, 48; Harriss, 246; Pollard, 20.

(обратно)

### 468

PR, xi, 158; Ramsay, i, 467 n. 4.

(обратно)

### 469

Harriss, 247; Griffiths, 199; Ramsay, i, 467–9; Monstrelet, v, 132; PR, xi, 115. Список всех делегатов см. Chartier, i, 185–92.

(обратно)

### 470

Любой отказ от договора в Труа не повлияет на статус Кале и Гаскони, которые останутся английскими по праву завоевания и наследования соответственно.

(обратно)

### 471

Stevenson, i, 51–64.

(обратно)

### 472

Harriss, 250–1.

(обратно)

### 473

Harriss, 250; Ramsay, i, 473; Joycelyne Gledhill Dickinson, The Congress of Arras 1435 (Oxford, 1955), 174–6.

(обратно)

### 474

Monstrelet, v, 151–82; Chartier, i, 194–204; Cagny, 195–209.

(обратно)

### 475

Vaughan, 99–101.

(обратно)

### 476

Bourgeois, 297; ODNB, John, duke of Bedford, 11. Сердце Ричарда I было захоронено в Руане, тело — в Фонтевро.

(обратно)

### 477

Catherine Reynolds, "Les Angloys, de leur droicte nature, veullent touzjours guerreer": Evidence for Painting in Paris and Normandy, c.1420–1450" in Allmand (ed.), Power, Culture and Religion in France c.1350–c.1550, 51–5; Jean-Philippe Genet, "L'Influence Française sur la Littérature Politique Anglaise au Temps de la France Anglaise" in FAMA, 87–9; Thompson, "Monseigneur Saint Denis", 26; Thompson, 139–42; Le Cacheux, lvi, xcvi — xcvii.

(обратно)

### 478

Actes, ii, 127–9; Bourgeois, 307; Le Cacheux, lvi; ODNB, John, duke of Bedford, 12.

(обратно)

### 479

Bourgeois, 296–9; Monstrelet, v, 184–7; Chartier, i, 181; Thompson, "Monseigneur Saint Denis", 31–3.

(обратно)

### 480

Chartier, ii, 181–2; Cagny, 212; Monstrelet, v, 199–201.

(обратно)

### 481

Chartier, i, 215–16; Monstrelet, v, 201; Keen, 191; Cagny, 212–13.

(обратно)

### 482

Monstrelet, v, 201–2; Cagny, 213; Curry, "Impact of War", 158–9, 163; Pollard, 21–2.

(обратно)

### 483

Newhall, Muster and Review, 131–2.

(обратно)

### 484

CMSM, ii, 69–70.

(обратно)

### 485

Beaurepaire, 50–2.

(обратно)

### 486

Harriss, 256–9; PR, xi, 163.

(обратно)

### 487

Beaurepaire, 55–7; Stevenson, i, 508–9, где приказ ошибочно датируется 1450 годом.

(обратно)

### 488

Beaurepaire, 57; Griffiths, 201; Harriss, 251, 258 n.16, где отъезд Норбери ошибочно датируется декабрем 1435 года.

(обратно)

### 489

Pollard, 22–3.

(обратно)

### 490

Monstrelet, v, 204–5, 281–2, 297–8; Pollard, 23.

(обратно)

### 491

CMSM, ii, 72–7, 94–5; Jouet, 131–41; Allmand, 41.

(обратно)

### 492

Thompson, 231. Настоятельница была объявлена предательницей: она и монахини из ее монастыря были арестованы в сентябре 1432 года в связи с аналогичным, но неудавшимся заговором: ibid., 226, 227–8.

(обратно)

### 493

Le Cacheux, 308; Chartier, i, 217–18.

(обратно)

### 494

Thompson, 234.

(обратно)

### 495

Thompson, 229, 232.

(обратно)

### 496

Bourgeois, 299–301; Thompson, 231.

(обратно)

### 497

Bourgeois, 300–1; Barker, 249.

(обратно)

### 498

Bourgeois, 301–2; Chartier, i, 221–2, 226–7; Monstrelet, v, 217–18; Thompson, "Monseigneur Saint-Denis", 33.

(обратно)

### 499

Bourgeois, 303–5; Monstrelet, v, 218–20; Chartier, i, 223–6; Cagny, 215–17.

(обратно)

### 500

Bourgeois, 305–6.

(обратно)

### 501

Thompson, 237; Bourgeois, 306–8; Monstrelet, v, 221; Chartier, i, 226.

(обратно)

### 502

Bourgeois, 309–12.

(обратно)

### 503

Little, 190–1; Thompson, 238.

(обратно)

### 504

André Bossuat, "L'Idée de Nation et la Jurisprudence du Parlement de Paris au XVe Siècle", Revue Historique, 204 (1950), 54–7. Конечная судьба обеих сторон неизвестна.

(обратно)

### 505

Ibid., 57–9.

(обратно)

### 506

Monstrelet, v, 231; Curry, "Isolated or Integrated?", 110; Pollard, 37–8.

(обратно)

### 507

CMSM, ii, 78–9, 82–3, 87–92.

(обратно)

### 508

PR, xi, 162; Harriss, 262; Griffiths, 455; ODNB, отличает годичный военный контракт Ричарда Йорка от его назначения в качестве лейтенанта, в котором не указан конкретный срок. На практике, как показывают последующие трудности Йорка, эти два документа явно должны были быть одновременными.

(обратно)

### 509

Harriss, 261; Stevenson, ii, lxxii — lxxiii; Griffiths, 208.

(обратно)

### 510

ODNB, Richard Neville, 2.

(обратно)

### 511

Monstrelet, v, 271–2; Cagny, 276–7.

(обратно)

### 512

Beaurepaire, 69; Barker, "The Foe Within", 312–13.

(обратно)

### 513

Ramsay, i, 476; Vaughan, 75–6.

(обратно)

### 514

Harriss, 258, 260–1; Vaughan, 76.

(обратно)

### 515

Monique Sommé, "L'Armée Bourguignonne au Siège de Calais de 1436" in Contamine, Giry-Deloison and Keen (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle, 202–6.

(обратно)

### 516

Vaughan, 79; Sommé, "L'Armée Bourguignonne au Siège de Calais de 1436", 207–9.

(обратно)

### 517

Monstrelet, v, 238–60; Vaughan, 79–82; Keen, 120 n. 4.

(обратно)

### 518

Monstrelet, v, 263–4; Vaughan, 82–3; PR, xi, 194; Griffiths, 204–5.

(обратно)

### 519

Bourgeois, 313–14; Pollard, 44–5; Beaurepaire, 60.

(обратно)

### 520

Bourgeois, 313–14; Chartier, i, 233–5; Cagny, 229–30; Pollard, 48.

(обратно)

### 521

Bourgeois, 316–17.

(обратно)

### 522

Andrew Baume, "Les Opérations Militaires Anglaises pour Expulser les Compagnies Françaises du Pays de Caux et du Vexin Normand 1436–1437", FAMA, 398.

(обратно)

### 523

PR, xi, 237; CMSM, ii, 93–4; Beaurepaire, 60; Griffiths, 455; Newhall, Muster and Review, 137–42.

(обратно)

### 524

Ibid., 143–6, 146 n. 326.

(обратно)

### 525

Baume, "Les Opérations Militaires Anglaises", 398; Newhall, Muster and Review, 143; Pollard, 49, 72–3; Allmand, "L'Artillerie de L'Armée Anglaise", 78.

(обратно)

### 526

Harriss, 278–9; PR, xi, 237–8; Griffiths, 455–6; Stevenson, lxvi — lxxi.

(обратно)

### 527

Vaughan, 84; Pollard, 49; Monstrelet, v, 308–16.

(обратно)

### 528

Bossuat, 264–6, 231–3, 258; Cagny, 237–43; Newhall, Muster and Review, 147.

(обратно)

### 529

Cagny, 230–3; Bourgeois, 315–16. Оubliette была камерой без окон и дверей, в которую можно было попасть только через люк в потолке.

(обратно)

### 530

Bossuat, 262–4, 267–9; Cagny, 247–8; Beaurepaire, 66.

(обратно)

### 531

Pollard, 49–50.

(обратно)

### 532

Bourgeois, 322, 326–7; Monstrelet, v, 338–40; Cagny, 245–8.

(обратно)

### 533

Christopher Allmand, "The War and the Non-Combatant" in Fowler (ed.), The Hundred Years War, 172; Christopher Allmand, The Hundred Years War: England and France at War c.1300–c.1450 (Cambridge, 1988); Puiseux, L'Émigration Normande, 85.

(обратно)

### 534

Vale, 74; Cagny, 233–4, 237.

(обратно)

### 535

Monstrelet, v, 355–6; CMSM, ii, 108–10, 112; Harriss, 281.

(обратно)

### 536

Monstrelet, v, 346–7; Griffiths, 456.

(обратно)

### 537

Harriss, 281–3; Stevenson, ii, 449–50.

(обратно)

### 538

Harriss, 282.

(обратно)

### 539

Об этом и последующем см. Griffiths, 248–51.

(обратно)

### 540

Newhall, Muster and Review, 150 n. 234; Stevenson, ii, 443; Griffiths, 446–7.

(обратно)

### 541

Monstrelet, v, 352–3; Harriss, 296; Griffiths, 446–7.

(обратно)

### 542

Allmand, The Hundred Years War, 35; Harriss, 296–304; Griffiths, 447–50; C.T. Allmand (ed.), "Documents Relating to the Anglo-French Negotiations of 1439", Camden Miscellany, vol. xxiv, Fourth Series, 9 (Royal Historical Society, 1972), 79–149.

(обратно)

### 543

Ibid., 135–46; Stevenson, ii, 446.

(обратно)

### 544

PR, xi, 238; Harriss, 304–5; Griffiths, 450, 472.

(обратно)

### 545

Cagny, 254–5; Bourgeois, 327–8; Bossuat, 270–1. Толботу было возмещено 85.313 ф.с. за его расходы на взятие Сен-Жермен: Beaurepaire, 91.

(обратно)

### 546

Cagny, 254–5; Monstrelet, v, 387–90; Chartier, i, 249–50; Pollard, 52; Keen, 125; Collins, "Sir John Fastolf, John Lord Talbot and the Dispute over Patay", 127–8.

(обратно)

### 547

Bourgeois, 332–3.

(обратно)

### 548

Ibid., 329; Chartier, i, 250–1; CMSM, ii, 121–2, 125–6.

(обратно)

### 549

Chartier, i, 252–3.

(обратно)

### 550

C. T. Allmand, "Changing Views of the Soldier in Late Medieval France" in Contamine, Giry-Deloison and Keen (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle, 179–80; Chartier, ii, 12–13; Lewis, Later Medieval France, 102.

(обратно)

### 551

Vale, 75–82; Chartier, i, 253–9; Monstrelet, v, 410–17, 458.

(обратно)

### 552

PR, xi, 245–6; Harriss, 308–11; Stevenson, ii, 440–51.

(обратно)

### 553

Griffiths, 452; Stevenson, ii, 451–60.

(обратно)

### 554

PR, xi, 246; Griffiths, 452–3; Monstrelet. v, 433–44, 452–4.

(обратно)

### 555

Harriss, 279–80; Michael Jones, "John Beaufort, duke of Somerset, and the French expedition of 1443" in Ralph A. Griffiths, Patronage, the Crown and the Provinces in Later Medieval England (Gloucester, 1981), 80–1.

(обратно)

### 556

Griffiths, 457–8; ODNB, John Beaufort, 1; PR, xi, 238; Jones, "John Beaufort", 83.

(обратно)

### 557

Ibid., 84–5; Harriss, 312–13.

(обратно)

### 558

Ibid., 312–13; Griffiths, 459; Stevenson, ii, 585–91.

(обратно)

### 559

Jones, "John Beaufort", 83; Pollard, 51; Stevenson, ii, 317–19.

(обратно)

### 560

Monstrelet, v, 405–9; Michael K. Jones, "Ransom Brokerage in the Fifteenth Century" in Contamine, Giry-Deloison and Keen (eds.), Guerre et Société en France, en Angleterre et en Bourgogne XIVe — XVe Siècle, 222.

(обратно)

### 561

Beaurepaire, 68, 72–3; Stevenson, ii, 308–16; i, 442; Bossuat, 272.

(обратно)

### 562

Monstrelet, v, 419–20; A. D. Carr, "Welshmen and the Hundred Years War", 37. См. Barker, 178ff. Это был второе пленение Гокура в 1440 году, ранее он был захвачен мятежниками во время Прагерии: Vale, 80.

(обратно)

### 563

Monstrelet, v, 418–24.

(обратно)

### 564

Jones, "John Beaufort, 85; Beaurepaire, 73–4; Curry, "The Impact of War", 160–1; Chartier, ii, 7–8.

(обратно)

### 565

Pollard, 54.

(обратно)

### 566

Chartier, ii, 15–17.

(обратно)

### 567

Ibid., 20–2; Stevenson, ii, 463–4; Monstrelet, vi, 10; Bourgeois, 341.

(обратно)

### 568

Stevenson, ii, 603–7.

(обратно)

### 569

Griffiths, 459–60; Jones, "John Beaufort", 100 n. 57; PR, xi, 199.

(обратно)

### 570

Griffiths, 459–61.

(обратно)

### 571

Monstrelet, vi, 12–21; Chartier, ii, 22–5.

(обратно)

### 572

Ibid., 25–7; Monstrelet, vi, 21–4; Ditcham, "Mutton Guzzlers and Wine Bags", 4.

(обратно)

### 573

Allmand, "L'Artillerie de L'Armée Anglaise", 81.

(обратно)

### 574

Chartier, ii, 17–18, 32; Plaisse, La Vie Municipale à Évreux, 130–1, 135, 141, 144.

(обратно)

### 575

Griffiths, 470.

(обратно)

### 576

Bossuat, 276–7; Chartier, ii, 33–4.

(обратно)

### 577

Bossuat, 277, 278 n. 1.

(обратно)

### 578

Griffiths, 461; Harriss, 318.

(обратно)

### 579

PR, xi, 316.

(обратно)

### 580

Lewis, Later Medieval France, 24–6.

(обратно)

### 581

Hilary Carey, Courting Disaster: Astrology at the English Court and University in the Later Middle Ages (London, 1992), 50, 121; Allmand, Henry V, 397 n. 52.

(обратно)

### 582

Monstrelet, v, 425–6; Lewis, Later Medieval France, 17–18.

(обратно)

### 583

ODNB, Eleanor Cobham, 1–3; Harriss, 321–3.

(обратно)

### 584

PR, xi, 316; Barker, 115–16.

(обратно)

### 585

Pollard, 59; Ramsay, ii, 42; Barker, 87–90; Stevenson, i, 431–2.

(обратно)

### 586

Vale, 85–6; Perroy, The Hundred Years War, 310; Ramsay, ii, 46–7.

(обратно)

### 587

Jones, "Ransom Brokerage", 223–4, 233 n. 4; J. L. Bolton, "How Sir Thomas Rempston Paid his Ransom", 101–18; Williams, Renewal and Reformation, 169. Я благодарна M. Jack Thorpe of Erquinghem-Lys for the information on the "lahire" playing-card.

(обратно)

### 588

Bossuat, 278–80; Pollard, 59; Stevenson, ii, 331–3, 360–1.

(обратно)

### 589

Chartier, ii, 36–7; Stevenson, i, 483–4; ii, 463–4; Pollard, 59–60; Allmand, "L'Artillerie de L'Armée Anglaise", 77.

(обратно)

### 590

CMSM, i, 43; ii, 142, 145–7, 155–6, 164–5, 192–5, 148–9; Stevenson, ii, 335–40.

(обратно)

### 591

CMSM, ii, 200–1.

(обратно)

### 592

Ibid., 192–5.

(обратно)

### 593

Harriss, 325–6.

(обратно)

### 594

Ibid., 333–4; Griffiths, 465, 479 n. 141.

(обратно)

### 595

Harriss, 334–5; Ramsay, ii, 50–1; Jones, "John Beaufort", 86–9.

(обратно)

### 596

ODNB, John Fastolf, 1–3; Stevenson, ii, 575–85, esp. 580.

(обратно)

### 597

Jones, "John Beaufort", 87–91; Harriss, 334–6.

(обратно)

### 598

Harriss, 329, 338, 340.

(обратно)

### 599

Michael K. Jones, "L'Imposition Illégale de Taxes en "Normandie Anglaise": une Enquête Gouvernementale en 1446", FAMA, 462; Griffiths, 467–8; POPC, v, 258–63; Pollard, 60.

(обратно)

### 600

Jones, "John Beaufort", 87–9, 92; Griffiths, 468–9.

(обратно)

### 601

Jones, "John Beaufort", 88, 93; Jones, "L'Imposition Illégale de Taxes", 462–4, 466; Harriss, 341; CMSM, ii, 157–60.

(обратно)

### 602

Jones, "L'Imposition Illégale de Taxes", 464; CMSM, ii, 159–60.

(обратно)

### 603

Jones, "John Beaufort", 95.

(обратно)

### 604

Ibid.; Ramsay, ii, 7, 26, 55.

(обратно)

### 605

Harriss, 343; Jones, "John Beaufort", 95–6; Stevenson, i, 439–41.

(обратно)

### 606

Harriss, 342; Jones, "John Beaufort", 96; Stevenson, ii, 347; Jones, "L'Imposition Illégale de Taxes", 465 n. 12.

(обратно)

### 607

Ibid., 465–8; CMSM, ii, 172–3.

(обратно)

### 608

Chartier, ii, 37–40; Monstrelet, vi, 77–8.

(обратно)

### 609

Chartier, ii, 40–2; Monstrelet, vi, 78–80; Cuttler, The Law of Treason, 35.

(обратно)

### 610

Jones, "L'Imposition Illégale de Taxes", 464–5.

(обратно)

### 611

CMSM, ii, 160–5; Harriss, 341.

(обратно)

### 612

POPC, vi, 32; Griffiths, 483–4; Harriss, 343–4; Ramsay, ii, 58–9; ODNB, William de la Pole, 8.

(обратно)

### 613

Griffiths, 484; ODNB, Adam Moleyns, 1–4.

(обратно)

### 614

Griffiths, 485; Ramsay, ii, 59–60.

(обратно)

### 615

Vale, 91; ODNB, Margaret of Anjou, 1–2.

(обратно)

### 616

Vale, 73, 84; Barker, 14.

(обратно)

### 617

Monstrelet, vi, 96–107; Griffiths, 485–6.

(обратно)

### 618

Ibid., 485–6; Bourgeois, 352–3.

(обратно)

### 619

Barker, 374.

(обратно)

### 620

Bourgeois, 353–4; Ramsay, ii, 60–1; ODNB, William de la Pole, 7.

(обратно)

### 621

Harriss, Shaping the Nation, 576.

(обратно)

### 622

PR, xii, 95–6, 98.

(обратно)

### 623

Harriss, 345–7.

(обратно)

### 624

Griffiths, 486; Stevenson, ii, 356–60; Ramsay, ii, 61.

(обратно)

### 625

Ibid., i, 450; Griffiths, 535 n. 28.

(обратно)

### 626

Ibid., 486–7; Chartier, ii, 43–7; CMSM, ii, 176–8.

(обратно)

### 627

ODNB, Richard of York, 5; Stevenson, ii, 79–86, 160–3, 168–70, esp. 85–6.

(обратно)

### 628

Ramsay, ii, 63–4; Griffiths, 487–8; Stevenson, ii, 452.

(обратно)

### 629

Griffiths, 487–8; ODNB, Margaret of Anjou, 5.

(обратно)

### 630

Griffiths, 488–9; Ramsay, ii, 64.

(обратно)

### 631

PR, xi, 412.

(обратно)

### 632

Ibid., 410–12.

(обратно)

### 633

Fowler, "Truces", 207–8; Keen, 82.

(обратно)

### 634

Fowler, "Truces", 208–9; Beaurepaire, 85–6.

(обратно)

### 635

Bourgeois, 354–5.

(обратно)

### 636

Vale, 95–6; Beaurepaire, 87; Carr, "Welshmen and the Hundred Years War", 40.

(обратно)

### 637

CMSM, ii, 178–80; Curry, "The Impact of War", 170.

(обратно)

### 638

CMSM, ii, 182–8; Carr, "Welshmen and the Hundred Years War", 40.

(обратно)

### 639

CMSM, ii, 182–4.

(обратно)

### 640

Beaurepaire, 86–8, 189–92; ODNB, Richard of York, 4; PR, xi, 391; Stevenson, i, 160–3.

(обратно)

### 641

Barker, 123–7, 373; Griffiths, 490.

(обратно)

### 642

Stevenson, i, 115–16, 123.

(обратно)

### 643

Ibid., 110–11.

(обратно)

### 644

Ibid., 129–30, 144, 147, 149–52; Griffiths, 493.

(обратно)

### 645

Ibid., 492–3.

(обратно)

### 646

Vale, 97.

(обратно)

### 647

Stevenson, i, 164–7; Griffiths, 495.

(обратно)

### 648

Stevenson, ii, 638–42.

(обратно)

### 649

PR, xi, 395, 471–2.

(обратно)

### 650

Ibid., 471.

(обратно)

### 651

Ibid., 471–2.

(обратно)

### 652

Beaurepaire, 89–91; PR, xi, 392.

(обратно)

### 653

CMSM, ii, 196–7.

(обратно)

### 654

Keen, 207, 214–15; Pollard, 61; Bossuat, 281 n. 1; Beaurepaire, 92–3.

(обратно)

### 655

ODNB, John Talbot, 1, 4.

(обратно)

### 656

Harriss, 357; Ramsay, ii, 72 n. 3.

(обратно)

### 657

Griffiths, 391, 493.

(обратно)

### 658

Harriss, 357.

(обратно)

### 659

Michael K. Jones, "Somerset, York and the Wars of the Roses", English Historical Review, 411 (1989), 292; ODNB, Adam Moleyns, 3; ibid., Richard of York, 6; Harriss, 357–8.

(обратно)

### 660

ODNB, Thomas Kyriell, 1; Griffiths, 506–7.

(обратно)

### 661

PR, xii, 2; Griffiths, 507; Harriss, 358.

(обратно)

### 662

Griffiths, 496–7; PR, xii, 2–3, 32.

(обратно)

### 663

Ibid., 5, 8.

(обратно)

### 664

Ibid., 5–6; Griffiths, 496–7; ODNB, Humphrey, duke of Gloucester, 8–9; Ramsay, ii, 75; PR, xii, 32.

(обратно)

### 665

Ibid.; Griffiths, 498.

(обратно)

### 666

PR, xii, 6–7; Griffiths, 356; Ramsay, ii, 77.

(обратно)

### 667

ODNB, Henry Beaufort, 12; Harriss, 411.

(обратно)

### 668

Ramsay, ii, 79.

(обратно)

### 669

Ibid., ii, 72; Foedera, xi, 152; Allmand, 280.

(обратно)

### 670

PR, xii, 34, 7; Ramsay, ii, 80–1; Stevenson, ii, 696–702, 655.

(обратно)

### 671

PR, xii, 34; Ramsay, ii, 80–1; Stevenson, ii, 665.

(обратно)

### 672

Ibid., 704–10.

(обратно)

### 673

Ibid., 708–10; Actes, ii, 269–71.

(обратно)

### 674

Stevenson, ii, 692–6; Jones, "Somerset, York and the Wars of the Roses", 293.

(обратно)

### 675

Ibid.; Stevenson, ii, 685; Allmand, 281 n. 28; ODNB, Edmund Beaufort, 3.

(обратно)

### 676

Этот и следующий рассказ о конференции см. Stevenson, ii, 634–92.

(обратно)

### 677

English Suits, 120 n. 18; McFarlane, "A Business-Partnership in War and Administration", 309–10; Massey, "The Land Settlement in Lancastrian Normandy", 275.

(обратно)

### 678

Dickinson, The Congress of Arras, 116–17. Два примера этого в 1413 году см. Barker, 64.

(обратно)

### 679

Stevenson, ii, 676–7, 682–90.

(обратно)

### 680

Stevenson, ii, 702–3.

(обратно)

### 681

Ibid., 710–18.

(обратно)

### 682

Ramsay, ii, 83; Stevenson, i, 198–201.

(обратно)

### 683

Ibid., ii, 361–8, ошибочно датируется 1445 годом; i, 202–6.

(обратно)

### 684

Stevenson, ii, 717–18; Griffiths, 503, 541 n. 120; Jones, "Somerset, York and the Wars of the Roses", 298.

(обратно)

### 685

MS E30/508, National Archives; Foedera, v, i, 189; Griffiths, 503.

(обратно)

### 686

Ibid., i, 207–8.

(обратно)

### 687

Auguste Vallet de Viriville, Histoire de Charles VII, Roi de France, et de Son Époque (Paris, 1865), iii, 144.

(обратно)

### 688

Vale, 104; Lewis, Later Medieval France, 102; Chevalier, Les Bonnes Villes de France, 119.

(обратно)

### 689

Claude Gauvard, Alain de Libera and Michel Zink (eds.), Dictionnaire du Moyen Âge (Paris, 2002), 560; Allmand, The Hundred Years War, 148.

(обратно)

### 690

Beaurepaire, 93–5.

(обратно)

### 691

Stevenson, ii, 479–83; Ramsay, ii, 85; Pollard, 63.

(обратно)

### 692

Curry, "English Armies in the Fifteenth Century", 51; Harriss, Shaping the Nation, 581.

(обратно)

### 693

CMSM, ii, 214–15.

(обратно)

### 694

Ibid., 215 n. 1.

(обратно)

### 695

Jones, "Ransom Brokerage", 226; Bossuat, 320 n. 2; Jouet, 152–4; CMSM, ii, 209; Stevenson, ii, 480 n. 1; Beaurepaire, 95; Margaret Wade Labarge, Gascony: England's First Colony 1204–1453 (London, 1980), 224, 227–8.

(обратно)

### 696

Jones, "Somerset, York and the Wars of the Roses", 299.

(обратно)

### 697

Stevenson, i, 209–20, esp. 211.

(обратно)

### 698

Ibid., 209–20, 245–6, 83–6.

(обратно)

### 699

Ibid., 218–20.

(обратно)

### 700

CMSM, ii, 206, 208–10, 212–13.

(обратно)

### 701

Ibid., 212–13, 219–20.

(обратно)

### 702

POPC, vi, 64; Ramsay, ii, 86.

(обратно)

### 703

PR, xii, 54–5.

(обратно)

### 704

ODNB, John Fastolf, 1–3.

(обратно)

### 705

Stevenson, i, 223–8.

(обратно)

### 706

Ibid., 228–32.

(обратно)

### 707

Ibid., 233–8.

(обратно)

### 708

Chartier, ii, 60–1; Bossuat, 323–4.

(обратно)

### 709

Stevenson, i, 280–2; Bossuat, 309–12; C. D. Taylor, "Brittany and the French Crown: the Legacy of the English Attack on Fougères (1449)" in J. R. Maddicott and D. M. Palliser (eds.), The Medieval State: Essays Presented to James Campbell (London and Rio Grande, 2000), 245 n. 5, 252–3.

(обратно)

### 710

Vale, 79, 156–7; Stevenson, ii, 189–94, где письмо Гартера ошибочно датируется 1447 годом.

(обратно)

### 711

Bossuat, 313–19; Stevenson, i, 283–5.

(обратно)

### 712

Bossuat, 320–3; Stevenson, i, 287–9; Pollard, 64.

(обратно)

### 713

Bossuat, 326.

(обратно)

### 714

Anne Curry, "Towns at War: Relations between the Towns of Normandy and their English Rulers 1417–1450" in John A. F. Thomson (ed.), Towns and Townspeople in the Fifteenth Century (Gloucester and Wolfboro, 1988), 151.

(обратно)

### 715

Blondel, 23–6; Berry, 245–50; Chartier, ii, 69–71, 74 с возчиком, а не купцом в качестве главного героя; Stevenson, ii, 619; Jean Glénisson and Victor Deodato da Silva, "La Pratique et le Rituel de la Reddition aux XIVe et XVe Siècles", in Jeanne d'Arc, 114.

(обратно)

### 716

Thomas Bassin, Histoire des Régnes de Charles VII and Louis XI (Paris, 1855), i, 204.

(обратно)

### 717

Bossuat, 334.

(обратно)

### 718

Beaurepaire, 100–2; Bossuat, 334.

(обратно)

### 719

Stevenson, ii, 496–9; Bossuat, 333; PR, xii, 107.

(обратно)

### 720

Ibid., 36–7.

(обратно)

### 721

Taylor, "Brittany and the French Crown", 254–5.

(обратно)

### 722

Stevenson, i, 489; Ramsay, ii, 102.

(обратно)

### 723

Bossuat, 332, 339; Ramsay, ii, 94 n. 4, 95; Taylor, "Brittany and the French Crown", 255.

(обратно)

### 724

Escouchy, iii, 145–251; Stevenson, ii, 243–64, ошибочно датирует апрелем 1449 года; Taylor, "Brittany and the French Crown", 243–5, 256–7.

(обратно)

### 725

Stevenson, i, 263; Taylor, "Brittany and the French Crown", 250–1.

(обратно)

### 726

Ibid., 249; Stevenson, i, 263.

(обратно)

### 727

Monstrelet, v, 454; Chartier, ii, 27.

(обратно)

### 728

Vaughan, 110; Stevenson, i, 264–73.

(обратно)

### 729

Bossuat, 339–41; Plaisse, La Vie Municipale à Évreux, 142; Chartier, ii, 80–3; Blondel, 50–63; Berry, 257–61.

(обратно)

### 730

Stevenson, i, 243–64; Bossuat, 332; Blondel, 37–45.

(обратно)

### 731

Chartier, ii, 84–7; Escouchy, ii, 191–2; Blondel, 65–70; Berry, 262–4.

(обратно)

### 732

Stevenson, ii, 620; Puiseux, L'Émigration Normande, 91–5, esp. 94; Mark Spencer, Thomas Basin: The History of Charles VII and Louis XI (Nieuwkoop, 1997), 13–21.

(обратно)

### 733

Stevenson, ii, 620; Chartier, ii, 93–4; Blondel, 70–3.

(обратно)

### 734

Spencer, Thomas Basin, 25; Bossuat, 340–1; Plaisse, La Vie Municipale à Évreux, 142; Chartier, ii, 92–3; Blondel, 77; Berry, 265.

(обратно)

### 735

Stevenson, i, 223–8.

(обратно)

### 736

Chartier, ii, 94–101; Blondel, 78–81; Curry, "Towns at War", 149–53, esp. 150.

(обратно)

### 737

Chartier, ii, 102–3; Escouchy, iii, 374; Bossuat, 286–7, 320, 342, 346–7, 372–3; Vale, 123.

(обратно)

### 738

Chartier, ii, 116–19, 159; Blondel, 88–9; Berry, 277; Vale, 123–4; Stevenson, ii, 621.

(обратно)

### 739

Chartier, ii, 103–14; Blondel, 83–4; Berry, 269–71.

(обратно)

### 740

Chartier, ii, 115–16; Berry, 273–5; Bourgeois, 323–4.

(обратно)

### 741

Chartier, ii, 121–2, 126–7, 130–2.

(обратно)

### 742

Ibid., ii, 122–6; Blondel, 89–96; Stevenson, ii, 625–6.

(обратно)

### 743

Pollard, 65; PR, xii, 38.

(обратно)

### 744

Chartier, ii, 137–52.

(обратно)

### 745

Stevenson, ii, 609–17; Chartier, ii, 152–4; Jones, "Somerset, York and the Wars of the Roses", 302. В некоторых рассказах об условиях капитуляции Онфлёр иногда путают с Арфлёром, но Онфлёр находится в Кальвадосе, а Арфлёр — это явно то место, которое имелось в виду.

(обратно)

### 746

Ramsay, ii, 100.

(обратно)

### 747

Stevenson, i, 291–5; Chartier, ii, 172–4; Bossuat, 344–5, 348–53, 371.

(обратно)

### 748

Stevenson, i, 501–8, 510–12; Griffiths, 519; Harriss, 382; ODNB, William de la Pole, 10.

(обратно)

### 749

PR, xii, 71, 73–5; ODNB, Adam Moleyns, 3.

(обратно)

### 750

PR, xii, 92–106; ODNB, William de la Pole, 13.

(обратно)

### 751

Rowe, "A Contemporary Account", 504, 507–8; Blondel, 119–20; Berry, 288, 322; Chartier, ii, 174–80; Jones, "Somerset, York and the Wars of the Roses", 304.

(обратно)

### 752

Chartier, ii, 188–9.

(обратно)

### 753

CMSM, ii, 225–7.

(обратно)

### 754

Chartier, ii, 192–9; Blondel, 170–6; Berry, 330–7; Strickland and Hardy, The Great Warbow, 358–60.

(обратно)

### 755

Chartier, ii, 201–2; Berry, 336; CMSM, ii, 229.

(обратно)

### 756

Chartier, ii, 204–11; Berry, 340–3; Keen, 110 n. 2.

(обратно)

### 757

Blondel, 206–8; Chartier, ii, 202–3.

(обратно)

### 758

Griffiths, 521; CMSM, ii, 236; Chartier, ii, 214–21.

(обратно)

### 759

Vale, 138; Cuttler, The Law of Treason, 30.

(обратно)

### 760

Chartier, ii, 223–8; Blondel, 227–30.

(обратно)

### 761

Chartier, ii, 231–2.

(обратно)

### 762

Stevenson, ii, 634; i, 502, 517–18, 520–1.

(обратно)

### 763

CMSM, ii, 237–9; André Plaisse, La Délivrance de Cherbourg et du Clos du Cotentin à la Fin de la Guerre de Cent Ans (Cherbourg, 1989), 180–5; Barker, "The Foe Within", 305–8.

(обратно)

### 764

Ibid., 305; Griffiths, 522.

(обратно)

### 765

Chartier, ii, 234.

(обратно)

### 766

Reynolds, "English Patrons and French Artists", 309; Curry, "The Nationality of Men-at-Arms", 157; Vale, 157 n. 6.

(обратно)

### 767

Thompson, 237; Reynolds, "English Patrons and French Artists", 307; Tierney, "Discovery of the Remains", 236.

(обратно)

### 768

Harriss, Shaping the Nation, 584; PR, xi, 117.

(обратно)

### 769

Jones, "Ransom Brokerage", 228, 222.

(обратно)

### 770

Keen, England in the Later Middle Ages, 407; Ramsay, ii, 129–30.

(обратно)

### 771

Эдмунд Бофорт был убит при Сент-Олбанс в 1455 году, а Ричард, герцог Йорк, при Уэйкфилде в 1460 году.

(обратно)

### Оглавление

- Предисловие
- Примечания
- Часть первая. Основание королевства
- Глава первая. Вторжение
- Глава вторая. Завоевание
- Глава третья. Наследник Франции
- Глава четвертая. Английское королевство Франция
- Глава пятая. Сопротивление
- Глава шестая. Второй Азенкур
- Часть вторая. Жанна д'Аарк
- Глава седьмая. Святая Дева
- Глава восьмая. Осада Орлеана
- Глава десятая. Новый король Франции
- Глава десятая. Захват
- Глава одиннадцатая. Суд и казнь
- Часть третья. Война на истощение
- Глава двенадцатая. Год бедствий
- Глава тринадцатая. Восстановление
- Глава четырнадцатая. Беспорядки и поражение
- Глава пятнадцатая. Аррасский договор
- Глава шестнадцатая. Падение Парижа
- Часть четвертая. Поиски мира
- Глава семнадцатая. Оборона Нормандии
- Глава восемнадцатая. Приобретения и потери
- Глава девятнадцатая. Упущенные возможности
- Глава двадцатая. Последнее военное усилие
- Часть пятая. Турское перемирие
- Глава двадцать первая. Перемирие и брак
- Глава двадцать вторая. Уступки ради мира
- Глава двадцать третья. Капитуляция Мэна
- Глава двадцать четвертая. Нарушение перемирия
- Глава двадцать пятая. Завоевание
- Эпилог
- Карты
- Генеалогические таблицы
- Библиография
- Хронология ключевых событий
- Благодарности

  Взято из Флибусты, flibusta.net