### Михаил Болтунов
«Ваше сердце под прицелом…» Из истории службы российских военных агентов

### Предисловие

Князь Барклай де Толли был назначен военным министром Российской империи зимой 1810 года. До войны с Наполеоном оставалось два года. Михаил Богданович спешил. Он оказался необычайно прозорливым и талантливым военным организатором. До сих пор по-настоящему не оценены его заслуги в преобразовании русской армии накануне войны 1812 года. В такой необычайно короткий срок военный министр занялся строительством крепостей и инженерных сооружений на западном театре военных действий, закладывал тыловые базы, совершенствовал существующую дивизионную систему и развернул корпуса, упорядочил штабную службу, осуществил преобразования в звене высшего военного управления.

При нем введен новый устав пехотной службы, составлено первое в России положение о полевом управлении войск и, что очень важно, разработана стратегическая концепция ведения будущей войны.

Особое внимание Барклай де Толли уделял разведке. Однако первый же анализ состояния дел в этой области показал далеко не благополучное ее положение. Единой централизованной структуры военной разведки не существовало. В канцелярии управляющего квартирмейстерской частью чиновники занимались устройством дорог и расположением частей, архивными и текущими делами, наконец, топографией. Все это было важно и крайне необходимо, но в обязанности квартирмейстеров разведка не входила. Разведывательные сведения по военным и военно-политическим вопросам поступали из диппредставительств за рубежом сначала в Министерство иностранных дел и лишь потом в Военное ведомство. А некоторые, попадая к канцлеру Румянцеву, уже не доходили до военных.

Такое положение дел не устраивало Барклая де Толли. Армии, образно выражаясь, нужна была своя разведка. И потому новый министр создал первый специальный централизованный разведывательный орган — «Экспедицию секретных дел при Военном министерстве».

Однако этого было мало. Нужны специальные зарубежные разведсилы — агенты, понимал Михаил Богданович. Именно они будут добывать такую необходимую в предвоенное время разведывательную информацию. Для этой цели министр отобрал лучших офицеров империи и послал их в Европу.

С тех пор силы эти неоднократно реорганизовывались, были периоды их расцвета и забвения, однако с годами, десятилетиями приходило осознание нужности, важности, ценности военных агентов и их деятельности.

Они всегда были на переднем крае, впереди пограничных застав.

За двести долгих лет их называли по-разному — военными агентами, корреспондентами, атташе. В большинстве своем в русской, а позже и в советской армиях на военно-дипломатическую работу старались отбирать наиболее образованных, порядочных, опытных офицеров, имеющих богатый жизненный и профессиональный опыт. Разумеется, не всегда это получалось. Но что поделаешь, такова жизнь.

Как правило, среди военных агентов (атташе) было много заслуженных командиров-фронтовиков, удостоенных высоких наград. Так было после Русско-японской войны. Так было и после Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, когда на работу в зарубежные страны отправилось немало Героев Советского Союза, офицеров, награжденных орденами и медалями. Соответствующий отбор давал свои результаты. Обогатившись опытом дипломатической и разведывательной деятельности, офицеры, возвратившись на Родину, успешно продвигались на службе, делали карьеру, поднимаясь нередко на самую вершину государственной власти.

Среди тех, кто служил в «корпусе военных дипломатов», — губернаторы, министры, руководители Генерального штаба, командующие округами и флотами, известные военачальники.

Этим людям, их деятельности посвящена книга. В первой части рассказывается о зарождении «корпуса дипломатов в погонах», его развитии, участии в войнах, включая и Великую Отечественную.

Во второй части — очерки о военных атташе послевоенного периода.

### Часть первая

### Первые военные агенты России

Первых военных агентов подбирали с особой тщательностью. В этот список министра Барклая де Толли в числе первых попал полковник Тейль Фан Сероскеркен, голландский офицер, верой и правдой служивший России. В 1805 году он участвовал в экспедиции на остров Корфу, в кампании 1807 года воевал с французами в Пруссии в казачьем отряде генерала Платова, во время войны со шведами сражался при Идельсальми, был ранен, занимал города Торнео и Умео.

Барклай де Толли, как главнокомандующий армией в Финляндии, знал Сероскеркена как храброго, смелого офицера, имеющего к тому же и голову на плечах. И командирование полковника в Вену в качестве адъютанта к российскому посланнику генерал-лейтенанту П. Шувалову станет лишь началом его большого дипломатического пути. После войны 1812 года полковник, а вскоре и генерал-майор Тейль Фан Сероскеркен будет работать в российской дипмиссии в Неаполе, при папском дворе в Ватикане, позже станет посланником сначала в Вашингтоне, а через некоторое время в Рио-де-Жанейро.

Но это произойдет потом, а пока Сероскеркен отправлялся в Вену с конкретным заданием: организовать разведывательную работу и доставлять необходимые сведения о передвижении, численности войск Наполеона, их вооружении.

В Берлин к российскому послу генерал-лейтенанту Ливену направился в качестве адъютанта полковник Роберт, на русский манер Роман, Ренни. Он потомок выходцев из Шотландии. До того, как успел попасть в список военного министра, служил в армии прапорщиком. За то, что не явился из отпуска в Шотландию, был уволен. Через несколько лет вновь поступил на службу в Елецкий пехотный полк, в польской кампании 1794 года воевал с конфедератами в Курляндии. За храбрость получил звание капитана.

Участвовал в экспедиции в Голландию. Отличился в сражении при Прейсиш-Эйлау, за что был награжден орденом Св. Владимира 4‑й степени с бантом. В 1808 году произведен в полковники.

Теперь храброму Роберту Ренни предстояло стать разведчиком.

Военным агентом в Саксонии, где российское посольство возглавлял генерал-лейтенант Ханыков, стал майор Виктор Прендель. Он происходил из австрийских дворян, учился в Коллегиуме братства св. Бенедикта, состоял на военной службе. Участвовал в боевых действиях против революционной Франции, был ранен, пленен. Военным трибуналом приговорен к смертной казни, но бежал из тюрьмы.

Участвовал в прославленных Итальянском и Швейцарском походах А.В. Суворова. С 1804 года в звании штабс-капитана проходит службу в Черниговском драгунском полку. В следующем году назначен офицером для особых поручений к М.И. Кутузову. Отличился в сражении при Аустерлице, действуя с отрядом гусар и казаков в тылу противника. Пленил 60 офицеров и 260 вражеских солдат.

Потом в его жизни были русско-турецкая война, русско-прусско-французская. Во время австро-французской войны Виктор Прендель был прикомандирован к французским войскам и участвовал в сражениях при Регенсбурге, Асперне и Ваграме. Так что до отправки в Саксонию майор Харьковского драгунского полка Прендель был достаточно опытным, знающий офицером. И как нельзя лучше подходил к роли зарубежного разведывательного агента.

Четвертым офицером, отобранным для деятельности за рубежом, стал достаточно молодой офицер поручик Павел Брозин. Он был назначен адъютантом при посланнике в Испании генерал-майоре Репнине.

И тем не менее, на мой взгляд, первым российским военным агентом следует считать полковника Александра Ивановича Чернышева. Представитель старинного дворянского рода, он появился на свет в семье генерал-поручика, сенатора И.Л. Чернышева. С рождения записан вахмистром в лейб-гвардии конный полк. Во время коронации Александра I произвел на императора благоприятное впечатление и был пожалован в камерпажи. Вскоре он становится корнетом Кавалергардского полка. В 1804 году — произведен в поручики.

Первое боевое крещение молодой офицер получил в Аустерлицком сражении, был награжден орденом Св. Владимира 4‑й степени с бантом. Через год получил звание штабс-ротмистра.

Участвовал в кампаниях 1806–1807 годов. Отличился в сражениях при Гейльсберге и Фридланде. Удостоен ордена Св. Георгия 4‑го класса и золотой шпаги «За храбрость».

В 1808 году Чернышев направляется с письмом Александра I к Наполеону. Он становится личным представителем российского императора в военной Ставке Наполеона. В ходе австрийской кампании 1809 года находится при Наполеоне, а за сражение при Ваграме удостоен ордена Почетного легиона.

С 1810 года Александр Иванович при дворе французского императора, он исполняет должность военного агента в Париже, руководит агентурной сетью. Достаточно сказать, что уже в 1811 году Чернышев оплачивает услуги нескольких агентов — в военном ведомстве, в военной администрации, в Государственном совете.

Что же это были за агенты? Надо прямо сказать — ценные агенты. Например, сотрудник Военного министерства по кличке «Мишель». Он работал в составе небольшой группы чиновников, которая регулярно, а точнее, раз в две недели составляла донесение лично Наполеону. В донесении — сведения о численности и дислокации французских войск. Характерно, что документ в целях секретности изготовлялся в единственном экземпляре. «Мишель» просто снимал копию с донесения и передавал ее за соответствующее вознаграждение Чернышеву. Тот срочно отправлял ее в Петербург. Случалось так, что копия донесения ложилась на стол российского военного агента раньше, чем оригинал попадал к императору Наполеону. Российский государь высоко ценил своего посланца во Франции. Однажды на одном из донесений Чернышева он написал: «Зачем я не имею побольше министров, подобных этому молодому человеку».

А «молодой человек» тем временем весьма удачно играл в Париже роль этакого повесы, женского угодника. Еще бы, Чернышев был молод, красив, умен. О смелости и говорить не приходилось. Об этом трубили все парижские газеты. Когда в доме австрийского посла князя Шварценберга в столице Франции разгорелся страшный пожар, русский агент первым бросился в огонь и, рискуя жизнью, спасал обезумевших от страха людей.

После этого в великосветских салонах только и говорили, что о красавце и храбреце из России. Судачили, что якобы ему симпатизировала сама королева Неаполитанская, сестра Наполеона, а уж в другой сестре императора, — легкомысленной Полине Бергезе и сомневаться не приходилось. Молва приписала ей «любовную связь» с Чернышевым.

Кто знает, так ли это было, нет, но образ для разведчика был создан великолепный — репутация легкомысленного повесы служила хорошей маской для умного и ловкого российского агента, умеющего добыть ценную информацию в сложное предвоенное время.

Когда же в Россию пришла беда, Наполеон объявил войну, перешел границы империи, начал переправу через Неман, все военные агенты показали себя как истинные патриоты земли русской.

Полковник Александр Чернышев накануне войны подал рапорт императору Александру I, в котором говорил о необходимости соединения 1‑й и 2‑й Западных армий.

В сентябре — октябре 1812 года во главе партизанского отряда совершил рейд на территорию Варшавского герцогства в тыл армии французов. Он преподнес немало сюрпризов захватчикам. 29 сентября, выступив из Тересполя, Чернышев занял селение Бяло, где захватил пленных и продовольственный склад с магазином. На завтра он ступил в населенный пункт Мендзыржец и также уничтожил магазин. Далее несколько его подразделений действовали в городах Луков, Радзын, Коцк, сам же с остальным отрядом уничтожил переправу через реку Буг в районе Седльце и Дрогичин. Его казакам удалось уничтожить большой хлебный склад в Лукове, захватить пленных.

Свыше 400 верст прошел со своими офицерами и солдатами — уланами, гусарами, казаками полковник Чернышев. Всюду уничтожал продовольствие, нападал на обозы, сеял панику в тылах врага.

В октябре 1812 года Александр Иванович получил новый приказ — затруднить движение Австрийского вспомогательного корпуса, который преследовал войска 3‑й Западной армии. Вместе с казачьим полком майора Пантелеева он выдвигается навстречу неприятелю. Чернышев и здесь придает первостепенное значение разведке. Его агенты докладывают: отряд генерала И. Мора движется к Неману, в местечко Мосты, чтобы переправиться через реку. Казаки, посланные Чернышевым, проходят на рысях сорок верст и уничтожают приготовленный для строительства переправы лес. Тем временем другие эскадроны разрушают мосты на реке Зельвянка.

Далее полк под руководством Чернышева и Пантелеева совершает рейд по тылам врага. Они вызволяют из плена генералов Винцингероде и Свечина и еще несколько офицеров, захватывают французский пикет из двух десятков кирасир и драгун, выходят на неприятельские госпитали, уничтожают там оружие, забирают лошадей.

Рейд Чернышева длился около пяти суток. За это время казаки прошли 350 верст, уничтожая переправы, тыловые обозы, неприятельских солдат и офицеров.

За эту экспедицию Александр Чернышев получил звание генерал-майора.

Он и дальше воевал так же умело и храбро — под Мариенвердером нанес поражение войскам пасынка Наполеона вице-короля Италии Богарне, уверенно действовал против литовской дивизии при селении Цирк, и даже взял в плен командира этой дивизии. В кампанию 1813 года занял Берлин, штурмовал Люнебург и Кассель, сражался при Ганау.

Преуспел Александр Иванович и в послевоенной мирной жизни. Достаточно сказать, что он двадцать лет, с 1832 по 1852 год, возглавлял Военное министерство Российской империи.

Военный агент в Вене полковник Телль Фан Сероскеркен также воевал в 1812 году. Он находился при штабе 3‑й армии, потом участвовал в заграничных походах. В 1813 году был произведен в генерал-майоры «в награду заслуг, оказанных в разных сражениях».

В Отечественную войну 1812 года Роберт Ренни, бывший военный агент в Берлине, назначен генерал-квартирмейстером 3‑й армии. Он смело сражался под Кобрином, а за храбрость, проявленную в бою при Городечне, был удостоен звания генерал-майора.

С января 1813 года Ренни — начальник штаба корпуса генерала Винцингероде. Участвовал в сражениях при Клише, под Лютценом, Лейпцигом, Суассоном, Лаоном. В конце 1814 года Ренни назначен начальником штаба 4‑го пехотного корпуса и участвовал во 2‑м походе во Францию.

Майор Виктор Прендель, военный агент в Саксонии, прославил себя в боях 1812 года. Он участвовал в ожесточенном Смоленском сражении, командовал одним из подразделений в отряде генерала Винцингероде, «за отличие в партизанских делах» ему было присвоено звание подполковника.

Во время стояния Наполеона в Москве он со своим партизанским отрядом действовал в тылах французских войск под Рузой и Можайском.

В кампании 1813 года отличился в боях под Клише, за что произведен в полковники. Во время Лютценского и Баутценского сражений со своим отрядом вновь воюет на тыловых коммуникациях противника. Заменил Д. Давыдова после его отстранения от командования и возглавил летучий отряд. После сражения назначен комендантом Лейпцига.

В 1831 году Виктору Пренделю было присвоено звание генерал-майора.

Поручик Павел Брозин, который состоял военным агентом при посланнике в Испании, также участвовал в Отечественной войне 1812 года, воевал храбро и умело. Уже в октября 1813 года он был пожалован в флигель-адъютанты, а в 1817 году произведен в генерал-майоры.

Хотелось бы подчеркнуть, что в эти годы военным гением Барклая де Толли было рождено еще одно направление в деятельности военной разведки — работа офицеров-разведчиков под так называемой «крышей», — прикрытием сугубо штатской должности в диппредставительстве Российской империи за рубежом.

Пройдет еще не одно десятилетие, прежде чем потомки Барклая поймут перспективность «крышевой» работы. Особое распространение такая деятельность получит в ХХ веке. Разведчики будут выдавать себя за дипломатов, торговых представителей, сотрудников различных государственных и общественных организаций, журналистов.

Однако первым военным разведчиком-«крышевиком» мы можем считать артиллерии поручика Павла Граббе. В сентябре 1810 года он прибыл в Мюнхен и состоял в скромном «звании канцелярского служителя» при российской миссии.

Павел Христофорович был внуком шведского дворянина, еще в ХVIII веке перешедшего на российскую службу. Отец его Христофор Граббе — отставной поручик Сибирского мушкетерского полка.

Павел закончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Санкт-Петербурге и в 1805 году выпущен во 2‑й артиллерийский полк подпоручиком. Несмотря на достаточно юный возраст, в том же году принимал участие в походе в Австрию, воевал против французов, сражался при Голымине, Прейсиш-Эйлау, на реке Пассарге, при Хейльсберге и Фридланде.

В августе 1808 года поступил в 27‑ю артиллерийскую бригаду, в сентябре — стал поручиком. А было ему всего 19 лет. Через два года его пошлют в Баварию.

Поручик Павел Граббе сделает блестящую карьеру — дослужится до звания наказного атамана Донского казачьего войска, а в 1866 году станет членом Государственного совета Российской империи. Однако жизнь его будет полна взлетов и падений.

Уже после возвращения из-за границы Павел Христофорович попадет в лейб-гвардии конную артиллерию и будет участвовать в сражениях с французами под Витебском и Смоленском, при Бородино, под Тарутино.

За храбрость в боях при Малоярославце Граббе произведут в штабс-капитаны. Дальше будут бои при Вязьме, Дорогобуже, Красном, со своими артиллеристами он будет громить войска корпуса маршала Даву при Велане.

В 1815 году Павел Граббе участвует в походе во Францию, в 1817‑м — командует Лубенским гусарским полком.

В 1822 году «за несоблюдение порядка службы» уволен в запас и не предан суду только «по уважению к прежней службе».

Через три года Павел Христофорович вновь на службе в Северском конно-егерском полку. Но в декабре 1825 года арестован по делу декабристов и препровожден в Санкт-Петербург.

1826 год выдался особенно тяжелым. 2 января Граббе освобожден из-под стражи, а на следующий день вновь арестован, посажен в крепость, однако в июне опять выпущен на свободу и возвращен в полк. Но теперь он всего лишь командир дивизиона. Участвует в кампании против турок.

В 1829‑м Граббе — командир Новороссийского драгунского полка. За отличие при штурме Рахова получает звание генерал-майора. Вскоре становится начальником штаба 7‑го пехотного корпуса.

Войска на Кавказской линии и в Черномории генерал Граббе возглавит в 1838 году. Воюет с горцами, с повстанцами в Венгрии.

В 1852 году назначен членом комитета раненых, но уже на следующий год за беспечность и допущение государственного ущерба лишен звания генерал-адъютанта, арестован и предан суду с наложением запрета на все его движимое и недвижимое имущество. Правда, через два месяца запрет был снят и объявлен строжайший выговор. Граббе отпущен на жительство в имение в Полтавской губернии.

Но уже весной следующего года Павел Христофорович вновь был призван под армейские знамена и назначен командовать пехотой и артиллерией Кронштадтского гарнизона. Летом ему вернули звание генерал-адъютанта. Закончил свою карьеру Граббе, как мы уже сказали, членом Государственного совета.

Так сложились судьбы первых военных агентов России. А вот судьба первого специального центрального органа военной разведки сложилась не столь удачно. Он закончил существование вместе со своим создателем. В сентябре 1812 года Барклай де Толли был уволен с должности военного министра, и двухлетняя, не имеющая аналогов в истории, эффективная система военной разведки с центральным органом, зарубежными силами (агентами) и средствами ушла в историю.

После победоносного окончания Отечественной войны в конце 1815 года в связи с переходом армии на штаты мирного времени система военного управления была преобразована. В частности, учреждался Главный штаб Его Императорского Величества. Военное ведомство вошло в структуру Главного штаба. Начальник штаба князь П. Волконский поставил задачу перед управлением генерал-квартирмейстера создать «Общий свод всех сведений о военных силах европейских государств». И тогда вспомнили опыт Барклая де Толли — за границу были посланы несколько офицеров. Их прикомандировали к русским посольствам в Баварии (поручик Вильбоа) и во Франции (полковник Бутурлин). Несколько офицеров отправились на Восток — в Хиву и в Бухару. Но это были лишь отдельные поручения с целью выполнения конкретной, одноразовой задачи.

Нельзя сказать, что в послевоенное, мирное время армия оставалась без разведданных. Задачи по добыванию военной и военно-технической информации ставились военным ведомством через Министерство иностранных дел. Однако столь труден и бюрократически тернист был этот путь. Дабы заставить чиновников МИДа заниматься сбором подобной информации, следовало получить разрешение самого императора. Да и в этом случае «высочайшее соизволение» не гарантировало успех. Тот же министр иностранных дел К. Нессельроде на просьбы военного ведомства отвечал, что его чиновники загружены собственными дипломатическими заботами, да к тому же плохо разбираются в вооружении, и всячески пытался «спихнуть» разведывательные задачи на… Министерство финансов и его представителей за рубежом.

Такое положение дел беспокоило военного министра. Разведданные были необходимы, вот и приходилось Чернышеву, что называется, бить челом и просить Нессельроде.

«Ваше сиятельство крайне меня бы одолжили, — писал в своем письме в декабре 1843 года Александр Иванович, — если бы изволили также поручить одному из чиновников миссий наших в Лондоне и Константинополе доставление подобных сведений об Англии и Турции».

Думается Чернышев понимал всю ущербность такого положения, но поделать мало что мог. После Отечественной войны 1812 года Россия, на голову разгромив своего главного и очень сильного врага — наполеоновскую Францию, долгое время не имела достойного внешнего противника, который бы мог угрожать ее безопасности. Это доминирование и стало основой уверенности (а возможно и самоуверенности) в силу и непобедимость русской армии. Скорее всего, поэтому развединформация, ни шатко ни валко добываемая через чиновников Министерства иностранных дел, в той или иной мере удовлетворяла потребности высшего руководства страны.

Однако годы шли. Политическая обстановка в мире менялась. Россия стояла на пороге новой войны — Крымской. Надо отдать должное, военный министр Чернышев и его окружение чувствовали острую нехватку свежей развединформации. Александр Иванович пытается «разбудить» МИД.

«Государь Император, — обращается он в Министерство иностранных дел, — желая, чтобы Военное министерство имело всегда сколь возможно полные и верные сведения о военных силах иностранных государств, своевременное получение коих необходимо для соображений министерства, высочайше повелевать соизволил возобновить с Министерством иностранных дел сношение…»

Откровенно говоря, некоторые поручения, предлагаемые военным министром, исполнили, но это не решало проблему в целом: для налаживания регулярного поступления ценных разведданных нужна была система. Единая, централизованная, обеспеченная силами и средствами. Система, которую, обогнав время, еще сорок лет назад внедрял Барклай де Толли.

И только жестокое, тяжелое поражение России в Крымской войне 1853–1856 годов, потеря более полумиллиона человек и Черноморского флота, заключение кабального Парижского мира открыли глаза руководству страны и вооруженных сил. Стала ясна ущербность и неэффективность добывания развединформации за рубежом через чиновников Министерства иностранных дел.

Горький опыт Крымской войны был положен в основу военных реформ 1860‑х годов. Одним из важнейших направлений этих реформ стали качественные преобразования в российской военной разведке. Кстати говоря, сама разведка первой откликнулась на эти преобразования. А начались они с осмысления исторических уроков прошлого. И вновь был востребован опыт Барклая де Толли.

### «Приобретать наивозможно точные сведения…»

Итак, как мы уже сказали, военная разведка раньше других служб сумела «переварить» опыт Крымской войны. Если милютинские военные реформы охватывают примерно десять лет — с 1860 по 1870 год, то «Проект общих статей инструкции агентам, посылаемым за границу» был «высочайше утвержден» уже летом 1856 года, то есть сразу после окончания войны.

Офицеров, прикомандированных к посольским миссиям в иностранных государствах, называли корреспондентами Военного министерства или просто военными корреспондентами, но чаще — агентами. Так они именовались и в «Проекте».

Кстати говоря, «Проект» являлся первым в России директивным документом военным и морским агентам. Он вменял им в обязанности «приобретать наивозможно точные и положительные сведения о числе, составе, устройстве и расположении как сухопутных, так и морских сил… о различных передвижениях войск… о нынешнем состоянии крепостей, предпринимаемых новых фортификационных работах… об опытах правительства над изобретениями и усовершенствованиями оружия… о лагерных сборах войск и маневрах… о духе войск и образе мыслей офицеров и высших чинов… о состоянии различных частей военного управления… о новейших сочинениях, касающихся до военных наук…»

Задачи были весьма серьезные. Агентам предписывалось «все означенные сведения собирать с самою осторожностью и осмотрительностью и тщательно избегать всего, что бы могло навлечь на агентов малейшее подозрение местного правительства».

Император Александр II лично назначил агентов в четыре европейских столицы — в Париж, Лондон, Вену и Константинополь.

Кто были эти люди? Вот, к примеру, полковник граф Николай Павлович Игнатьев, направленный в Лондон. Ему едва исполнилось 24 года, но Игнатьев к этим годам успел закончить Пажеский Его Величества корпус и Академию Генерального штаба. Кстати, по выпуску он был удостоен большой серебряной медали, а его имя занесено на мраморную доску лучших выпускников.

В 17 лет он начал службу корнетом в гусарском полку. Потом состоял при главнокомандующем гренадерским корпусом, был командирован в Эстляндию для составления подробной дислокации войск. С 1855 года Николай Игнатьев уже дивизионный квартирмейстер 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии, а через год исполняет обязанности обер-квартирмейстера Балтийского корпуса.

Летом 1856 года Игнатьев едет в столицу Британии с личным поручением царя «изучить все новейшие достижения артиллерийского и инженерного дела в Англии и установить возможность их применения в России, а также привести в ясность военно-политические замыслы врагов наших в Европе и Азии».

Выполнить все задачи государя молодой полковник не успел. Слишком мало времени отвела ему судьба на пребывание в Англии — всего год с небольшим.

Будучи в Британском музее, где выставлялся строго секретный боеприпас — унитарный патрон новейшего образца, Николай Игнатьев «случайно» положил английскую оружейную новинку в карман. Британцы не простили похищение секретного патрона, разгорелся скандал, и граф был вынужден покинуть английскую столицу. Это стало уроком для молодого дипломата. Он стал осторожнее, хитрее, с годами обретая необходимый опыт и знания. Однако всю жизнь граф Игнатьев оставался большим энтузиастом тайных операций.

Ему еще не исполнилось тридцати, когда государь утвердил Игнатьева директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Ответив благодарностью на поздравление царя, Николай Павлович тем не менее твердо заявил, что не хотел бы долго засиживаться на этом посту.

Через несколько лет канцлер А. Горчаков предложил Игнатьеву должность посланника в Константинополе. Граф охотно согласился.

13 лет представлял интересы России в Турции Николай Павлович. Он имел значительное влияние на некоторых членов правительства, да и на самого султана Абдул-Азиза. Развернув сеть агентов, Игнатьев знал состояние дел в турецком правительстве, был посвящен в тонкости внешнеполитической деятельности страны, он умел добыть самый засекреченный документ. Однако проблема состояла в другом — как передать этот документ в Россию. Турецкая контрразведка вела тотальный контроль за перепиской русского посла. Специальные дипломатические пакеты с большими сургучными печатями, с гербом Российской империи вскрывались турками с легкостью. И тогда опытный дипломат и разведчик граф Игнатьев придумал простой, но гениальный ход — свою корреспонденцию он вкладывал в простые, самые дешевые конверты, которые хранил рядом с дурнопахнущими продуктами, например с провонявшей селедкой. Адрес подписывал не сам — грамотный, каллиграфический почерк посла привлекал внимание контрразведки. Личным писарем Игнатьева стал его лакей. Письмо направлялось не по адресу Министерства иностранных дел, а по какому-либо частному адресу, например, мидовского дворника. Уловка удавалась, письма доходили в целости и сохранности.

Возвратившись в Россию, Игнатьев становится членом Государственного совета, руководит российской делегацией при подписании Сан-Стефанского мира в 1878 году.

С 1881 года Игнатьев — министр внутренних дел Российской империи.

Кстати говоря, он — дядя Алексея Алексеевича Игнатьева, генерал-лейтенанта, военного агента России во Франции, автора известных мемуаров «Пятьдесят лет в строю». Так что Николай Павлович может считаться основателем династии российских военных агентов Игнатьевых.

Генерал-майор Николай Новицкий, работавший в Лондоне в 1860‑е годы, был опытнее и мудрее молодого Николая Игнатьева. Он уделял пристальное внимание оружейной теме. В 1864 году Николай Александрович подготовил разведдоклад об особом комитете, который был учрежден в Англии для обсуждения вопроса о пользе введения в Британской армии казнозарядного оружия. Оказалось, что этот особый комитет работал, что называется, не покладая рук. Всего за два летних месяца — июнь и июль он заседал четыре раза. В ходе заседаний обсуждались доклады из воинских частей, где проходили испытания нового оружия.

В составе комитета были как сторонники, так и противники казнозарядного оружия. Однако вскоре удалось добиться единого решения: британская армия должна начать перевооружение казнозарядными винтовками.

Специалисты оружейной комиссии Российской империи тоже были вынуждены согласиться с недостатками системы, однако констатировали тот факт, что на сегодняшний день не существует ни одного образца казнозарядного оружия, который полностью удовлетворял бы всем запросам.

Так что, собственно, выбора не было. И ведущие страны мира, такие как Великобритания, Российская империя и другие, занялись поиском оптимальной системы для переделки дульнозарядных ружей. Следует отметить, что в этом поиске должная роль отводилась российскому военному агенту в Англии генералу Николаю Новицкому.

В 1864 году в помощь ему в Лондон был направлен поручик артиллерии Иван Драшковский. Он заказал переделку 6‑линейной винтовки по методу Снайдера, а также приобрел уже готовый карабин и привез его в Петербург. Специалисты оружейной комиссии внимательно изучили и испытали карабин.

Потом было заказано еще несколько винтовок, переделанных по системе Снайдера, но уже другого калибра и под иные патроны.

Винтовку под патрон Шепарда поручили испытать поручику Драшковскому, еще одну винтовку, но уже под патрон Потте — стрелковому батальону лейб-гвардии Его Величества.

В июне 1866 года оружейная комиссия сделала заключение, что ружья Снайдера в том виде, в каком они были предоставлены, не могут быть признаны удовлетворительными. Казалось, на этом поставлена точка. Однако в спор специалистов-оружейников вновь вмешался генерал Новицкий. Он представил рапорт, в котором сообщал, что английский комитет провел большие испытания в Вульвиче. Из 50 стрелковых систем были выделены лучшие. Среди них системы Грина, Джослина, Вилсона, Вестлей Ричардса, Строма и уже хорошо известная нам система Снайдера. И все-таки в окончательном варианте комитет остановился на системе Снайдера и рекомендовал ее для переделки 200 тысяч ружей. Правда, теперь эта система вновь была усовершенствована и разработана под новый металлический патрон. Более того, Новицкий сообщал, что решение комитета уже переведено в практическую плоскость: несколько тысяч новых винтовок проходят испытания в войсках.

Рапорт военного агента Новицкого заставил оружейную комиссию возвратиться к обсуждению системы Снайдера. Однако в России к тому времени полным ходом шла переделка ружей по системе Карля, и уже возвращаться к Снайдеру и приспосабливать к нему русские оружейные заводы было бы слишком разорительным.

Что же касается генерала Новицкого, то он докладывал и о других винтовках системы Шасспо, Пибоди, Бокла.

Знали в русской оружейной комиссии и о конкурсе, объявленном английским комитетом на изготовление однозарядных и магазинных винтовок. В ходе конкурса были испытаны 94 оружейных системы. Лучшими признаны винтовки Ремингтона, Генри, Бартона, Фосбери, Мартини и другие. Все они хорошо были изучены российскими оружейниками.

Полковник Петр Альбединский, посланный в Париж, тоже действовал весьма эффективно. Достаточно сказать, что донесение, в котором аргументированно и весьма профессионально проводился разбор испытаний новых ружей и пуль, которые прошли во Франции, заставило рассмотреть этот вопрос на заседании Оружейного комитета России. Основываясь на выводах военного агента Петра Альбединского, комитет принял судьбоносное для русской армии решение: поставить на вооружение нарезные винтовки вместо гладкоствольных, с облегченными патроном и пулей.

Контрразведка докладывала, что Альбединский «сумел ловко расспрашивать об организации армии, о проходивших изменениях в огнестрельном оружии».

Доподлинно известно, что Петру Павловичу удалось завербовать очень ценного агента. Им был не кто иной, как личный ординарец французского императора. Он-то и передал российскому военному агенту чертежи нарезного оружия 12‑го калибра, а также результаты его испытаний.

Достойным последователем полковника Петра Альбединского стал генерал-майор Петр Витгенштейн. Он был выходцем из древнего княжеского рода Витгенштейнов. Первый офицерский чин Петр Львович получил в 1851 году.

Будучи военным агентом в Париже, он внимательно следил за развитием военной техники и оружия. В 1862 году Витгенштейн направил в Россию рапорт о переделке во Франции дульнозарядных ружей в казнозарядные по системе Антуана Альфонса Шасспо. Он сообщал, что артиллерийский комитет Франции тщательно собирает сведения обо всех исследованиях этой ружейной системы, проводимых в других странах, а также сам проводит испытания. Так, в Венсенской стрелковой школе прошли стрельбы, в ходе которых система Шасспо была признана лучшей. По итогам этих стрельб французы приняли решение продолжить испытание системы в войсковых условиях.

Через два года Петр Витгенштейн сообщил, что система Шасспо с кансольным воспламенителем почти окончательно избрана для переделки старых ружей.

Однако между специалистами вновь разгорелись споры. Достаточно авторитетный французский генерал Бурбака выступал за введение казнозарядных систем, но не консольного воспламенения. Его поддерживал военный агент Франции в Пруссии Тоннер.

И тем не менее в 1865 году Петр Витгенштейн окончательно сообщил, что после испытаний двадцати пяти систем оружия на вооружение французской армии все-таки была принята игольчатая система Шасспо.

В донесениях нашего военного агента в Париже речь, разумеется, шла не только о названном оружии. Он подробно докладывал и о винтовке Якоба Снайдера, об опытах по переделке старых французских винтовок по этой системе.

Не менее успешно вели разведработу и другие военные агенты — полковник барон фон Торнау в Вене, гвардейской артиллерии штабс-капитан Франкини в Константинополе и прибывший несколько позже в Неаполь полковник Гасфорд.

Так, в 1867 году барон Торнау прислал в Петербург рапорт о заказах австрийским артиллерийским ведомством ружей системы Венцля и Верндля. Первая система применялась для переделки старых ружей, вторая использовалась при изготовлении нового вооружения. Самому изобретателю Верндлю было заказано изготовление нескольких тысяч винтовок.

К завершению 1868 года военное руководство Австрии желало иметь более полумиллиона казнозарядных винтовок, сто тысяч из которых — новой системы Верндля. Однако наш военный агент оценивал возможность австрийских оружейных заводов скромнее и считал, что к назначенному сроку они поставят в армию не более четырехсот тысяч винтовок.

Кроме европейских государств — Англии, Франции, Австрии, Швейцарии, Голландии, которые вели активное переоснащение своих армий, Россию весьма волновало состояние вооружения ее ближайшего соседа — Турции.

Военный агент в Константинополе Виктор Франкини был артиллеристом, выпускником Михайловского артиллерийского училища, и потому оружие любил, изучал и хорошо знал. С таким же уважением он относился и к оружию противника. Поэтому, не ожидая особых напоминаний из Петербурга, уже в первый год своего пребывания в командировке он добыл материал о винтовке системы офицера бельгийской службы Терссена и передал его в Россию.

Оружейная комиссия подвергла испытаниям ружье Терссена вместе с другими винтовками Альбини — Баранова, Крнка.

В 1867 году Франкини сообщил, что турецкое руководство после долгих размышлений для переделки старых винтовок приняло-таки систему Снайдера и заключило контракт с литтихской фабрикой на переделку тридцати тысяч ружей.

Однако туркам и этого показалось мало. Они закупили еще 4500 карабинов, переделанных в казнозарядные по системе Снайдера.

Военный агент Виктор Франкини указывал, что турецкое правительство перевооружению войск придает особое значение. Офицеры и солдаты плохо обмундированы и накормлены, часто им не выдают жалованье, но все деньги уходят на переделку и закупку нового вооружения.

Очень продуктивно работал и российский военный агент в Брюсселе флигель-адъютант Эммануил Мещерский. До командирования за границу князь Мещерский успел послужить в кабардинском пехотном полку унтер-офицером. За боевые отличия был произведен в офицеры. Отличился в боях на Кавказе — в Аухте и в Большой Чечне. А вскоре показал себя весьма знающим и умелым разведчиком.

Судя по протоколам заседаний оружейной комиссии Арткома Главного артиллерийского управления, штабс-ротмистр Эммануил Мещерский только в 1867 году передал следующие разведсведения и образцы вооружения.

Итак, это материалы по системе Альбини, данные о новых металлических патронах с рисунками, отчет артиллерийского управления в Бельгии с программой испытаний стрелкового оружия, еще один доклад о новом патроне с металлической гильзой фабриканта Рошара, брошюра о ружьях системы Кохрана.

Теперь назовем образцы, добытые военным агентом: ружье системы Альбини, две картечницы Кристофа, образцы новых металлических патронов, 2000 патронов от фабриканта Монтиньи.

В следующем году Мещерский доставил в Петербург ружье системы Террсена с патронами. В 1869 году руководству был представлен новый экземпляр этого ружья, а также винтовка Литтихского оружейника Бови и патроны к нему, ружье фабриканта Генри, духовое ружье бельгийца Галана.

Список добытых образцов оружия и разведматериалов по ним можно продолжать и дальше. Они являются подтверждением эффективности работы военного агента в Брюсселе.

Следует сказать, что после успешной военно-дипломатической и разведывательной деятельности Эммануил Мещерский был прикомандирован к прусской армии во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, командовал первой батареей 14‑й артиллерийской бригады и геройски погиб на Шипке при отражении атаки турок на гору Св. Николая.

Однако в 1856 году за границу были посланы не только военные, но и военно-морские агенты. Это случилось сразу после заключения Парижского договора. Генерал-адмирал и управляющий Морским министерством великий князь Константин Николаевич писал министру иностранных дел: «…Признаю совершенно необходимым иметь при посольстве нашем в Лондоне способного, весьма образованного и весьма опытного морского офицера…»

Что же хотел от такого «морского офицера» в Лондоне великий князь и морской министр? Да, собственно, желал он одного — «подробных сведений о всех новейших улучшениях по морской части…»

Константин Николаевич понимал: источником угрозы для России является Англия. Это в первую очередь она навязала кабальные условия Парижского договора, по которому Российская империя не могла держать флот на Черном море.

Однако и этого «британской владычицы морей» было мало. Она выражала недовольство итогами Пражского договора и стремилась положить конец возрождению России как военной и военно-морской державы. Оттого-то и нужен был в Лондоне «весьма образованный и весьма опытный морской офицер». И такой офицер нашелся.

Первым военно-морским агентом в столице Британии стал генерал-адъютант вице-адмирал Ефимий Путятин.

Когда Ефимий Васильевич попал на острова Туманного Альбиона, ему исполнилось 42 года. Он оказался самым старшим и опытным из плеяды военных и военно-морских агентов. За плечами у Путятина был морской кадетским корпус, служба мичманом на фрегате «Крейсер».

Куда только не бросала судьба Ефимия Путятина — на Балтику, на корабли Средиземноморской эскадры, на Черноморский флот.

Ко времени приезда в Лондон Путятин имел не только опыт кораблевождения, но и дипломатии. В 1842 году он возглавлял русскую дипломатическую миссию в Персию. Успех ее был широко известен. Путятин и его соратники добились для России отмены ограничений на торговлю и наладили пароходное сообщение на Каспийском море.

Через десять лет Путятину поручили возглавить русскую миссию в Японии. Надо было установить дипломатические и торговые отношения со Страной восходящего солнца. Результат «путятинской» миссии — первый русско-японский договор 1855 года.

Он и после возвращения из Лондона вновь возглавит дипмиссию на Дальнем Востоке и заключит Тяньцзиньский трактат с Китаем.

Путятин вновь появится в Лондоне в 1858 году в том же качестве военно-морского агента Российской империи.

В 1860 году военно-морским агентом при российских посольствах в Италии, Великобритании и Франции станет контр-адмирал Григорий Бутаков. К тому времени Григорий Иванович был достаточно известным и любимым во флоте офицером. Он командовал тендером «Поспешный», фрегатом «Владимир», участвовал в героической обороне Севастополя, отличился при обороне Малахова кургана. Занимал высокий пост начальника штаба Черноморского флота, был губернатором Николаева и Севастополя.

Контр-адмирал Бутаков прославился как ученый и теоретик военно-морского искусства. Он составил «Свод морских сигналов», создал труд, отмеченный Российской академией наук — «Новые основания пароходной тактики».

Морской офицер Иван Лихачев в один из периодов своей службы на Черном море занимал должность начальника штаба при заведующем морской частью в николаевском порту контр-адмирале Бутакове. Позже он повторит путь своего командира и старшего товарища, тоже станет военно-морским агентом в Англии и Франции. Случится это в 1867 году. До этого Иван Федорович пройдет большой путь — станет флаг-офицером при адмирале В. Корнилове, возглавит переход из Балтийского на Черное море отряда корветов, будет служить на Тихом океане, командовать отрядом крейсеров на Балтийском флоте, возглавит первую броненосную эскадру.

Кроме Англии, Франции и Италии, с 1872 года Россия будет назначать своих военно-морских агентов и в Австро-Венгрию. Первым таким агентом в этой стране (а также по совместительству в Италии) станет адмирал Иван Шестаков.

Жизнь и служба Шестакова в чем-то похожа на жизнь своих предшественников. Военно-морским агентом он стал достаточно поздно — в 52 года. До этого служил адъютантом у командующего Черноморским флотом адмирала М. Лазарева, командовал тендером «Скорый», вместе с адмиралом Бутаковым составлял первую лоцию Черного моря, руководил Средиземноморской эскадрой, а после возвращения из заграничной командировки был назначен на высокий пост управляющего Морским министерством.

В заслугу Ивану Алексеевичу ставится то, что он смог добиться утверждения 20‑летней программы (1883–1903 гг.) кораблестроения, по которой в России был построен океанский броненосный флот.

В 60‑е годы произошло и еще одно важное событие, узаконившее пребывание за рубежом в составе дипломатических миссий военных и морских агентов. Мировое сообщество официально признало их статус и распространило на агентов все привилегии чиновников дипкорпуса.

Нельзя не отметить, что в ходе милютинских военных реформ в армии была восстановлена централизованная система разведки. 27 сентября 1863 года император Александр II утвердил на два года «Положение и штаты Главного Управления Генерального штаба». С этого дня в России вне зависимости от организационно-штатных мероприятий, изменений названия и даже общественно-политического строя будут действовать центральные органы военной разведки. А за рубежом работать военные и морские агенты при российских дипломатических представительствах.

Руководят сетью военных разведчиков два органа — военно-ученое и азиатское отделения Главного управления. Позже, поскольку «Положение» было временным, принятым на два года, Военно-ученое отделение станет Военно-ученым комитетом.

Азиатское отделение в 1867 году будет переименовано в азиатскую часть и на нее возложат весь комплекс разведзадач азиатского региона. Через два года часть переименуют в делопроизводство. В нем «сосредотачиваются дела, касающиеся военных округов Кавказского, обоих Сибирских, Оренбургского и Туркестанского».

Что же касается военно-морского флота, то за годы реформ и там произойдут большие изменения. В 1856 году в России создается Кораблестроительный технический комитет. В его функции входило планирование и рассмотрение программ строительства судов. Естественно, для комитета были очень важны сведения о военном кораблестроении иностранных государств, вооружении и технических средствах их флотов.

В 1856 году на морской ученый комитет возлагаются задачи по развитию «мореходных и вспомогательных наук, для совершенствования морских сил», в свою очередь Корабельный технический комитет должен был отслеживать все «улучшения по технической части кораблестроения» как в России, так и за рубежом.

В отчете о посещении лондонской выставки 1862 года по предметам кораблестроения, мореплавания и артиллерии, к примеру, говорилось: «…Морскому ведомству через своих постоянных агентов, живущих в Лондоне, весьма полезно приобрести подробные чертежи всего того, что относится, как до отливки снарядов, так и до их контроля при приеме заводов…»

Военно-морская разведка той поры опирается не только на своих «гласных» агентов, но и направляет за границу офицеров, которые следят за постройкой кораблей для российского флота, служат волонтерами в экипажах судов иностранных государств, входят в состав научных экспедиций.

А вот зарубежные силы и средства, скажем так, сухопутной военной разведки России представлены в основном военными агентами. В Париже работает полковник князь Витгенштейн, в Вене — генерал-майор барон Торнау, в Лондоне — кавалергардского полка полковник Новицкий, в Берлине — генерал-адъютант граф Адлерберг.

Пожалуй, самый известный и заслуженный из этой «смены» военных агентов — граф Николай Владимирович Адлерберг. Он происходил из балтийских немцев. Родился в семье члена Государственного совета Российской империи Владимира Федоровича Адлерберга. В 11 лет зачислен пажом к высшему двору. В 1830 году поступил в Пажеский корпус, а через шесть лет — в лейб-гвардии Преображенский полк.

В жизни Николая Адлерберга было все — торжественные парады перемежались с военными действиями, участием в боевых походах.

В 1839 году он принимает участие в торжественном открытии памятника Бородинской битве, в следующем году командирован в Берлин на похороны прусского короля Фридриха Вильгельма III, несет караул при теле усопшего, а уже в 1841 году — подпоручик Адлерберг воюет с горцами на Кавказе, штурмует укрепленный аул Чиркей, идет в бой при Акташ-Аухе, при Тепи-Юрте, при селе Архой в Малой Чечне.

С 1841 года уже поручик Адлерберг вновь в составе отдельного Кавказского корпуса. Он со своим подразделением прикрывает саперов, которые прокладывают дорогу, идет в авангарде частей генерала Фрейтага при проходе через Хубарскую позицию, командует правой колонной отряда, двинувшейся к укрепрайону Шамиля, затем состоит в авангарде генерала Пассека, принимает участие во всех боях, показывает себя храбрым, грамотным офицером.

В звании капитана в 1848 году Николай Владимирович назначен заведовать делопроизводством по особо секретным делам канцелярии Военного министерства.

Потом снова были бои и походы в Галиции и Венгрии. В 1853 году Адлерберг — градоначальник Таганрога, в 1854‑м — военный губернатор Симферополя. В апреле следующего года он был удостоен звания генерал-майора, а через пять месяцев назначен состоять при миссии в Берлине. Там он прослужил десять лет. По возвращении назначен генерал-губернатором Финляндии, с 1881 года — член Государственного совета.

Следует отметить и тот факт, что накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов военная разведка использовала не только официальные «гласные» источники. Этого требовала предвоенная обстановка.

В 1875 году против турецкого засилья выступили народы Боснии и Герцеговины, вслед за ними поднялись жители Сербии, Черногории, Македонии.

Весной 1876 года пламя борьбы перебросилось в Болгарию. Турки ответили жесточайшим террором. Они подавили национальное движение в Боснии и Герцеговине, утопили в крови восстание болгар во главе с Христо Ботевым.

Россия сама находилась в крайне сложном положении. После поражения в Крымской войне в армии и во флоте оставалось много неразрешенных проблем, не была завершена военная реформа, перевооружение, чувствовалась острая нехватка хорошо подготовленных солдат-резервистов.

Министерство иностранных дел Российской империи пыталось дипломатическими методами добиться облегчения положения христианских народов на территории Турции. Однако этого не удалось сделать. Султан отверг проект автономии некоторых провинций в Болгарии, в Боснии и Герцеговине. Стало ясно — война на пороге.

Российская империя развернула в Бессарабии части действующей армии. В случае войны эти войска должны были вынести основную тяжесть боев. Сложностей — немало. Однако особенно остро ощущалась нехватка свежей, а главное, регулярной разведывательной информации как сугубо военного, так и военно-политического характера. Командующий группировкой великий князь Николай Николаевич желал четко представлять дислокацию гарнизонов турецких войск на территории Болгарии, их вооружение, численный состав, фортификационные сооружения.

Для этого следовало заслать в одну из близлежащих к Болгарии стран своего человека. Однако миссия столь сложна и ответственна, что великий князь был в раздумьях.

Выбор пал на офицера по особым поручениям полковника Петра Паренсова. Он вскоре исчез из Ставки, зато в Румынии у российского консула в Бухаресте барона Стюарта появился «родственник», прибывший из Кишинева.

Первым делом Петр Дмитриевич (а теперь Пауль Паульсон) заводил нужные знакомства, наносил визиты известным в столице людям, кутил, был щедр и участлив. Словом, вел себя как богатый родственник консула, не обремененный службой и заботами. На самом деле Паренсов подбирал себе помощников, изучал обстановку.

Вскоре агентурная сеть Петра Дмитриевича состояла из разных по своему положению людей. В их числе был, к примеру, как местный староста Матюшев, так и крупный зерноторговец и банкир Евлогий Георгиев. Однако всех их объединяло одно — они любили свою попранную Родину, были патриотами Болгарии.

Матюшевские агенты следили за передвижением турецких судов по Дунаю. Братья Христо и Евлогий Георгиевы держали склады по всей Болгарии. Их торговые агенты мотались по стране, доставляя ценную информацию, а также вместе с зерном везли в Румынию и разведсообщения для Пауля Паульсона. Вскоре эти сообщения попадали в Ставку русских войск в Бессарабии.

Сам Паульсон тоже был человеком беспокойным, не засиживался подолгу в столице. То и дело пересекал Дунай, объясняя туркам, что вынужден посетить могилу своего родственника. Паренсов понимал, вскоре нашим войскам придется форсировать Дунай, и потому сам проводил рекогносцировку местности, изучал, уточнял береговые позиции турецкой армии.

Когда 15 июня 1877 года передовой отряд под командованием генерала Гурко пошел на форсирование Дуная, у командующего были все необходимые сведения о противнике. В успехе отряда Гурко, несомненно, есть большая доля труда одного из первых наших военных разведчиков-нелегалов — Петра Дмитриевича Паренсова.

Управляющий военно-ученым комитетом генерал Н. Обручев так оценил работу полковника Паренсова. «Никогда еще, — восхищался генерал, — данные о турецкой армии не были столь тщательно и подробно разработаны, как перед минувшей войной: до местонахождения каждого батальона, каждого эскадрона, каждой батареи…»

Остается добавить, что после войны и освобождения Болгарии русский военный разведчик Петр Паренсов стал военным министром этой страны. На базе ополченских отрядов он сформировал болгарскую армию, открыл военное училище.

Несмотря на одержанную победу, после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов становится ясно, как писал управляющий военно-ученым комитетом: «…политические осложнения, вызванные последней войной, обнаружили, что при настоящем своем устройстве Комитет не может вполне удовлетворительно отвечать этой задаче». Речь шла, разумеется, о разведке. Были разработаны предложения по увеличению штатов руководящего органа разведки. Но военный министр рекомендовал «при теперешнем требовании от всех ведомств сокращения расходов» наоборот уменьшить штат. К счастью, на Военном совете удалось отстоять предложения об увеличении числа делопроизводителей.

Выросло количество сотрудников и в Азиатской части, но и задачи выросли многократно «в связи с развитием наших Азиатских окраин» и «периодическим осложнением в сопредельных с нами государствах». Теперь уже делопроизводители Азиатской части должны были не только «снаряжать военно-ученые и другие экспедиции», но и заниматься «сбором и обработкой сведений о вооруженных силах Азиатских государств». В их обязанности входили и «сношения с военными агентами» в этих государствах.

Таким образом, роль Азиатской части под воздействием военно-политических факторов постоянно росла, становилась весомее. И это вполне соответствовало духу времени. Ведь на Дальнем Востоке между Японией и Китаем назревал конфликт, в который могли вмешаться и европейские государства.

Революционные ветры в Японии разрушили вековую изоляцию страны от остального мира и пробудили воинствующие силы самураев. В 1847 году Япония попыталась захватить Тайвань.

Военно-политическая обстановка осложнилась. Для России она осложнилась в особенности. На всех театрах военных действий — в Европе, Азии и особенно на Дальнем Востоке империи нужна была сильная армия, флот, а вместе с ними — эффективная военная разведка.

### Талантливый ученый, технолог, конструктор

Военные агенты Российской империи, работавшие за рубежом во второй половине XIX века, были выходцами из знатных, богатых семей. Они носили графские и княжеские титулы. Николай Игнатьев был графом, фон Торнау — бароном, Витгенштейн — князем. Все, как правило, получали хорошее по тем временам образование. Обучались, к примеру, в Пажеском Его Величества корпусе, потом оканчивали Николаевскую академию Генерального штаба. Случалось, что образование исчерпывалось обучением в корпусе. Порою было и по-другому. Тот же барон Торнау являлся выпускником благородного пансиона при Императорском лицее.

Однако, даже этим достаточно образованным людям не хватало технических знаний. Из «первого призыва» военных агентов 1856 года, командированных Александром II за границу, только Виктор Франкини окончил Михайловское артиллерийское училище и достаточно профессионально разбирался в артиллерийских и стрелковых системах.

Со временем понимание того, что военным агентам нужны помощники по технической части, придет. Но это будет позже, уже в начале следующего века. Такие должности введут, правда, только две на все европейские резидентуры.

Интересные примеры технической безграмотности наших военных агентов приводит Т. Ильина в своей книге «Военные агенты и русское оружие».

«С обязанностями официального представления они справлялись, — пишет автор, — но в технических вопросах разбирались слабо… Военный агент в Вене прислал чертеж трубки австро-венгерской полевой артиллерии № 5. Оказалось, что это — копия контракта на поставку повозок».

Следуя донесению агента, Генеральный штаб предложил приобрести негласным путем германский порох S последнего образца по весьма дорогой цене — 1 франк за грамм. ГАУ заказало 500 граммов, а военный агент прислал старый, который никакого интереса не представлял.

Военный агент в Брюсселе должен был купить образец дистанционной трубки. Чертеж и описание ее купили, а оказалось, что это «грубо отделанная болванка, похожая на трубку».

В таких условиях технически грамотные военные агенты были, что называется, на вес золота. Первым среди них, несомненно, следует считать Александра Павловича Горлова. В плеяде самых ярких военных дипломатов России он занимает особое место. Талантливый ученый, высокопрофессиональный технолог, успешный конструктор, смелый разведчик — все это о нем, о генерале Горлове. И тут нет преувеличения. Полтора десятка лет провел он за границей, изучая иностранное вооружение. Сначала это были поездки в Европу — в Бельгию, в Англию для сбора сведений по артиллерийской части, для постройки лафета, потом в Соединенные Штаты Америки. Там он провел более трех лет, в том числе и в качестве военного агента.

С 1873 по 1882 год генерал Горлов представлял Российскую империю в Великобритании.

За эти годы Александр Павлович досконально изучил военную промышленность США и Англии. Авторитет генерала Горлова был столь высок, что трижды по его рекомендации в русской армии принимали на вооружение лучшие зарубежные образцы огнестрельного оружия — винтовку, созданную на основе системы Бердана, картечницу Гатлинга — Горлова и револьвер Смита — Вессона. А в 1881 году по настоянию Александра Павловича наша армия получила новое холодное оружие — драгунские казачьи шашки и палаши.

Жизнь и боевая практика войск показали, что генерал Горлов не ошибся в выборе — два десятка лет помогала побеждать воинам русской армии на полях сражений надежная винтовка Бердана, еще больше — четверть века служил верой и правдой мощный револьвер Смита — Вессона.

Таков весомый вклад генерал-лейтенанта Александра Павловича Горлова в дело вооружения и укрепления боеспособности русской армии в 1860–1880‑е годы XIX столетия. Следует подчеркнуть: то, что сумел сделать Горлов, не удалось повторить никому. Свой уникальный талант военного дипломата и оружейника, помноженный на энергию, глубокие знания и опыт, Александр Павлович отдал до конца своей Родине.

Кто же он такой, генерал Горлов, и как ему удалось совершить столько славных дел во имя России?

…Маленький Саша появился на свет в дворянской семье в Казанской губернии в 1830 году. На службу поступил фейерверкером в 13 лет. Через полгода стал юнкером Михайловского артиллерийского училища. От своих сверстников отличался тем, что любил и желал учиться. Свой первый офицерский чин подпоручика получил не за ратные подвиги, а именно за отличие в науках.

В 1850 году подпоручик Горлов был выпущен из офицерских классов Михайловского артиллерийского училища и определен в конно-артиллерийскую бригаду. Однако прослужил он в бригаде не долго. Его научные способности, знания артиллерийского дела были по достоинству оценены: Горлова принимают на службу в Военно-ученый совет, назначают на должность помощника ученого секретаря артиллерийского отделения.

Семь лет Александр проходил в помощниках. Однако это не смущает молодого офицера. Кроме исполнения своих служебных обязанностей он активно занимается наукой. Его интересуют, например, проблемы отката артиллерийского лафета во время стрельбы. И Горлов проводит опыты, в ходе которых исследует законы отката.

В 1858 году Александр Павлович становится ученым секретарем. В следующем году отделение преобразуют в Артиллерийский комитет. Ученым секретарем Арткома утвержден Горлов.

К тому времени он уже совмещает работу в комитете с преподаванием в артиллерийской академии.

В этот период Горлов время от времени выезжает в командировки как по России, так и за рубеж. В 1858 году он испытывает мортиры станка в Калуге, а в следующем году направляется за границу в Бельгию, потом в Англию.

Дома, в заграничных командировках Александр Павлович старается разрешить сложную конструкторскую проблему: создать лафет для казнозарядной пушки.

И такой лафет для восьмидюймовой пушки был разработан и принят на вооружение русской армии. После проведенных испытаний лафеты Горлова разместили в казематах Кронштадта.

В 1865 году начинается новый этап в жизни полковника Александра Горлова. Он едет в Северо-Американские Соединенные Штаты. Цель поездки — сбор сведений о развитии артиллерии.

Сведения были успешно собраны, отчет о состоянии артиллерии в США составлен. Кроме того, Горлов привез в Россию из-за океана новые американские винтовки. Испытания этих винтовок убедительно доказали, что Соединенные Штаты по уровню стрелкового оружия оказались далеко впереди самых развитых стран Европы. В Главном артиллерийском управлении приняли решение: используя американский опыт и технологии, создать новую современную винтовку. Если эксперимент удастся, этой винтовкой перевооружить русскую армию.

В ГАУ понимали, сколь важна и ответственна эта задача. Тут нужны были люди, обладающие разносторонними качествами, как дипломатическими, военно-техническими, так и сугубо деловыми. Такими людьми оказались полковник Александр Горлов и поручик Карл Гунниус.

Карл Иванович был младше Горлова, но ко времени их командировки немало повидал и испытал. Окончив Михайловское артиллерийское училище, участвовал в боевых действиях против горцев, удостоился ордена и медали, а в 1861 году был прикомандирован к оружейной комиссии. С тех пор увлекся конструированием стрелкового оружия. Позже, по возвращении из США, он, как талантливый инженер, возглавит патронный завод.

Словом, в январе 1867 года Горлов и Гунниус ступили на американскую землю. За дело взялись энергично. Сначала тщательно изучили образцы нового стрелкового оружия и патронов. Познакомились с изобретателями-оружейниками, побывали на заводах, приняли участие в испытаниях образцов оружия. Так, интересными оказались конкурсные испытания новых казнозарядных винтовок в Нью-Йорке. Правда, на них Горлов и Гунниус оказались не одни. Сюда также были приглашены специалисты-оружейники из Англии, Дании, Испании. 25 систем были представлены на конкурс. Лучшие результаты показали винтовка Пибоди, Ремингтона — Ройдера и Бердана.

Следующий конкурс, на котором побывали Горлов и Гунниус, проводился в Вашингтоне. Здесь они изучили 15 систем магазинного оружия.

После проведенной работы русские офицеры пришли к выводу о необходимости создания для русской армии новой однозарядной винтовки. Остановились на винтовке системы Бердана.

В июле 1867 года в своем рапорте Горлов и Гунниус докладывали: «Вопрос относительно выбора наилучшей системы скорострельного оружия нами решен. Новая, усовершенствованная система Бердана превосходит все другие известные доселе в Америке, и имеет действительно столь замечательные качества, что мы нимало не колеблемся, предлагая исключительно это ружье для вооружения русской армии. Как результат всех наших трудов за все время пребывания нашего в Америке, мы представляем ружье Бердана и его патрон».

Однако, несмотря на то, что система была определена, предстояло еще усовершенствовать сам образец новой винтовки. Этим и занялись наши офицеры. По разным источникам, Горлов и Гунниус внесли в винтовку Бердана от 20 до 35 конструкторских изменений и улучшений. Был усовершенствован также и патрон к этой винтовке.

В октябре 1868 года наконец все работы от создания винтовки и патрона до подписания контрактов с заводами завершились.

Карл Гунниус с новой винтовкой отбыл из США в Россию. Горлов остался в Америке. У него хватало забот: он постоянно находился на заводе Кольта, где выпускались винтовки, следил за выполнением заказа. В конце рабочего дня ему приходилось отправляться на завод в Бриджкорт. Там шло изготовление патронов. Нередко случалось выезжать и в Нью-Йорк для оплаты счетов по заказам.

В общем, здесь он был, как говорят в России, «и швец, и жнец, и на дуде игрец», — конструктор, технолог, финансист, контролер.

Правда, вскоре изменился и его статус. В апреле 1868 года пришло известие: Александр Павлович Горлов назначен российским военным агентом в США.

Впрочем, делами о выполнении заказа и поставке винтовок Бердана в Россию заботы Горлова не ограничивались. Только весной 1870 года он отправит на родину последнюю партию оружия — ящики с винтовками и патронами, а еще в 1867 году получит от Арткома задание — собрать наиболее полные сведения о картечнике Гатлинга. Эта система относилась к многоствольному револьверному типу картечника с вращающимися стволами.

Горлов, изучив систему, ответит в Артком, что артиллерийское ведомство США дало оружию положительную оценку и сделало заказ на сотню установок.

Александр Павлович был лично знаком с изобретателем картечниц Ричардом Гатлингом и достаточно хорошо знал их производство, так как они выпускались на том же заводе Кольта. Именно поэтому он сделал окончательное заключение в пользу систем Гатлинга и доложил в Артком, что «введение таких орудий в нашу армию совершенно необходимо».

Горлов занялся усовершенствованием системы Гатлинга и в ходе этой работы, по сути, создал новый вариант картечницы, приспособив ее под русский патрон. Когда система была создана в Америке, она получила название картечницы Гатлинга — Горлова.

Заказ на изготовление этих картечниц Александр Павлович разместил на хорошо знакомом ему заводе Кольта. Однако на этом его деятельность не закончилась. Он умело работал с компанией «Пушки Гатлинга», и в ноябре 1869 года президент компании подписал свидетельство, которое давало правительству России право изготовлять картечницы на отечественных заводах.

В 1870 году картечницы приняли на вооружение части полевой артиллерии русской армии.

Крупнейший биограф и исследователь деятельности Александра Горлова Т. Ильина, рассказывая об этом периоде его жизни, пишет: «Неустанные труды генерала Горлова по созданию нового скорострельного оружия, организация его производства для России и в России подходили к концу. Отправив на родину винтовки, картечницы, револьверы, патроны, их чертежи и станки, он сделал все, что было в его силах для перенесения американского производства на русскую почву».

Домой в Россию генерал-майор Александр Горлов возвратился в 1870 году. Интересно, что его возвращение сыграло решающую роль в том, что на вооружение русской армии был принят револьвер Смита — Вессона, а не какой-нибудь другой.

Дело в том, что Артком давно ломал голову над поиском нового образца пистолета или револьвера. Спорили специалисты, боевые офицеры, рассматривались разные системы оружия. В 1870 году проводились испытания револьвера Галана, однозарядных пистолетов Бердана и Ремингтона, двухзарядного пистолета Лилиенфельда.

Предварительную победу одержал пистолет Ремингтона. Признали, что пистолет может быть пригоден для вооружения. Что ж, возможно, так бы и случилось, но Ремингтону не повезло. Из-за океана после длительной командировки вернулся военный агент в США генерал Горлов. Он доставил в Россию усовершенствованный револьвер Смита — Вессона и сумел доказать оружейной комиссии, что это лучший на сегодняшний день револьвер.

В следующем, 1871 году револьверы Смита — Вессона были приняты на вооружение в русской армии, а завод Спрингфельда в США получил крупный заказ на изготовление 20 тысяч револьверов с патронами.

Этот револьвер разных образцов состоял на вооружении в кавалерийских и конно-артиллерийских частях, на флоте и даже в жандармских и конвойных подразделениях.

На родине генерал Горлов задержался не надолго. Уже в 1873 году Высочайшим повелением он был назначен военным агентом в Англию.

Войдя в курс дел, Александр Павлович обратился к своей любимой теме. В Лондоне на сей раз его привлекло холодное оружие. Как всегда, Горлов обстоятельно занялся изучением вопроса: познакомился с представителями фирмы-изготовителя, побеседовал, как он сообщает, с «авторитетами по фехтованию», прочел некоторые сочинения, касающиеся холодного оружия, разумеется, рассмотрел образцы. И в конце концов пришел к выводу, что «наши нынешние образцы холодного оружия требуют существенных изменений, чтобы не отстать от иностранного».

Об этом в апреле 1874 года в письме на имя военного министра и поведал Александр Павлович Горлов. Аргументы опытного военного агента в Лондоне убедили министра. Горлову выслали несколько образцов офицерского и солдатского оружия и поручили на английском заводе изготовить новые сабли и палаши в соответствии с его предложениями.

А предлагал Горлов вот что. В России главным назначением холодного оружия всегда была рубка, тогда как в Англии и во Франции — «колотие, — считал агент, — как самый опасный для противника способ действия». И потому сабли в этих странах были почти прямыми. А чтобы ими можно было и рубить, рукоятку сабли делали симметричной по весу с обеих сторон.

Нашей кавалерии, считал Горлов, не следовало бы оставаться со старыми саблями и рисковать понести страшные потери. Он предлагал принять один образец сабель для кавалерии, исключив киросир. Кривизну сабли надо уменьшить, улучшить фигуру сечения, изменить рукоятку.

В следующем, 1875 году генерал Горлов приехал в Петербург и привез с собой новые образцы холодного оружия. Они были переданы в войска для проведения испытаний. Но началась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, и о саблях Горлова забыли.

Но сам Александр Павлович о них не забывал. В конце 1879 года он попросился на побывку. Прибыв в Петербург, отыскал свое оружие и вновь начал испытания. И не отступил до тех пор, пока в 1881 году новые шашки и палаши не были приняты на вооружение.

Да, оружие стало любимой темой генерала Горлова. И здесь ему не было равных. Однако не забывал он и о других направлениях работы военного агента — добывал материалы и документы по вопросам обучения войск английской полевой артиллерии, обобщив разведданные, написал монографию «Вооруженные силы Англии», в которой раскрыл состав, организацию, численность, вооружение английской армии, места дислокации, военный бюджет, принципы обучения и комплектования.

За отличия в службе Александр Павлович Горлов в период своего пребывания в Англии был произведен в генерал-лейтенанты.

В 1882 году закончилась очередная длительная зарубежная командировка Горлова. Он возвратился на родину и принял должность инспектора местных арсеналов Главного артиллерийского управления.

Четыре года нес нелегкую инспекторскую службу генерал-лейтенант Александр Павлович Горлов. В 1886 году он ушел в отставку.

Скончался генерал Горлов уже в ХХ веке, в 1905 году.

### «Особые отставники»

До 1885 года в военно-морском флоте разведкой руководила канцелярия Морского министерства. Однако в этом году был восстановлен Главный морской штаб. В штатное расписание штаба вошел военно-морской отдел. Именно на него и возложили обязанности по сбору сведений об иностранных флотах. В ведении отдела находились и военно-морские агенты России.

В армии до конца ХIХ века зарубежной стратегической разведкой ведали два органа — военно-научный комитет и Азиатская часть Генерального штаба. Только в 1900 году в штат Главного штаба включена генерал-квартирмейстерская часть, состоящая из статистического и оперативного отделений. Теперь функции Азиатской части были переданы статистическому отделению.

Что же касается зарубежных сил генерал-квартирмейстерской части, то основные надежды возлагаются на тех же военных агентов.

Правда, здесь надо сделать некоторое отступление. В 1892 году была предпринята попытка укрепить зарубежные силы, расширить их круг.

Помните артиллерии поручика Петра Христофоровича Граббе, который в далеком 1810 году под видом канцелярского служителя при русской дипломатической миссии был послан в Мюнхен? С тех пор прошло более 80 лет. Не знаю, помянули ли добрым словом Петра Христофоровича нынешние министры — военного ведомства, внутренних дел и помощник министра иностранных дел, но по итогам своей встречи они выпустили протокол. Главное в этом протоколе было то, что высокие чиновники возвратили к жизни идею возрождения негласных военных агентов — специально отобранных офицеров.

Вскоре первые негласные военные агенты выехали за рубеж: секретарями в консульство в Кенигсберг штабс-капитан Нолькен, в Будапешт — Генерального штаба капитан Муравьев-Амурский и в Дрезден — штабс-ротмистр Миллер.

Казалось бы, ничто не может помешать начать успешную работу во благо разведки этим трем офицерам. Но, увы. Многие детали и тонкости службы негласных военных агентов не были продуманны.

Во-первых, все эти люди заняли весьма низкие должности секретарей консульств. А ведь на родине, в России, они принадлежали к высшим слоям общества. Штабс-капитан Нолькен был бароном, Генерального штаба капитан Муравьев-Амурский — графом. Они получили прекрасное образование, воспитание, закончили элитные военные учебные заведения. Мало того, что подобное назначение больно било по самолюбию, ущемляло их сословное положение, но назначение таких людей не могло ускользнуть от внимания контрразведки.

Во-вторых, отсутствовал опыт тайного внедрения военных агентов на эти должности. На первый взгляд нет ничего особенного в том, что, уволившись с военной службы, отставной офицер подает рапорт на имя министра иностранных дел. Но как известно, это был «особый отставник». И о нем сообщалось послу, но почему-то не секретной диппочтой, а обычным письмом. Естественно, такой пакет попадал в руки контрразведки, и они были готовы во все оружии встретить подобного «секретаря».

Были и другие несуразности и просчеты. Так, секретарем консульства в Чифу, в Китай в 1896 году прибыл полковник Десино. А вместе с ним приехал и помощник в звании поручика. Вот так секретарь консульства!

Естественно, под штатским платьем мелкого клерка китайцы быстро разглядели погоны. Десино неоднократно жаловался своему руководству, что окружающие уверены в том, что он военный агент, а порой и на прямую обращаются к нему по званию.

Таким образом, толковая, перспективная идея внедрения в зарубежные страны негласных российских военных агентов из-за плохой проработки была попросту дискредитирована. В конечном счете Нолькена, Муравьева-Амурского и Миллера отозвали, а Десино назначили гласным военным агентом.

Разумеется, для сбора разведывательной информации использовались возможности различных научных экспедиций. Примером тому экспедиции известного русского путешественника, почетного члена Петербургской академии наук, полковника, а потом и генерал-майора Николая Михайловича Пржевальского. Он руководил экспедицией в Уссурийский край и еще несколько раз выезжал в районы Центральной Азии. Из каждой поездки привозил ценные коллекции растений и животных, докладывал о географических открытиях. Однако Пржевальский всегда оставался прежде всего человеком военным, понимающим важность разведданных. Его описание Эрзерумского виласта очень помогло при планировании армейских операций на этом театре военных действий.

Кроме военно-научных экспедиций офицеры командируются за границу с конкретными разведывательными задачами. Такую задачу, к примеру, получил генерал-майор Алексей Куропаткин, кстати, будущий военный министр. В 1886 году он был направлен с секретной миссией для сбора разведданных о турецких позициях на Босфоре. Заграничный паспорт ему выписали на имя Александра Ялозо. Официально он занимался самой прозаической деятельностью — закупкой скота.

О своем рискованном путешествии Алексей Куропаткин рассказал в книге «Семьдесят лет моей жизни».

Однако надо признать, что все эти разведмероприятия носили временный, не регулярный, одноразовый характер и были ориентированы на решение конкретной, локальной разведзадачи. Системность в те годы просматривалась в работе, пожалуй, только одной категории специалистов — гласных военных агентов, а их обязанности охватывали комплекс задач, столь необходимых и важных для вооруженных сил страны.

Так в «Инструкции военным агентам», утвержденной военным министром в 1880 году, предписывалось: «Изучать состав и комплектование вооруженных сил; организацию и численность по мирным и военным штатам: расположение их и способы мобилизации и сосредоточения, устройство материальной и хозяйственной части, обеспечение вооружением, ремонтами, обозом, провиантом и фуражом; тактическое обучение войск, развитие военного образования в армии… бюджет государства и особенно военный…»

В «Инструкции…» говорилось о методах разведработы и конкретно «о заблаговременном приискании надежных лиц, через посредство коих можно было бы поддерживать связи со страной в случае разрыва», то есть, иными словами, на период военных действий.

Безусловно, «Инструкция…» — документ важный и крайне нужный, но дело вершили конкретные люди, офицеры императорской армии и флота. Именно от них, от их умения, таланта, усердия зависели успехи или неудачи военной разведки.

Кого в те годы, в последнее десятилетие ХIХ века, командировали за границу в качестве военных и военно-морских агентов?

В Германии почти семь лет, с 1894 года работал подполковник, а потом и полковник Павел Енгалычев, в Берлине — полковник Александр Бутаков, в Австро-Венгрии — полковник Степан Воронин, а с мая 1900 года — подполковник Владимир Рооп. В Великобритании почти полтора десятилетия, с 1891 по 1905 год, Российскую империю в качестве военного агента представлял полковник, позже генерал-майор Николай Ермолов, в Дании, Швеции и Норвегии — полковник Михаил Фон-Блом, в Италии — капитан князь Николай Трубецкой, в Греции, а потом в Турции — полковник Эммануил Калнин.

Военно-морское ведомство направило в Великобританию капитана 2‑го ранга Ивана Григоровича, во Францию — лейтенанта Феликса Бэра, в Турцию — лейтенанта Андрея Эбергардта, потом — капитана 2‑го ранга Аллана Шванка, в Германию — князя лейтенанта Александра Долгорукова.

По-прежнему сохранялась добрая традиция военных и военно-морских агентов подбирать тщательно, продуманно, выделяя для этой ответственной работы лучших. Среди них уже не было юных «зеленых» поручиков. Средний возраст агентов 35–40 лет. За плечами как минимум десять — пятнадцать лет службы в войсках и на кораблях.

Вот морской офицер Андрей Эбергардт. До командировки в Турцию служил на Балтике, на корвете «Скобелев», на Дальнем Востоке, в составе Сибирской флотилии, состоял адъютантом управляющего Морским министерством.

После двух лет командировки за рубеж командовал канонерской лодкой «Маньчжур», крейсером 1‑го ранга «Адмирал Нахимов», эскадренным броненосцем «Император Александр II». В 1908 году назначен на высокий пост начальника Морского генерального штаба. В 1914 году стал командующим Черноморским флотом. Член Государственного совета, член Адмиралтейств-совета. Адмирал.

Его коллега, военно-морской агент в Великобритании Иван Григорович, еще до назначения за рубеж успел окончить морское училище, служил на кораблях Балтийского флота, командовал монитором «Броненосец», минным крейсером «Всадник».

Возвратившись из Лондона, Иван Константинович вновь окунулся во флотскую жизнь — был начальником Порт-Артурского порта, начальником штаба Черноморского флота, морской обороны Балтийского моря, военным губернатором Кронштадта.

В 1911 года адмирал Григорович стал морским министром Российской империи.

Многие военные агенты по возвращении на Родину остались в структурах военной разведки. Степан Воронин, к примеру, вырос до начальника отделения генерал-квартирмейстерской части Генерального штаба, позже был назначен генерал-квартирмейстером Варшавского военного округа, генерал-лейтенантом. Эммануил Калнин также был произведен в генерал-лейтенанты и занимал пост окружного генерал-квартирмейстера Одесского военного округа.

Михаил фон Блом сделал политическую карьеру, заседал в сенате Финляндии, Павел Енгалычев — руководил Императорской Николаевской военной академией, Александр Бутаков командовал дивизией, Владимир Рооп — кавалерийским корпусом, а накануне революции 1917 года возглавлял военную миссию в США.

Вот, собственно, что известно о судьбах наших военных и военно-морских агентов. Да, они, безусловно, достойные люди, которые внесли серьезный вклад в укрепление обороны Российской империи. Но нас в первую очередь интересует их роль в военной разведке той поры. Что же удалось им сделать за годы, которые провели они за границей, в ведущих странах мира, по добыванию ценной информации, документов.

Надо прямо признать: многое неизвестно, большое количество материалов в революционных бурях, в пламени Гражданской войны утрачены навсегда.

Но кое-что, к счастью, дошло до нас. Например, о том, как работал в Германии военный агент полковник Александр Михайлович Бутаков. Он был весьма эрудированным, высокопрофессиональным офицером. Знал морское дело, поскольку окончил морское училище. Разбирался в тактике общевойскового боя, в оружии, технике, так как командовал ротой, батальоном, служил старшим адъютантом штаба пехотной дивизии.

Александр Михайлович знал стратегию. Николаевскую академию Генштаба он окончил по первому разряду.

В разведке Бутаков тоже был не новичком. Перед назначением военным агентом в Берлин он служил в канцелярии военно-ученого комитета Главного штаба.

Вот какие документы удалось ему добыть в 1894 году с помощью агентуры. Среди них доклад по оценке укреплений русской армии в Польше, а также оперативное планирование по переброске частей 12‑го и 17‑го немецких корпусов к границе Российской империи.

Крайне ценной оказалась и докладная записка 2‑го обер-квартирмейстера начальнику Генштаба Пруссии. В ней были приведены места дислокации германских войск в Восточной Европе и дана их характеристика.

Военная карьера полковника Владимира Христофоровича Роопа во многом напоминает карьеру его старшего товарища и коллеги Александра Бутакова. Владимир, закончив Пажеский корпус и Николаевскую академию Генерального штаба, тоже, кстати, по первому разряду, командовал эскадроном, служил старшим адъютантом штаба гвардейской пехотной дивизии, потом был назначен в военно-ученый комитет Главного штаба. Накопив соответствующий опыт в делах разведки, Рооп убыл за рубеж, в Австро-Венгрию. В Вене он проработал пять лет, создал тайную агентурную сеть.

Об одном из его агентов рассказывает австриец Макс Ронге в книге «Разведка и контрразведка». Оказывается, нашему военному агенту удалось завербовать весьма высокопоставленного австрийского чиновника, военного прокурора ландвера Зигмунда Гекайло.

Прокурор поставлял ценные документальные материалы. Однако контрразведке удалось раскрыть шпиона, но тот бежал в Бразилию. Секретная служба потеряла следы Гекайло, но он по неосторожности выдал себя — послал письмо в Австрию. Его арестовали и доставили в Вену.

Судя по всему, агентом Роопа был не один Гекайло. Ибо у австрийского прокурора вряд ли могли быть секретные чертежи полевой гаубицы образца 1899 года. А Владимир Христофорович копии таких чертежей переправил в Россию.

Успешно действовали военные и военно-морские агенты России не только в европейских странах, но и на Дальнем Востоке — в Китае, Корее, Японии. Более того, правительство Российской империи тяжело, медленно, но тем не менее осознавало, что вооруженного столкновения с Японией не избежать. Страна восходящего солнца проводила ярко выраженную милитаристскую политику — она решила увеличить флот втрое, а армию — вдвое. И вся эта набирающая мощь военная машина была направлена против России.

В декабре 1897 года российское правительство, наконец, признало, что главные военные силы должны быть на основном на сегодняшний день ТВД — на Дальнем Востоке. Взоры российской военной разведки также были направлены на Восток.

Для обеспечения большей оперативности в 1903 году военные агенты вошли в подчинение Наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке.

В объяснительной записке к «Положению военным агентам на Дальнем Востоке» подчеркивалось: «Условия политической жизни Дальнего Востока вынуждают нас иметь здесь зоркую военную агентуру…»

Каковы же были силы российской военной разведки на Дальнем Востоке?

Надо прямо сказать — они были весьма не велики. Военные агенты в Японии (в Токио), в Китае (Шанхай и Чифу), в Корее (Сеуле). Должность помощников тоже предусмотрели — по одному в Корее и Японии и два в Китае.

Военно-морское министерство имело в Токио всего одного агента.

Кому же из российских офицеров доверили эти весьма ответственные должности? С 1893 года и практически до начала Русско-японской войны в Токио работали полковники Николай Янжул, Глеб Ванновский, Владимир Самойлов. В Корее — полковники Иван Стрельбицкий, фон Раабен, временно исполнял должность военного агента подполковник Николай Потапов. В Китае находились полковники Николай Сумароков, Федор Огородников. Одиннадцать лет длилась командировка полковника, потом генерал-майора Константина Вогака. Он был военным агентом в Китае, в 1893–1896 годах работал одновременно в Китае и в Японии.

Военно-морское ведомство в Японии представляли Аллан Шванк, лейтенанты Иван Будиловский, Иван Чагин, Александр Русин.

Российские агенты традиционно имели серьезную военную подготовку, обучались в лучших военных учебных заведениях Российской империи. Так, Константин Вогак закончил Санкт-Петербургскую военную гимназию, Николаевское кавалерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба, Глеб Ванновский — Пажеский Его Величества корпус и Академию Генштаба, Александр Русин — морское училище, гидрографический отдел Николаевской морской академии, артиллерийский офицерский класс.

К руководителям разведки в те годы приходило осознание того, что военные агенты должны владеть не только иностранными языками, быть хорошо образованными в военном отношении, иметь за спиной опыт служебной деятельности в войсках и на кораблях, но и постичь премудрости разведывательного ремесла, оперативной работы. Именно поэтому все чаще и чаще на соответствующие должности за границу назначаются офицеры, предварительно прошедшие службу в Военно-ученом комитете Главного штаба.

Примером тому Федор Евлампиевич Огородников. Закончив три учебных заведения — Алексеевский кадетский корпус, инженерное училище и Николаевскую академию Генерального штаба, он служил командиром роты, старшим адъютантом штаба 1‑й гренадерской дивизии, потом был направлен в главное управление казачьих войск. И только в возрасте 32 лет попал в разведку — в канцелярию Военно-научного комитета.

Четыре года познавал он особенности разведдеятельности. В 1903 году Федор Евлампиевич становится профессором Николаевской академии Генерального штаба. Правда, вскоре его опыт и знания понадобились на ином поприще. Огородников возвращен в разведку и командирован военным агентом в Китай.

Подобную «стажировку» в Военно-научном комитете перед отправкой за рубеж прошли и Глеб Ванновский и Константин Вогак.

Хотя надо признать, что такой вполне профессиональный подход к подготовке офицеров для работы за границей тогда еще не стал системным. Многих посылали без всякой подготовки прямо из войск, полагаясь на ум, сообразительность, сметку будущих военных агентов. Тот же Николай Янжул был назначен в Японию с должности начальника штаба пехотной дивизии, а Владимир Самойлов перед отъездом в Токио исполнял должность начштаба стрелковой бригады. Правда, Самойлов всю предыдущую службу провел в Приморском военном округе: командовал ротой, состоял обер-офицером при командующем войсками Амурской области, штаб-офицером при главном начальнике Квантунской области и потому знал регион, как свои пять пальцев. А вот Янжул до назначения в Японию никогда на Востоке не был, служил на юге, в Керчи, и тем не менее в Японии освоился, и не смотря на все сложности, работал достаточно эффективно.

А работа на Востоке, надо признать, в корне отличалась от работы на Западе. Иной была сама обстановка, традиционная многовековая закрытость и отстраненность Японии, Китая от остального мира наложили отпечаток на деятельность всей государственной машины этих стран.

Печать, как главный источник добывания развединформации в Европе, совершенно выпадала из арсенала военных агентов, работающих на Востоке.

Японская пресса не публиковала никакой информации по военным вопросам. Добиться получения хоть каких-то данных официальным путем также было практически невозможно.

Еще одно немаловажное обстоятельство, которое крайне затрудняло работу военных агентов в Японии, Китае, Корее — незнание языков. Если овладение европейскими языками — английским, французским, немецким в ту пору для офицеров не представляло никакого труда, то в совершенстве знающих японский или китайский в России были единицы.

Очень хорошо об этом сказал военный агент в Японии Генерального штаба полковник Николай Янжул в 1898 году. Его слова приводит Михаил Алексеев в своей книге «Военная разведка России» со ссылкой на материалы по работе Военно-исторической комиссии Генштаба 1910 года:

«Положение военного агента может быть поистине трагикомичным. Представьте себе, что вам предлагают приобрести весьма важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи и что для вас нет другого средства узнать содержание этой рукописи, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник (бывший драгоман г-н Буховецкий), знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть загадочное содержание японского манускрипта».

Что ж, все описано достаточно красноречиво и не требует комментариев.

Однако трудности трудностями, но Главному штабу требовалась развединформация. О чем, собственно, и напоминал в 1901 году непосредственный начальник военного агента в Японии Глеба Ванновского — генерал-квартирмейстер Яков Жилинский. «В течение года… от Вашего Высокоблагородия было получено всего четыре донесения, между тем своевременное получение возможно более полных сведений о деятельности в Японии во всех сферах, а особенно в военной и морской, по-прежнему является чрезвычайно важным…»

Примерно такую же оценку своей деятельности из центра получал и военный агент в Корее Иван Стрельбицкий. Их пытались заставить работать, но увы… Наконец терпение руководства лопнуло, и оба военных агента были сняты со своих должностей, отозваны на Родину. Дальнейшая судьба Стрельбицкого неизвестна, а Ванновского отправили в войска, где он сделал неплохую карьеру — стал командиром бригады, потом возглавил Донскую казацкую дивизию и, наконец, был назначен командующим армией. Завершил службу в звании генерал-лейтенанта.

На смену двум отстраненным от должностей агентам приехали Генерального штаба подполковники Владимир Самойлов и фон Раабен. Работа пошла активнее.

Раабену удалось в короткий срок завербовать несколько информаторов, как из числа корейцев, так и из граждан России, командированных в Сеул. Однако по-настоящему развернуть деятельность агентурной сети не удалось, помешало досадное обстоятельство — дуэль между Раабеном и чрезвычайным посланником России в Корее Павловым. Об этом стало известно военному министру, и Раабен был отстранен от должности. В ноябре 1903 года ему на замену прибыл подполковник Николай Потапов.

Военный агент в Японии Владимир Самойлов был не столь энергичен в оперативных вопросах и достойную агентурную сеть создать не сумел. Однако он завел хорошие связи с иностранными военными агентами. С некоторыми из них установил дружеские отношения. Много знакомых было у него и среди японцев. Владимир Константинович много общался, читал, наблюдал. Сведения, полученные таким доверительным путем, ложились в основу его донесений в Санкт-Петербург. Точность в анализе обстановки поражает и до сих пор.

Самойлов был первым, кто почувствовал опасность недооценки противника и пытался эту мысль довести до сведения командования в столице.

Но, пожалуй, ближе всех к истине оказался военно-морской агент в Токио капитан 2‑го ранга Александр Русин.

К чему стремилась Япония? Наращивая свои силы, она прекрасно знала о наличии далеко не мощной группировки русских войск на Дальнем Востоке. Исходя из преимуществ флота, японцы планировали либо уничтожение нашей Тихоокеанской эскадры, либо изоляцию ее в Порт-Артурской гавани. Далее, создав господство на море, обеспечить успех действиям сухопутных войск, захватить Корею и разгромить русскую армию в Маньчжурии.

Обо всем этом в марте 1903 года предупреждал военный агент Александр Русин. Вот лишь некоторые выдержки из его донесения, опубликованные в журнале «Морской сборник» в 1995 году.

Япония желает «не дать России окончательно утвердиться в Маньчжурии; занять Корею; попытаться сделать демонстративную высадку близ Приамурской области; такую же высадку осуществить на Квантуне; при удаче этих двух операций попытаться овладеть вышеуказанными областями».

Кроме того, Русин назвал наиболее точную цифру мобилизационных возможностей Японии. Он считал, что армия Страны восходящего солнца будет насчитывать более 630 тысяч человек.

Внес свой вклад в раскрытие агрессивных замыслов Японии и временно исполняющий должность военного агента подполковник Николай Потапов. Через своих информаторов, которые находились при дворе императора Кореи, ему удалось ознакомиться с планом Русско-японской войны и даже выкупить часть плана. Этот документ, несомненно, большой ценности был переправлен в штаб наместника Дальнего Востока с просьбой оценить его и выделить деньги на приобретение всего плана. Однако, как стало известно позже, в штабе посчитали, что документ является фальшивкой и подсунут японской контрразведкой. И только в ходе войны стало ясно, что план был подлинным, ибо японцы следовали ему в точности.

Этот пример свидетельствует о том, что руководство армии и флота не относилось с должным вниманием к добытым разведсведениям. Хотя, откровенно говоря, и сведений было явно недостаточно. И как результат — силы и средства японской армии и флота, их вооружение, группировки оказались во многом не вскрытыми.

…27 января 1904 года японские военные корабли атаковали русскую эскадру на рейде Порт-Артура. У порта Чемульпо были потоплены крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».

18 апреля в бой вступили японские сухопутные части. Началась Русско-японская война.

### Опыт жестоких поражений

Последующие исторические события — Первая мировая война, Гражданская, Великая Отечественная — заслонили от современников те трагические для России события. А жаль. Опыт жестоких поражений забывать нельзя. Однако надо отдать должное нашим предшественникам, тем, кто воевал в Русско-японскую и кто внимательнейшим образом анализировал горький опыт наших поражений «на сопках Маньчжурии». Они ничего не забыли, не упустили, не растеряли зерна ценных знаний, добытых кровью на полях сражений.

Уже в 1908 году, всего через три года после окончания Русско-японской войны, начальник германского Генерального штаба фон Мольтке даст такую оценку состоянию нашей разведки: «Механизм русской военной разведки представляет собой хорошо управляемую, широко разветвленную систему, обладающую значительными финансовыми ресурсами». Эти слова германского военачальника приводит в своей работе «Военная разведка в борьбе с Японией (1904–1905 гг.)» Е. Сергеев.

А с чего же мы начинали? Вот два весьма авторитетных мнения. Одно принадлежит главнокомандующему Маньчжурской армией генералу от инфантерии Алексею Куропаткину, другое — опытнейшему военному разведчику, генерал-квартирмейстеру Главного управления Генерального штаба Павлу Рябикову.

К. Звонарев в своей книге «Агентурная разведка» приводит слова Куропаткина из его отчета за 1904 год: «Война с Японией дала наглядные доказательства, какое громадное значение имеет правильная организация разведки вероятного противника и предстоящих театров войны. Дело это носит у нас чисто случайный характер и правильной организации не имеет».

Рябиков же в своей известной работе «Разведывательная служба в мирное и военное время» пишет: «Невозможность получить весьма жизненные и важные сведения о японской армии секретными путями привели к колоссальнейшей ошибке в подсчете всех сил, кои могла выставить Япония и к совершенному игнорированию резервных войск, неожиданно появившихся на театре войны».

Стало быть, уроки тяжелейшей Русско-японской войны не прошли даром, боевые действия на Дальнем Востоке явились своего рода «шоковой терапией» и в корне изменили взгляды военных руководителей разведки в военно-стратегическом процессе.

Однако все это придет потом — и осознание роли, и тщательный анализ, и коренные преобразования вооруженных сил России, а пока…

Пока за три дня до начала боевых действий командующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин с тревогой сообщает военному министру в Петербург о том, что находится «все еще в неизвестности, где 2‑я японская армия». И пытается угадать: возможно, часть этой армии высадилась в Корее.

18 апреля части японской армии наносят первый удар по войскам Маньчжурской группировки на реке Ялу. Русские терпят поражение. 22 апреля японцы высаживают свою 2‑ю армию севернее Порт-Артура. И новое поражение наших войск.

Японцы захватывают стратегическую инициативу.

Для успешного ведения боевых действий русским войскам требуется свежая, непрерывно добываемая развединформация. Необходимость в ней ощущается постоянно. Штабы не могут работать, не зная, где находится противник, как он вооружен, каковы его замыслы и планы. Поэтому, в отличии от мирного времени, разведка осуществляется по трем направлениям — дальняя, ближняя и разведка флангов.

Дальней занимались военные агенты в Китае и в Корее, а также штабы главнокомандующего, трех Маньчжурских армий, Приамурского военного округа, ближней — штабы Заамурского округа, тыла Маньчжурских армий, корпусов и отдельных частей. Войсковые разведки захватывали пленных, засылали в тыл лазутчиков, отслеживали публикации в иностранной прессе.

С началом войны особое значение придавалось правому Монгольскому флангу. Штаб считал, что китайские войска могут ударить во фланг или, хуже того, в тыл нашей армии. Хотя об истинных намерениях китайцев не было ничего известно.

Вот тогда и получила дальнейшее свое развитие, так называемая «крышевая» разведка. Весной 1904 года в район расположения частей китайских генералов Юаньшикая и Ма под видом «датского корреспондента» командировали штабс-капитана Россова, через месяц еще одного разведчика — есаула Уральского казачьего войска Ливкина. Его снабдили документами Мукденского Цзяньцзиня, в которых он значился как русский купец.

Кстати говоря, Давид Иванович Ливкин был выдающимся российским разведчиком, доселе не признанным и забытым.

Он окончил военное училище, трехгодичные курсы для офицеров при азиатском департаменте Министерства иностранных дел России, владел турецким, арабским, персидским, татарским, киргизским, английским и французским языками. За годы службы в восточных районах страны хорошо изучил обычаи и нравы, религии восточных народов.

В 1898 году есаул Давид Ливкин совершил поездку в Индию. По приказу принца А. Ольденбургского, который являлся председателем специальной комиссии, в ходе этого весьма опасного путешествия предстояло побывать в районах, охваченных чумой. Следовало выяснить степень эпидемиологической опасности. Российское правительство было обеспокоено тем, что эпидемия чумы из Индии через Афганистан могла распространиться по территории России.

На обустройство карантинных отрядов вдоль границы с Афганистаном требовались большие суммы денег. Вот Ливкину и следовало оценить степень угрозы.

Есаул Ливкин оказался талантливым разведчиком-импровизатором. Он преодолел Европу, потом Египет, там приобрел персидский паспорт и под видом местного купца (благо он был похож на мусульманина и знал язык) продолжил путь сначала в Цейлон, потом в Индию. Побывав в разных районах, он выяснил, что опасности проникновения чумы в Россию нет. Благополучно возвратившись в Петербург, доложил комиссии свои выводы. На основании доклада есаула Ливкина формирование карантинных отрядов было приостановлено.

С началом Русско-японской войны Давид Иванович Ливкин добровольно попросился на фронт и был направлен в Маньчжурию. Его назначили командиром разведдивизиона при главнокомандующем русскими войсками.

И вот теперь ему предстояло совершить новое путешествие и выяснить истинные намерения генералов Ма и Юаньшикая.

В сопровождении бойцов разведдивизиона, которые действовали под видом караванщиков, Ливкин, выдавая себя за русского чаеторговца Попова, появился в Ставке командующего китайской армией. Нельзя сказать, что его приняли с распростертыми объятиями, но подарки, обаяние Давида Ивановича Ливкина сделали свое дело.

Есаул пробыл в Ставке несколько дней и выяснил: китайцы не собираются нападать на Россию, они сами обеспокоены воинственными действиями японцев. Об этом и было доложено главнокомандующему по возвращении. Думается вряд ли стоит говорить о том, какое важное значение имели эти разведданные при планировании дальнейших боевых операций.

Что же касается Ливкина, то следует сказать, что война прошлась по его судьбе страшным, огненным колесом — в бою он получил тяжелую контузию, лишился дара речи, долгое время не мог самостоятельно передвигаться. Был уволен в отставку в звании полковника.

Так что в выполнении разведзадач во время войны участвовали различные бойцы и офицеры русской армии. И не только армии, но и просто патриоты России. Среди них переводчик монгольского языка при штабе главнокомандующего, студент Санкт-Петербургского университета Владимир Шангин, чиновник особых поручений, владеющий китайским языком, Дмитрий Янчевецкий, служащий российско-китайского банка Москвитин. Все они, оставив свои мирные профессии, здесь, на Востоке, защищали Россию, воевали с врагами своего Отечества.

Однако нас в большей степени интересует участие в разведработе в ходе Русско-японской кампании 1904–1905 годов военных агентов. Напомним еще раз, именно они вели дальнюю, выражаясь современным языком, стратегическую разведку. Разумеется, с началом войны гласные агенты не могли работать на территории противника. Действовать приходилось из соседних с Японией стран — из Китая, Кореи. Большую помощь в этой работе оказывали военные агенты в Европе. Они информировали руководство о японских заказах на вооружение и боевую технику, которые были размещены на западноевропейских предприятиях.

Кто же эти офицеры, вынесшие на своих плечах всю тяжесть дальней разведки в годы Русско-японской войны?

Некоторые из них нам уже знакомы, они работали на Востоке до войны. Это полковник Федор Огородников. С 1903‑го по 1907 год он первый военный агент в Китае.

Его помощником был полковник, потом генерал-майор Константин Десино. После трех лет не совсем удачной работы под прикрытием в должности секретаря консульства в Чифу Константин Николаевич назначается гласным помощником военного агента сначала к полковнику Константину Вогаку, а с 1903 года — к полковнику Федору Огородникову.

В начале 1905 года в Китай прибывает еще один помощник военного агента — капитан С. Афанасьев.

В Корее с 1899 года работает полковник фон Раабен. Полковник Александр Нечволодов должен был его сменить на должности военного атташе, но не успел. Началась Русско-японская война и Александр Дмитриевич, находившийся в этот момент в Порт-Артуре, получает назначение в распоряжение наместника на Дальнем Востоке.

В Германии в период войны активно действует военный агент полковник Вадим Шебеко. Во Франции, в Париже Российскую империю представляет полковник Владимир Лазарев, в Швеции, в Стокгольме — полковник Александр Алексеев.

В Австро-Венгрии должность военного агента исполняет упоминаемый нами прежде полковник Владимир Рооп.

Итак, пожалуй, начнем с тех военных агентов, кто работал ближе к театру боевых действий.

Полковник Александр Нечволодов с помощью нашего генконсула А. Павлова завербовал и отправил в Японию и Корею трех агентов-иностранцев — швейцарца Барбье, немца Мейера и француза Шаффанжона. Работали они под видом торговых людей. Задание у них было весьма ответственное — разведать численность, состав, вооружение японской группировки, которая высадилась вблизи Порт-Артура, а также вскрыть состав воинских частей, которые двигаются из Кореи.

Передавать добытые сведения они должны были сначала в Европу, оттуда их переправляли телеграфом в Петербург, а из столицы Российской империи — в штаб Маньчжурской армии. Что и говорить, путь не ближний, но иной возможности тогда не существовало.

Нельзя сказать, что снаряженные тайные агенты не работали вовсе, но сведения, которые они передавали, приходили в штаб армии на Дальнем Востоке нерегулярно и за время дороги попросту устаревали, теряя свою актуальность. А деньги агентам, откровенно говоря, платили немалые. Пришлось летом 1905 года агентов поблагодарить и рассчитать.

Пожалуй, наибольшую пользу в разведывательном плане в период боевых действий приносил военный агент в Корее полковник Федор Огородников и его помощник генерал-майор Константин Десино.

Огородникову удалось привлечь на свою сторону тайного агента, который находился в Японии и передавал ценную информацию о японской армии и флоте. Также ему на связь был передан и еще один японский агент, некто Гидис, работавший в тылу наших войск под видом корреспондента английской газеты. Перевербовал его капитан Генерального штаба Алексей Игнатьев, служивший в это время помощником старшего адъюнкта управления генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии.

Гидис поставлял своему резиденту весьма важную информацию, за что, собственно, и был казнен японцами после провала и ареста.

Федору Огородникову приходилось заниматься и вовсе не привычным для себя делом — курировать выпуск газеты.

Японцы перед войной и в период боев уделяли большое внимание работе с иностранными журналистами, привлечению их на свою сторону, одним словом вели целенаправленную пропагандистскую работу. Этому следовало противостоять. Именно поэтому генерал-квартирмейстерская служба и стала инициатором выпуска газеты «China Review». Выпуск газеты обходился не дешево, но цель оправдывала затраченные средства.

Следует добавить, что в городе Мукден выпускалось еще одно издание — газета «Шенцзинбао» на китайском языке. Ее выпуском руководили военные комиссары Мукденской и Гиринской провинций.

После Мукденского поражения русской армии и снятия с должности Куропаткина новый главнокомандующий генерал Линевич принял решение укрепить дальнюю разведку. Для этой цели он разделил театр военных действий на три направления: Японию и Корею; Маньчжурию к западу от меридиана Фынхуанчень; Маньчжурию к востоку от этого меридиана с портами Инкоу, Дальний, Талиеван, Дагушань, Шахэцзы и другие, а также Ляодунский полуостров.

Военному агенту полковнику Федору Огородникову было приказано руководить организацией разведки в полосе первого направления, его помощнику капитану Афанасьеву — второго, третье закреплялось за штабс-капитаном Россовым. Такое разделение ТВД и попытка укрепить разведку были связаны с тем, что тяжелое поражение русских войск под Мукденом нанесло удар по тайным разведсилам. Многие агенты-китайцы разбежались, иных пришлось отозвать, поскольку в ходе боев японцами был захвачен обоз квартирмейстерской службы, в котором хранилась секретная документация с именами информаторов. Всю работу по воссозданию агентурной сети, по сути, пришлось начинать заново.

Вторым важнейшим каналом получения стратегической разведывательной информации во время Русско-японской войны были агенты, работающие в Европе. Их интересовали военные заказы Японии на европейских фирмах, а также отгрузка готовой продукции.

Военный агент полковник Вадим Шебеко, кстати говоря, очень опытный военный разведчик, до прибытия в Берлин работавший в Константинополе, потом в Вашингтоне, взял под контроль крупповские фирмы в Германии. По его расчетам японцы пренепременно должны были обратиться к немцам. Ну, а те уж, знамо дело, не откажут посланцам из Страны восходящего солнца.

Так и случилось, как просчитал Вадим Николаевич. Крупный артиллерийский заказ японского правительства был размещен на крупповском заводе в Эссене. Правда, информатор Шебеко попросил за свои сведения кругленькую сумму в несколько тысяч марок. Однако обещал докладывать не только о ходе выполнения заказа, сроках его отгрузки, но и сообщить название парохода, на котором повезут произведенную продукцию, и время отхода судна.

Руководство согласилось с суммой выплаты вознаграждения агенту, и эта история имела свое продолжение. Информатор сработал четко, передал резиденту сообщение: «25 ноября 1904 года. Пароход «Самбия». Гамбург».

Транспорт был загружен, что называется, под завязку. В своих трюмах он вез 326 полевых и 93 горных орудий. Ох, как велико было желание пустить этот «плавучий» оружейный склад на дно. Информацию срочно передали в Главный морской штаб.

У моряков желание перехватить «Самбию», судя по всему, тоже было немалое, да вот сил не хватило. Одному из крейсеров дали команду перехватить «Самбию», которая, предполагалось, пойдет через Магелланов пролив. Но не судьба, «Самбия» прошла другим путем, благополучно доставив в Японию более 400 орудий.

Полковник Алексей Алексеев, военный агент Российской империи в Копенгагене и Стокгольме, в 1905 году также сообщал в Петербург о закупках Японией оружия в Швеции.

Бофорский военный завод в срочном порядке производил артиллерийские гильзы. Алексеев также указал порт отгрузки и отправки транспорта, но его уже не пытались перехватить.

О закупках Японией лошадей в Австралии для военных целей докладывал и военный агент в Вене полковник Владимир Рооп.

Военно-морской флот в силу своих возможностей тоже проводил разведку в период боевых действий. Поскольку морских агентов в эти годы не было, разведка осуществлялась кораблями-крейсерами, миноносцами. На флоте впервые в истории появился новый вид разведки — радиоразведка. 7 марта 1904 года вице-адмирал О. Макаров приказал кораблям Тихоокеанского флота вести радиоперехват и пеленгование вражеских радиостанций.

…23 августа (5 сентября) 1905 года Россия и Япония подписали Портсмутский мирный договор. По нему Японии отходили южная часть Сахалина, Порт-Артур и южная ветка Китайско-Восточной железной дороги.

Началась другая эпоха — послевоенная. Россия потерпела тяжелое военное и политическое поражение. Ее международные позиции в мире были ослаблены. Предстояло осмыслить итоги Русско-японской войны. Провести коренные преобразования в различных сферах жизни, и в первую очередь в военной области. Восстановить утраченный престиж Российской империи.

### «Направлять способных, знающих разведчиков»

Однако, для того, чтобы осуществить такие масштабные послевоенные преобразования, восстановить армию и флот, нужен был мир. Премьер-министр С. Витте считал, что для этого России понадобится покой как минимум на 20–25 лет. Увы, граф замахнулся на слишком большой срок. История отвела нам только девять лет.

Что же было сделано за эти годы? Начать, пожалуй, надо с создания Совета Государственной обороны, который как раз и отвечал за военную политику государства.

9 июня 1905 года председателем Совета назначается великий князь Николай Николаевич, а также утверждается положение о Совете Государственной обороны. В дальнейшем Совету пришлось рассмотреть несколько важных документов — «Проект организации русской армии», составленный генералом Газенкампфом и его коллегами по специально созданной комиссии (октябрь 1907 года), «Программу развития реформ сухопутных вооруженных сил России», предложенную Главным управлением Генерального штаба во главе с генералом Ф. Палицыным (декабрь 1907 года), доклад Главного штаба «О преобразовании нашей армии» (февраль 1908 года) и, наконец, доклад начальника Генштаба и генерал-квартирмейстера ГУГШ «О мероприятиях по обороне государства, подлежащих осуществлению в ближайшее десятилетие» (август 1908 года).

Однако мне хотелось бы подробнее остановиться на двух более ранних документах, представленных государю еще осенью 1904 года, и прежде всего потому, что один из них подготовил талантливый российский разведчик, который несколько лет был военным агентом в Германии. Речь идет о полковнике Павле Енгалычеве. Когда Павел Николаевич писал докладную записку царю, он уже командовал лейб-гвардии Гусарским полком. До этого руководил эскадроном, служил в штабе пехотной дивизии, а потом, будучи в Берлине, хорошо изучил германскую и другие армии европейских государств. Так что Енгалычев знал, о чем писал.

Вторая записка принадлежала перу генерал-лейтенанта Федора Палицына, начальника Генерального штаба. Так вот Федор Федорович предлагал органы управления вооруженными силами построить по германскому принципу, где начальник Генштаба не подчинялся военному министру, а замыкался напрямую на кайзера. У нас, стало быть, — на царя.

Полковник Енгалычев предлагал выделить Генштаб в отдельный орган, но в составе Военного министерства. Павел Павлович считал, что в армии должно быть единое командование.

К сожалению, победил проект Палицына, и в июне 1905 года в России появилась должность начальника Генштаба, который не подчинялся военному министру. Единственным руководителем для него был государь.

Прошло три года, прежде чем стало ясно: проект генерала Федора Палицына нежизнеспособен. В сущности, в армии установилось двоевластие. В ноябре 1906 года Главное управление Генштаба вернули в состав военного ведомства, а начальник Генерального штаба вошел в подчинение к министру.

Однако не бывает худа без добра, новый штат Главного управления Генштаба, утвержденный по проекту Палицына, отныне закрепил два подразделения разведки — добывающее и анализирующее. Пройдут годы, прежде чем они станут единым организмом, но направление движения уже тогда, в 1906 году, было сделано верное.

Основной добывающей силой в период с 1905 года и до начала Первой мировой войны по-прежнему останутся военные агенты Российской империи за рубежом. Как и всегда, штат их будет невелик — всего полтора десятка агентов в ведущих странах мира — в Великобритании, Франции, Германии, Австро-Венгрии, Греции, Болгарии, Черногории, Сербии, один в Дании, Норвегии и Швеции, а также в Румынии, Швейцарии, Италии, Японии, Китае и США.

Отбор кандидатов на должности военных агентов в эти годы проходил следующим образом. В Главном управлении Генштаба был список офицеров, которые в большей степени подходили на замещение должностей. Формировался список кандидатами из военных округов. Однако пополнялся он, как правило, фамилиями офицеров из войск гвардии Петербургского военного округа. Почему?

На этот вопрос хорошо ответил историк спецслужб Михаил Алексеев в своей книге «Военная разведка России от Рюрика до Николая II».

«Кандидаты должны были быть, — пишет М. Алексеев, — не старше двух лет в чине подполковника и не моложе трех лет в чине капитана».

В подробной аттестации на кандидата «особенное внимание должно быть обращено на свойства характера, степень знания иностранных языков, любовь к делу и знание иностранных армий, степень житейской воспитанности и такта, семейное и материальное положение, также на внешнюю представительность».

Невзирая на достаточное количество офицеров Генерального штаба, имеющих требуемую выслугу в чине, кандидатов на занятие вышеперечисленных должностей было не много. Так, в ноябре 1910 года начальник штаба Иркутского военного округа докладывал в Главное управление Генштаба, что среди офицеров Генштаба, состоящих в округе, «не имеется таковых, которые отвечали бы в полной мере всем условиям… что главным образом относится к соответствующему знанию языков и особенно неимению собственных средств, расход которых был неизбежен при занятии должности военного агента. Отсутствие кандидатов констатировалось и по Казанскому, Одесскому, Кавказскому, Приамурскому и другим округам».

Отсюда и кандидаты в основном из столичного округа. В гвардии служили представители богатейших слоев общества, аристократии. Они как раз и имели те самые материальные средства и знали иностранные языки.

После отбора кандидата Генштаб обязательно запрашивал его согласие на назначение и предупреждал офицера, что служба военного агента требует немалых личных финансовых расходов. И если офицер давал добро на назначение, представление уходило в Министерство иностранных дел. Разумеется, кандидатуру будущего военного агента рассматривали послы в соответствующих странах. Однако послы не всегда соглашались с мнением военных. Так, после смерти военного агента в Италии полковника Фаддея Булгарина на его должность была предложена кандидатура полковника Дмитрия Ромейко-Гурко, который в это время проходил службу в Швейцарии.

Посол России в Риме доложил в МИД России, что хотя правительство Италии не отказывается его принять, но относится к кандидатуре Ромейко-Гурко в недоверием. Ведь полковник оказался замешанным в скандале с тайным агентом, который был раскрыт и выслан из Швейцарии. Дмитрий Ромейко-Гурко в Рим не поехал, вместо него назначили другого офицера.

В том же случае, если посол, МИД не возражали, как в приведенном выше случае, военный агент получал назначение.

Кто же в этот сложный для нашего Отечества период представлял Россию за рубежом?

Это были весьма интересные личности.

Опытные, боевые офицеры, фронтовики, участники Русско-японской войны. Но какими они были разведчиками? Этот вопрос крайне важен для нашего исследования.

После Русско-японской войны государь, правительство, руководство вооруженных сил рассматривали нашими вероятными противниками Германию, Австро-Венгрию и, конечно же, Японию. Естественно, в эти страны старались в качестве военных агентов направлять наиболее способных, знающих разведчиков.

Такими с полным основанием можно считать всех троих офицеров — полковников Вадима Шебеко, Александра Михельсона и Павла Базарова, работавших в Германии в период с 1905 и по 1914 год.

Вадим Николаевич Шебеко закончил самые привилегированные учебные заведения России — Пажеский Его Императорского Величества корпус и Николаевскую академию Генерального штаба. Служил в кавалерии. С 1896 года состоял в распоряжении военного агента в Константинополе. Накопив опыт разведывательной работы, Шебеко занял пост военного агента в Вашингтоне. Но лучший и самый продуктивный период его деятельности как военного разведчика пришелся на 1901–1905 годы, когда он служил военным агентом в Берлине, а потом состоял при особе Его Императорского Величества Вильгельма II.

Кстати говоря, по возвращении из Берлина Вадим Шебеко сделал блестящую карьеру, правда, уже на сугубо штатском поприще. Он был вице-губернатором Саратова, губернатором города Гродно, а в 1916–1917 годах — московским градоначальником.

Судя по его донесениям, переписке с руководством военно-статистического отделения Главного штаба, подполковник, а потом и полковник Шебеко был одним из трезвых, реально мыслящих аналитиков-дипломатов в стране пребывания. Еще в 1902 году в донесении к генералу Целебровскому, соглашаясь с общим мнением, что «в желании (Германии. — Авт.) сохранить дружественные с Россией отношения сомнений нет», подчеркивает: «Но сердечных отношений в Берлине искать не следует: весьма мало вероятно, чтобы когда-либо в этой дружбе был принесен в жертву хоть один коммерческий или политический вопрос…»

Напомним, эти строки Шебеко писал в 1902 году.

Весной 1903 года у Вадима Николаевича состоялась беседа с Вильгельмом II, о чем он тут же сообщает руководству в Петербург. Интересно, что военный агент не только приводит слова кайзера Германии, но и описывает жесты, выражение лица, глаз Вильгельма II. «Подвижное лицо императора приняло суровое до жестокости выражение, глаза блестели не добрым огнем и была очевидна решимость эти чувства привести в действительное исполнение».

Думаю не стоит никого убеждать, что важность в подобной информации в те годы для нашего руководства была крайне велика. «Польский вопрос» для Российской империи оставался весьма болезненным, и отношение кайзера Германии к полякам служило своего рода барометром политического климата в Европе.

Полковник Шебеко внимательно следил за состоянием этого климата. И чем больше Германия старалась убедить Россию в своей лояльности и поддержке политики Николая II, тем меньше верил словам немцев военный агент. Эту свою озабоченность ухудшением отношений между государствами он старался донести до ушей руководства.

После принятия германским парламентом нового военного закона на 1905–1910 годы Шебеко доносил в Главный штаб, что рейхстаг решил отложить на год увеличение численности армии. На первый взгляд факт для России отрадный. Однако только на первый взгляд. Депутаты рейхстага проголосовали за подобное решение именно потому, что могущество России после проигранной русско-польской войны значительно ослабло. Правда, Союзный Совет империи не согласился с этим тезисом и ввел закон в действие. Вот так темпы наращивания вооруженных сил Германии накрепко увязывались с экономическим и военным положением России. Отчего бы это так, если Германия наш друг?

Ухудшение российско-германских отношений отметил и заменивший Вадима Шебеко на посту военного агента полковник Александр Михельсон. Прибыл он в Берлин зимой 1906 года, а уже весной сообщал в Петербург министру Палицыну, что главную причину таких перемен он видит в позиции, занятой Россией по марокканскому вопросу.

Вообще, Александр Александрович Михельсон — фигура весьма примечательная. Один из самых результативных наших военных агентов той поры. Граф, генерал Алексей Игнатьев, знавший толк в разведработе, назвал Михельсона «выдающимся русским военным агентом». И он таковым был в действительности.

До того как прийти младшим делопроизводителем канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба, Александр Михельсон долго служил в войсках — командовал ротой, потом батальоном, был старшим адъютантом штаба дивизии. Получив повышение проходил службу в штабе корпуса, потом штаб-офицером для особых поручений при командующем войсками Варшавского военного округа.

В 37 лет он стал младшим делопроизводителем. Однако уже через два года выдвинулся в столоначальники, а вскоре был назначен помощником начальника отделения Главного управления Генерального штаба.

С таким солидным жизненным и профессиональным багажом он и прибыл в Берлин.

Михельсон не только активно занимался сбором так называемой политической, экономической, военной информации путем добывания документальных материалов, грамотно и глубоко их анализировал, но и умело разворачивал агентурную работу, налаживал сеть тайных агентов. Тот же граф Алексей Игнатьев в своем труде «Обзор работы русского военного агента в Скандинавии и Франции» рассказывает об интересной агентурной операции, которую разработал и провел Александр Михельсон.

В предвидении войны полковник понимал, что Россия и Франция встанут по одну сторону фронта, Германия и ее союзники — по другую. Значит, германские вооруженные силы будут вынуждены действовать на двух фронтах, образно выражаясь, на французском и русском. Стало быть, крайне важно установить, сколько сил бросят немцы против обоих противников и как эти силы распределятся. Однако легко сказать, да трудно сделать. Михельсон тем не менее придумал, как сделать. Ход был поистине простой и гениальный. Подробно и скрупулезно изучив германские железные дороги, Александр Александрович остановил свое внимание на нескольких железнодорожных мостах через главные водные магистрали Германии — Вислу и Эльбу.

За скромную плату он завербовал сторожей, охраняющих эти мосты. Те сообщали о количестве поездов, которые проходили за сутки на Запад и на Восток. Дабы не было подозрений, Михельсон объяснил, что строительная компания, которая проводит испытания мостов на прочность, желает получить эти вполне обычные статистические данные.

«Михельсон натренировал их (сторожей. — Авт.) в работе, — пишет граф Игнатьев, — с тем, чтобы предмобилизационный период не нарушал заведенного автоматизма…»

В начале 1909 года военный агент Александр Михельсон пишет докладную записку российскому послу в Берлине. Вывод этого документа однозначен: Германия готова к войне. И война эта возможна уже нынешней весной.

Если же этого не случится, то Россия со временем окрепнет, наберет мощь, и дальше Михельсон делает заключение: «Такой перспективы немцам ждать, сложа руки, не выгодно. Немцы хорошо понимают, что на континенте время против них, время — союзник России и славянства…»

Как видно из документов, полковник Михельсон преуспел как в аналитической работе, так и в оперативной деятельности. Это не могло ускользнуть от внимания немецкой контрразведки. Такого опытного, профессионального разведчика в стране, которая, по сути, готовилась к войне с Россией, держать было не с руки. И потому делается все возможное, чтобы выследить и арестовать одного из агентов Михельсона. В свою очередь военному агенту предложено покинуть Германию.

Михельсон возвращается в Россию. Его назначают командиром бригады, потом Александр Александрович возглавляет лейб-гвардии Московский полк. Во время Первой мировой войны — он генерал для поручений при начальнике Генерального штаба.

На смену Михельсону в начале 1911 года в Берлин приезжает полковник Павел Базаров. Ему уже 40 лет. Почти всю службу провел в разведке. После окончания Михайловского артиллерийского училища командовал ротой, служил помощником старшего адъютанта штаба Виленского военного округа. Потом судьба распорядилась так, что Павел Александрович оказался в разведке — сначала младшим делопроизводителем Военно-ученого комитета, далее — помощником столоначальника Главного штаба.

Следующий этап в служебной карьере — Русско-японская война. Базаров — в Маньчжурской армии, в управлении генерал-квартирмейстера, занимается тем делом, которое он знает и любит — разведкой. Работает умело и вполне успешно и потому получает повышение по службе. Павел Александрович — штаб-офицер управления генерал-квартирмейстера при главнокомандующем на Дальнем Востоке, а после окончания войны — в Главном управлении Генштаба.

Германия для него страна уже знакомая. За эти годы он успел побывать в командировке в германском городке Касселе якобы для совершенствования знаний по немецкому языку. И вот теперь он военный агент Российской империи в Берлине.

Откровенно говоря, зря надеялась немецкая контрразведка вместо неуемного Михельсона получить тихого паркетного дипломата. Базаров был разведчиком до мозга костей.

В начале 1912 года он докладывает в Главное управление Генерального штаба: «Создавшаяся в Европе политическая группировка держав, желание закончить организацию своих сухопутных вооруженных сил и достичь наиболее выгодного соотношения морских сил заставили Германию пойти почти до предела возможных уступок. Между тем политическая обстановка… пока мало изменилась.

…Что касается вопроса о выгодности для Германии начать войну до зимы или во время военной и приграничных областях России (тревоги), то он заслуживает несомненный интерес. Ввиду большей привычки немцев к холоду по сравнению с французами, и наоборот большей выносливости французов по отношению к жаре, немцам выгоднее начать кампанию в зимнее время года…

В общем, совокупность имеющихся в настоящее время признаков приводит к заключению, что Германия усиленно готовится к войне в ближайшем будущем.

…Более, чем вероятно, что начало военных действий последует именно со стороны Германии».

В конце того же 1912 года полковник Павел Базаров даже называет сроки будущей войны. «Весьма возможно, что к концу будущего 1913 года или к началу 1914 года, — пишет он в Петербург, в Главное управление Генерального штаба, — когда лихорадочная деятельность по военной и морской подготовке Германии будет в главных чертах закончена… настанет критический момент, когда и общественное мнение, и армия, и стоящие во главе государства лица придут к сознанию, что в данное время Германия находится в наиболее выгодных условиях для начала победоносной войны».

Что ж, тут, как говорится, ни убавить ни прибавить, полковник Базаров не ошибся, он попал в точку.

Однако и его дни пребывания в Германии были сочтены. Обстановка характеризовалась редким нарастанием военной угрозы. Военные агенты подвергались самому жесткому давлению со стороны спецслужб Германии.

Чертежник из главного инженерного управления, который продал Базарову план крепостей Пихлау и Летцен, был провален. После ареста он сознался, что работал на российского военного агента.

Полковник Павел Базаров немедленно убыл в отпуск, после которого получил новое назначение — он утвержден штаб-офицером для поручений управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем.

Свою лепту в дело разведки вероятного противника вносили и морские агенты Российской империи в Германии — капитан 2‑го ранга князь Александр Долгоруков, лейтенант Борис Бок, капитан 2‑го ранга Евгений Беренс. Летом 1914 года морской агент в Нидерландах капитан 1‑го ранга Михаил Римский-Корсаков был одновременно назначен на ту же должность и в Германии. Но, увы, началась Первая мировая война, и вступить в свои обязанности он не успел.

Морские агенты имели соответствующее образование — Долгоруков окончил морское училище, Римский-Корсаков — морское училище, артиллерийский офицерский класс, а также гидрографический отдел Николаевской морской академии, Бок — морской кадетский корпус, Беренс также морской кадетский корпус и штурманский офицерский класс.

Все служили во флоте. Долгоруков на фрегате «Дмитрий Донской», на крейсере «Память Азова», Римский-Корсаков на канонерской лодке «Бобр», на эскадренном броненосце «Пересвет», командовал учебным судном «Верный» и эсминцем «Лейтенант Зацаренный», Бок был участником известного заграничного плавания на крейсере «Паллада».

Главная их задача — сбор сведений военно-морского характера, в частности, наблюдение за составом боевого и строящегося флота противника, а также военно-морских баз и верфей.

В июле 1913 года поверенный в делах в Берлине Броневский сообщит в письме министру иностранных дел России Сазонову: «Недели две тому назад морской агент при императорском посольстве предпринял небольшое путешествие по германским островам Северного моря. Так как там теперь купальный сезон в полном разгаре… то путешествие имело целью, не возбудив ничьих подозрений, дать возможность беспрепятственно собрать ряд интересных сведений относительно обороны этой части германского побережья».

Совершил это весьма полезное «купальное путешествие» военный агент Евгений Беренс.

Однако, как писал в журнале «Русский инвалид» в 1908 году известный военный теоретик, офицер Главного управления Генерального штаба Александр Свечин: «В процессе изучения мирной и вооруженной борьбы с соседом, тайная разведка составляет только небольшую часть работы. Агентурные данные об армии, технике и крепостях соседа недостаточны для уверенной работы в мирное и военное время. Нужно прислушиваться к биению государственной и общественной жизни…»

И морские агенты прислушивались. Надо отдать должное, делали это весьма профессионально. Вот пример. В январе 1912 года морской агент капитан 2‑го ранга Евгений Беренс отправил начальнику Морского генерального штаба князю Ливену интересное донесение. Написать его мог только хороший аналитик, глубоко изучивший политику европейских стран, в частности Британии и Германии, и учитывающий все самые сложные нюансы этой политики.

О чем, собственно, шла речь в донесении? Да о том, что правительство Великобритании стремится поддерживать свое превосходство над Германией по боевым кораблям в пропорции 2: 1. Казалось бы какие далеко идущие выводы из этого можно сделать? Британия всегда заботилась о превосходстве своего флота над другими, неспроста она получила звание «владычицы морей».

Однако морской агент за этими цифрами увидел нечто большее, чем простое желание превосходства. «…Англия надеется, — сообщал он, — что вызываемые этим путем расходы на вооружение окончательно возмутят и без того обременят налогами население Германии». Далее он говорит о «здешних социалистах, настроенных пока националистически». Но они переменят окраску и при поддержке недовольных групп населения откажутся от дальнейшего соревнования с Англией. «Ввиду этого англичанам важно, — считает Беренс, — чтобы их усиление было лишь ответом на германское, ибо тогда у германского правительства отпадет самый важный аргумент оправданий расходов… Такая перспектива дает Англии надежду, что при дальнейших попытках Германии тягаться с ней, она непременно потерпит фиаско, не выдержав одновременно усиления армии и флота, и это, по расчету Англии, должно случиться не позже конца 1913 года, к какому времени и следует ожидать падение адмирала Тирпица и возможности так или иначе сговориться с Германией, не теряя вместе с тем ни своего мирового положения и не рискуя безопасностью…» В конце агент добавляет очень важное «если»: «Если только, конечно, не случится крах, если Германия предпочтет насильственным путем разрешить вопрос».

Донесение капитана 2‑го ранга Евгения Беренса было замечено и оценено по достоинству. В ту пору морское и военное ведомства не часто обменивались развединформацией, но тут морской штаб откомандировал фельдъегерей, и вскоре документ лежал на столе у начальника Главного управления Генерального штаба.

Так работали в Германии военные и морские агенты. Однако не одна Германия смотрела в сторону России через смотровую щель боевого прицела. Австро-Венгрия и ее роль в военно-стратегическом положении Российской империи, осознание русским Генштабом действий Вены в случае войны по другую сторону баррикад, обязывало разведку уделять этому участку работы особое внимание.

Верно подмечают в своей книге «Не подлежит оглашению» Евгений Сергеев и Артем Улунян: «Что касается деятельности русских военных агентов в Австро-Венгрии, то их значение для разведывательной и аналитической деятельности Главного управления Генерального штаба трудно переоценить. Работа двух из них — полковника М.К. Марченко и сменившего его на этом посту полковника М.И. Занкевича была настолько активна, что местные контрразведывательные органы пытались вынудить их покинуть страну, используя дипломатические каналы. В конечном счете, оба военных агента были выдворены из империи. Однако им удалось создать широкую сеть нелегальных агентов, включая высокопоставленных австро-венгерских военных и гражданских чиновников…»

Итак, кто же они, эти полковники Марченко и Занкевич, и за что их так ненавидела австро-венгерская контрразведка?

Митрофан Марченко закончил Императорское училище правоведения, 2‑е военное Константиновское училище и Николаевскую академию Генерального штаба.

Командовал эскадроном, служил в штабе гвардейского казачьего корпуса, руководил передвижением войск по железным дорогам и водным путям в Петербургско-Московском районе. В 1905 году был командирован в Австро-Венгрию. Пять лет под пристальным вниманием контрразведки отработал в Вене.

По возвращении командовал Архангелогородским драгунским полком, был начальником Николаевского кавалерийского училища.

Сменщиком Марченко на посту военного агента в Вене стал полковник Михаил Занкевич. Он получил образование в кадетском корпусе, в 1‑м военном Павловском училище и в Николаевской академии Генерального штаба. Тоже служил в войсках — командиром роты, батальона, в штабе пехотной дивизии и армейского корпуса.

В 1900 году Михаилу Ипполитовичу предложили скромную должность в разведке — младшего делопроизводителя канцелярии Военно-ученого комитета. Он согласился, и с тех пор его жизнь была связана с военной разведкой.

В 1903 году Занкевич едет в зарубежную командировку — помощником военного агента в Вену. Через два года становится военным агентом в Румынии, а в 1910‑м — в Австро-Венгрии.

По приезде из Вены Михаил Занкевич назначен командиром Царицынского пехотного полка, а в 1915 году — командиром лейб-гвардии Павловского полка.

Высшей точкой его служебной карьеры можно считать должность генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба.

Таковы, если коротко, автобиографические данные военных агентов. Что же касается непосредственно разведработы, проводимой, к примеру, полковником Митрофаном Марченко, то хочется обратиться к его переписке с Главным управлением Генерального штаба.

Если говорить о работе военного агента по сбору военно-политической информации об Австро-Венгрии, то дел у Марченко было невпроворот. Достаточно привести слова 2‑го обер-квартирмейстера генерала Борисова в письме к полковнику Марченко в ноябре 1908 года, чтобы понять всю степень тревоги Генерального штаба. «Мы здесь деятельно готовимся к войне с Австрией», — сообщил Борисов. И обер-квартирмейстера можно было понять. Князь Фердинанд и правящие круги Болгарии активно отходили от России. Сам же Марченко сообщил в Петербург о секретных переговорах министра иностранных дел Австро-Венгрии по заключению конвенции между Веной и Турцией, Болгарией, Грецией и Румынией.

Генштаб России, естественно, хотел предугадать следующие шаги Австро-Венгрии, просчитать, сможет ли она вести широкомасштабную войну.

Через несколько дней после получения письма генерала Борисова полковник Марченко пытался успокоить руководство разведки. Он считал, что австро-венгерская армия ныне находится не в высокой степени боевой готовности, да и политическая атмосфера складывается не лучшим образом.

Все годы своего пребывания в Вене Митрофан Марченко, используя возможные методы, зорко следил за изменениями военно-стратегической обстановки в Австро-Венгрии. Неоднократно его донесения представлялись военным министром Владимиром Сухомлиновым Его Императорскому Величеству. Так было в июне 1909 года, когда Марченко сообщил о переговорах болгарского царя (с сентября 1908 г. помазан на царство. — Примеч. ред.) Фердинанда и министра иностранных дел Австро-Венгрии Эренталя в июле того же года, после его донесения о возможности политического кризиса в Турции.

Но полковник Марченко занимался не только добыванием информации военно-политического характера и ее обработкой, он поставлял в Главное управление Генерального штаба совершенно секретные материалы, касающиеся, например, австро-венгерской артиллерии.

В ноябре 1906‑го полковник Марченко докладывал, что за год работы переправил в Петербург «в подлинных копиях 20 тетрадей с соответствующими чертежами всех тех секретных данных, которыми исчерпывается перевооружение австро-венгерской полевой артиллерии». Представьте себе, русский Генштаб усилиями военного агента обладал всеми артиллерийскими секретами Австро-Венгрии. Думаю эти три строчки из донесения Марченко дорогого стоят и говорят о его высоком профессионализме.

Разумеется, столь «продуктивный» Митрофан Марченко стал головной болью для имперской контрразведки. Были предприняты все меры, чтобы убрать русского военного агента из Вены. Спецслужбы вышли на тайного агента Марченко — служащего артиллерийского депо Кречмара. Его арестовали, а Марченко предложили уехать в отпуск без возвращения в Вену.

«Взамен Марченко, — писал в своей книге «Разведка и контрразведка» Макс Ронге, — мы получили столь же опасного руководителя русской агентуры в лице полковника Занкевича».

Ко времени прибытия Михаила Ипполитовича в Вену в октябре 1910 года обстановка в Австро-Венгрии представлялась российскому Генштабу как лихорадочная подготовка к войне. Во всяком случае, так охарактеризовал ее предшественник Занкевича полковник Марченко за три месяца до своего отъезда.

Возможно, в этой оценке и было некоторое преувеличение, но оно объяснялось тем, что в предвоенные 1911–1914 годы основное внимание уделялось Германии, Балканским странам и в первую очередь Австро-Венгрии.

Интересно проследить деятельность военных агентов в Болгарии, Черногории, Сербии, Турции и, разумеется, в Австро-Венгрии в короткий, но напряженный отрезок времени — две последних недели сентября 1912 года. Эти недели обусловлены для России, как определяют некоторые историки, «синдромом скорой войны».

Но что, собственно, произошло в эти, казалось бы, ничем не примечательные недели? Только то, что у военной разведки России была достоверная информация о неизбежном военном конфликте на Балканах, когда малые страны региона готовы были выступать против турок.

Возникают, естественно, главные вопросы: когда начнется война и кто ударит первым?

Первым на него ответил военный агент в Черногории генерал-майор Николай Потапов. Он считал, что боевые действия начнутся 1 октября 1912 года, и раскрыл предполагаемый план действий антитурецкой коалиции. Письмо его было направлено в отдел генерал-квартирмейстера 15 сентября.

На следующий день, 16‑го, туда же поступает донесение военного агента в Турции генерал-майора Ивана Хольмсена. У Ивана Алексеевича совершенно противоположное мнение. Он считает, что сосредоточение и наращивание воинских частей на некоторых участках турецко-болгарской границы оказывают «успокаивающее влияние на умы болгарского королевства».

17 сентября генерал-майор Николай Потапов сообщает в Петербург: в течение недели ожидается общая мобилизация четырех балканских государств.

19 сентября военный агент в Болгарии полковник Георгий Романовский доносит в Генштаб: «Болгария ни при каких условиях не остановится, для нее теперь отступления нет…»

В тот же день из Австро-Венгрии от военного агента полковника Михаила Занкевича приходит сообщение, в котором он утверждает о возможности принятия Веной решения занять Санджак в случае вступления в него сербов.

20 сентября военный агент в Сербии полковник Виктор Артамонов подтверждает информацию Занкевича о том, что возможность столкновения сербов и австрийцев в Санджаке не исключается.

Практически каждый день получая такие сообщения, офицеры генерал-квартирмейстерства в Петербурге в растерянности — военные агенты в Черногории, Болгарии, Румынии, Сербии высказывают одну точку зрения, агент в Османской империи — другую. В штаб-квартире военной разведки нарастает напряжение — руководству империи необходимо изложить целостную картину развития событий на Балканах. Но как ее изложить при таком разнообразии мнений.

Следует признать, что зарубежные силы военной разведки — военные агенты — не смогли до конца «вскрыть» намерения противоборствующих сторон. Первой в войну вступила Черногория 9 октября 1912 года, следом за ней — Болгария, Греция, Сербия. Однако в то же время надо признать, что стратегическая информация, предоставляемая в отдел генерал-квартирмейстера, была верной — предупреждения о скором начале войны соответствовали действительности, как, впрочем, и состав противоборствующих сил.

На мой взгляд, добывающие службы (военные агенты) в данной ситуации сработали достаточно продуктивно. Но обрабатывающие органы генерал-квартирмейстера еще не были столь профессиональны, чтобы на основании разнообразной, а порой и весьма противоречивой информации выработать точный, безошибочный прогноз. За них это пытались сделать сами военные агенты, но, увы, они могли опираться только на данные своей агентуры в конкретной стране. Общую картину из мозаики агентских разведсведений под силу было сложить только офицерам-аналитикам отдела генерал-квартирмейстера. Но они ее не сложили. Почему? Это тема большого отдельного разговора.

А мы вернемся к фигуре военного агента в Австро-Венгрии Михаила Занкевича. Как понятно из приведенных ранее фактов и документов, Михаил Ипполитович активно участвовал в сборе разведсведений военно-стратегического характера. Однако он также умело добывал информацию непосредственно по вооруженным силам страны пребывания.

Из его материалов, донесений, справок делопроизводители отдела генерал-квартирмейстера составили сборник «Вооруженные силы Австро-Венгрии».

Тот же Макс Ронге в уже названной работе «Разведка и контрразведка» раскрывает секрет провала агентов Занкевича — братьев Чедомила и Александра Яндрич. В эту агентурную группу входили также Артур Итцикуш, Юлиус Петрич, Флориан Линднер. Их выследили контрразведчики и венское полицейское управление.

Ронге признает, что «Занкевич… в качестве трофеев увез с собой в Россию агентурные донесения обоих Яндрич и прочих упоминаемых лиц, а также многое другое».

Право же, Макс Ронге знал, что говорил, в ту пору он был одним из руководителей контрразведки.

А завершить рассказ о Михаиле Ипполитовиче хотелось бы словами российского посла в Вене Николая Гирса. «О заслугах полковника Михаила Занкевича, как военного я, конечно, судить не берусь: они могут быть справедливо оценены лишь его военным начальством… Я бы не исполнил долга совести, если бы не просил вашего высокопревосходительства при случае засвидетельствовать последнему о высоком мнении, которое я имею и продолжаю иметь о редких умственных и душевных качествах полковника Занкевича и об искреннем моем сожалении по поводу его ухода».

Разумеется, говоря о военной разведке России в годы, предшествующие Первой мировой войне, нельзя не вспомнить, пожалуй, о самой большой удаче — вербовке Альфреда Редля, одного из руководителей австро-венгерской разведки.

О «самом важном шпионе» той поры написано много. Однако его деятельность, провал и самоубийство до сих пор вызывают массу вопросов.

Не знаю, да и вряд ли кто сегодня может сказать, был ли это Редль, или «негласный агент № 25», который передавал данные уже после смерти австро-венгерского полковника, но важно другое — такой ценный источник у русской разведки был. Служил он в Генеральном штабе вооруженных сил империи и снабжал нашу разведку секретной документацией государственной важности.

До ныне идут споры, кто же завербовал этого агента, так и оставшегося неизвестным? Некоторые историки называют полковника Николая Батюшина — старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа, а в войну начальника разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта.

Однако это не так. Вербовку провел не кто иной, как военный агент в Вене полковник Владимир Рооп. Позже он передал ценного агента капитану Александру Самойло, который служил помощником старшего адъютанта штаба Киевского военного округа и занимался вопросами разведки Австро-Венгерской армии. Владимир Христофорович встретил Самойло в Киеве, когда временно приехал из Вены, чтобы пройти так называемое цензовое командование полком.

С тех пор Александр Самойло курировал агента № 25. Когда же полковник Редль покончил жизнь самоубийством, он высказал мнение, что этим агентом и был Редль. Но с ним не согласился генерал Рооп, единственный из русских военных разведчиков лично знакомый с агентом.

Отсюда не исключается, что «самый важный шпион» Редль, работающий на Россию, есть не что иное, как самая большая мистификация австро-венгерской разведки, а все последующие книги, статьи, фильмы — история заблуждений.

Повторюсь, для нас, в сущности, не имеет значения, был ли это Редль, или агент № 25. Важно, что он существовал, а через него и доступ к необходимым секретным материалам.

…Безусловно определяя для себя в качестве главных, ведущих направлений германское и австро-венгерское направления, руководители военной разведки Российской империи прекрасно понимали, сколь важны для них, например, Скандинавия или Швейцария. С территории этих стран велась самая активная агентурная деятельность против наших вероятных противников.

О Балканских странах и говорить не приходилось. За ними нужен был глаз да глаз, да еще какой зоркий глаз. Это направление всегда беспокоило российский Генштаб.

И этому беспокойству было свое объяснение. Малые страны Балканского полуострова, сохранившие, с одной стороны, зависимость от больших держав, с другой — вечные противоречия между собой, могли в любой момент стать основой нестабильности в регионе. А ведь регион этот был очень близок к российским границам.

Что же касается Британской империи или Франции — эти крупнейшие державы Европы без всяких оговорок требовали самого пристального к себе внимания.

Вот и получалось, что наряду с главными второстепенных направлений в деятельности генерал-квартирмейстерской службы Генштаба России попросту не было.

Итак, в Швейцарии военным агентом довольно продолжительное время служил полковник, потом генерал-майор Дмитрий Ромейко-Гурко, а в Скандинавских странах — Дании, Норвегии и Швеции — подполковник граф Алексей Игнатьев.

Дмитрий Иосифович Ромейко-Гурко был боевым офицером — командовал эскадроном, обрел опыт штабной работы: состоял обер-офицером штаба армейского корпуса, Одесского военного округа, штаб-офицером для поручений при штабе Сибирского военного округа, потом при командующем 3‑й Маньчжурской армией.

Перед поездкой за рубеж два года занимался проблемами разведки в Главном управлении Генерального штаба. С апреля 1908 по август 1915 года — военный агент в Швейцарии.

По возвращении из командировки назначен начальником штаба армейского корпуса.

Граф Алексей Алексеевич Игнатьев, без сомнения, самый известный в нашей стране военный агент. Большую популярность приобрела его книга «Пятьдесят лет в строю», да и судьба этого человека поистине удивительна.

Получив прекрасное образование — окончив Владимирско-Киевский кадетский корпус, а также Пажеский Его Величества корпус, Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду, Алексей Алексеевич попал в войска, командовал эскадроном. Был переведен в управление генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии, потом в соответствующее управление главнокомандующего. После окончания Русско-японской войны служил в штабе 1‑го гвардейского корпуса.

В 1906 году — краткосрочная командировка во Францию, где исполнял должность помощника военного агента. Уже в следующем году Алексей Алексеевич назначен военным агентом в Дании, Швеции и Норвегии. Там он находится до 1912 года.

Весной 1912‑го — граф Игнатьев в Париже, военный агент во Франции.

Таковы основные жизненные вехи наших агентов, а теперь обратимся к их делам.

Для Генерального штаба России весьма важным оставался вопрос — в случае войны Швейцария сохранит своей нейтралитет или примкнет к какому-либо из военных блоков. А если примкнет, то к какому?

В 1909–1910 годах полковник Дмитрий Ромейко-Гурко считал, что Швейцария при возникновении конфликта вряд ли окажется нейтральной. В качестве аргументов приводились те обстоятельства, что верхи страны тяготятся нейтральностью своей политики, да и швейцарская армия велика для подобной роли. А коли так, то скорее всего эта альпийская республика выступит на стороне противников России — Германии и Австро-Венгрии. Почему? Потому что большинство швейцарских офицеров обучались в немецких военных училищах, две трети населения говорит по-немецки, да и Берлин и Вена всегда были ближе и доброжелательнее к Берну, чем Рим и Париж.

Но по мере того как мир неотступно катился к Первой мировой войне, мнение русского военного агента в Швейцарии менялось. В декабря 1913 года он уже сообщил в Петербург: «…Считаю, что в ближайшем будущем, один год или два, в случае войны Швейцария не присоединит своих сил к германским для активных действий, по крайней мере до решения участи войны не позволит Германии существенно нарушить нейтралитет своей территории».

Так, в сущности, оно и случилось. Швейцария осталась нейтральной, не примкнув ни к одному из военных союзов.

Разумеется, Ромейко-Гурко интересовала не только эта маленькая альпийская страна и ее политические пристрастия, но в большей мере могучий и агрессивный сосед — Германия.

И вот тут надо отдать ему должное: Дмитрий Иосифович оказался провидцем. В апреле 1913‑го, более чем за год до начала войны, он докладывал начальнику Генерального штаба: «…Я лично убежден в том, что Германия не допустит войны до начала 1914 года, настолько же я сомневаюсь в том, чтобы 1914 год прошел без войны…» Как говорится, не в бровь, а в глаз.

…В мае 1905 года произошел распад государственной унии между Швецией и Норвегией. Россия дальновидно поддержала создание независимого молодого норвежского государства.

В этот период в Скандинавии военным агентом Российской империи был полковник Александр Алексеев. Он сделал многое для того, чтобы донести до руководства в Петербурге истинное понимание развития событий в скандинавских странах.

Алексеев был горячим сторонником сближения с Норвегией. В мае 1905‑го, как раз в момент разрыва унии, полковник лично выехал в Швецию и Норвегию, чтобы собственными глазами увидеть происходящее и верно оценить обстановку. Уже 1 июня он направил депешу из Копенгагена в Петербург, в которой настоятельно советовал поспешить, дабы «расположить к себе новую монархию». Судя по всему, к мнению Александра Максимовича прислушались, и 16 октября 1905 года Россия первой из великих держав признала Норвегию.

Сменщиком на посту военного агента Алексеева в Скандинавских странах в 1907 году стал подполковник Алексей Игнатьев.

Несмотря на молодость, за спиной Игнатьева была Русско-японская война, опыт ведения разведки в условиях боевых действий. На север Европы он приехал из Франции, где исполнял обязанности помощника военного агента.

У Алексея Алексеевича к тому времени сложился свой взгляд на методы работы военного агента. Он считал и твердо отстаивал свое мнение, что негласную агентуру можно использовать только в отношении третьих государств, но не против страны пребывания. Игнатьев доказывал, что найдет возможности узнать об армиях скандинавских стран все необходимое.

Свое слово военный агент сдержал. Главное управление Генерального штаба получило всю необходимую информацию.

Теперь обратим свои взоры к Балканам. Традиционно Россия отстаивала здесь свои интересы. Участие Российской империи в балканских проблемах имело давние исторические корни. И тем не менее у Петербурга в отношениях с каждой из этих стран имелась своя специфика, политические и стратегические особенности.

Сербия, одно из самых сильных в военном отношении государств на Балканах, была союзником России. Отсюда и задача военных агентов — отслеживать политическую и военную обстановку по отношению к Австро-Венгрии и Турции, знать состояние и боеготовность сербской армии, межгосударственные интересы руководства страны пребывания.

Военными агентами в Сербии в этот период работали полковники Владимир Агапеев и Виктор Артамонов. Первый служил в 1907–1909 годах, второй — в 1909–1916 годах.

Судьбы их весьма схожи. Оба закончили кадетские корпуса, военные училища и Николаевскую академию Генерального штаба. Учились отменно, поэтому закончили курс академии по первому разряду. Потом, как обычно, служба в войсках. Агапеев командовал эскадроном, занимал должность старшего адъютанта штаба кавалерийской дивизии, штаб-офицера для особых поручений при штабе корпуса. С этой должности его и командировали в Сербию.

Артамонов тянул лямку в пехоте и, как наиболее перспективный офицер, был рекомендован в разведку, в штаб Одесского военного округа.

В 1907 году назначен военным агентом в Турции, а в 1909‑м — в Сербии. Виктор Алексеевич с войсками сербской армии отступал, уходил в Албанию, далее — на остров Корфу. В Белград возвратился только в 1918 году.

Тот предвоенный период, когда в Белграде служили Агапеев и Артамонов, характеризуется яркой и точной оценкой ситуации, данной их предшественниками.

«В Сербии… действует тайная рука Австрии, желающей разжечь пожар на Балканском полуострове», — писал военный агент в Сербии и Черногории подполковник Иван Сысоев.

Исходя из этой безусловно верной оценки и действовали российские военные разведчики. Они понимали, что преградой для распространения австрийского влияния является именно Сербия. Отсюда и использование территории Сербии как плацдарма для развертывания агентуры в Австро-Венгрии.

По данным историка разведки Михаила Алексеева, у военного агента полковника Артамонова была тесная связь с разведорганами Сербии. Вместе с начальником штаба сербской армии полковником Драгутином Дмитриевичем им удалось завербовать предпринимателя Раде Малобабича, который в свою очередь организовал агентскую сеть в Австро-Венгрии.

В Черногории роль русского военного агента подполковника, позднее полковника Николая Потапова тоже была весьма своеобразна. Он не только исполнял сугубо военно-дипломатические обязанности, но являлся, по сути, начальником управления боевой подготовки черногорской армии. Дело в том, что по договору между Россией и Черногорией военный агент в Цетинье осуществлял руководство боевой подготовкой.

Однако Николаю Потапову приходилось не только обучать черногорцев метко стрелять и тактически грамотно наступать, но и внимательно следить за устремлениями их господаря Николая I.

«…Королю Николаю самому хочется войны с Турцией, — писал в Петербург в июне 1911 года Потапов, — чтобы «спасти лицо» перед албанцами, которых недалекие советники господаря толкали в неравную борьбу с турками».

Полковник Потапов умело просчитал все достаточно опасные шаги черногорского правителя и настоятельно рекомендовал предпринять кардинальные меры для охлаждения «горячей головы» Николая. А именно отказать королю в финансировании на содержание албанцев. Что и было сделано.

В предвоенные годы в России роль Болгарии рассматривалась во многом как центральная, основная в балканской региональной политике. В далеком прошлом остались славные времена Шипки и Плевена, и Болгария теперь была совсем иной. Правительство Радиславова, поддерживаемое царем Фердинандом, расценивалось как антирусское.

Военный агент полковник Георгий Романовский, прибывший в Софию в 1911 году, достаточно опытный разведчик, хорошо знающий регион, с тревогой сообщал, что нынешнее правительство в любую минуту может пуститься в авантюры и вызвать новые осложнения на Балканах.

Он предпринимает ряд мер, дабы в конечном счете вывести Болгарию из турецко-австро-венгерского влияния. Предложения Георгия Дмитриевича можно проследить по переписке Главного управления Генерального штаба и военного агента в Софии.

В октябре 1913 года он предлагает провести финансово-экономическую операцию, чтобы устранить от власти политиков, настроенных антироссийски.

Что это за операция? Агент хочет не допустить котировки предстоящих болгарских займов на Парижской бирже.

В ноябре полковник Романовский сообщает в Петербург о желательности открытия в Болгарии органов печати, которые работали бы на авторитет России, разумеется, на деньги, предоставляемые нашим правительством. Он приводит в пример австрийцев, которые именно так и поступают, борясь с российским влиянием в Болгарии.

Наряду с конкретными шагами военный агент в Софии постоянно отслеживал геополитическую ситуацию в стране. К примеру, в январе 1914 года, после победы сторонников действующего правительства в Народном собрании, Романовский сообщил об австро-болгарском союзе практически как о свершившемся факте. По существу же, несмотря на такие заявления, поведение Болгарии в будущей войне оставалось неясным.

Трудно предсказуемой в подобном конфликте была и позиция Румынии. Наиболее точно ее охарактеризовал знакомый уже нам полковник Михаил Занкевич, проходивший службу в Бухаресте в качестве военного агента с 1905 по 1910 год. В июне 1907 года он докладывал в Главное управление Генерального штаба о военной политике румынского короля Карла, «не желающего связывать себя никакими обязательствами ни с Турцией, ни с Болгарией, и стремящегося сохранить полную свободу действий с тем, чтобы в нужную минуту стать на ту или другую сторону в зависимости от обстановки и указаний свыше — от своих немецких союзников».

Однако для руководства Генштаба в конечном счете требовалась конкретизация. Да, король Карл оставляет возможность маневра в ту или другую сторону, но в какую?

В декабре 1909 года в недрах Главного управления появляется записка о наиболее вероятных планах и действиях Румынии на случай войны с Россией. Что же предсказывают аналитики Генштаба, основываясь, разумеется, на материалах военных агентов. А предсказывают они, что Румыния в случае начала военных действий выступит на стороне Австро-Венгрии. Возможны, но маловероятны и самостоятельные действия против Бессарабии.

До событий 1909‑го (выступление офицеров, объединенных в «Военную лигу») и 1910 года (когда в русском Генштабе стала активно обсуждаться проблема греко-турецкой войны) Греция находилась как бы во втором эшелоне балканской политической жизни. Но теперь обстановка изменилась. Нестабильность в этом ключевом балканском государстве заставила русскую военную разведку обратить внимание на Грецию.

Военный агент полковник Павел Гудим-Левкович характеризовал обстановку внутри страны не иначе как анархию. Что же касается вооруженных сил страны, то Павел Павлович в сентябре 1910 года доносил в Генштаб: «Расшатанная в корне дисциплина, отсутствие чувства долга, лень, нежелание работать, …занятие политикой и борьба партий, извращенное понятие об индивидуальной свободе — все это вконец развратило армию…»

Несмотря на подобное состояние армии, через два года Греция подпишет с Болгарией союзнический договор. В свою очередь Сербия оформит с той же Болгарией военную конвенцию. После этого всем станет ясно: антиосманская коалиция состоялась, и война неминуема. И она, как известно, началась 1 октября 1912 года. Черногория, Болгария, Греция, Сербия, с одной стороны, и Турция — с другой.

Бои шли до декабря. В апреле 1913 года было подписано перемирие, а в мае — Лондонский мирный договор. Греции по этому договору отошел остров Крит, она также получила вместе с Болгарией и Сербией некоторые части Македонии и Фракии. Однако, несмотря на это, все остались недовольны — взаимные претензии балканских государств друг к другу усиливали военно-политическую конфронтацию.

16 июня болгарские войска вступили в бой против сербских и греческих частей. Началась вторая балканская война. Болгария эту войну проиграла.

Полковник Гудим-Левкович в июле 1913 года писал в Петербург: «Умаление Болгарии и возвеличивание Греции представляется мне крайне опасным для нас и славянства…

…Греция может легко повернуть в сторону Тройственного союза».

Теперь пришла пора поговорить о Турции. Она уже неоднократно упоминалась нами в контексте отношений и противостояний с другими странами.

В Константинополе военным агентом Российской империи проходил службу полковник, а с 1910 года генерал-майор Иван Хольмсен. Он провел за границей 13 лет, сначала в качестве военного агента в Греции, потом в Турции. По возвращении на Родину командовал бригадой, пехотной дивизией.

В 1913 году в Константинополе его сменил генерал-майор Максим Леонтьев. Турция была знакома Максиму Николаевичу, здесь он служил помощником военного агента еще в 1901 году. Потом занял пост агента в Румынии, позже в Болгарии.

И Хольмсен и Леонтьев в числе первых высказали предположения, которые позже назовут «государственническими», а их авторов «государственниками». Их разовьет потом на страницах «Русского инвалида» известный военный теоретик, делопроизводитель Главного управления Генерального штаба Александр Свечин. В декабре 1913 года он выступит со статьей «О национальных идеях в военном искусстве». Кстати, статья Свечина даст начало горячему обсуждению этой непростой проблемы.

А суть проблемы состояла в следующем: если с общеславянской позиции выдавливание турок из Европы — благо, то для России — это серьезная проблема. Турция усилит свое влияние в направлении Кавказа.

Генерал Михаил Леонтьев, как патриот своей страны, был горячим сторонником обеспечения интересов России в Средиземноморье и в кавказском регионе. Именно поэтому в июле 1913 года он сообщил в Генштаб о возможности оккупации Трапезунда русскими войсками. Леонтьев считал, что это можно сделать — османы не в состоянии вести войну, а Россия таким образом получит гарантию безопасности в кавказском регионе.

Предвоенный период для России и Франции характеризовался стремлением к сближению. Это ощущалось во всех сферах общественно-политической жизни двух стран.

Не отставали от политиков, финансистов, промышленников и военные. Командировки офицеров русской армии во Францию и наоборот стали регулярными.

Поскольку Петербург и Париж позиционировали себя союзниками, у военных агентов не было надобности в развертывании агентурной сети в стране пребывания. Русская разведка предполагала использование Франции в качестве плацдарма для работы против Германии и Австро-Венгрии.

Русскими военными агентами в Париже в эти годы были полковник Владимир Лазарев, генерал-майор граф Григорий Ностиц и полковник граф Алексей Игнатьев.

Каждый из них вошел в историю российской военной дипломатии по-своему. Граф Ностиц, например, роскошными приемами, о которых говорил весь Париж. Григорий Иванович был очень богат, и потому его больше занимали светские рауты, чем разведработа. Справедливости ради надо сказать, что он отправил в Петербург немало корреспонденции, но, по свидетельству Алексея Игнатьева, это нередко бывала газетная вырезка или интересная статья, которую мог бы отправить в столицу любой штатный писарь.

Полковник Владимир Лазарев, в отличие от Ностица, показал себя блестящим аналитиком. В своих мемуарах тот же Игнатьев говорит о предвидении русского военного агента. Оказывается, он разработал план возможного наступления немецких войск. «Владимир Петрович, — пишет Игнатьев, — много потрудился над этим планом, но только история воздала должное его прозорливости: как в 1914, так и в 1940 году германская армия вторглась во Францию вдоль левого берега Мааса, через Бельгию».

К глубокому сожалению, командование французских вооруженных сил не оценило гениального предвидения русского военного агента, за что, собственно, жестоко поплатилось.

В 1912 году на должность военного агента в Париж был назначен полковник Алексей Игнатьев. Он сделал немало для укрепления союзнических связей между Россией и Францией. Ему ставят в заслугу (и по праву) умение убедить начальника разведки Генштаба французской армии в важности совместной работы обеих разведслужб. Казалось, после подписания соглашения Игнатьев мог быть спокоен — информация из Генштаба Франции поступала бы к нему беспрепятственно. Но Алексей Алексеевич к тому времени был уже опытным разведчиком и не собирался полагаться только на один канал информации. Он поддерживает обширные личные связи, которые помогают ему находиться в курсе событий.

…В 1907 году Россия и Великобритания заключили конвенцию «О разграничении сфер влияния в Иране, Афганистане и Тибете». С этих пор, по мнению аналитиков, началось пусть и не спешное, но сближение позиций двух стран.

В сентябре 1911 года военный агент в Британии генерал-лейтенант Николай Ермолов докладывает в Главное управление Генерального штаба: «В военных сферах Англии война Франции с Германией ожидается. Англия намерена поддержать Францию на море и суше».

Николай Сергеевич Ермолов был старейшим русским военным агентом. В общей сложности он четверть века провел в Лондоне. Второе его назначение в Великобританию состоялось в 1907 году, а покинул он берега Туманного Альбиона в возрасте 63 лет в 1916 году.

Однако, несмотря на свой возраст, генерал Ермолов интересовался не только самой метрополией, но и выезжал, например, в Индию. Он основательно изучил англо-индийскую армию, обстановку на границах Индии с Афганистаном и Китаем.

Возвратившись в Лондон Николай Сергеевич написал обстоятельный доклад на эту тему. В Главном управлении Генерального штаба он был оценен достаточно высоко.

Такова была работа военных агентов Российской империи в годы, предшествующие историческому событию — Первой мировой войне. Разумеется, разведдеятельностью занимались штабы военных округов — Западных (Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского, Одесского), работающих по Ближнему и Среднему Востоку (Кавказского, Туркестанского), Дальневосточных (Омского, Приамурского), офицеры, командирующиеся за границу с разведцелями, негласные агенты из числа российских подданных, находящиеся в других государствах, тайные агенты из числа иностранцев.

Все они были нужны России, поскольку страна наша стояла на пороге величайших испытаний, которые выпали на ее горькую долю и в Первую мировую войну, в революцию, в Гражданскую.

### Хитро обходя ловушки контрразведки

28 июня 1914 года австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд был убит сербским студентом Гаврилой Принцином в боснийском городе Сараево. Казалось бы, Европа стоит на пороге войны. Ан нет, в возможность войны верили немногие. Особенно в России.

Военный агент в Австро-Венгрии барон полковник Александр Винекен, спустя два дня после выстрела в Сараево, сообщал в Главное управление Генерального штаба о том, что «кончина Франца Фердинанда является фактором скорее в пользу мира. Австро-Венгрия сама вряд ли решится, во всяком случае в ближайшем будущем, бросить перчатку своим врагам…»

Сегодня, когда читаешь эти строки и знаешь, что в пламени Первой мировой погибнет 10 миллионов человек и более 20 миллионов будут ранены и Россия потеряет больше всех — около 1,6 миллиона — мороз по коже. Но слов из песни не выбросишь, как бы она ни была тяжела и трагична.

Эти предвоенные настроения очень хорошо передает в своей книге «Россия в мировой войне 1914–1915 гг». Юрий Данилов, генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего.

«Предложение о возможности серьезного обострения конфликта, создавшегося сараевским событием, — писал он, — казалось у нас в России настолько маловероятным, что в половине июля я был командирован на Кавказ, на очередную полевую поездку офицеров Генерального штаба…»

Покинул свое рабочее место в Генштабе не только Данилов, но многие другие генералы и офицеры. Так подавляющее большинство военных агентов Российской империи в европейских странах к началу войны оказались вдалеке от своих штаб-квартир.

Из Швейцарии на родину убыл полковник Дмитрий Ромейко-Гурко, в Греции отсутствовал полковник Павел Гудим-Левкович, в Сербии — полковник Виктор Артамонов. Покинул Брюссель агент в Бельгии и Нидерландах полковник Сергей Потоцкий. Он был назначен для дальнейшего прохождения службы в Берлин и убыл туда за несколько дней до войны. В Петербурге, а не в Париже находился и военный агент во Франции граф полковник Алексей Игнатьев.

К счастью, в странах пребывания продолжали исполнять свои служебные обязанности полковники Оскар Энкель (Италия), Георгий Романовский (Болгария), Борис Семенов (Румыния), Дмитрий Кандауров (Дания, Швеция, Норвегия), генерал-лейтенант Николай Ермолов (Великобритания).

Вдалеке от предстоящего театра военных действий несли службу военные агенты в Японии, Китае, в Соединенных Штатах Америки. Там соответственно находились генерал-майоры Владимир Самойлов, Ричард Валтер и сменивший его в 1915 году подполковник Николай Морель, полковник Александр Николаев.

Кто эти генералы и полковники, вступившие в войну вместе со всей русской армией, боровшиеся с врагом своими способами и методами. Методами разведки.

Во многом они похожи на своих предшественников. Образование получали в кадетских корпусах, военных училищах, Академии Генерального штаба. Однако теперь среди них появились офицеры, выпускники инженерных и артиллерийских училищ. Это говорило о том, что корпус дипломатов в погонах пополняли военные специалисты, знающие современное вооружение и технику.

Выпускниками Николаевского инженерного училища были военные агенты генералы Самойлов, Валтер, подполковник Майер, Константиновское артиллерийское окончил генерал Муханов, офицерский экзамен при Михайловском артиллерийском училище выдержал генерал Ермолов.

Однако потом все они окончили Николаевскую академию Генерального штаба. Не было ни одного агента без академического образования.

Интересно и то, что теперь в рядах военных агентов встречались не только выпускники различных корпусов — Пажеского, Александровского, Владимирско-Киевского, Симбирского, но и классических гимназий — Царскосельской, Варшавской. Более того, будущие военные агенты генерал Ермолов и полковник Волконский имели дипломы Санкт-Петербургского императорского университета.

В профессиональном плане подготовка также улучшилась. Теперь перед поездкой за рубеж офицеры несколько лет набирались опыта разведработы в стенах Главного управления Генерального штаба. Это уже становилось доброй традицией. Они работали младшими делопроизводителями, столоначальниками, уезжали за границу помощниками военного агента, и только потом, со временем, занимали ответственные должности военных агентов.

Вот, к примеру, полковник Александр Николаев. В разведку пришел в 1901 году, исполнял должность столоначальника, потом был помощником делопроизводителя Главного управления. В 1911 году убыл в командировку помощником военного агента в Китае, в 1914 году переведен на соответствующую должность в Великобритании и только через два года стал военным агентом в США.

Разумеется, были и исключения. Полковник Павел Гудим-Левкович отработал помощником делопроизводителя Главного управления Генерального штаба всего одиннадцать месяцев и оказался в Греции, в кресле военного агента. Судя по всему, по протекции. Однако высокое для Павла Павловича кресло оказалось весьма жестким, особенно когда началась война. Впрочем, об этом наш рассказ еще впереди.

Итак, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Россия выступила против Австро-Венгрии. В ответ в августе 1914 года посол Германии в Петербурге граф Пурталес вручил министру иностранных дел Сазонову ноту, в которой кайзер Вильгельм объявлял войну России.

Война есть война. И от разведки зависит очень многое. Самое важное — вскрыть планы противника, состав его сил и направление главного удара. Но как ответить на эти три сакраментальных вопроса, если в мирное время не была развернута агентурная сеть, отсутствуют ценные источники, способные во время боевых действий поставлять необходимую развединформацию. Сдается мне, что тут нет ответа. Оказывается, есть. У войны жестокие законы. И отвечать пришлось военным агентам.

В день объявления войны Главное управление Генерального штаба направило циркулярное требование в европейские столицы своим агентам. В нем были главные слова: «во что бы то ни стало… выяснить к 25 июля (7 августа) направление движения группы центральных германских корпусов». Петербург приказывал средств не жалеть и выделил для вознаграждения сумму в 20 тысяч рублей.

Из всех военных агентов эту архиважную для русского Генерального штаба задачу вовремя удалось выполнить только одному — полковнику Оскару Энкелю. Он служил в Италии, в Риме.

Казалось бы, Оскар Карлович находился в самом невыгодном положении. Во-первых, в Италию он приехал всего четыре месяца назад и, естественно, не успел толком оглядеться, должным образом ознакомиться с регионом.

Во-вторых, у Энкеля не было тайных информаторов. Даже если бы ему очень захотелось их завербовать, это делать римскому военному агенту категорически запрещалось. Разве что только по особому распоряжению генерал-квартирмейстера Генерального штаба. Но такого распоряжения Энкель не имел.

В-третьих, границы между Германией и Италией, Австро-Венгрией и Италией с началом войны оказались перекрыты, движение пассажирских поездов остановлено, почтовая и телеграфная связь крайне затруднена.

В-четвертых, времени, отведенного Генштабом для выполнения задания, было слишком мало. Как указывал в одном из своих отчетов Энкель, даже «при нормальных условиях мирного времени поездка из Рима в Берлин и обратно в скорых поездах требует четырех суток».

Словом, все было против полковника Энкеля. Но Оскар Карлович не собирался сдаваться. Через знакомых удалось выйти на некоего владельца римского бюро путешествий, и уже 21 июля (3 августа) в Германию выехали четыре агента. Поездки первых двух были неудачными, а вот сам хозяин бюро вместе с помощником пробился в Германию на автомобиле и к утру 25 июля (7 августа) сообщал: 4, 12, 19‑й немецкие корпуса перебрасываются на запад, в сторону Франции.

Сложнейшая разведзадача была выполнена. Однако дальше — больше. Через несколько дней полковник Энкель получит новое задание, еще более сложное — создать в Германии и Австро-Венгрии агентурную сеть для наблюдения за перемещением германских частей. Поскольку Генштаб указал конкретные города на немецкой территории, где предстояло организовать наблюдательные точки, это означало, что Оскару Карловичу предстояло завербовать 6 агентов. И тут уже краткосрочной поездкой, как в предыдущий раз, не обойтись. Информаторы должны были легализоваться в указанных городах, ибо в период военного положения доступ посторонним лицам на железнодорожные станции закрыт, более того, их появление вызовет естественный интерес полиции и контрразведки. Стало быть, они должны располагать надежными документами прикрытия.

Но решение этой крайне сложной задачи означало всего лишь полдела. Представим, что агенты прибыли в пункты наблюдения, легализовались и начали работу. Как организовать передачу сведений из страны, находящейся на военном положении, в другое государство, в данном случае в Италию, в Рим?

Помните в Русско-японскую войну, когда разведсведения передавались с Дальнего Востока сначала в Европу, оттуда в Петербург, а уж из столицы в штаб Главнокомандующего. Они неизбежно устаревали в ходе такой долгой дороги. Теперь окольного пути даже представить себе было невозможно. Разведданные имели ценность только в том случае, если они в срок попадали на стол командования. Это прекрасно понимал полковник Энкель.

Однако мало уяснить задачу, ее надо выполнить. Но как? Такая миссия, выражаясь современным языком, практически не выполнима.

Но Оскар Карлович Энкель прослыл человеком энергичным и деятельным. В его судьбе Первая мировая война уже была второй войной. Карьеру разведчика начинал в боевой обстановке, служил во 2‑й Маньчжурской армии, готовил и засылал агентов во вражеский тыл. И делал это весьма успешно. Опыт, обретенный в Русско-японскую, помог и теперь. Бытует мнение, что Энкелю сильно повезло. Возможно. Однако, как гласит народная мудрость — везет тому, кто везет.

Так вот полковник Оскар Энкель, на мой взгляд, нашел идеальных по тем временам агентов. Принимаю возможный упрек по поводу того, что таких агентов не существует. И все-таки настаиваю на своем определении. Кто же были эти люди? Это работники международной организации спальных вагонов. В первую очередь подданные Германии и Австро-Венгрии. Немецкое посольство в Риме содействовало их работе, и даже разрешило пользоваться телеграфной связью для передачи сообщений в Италию и Швейцарию. Агентурная сеть, созданная военным агентом России полковником Энкелем, действовала всю войну, до августа 1917 года. За три года она не имела провалов и передала огромное количество ценнейшей развединформации.

Оскар Карлович, как опытный резидент, умело, со знанием дела руководил агентами, хитро обходя ловушки контрразведки. Когда требовала военная обстановка, он переводил информаторов из одного города в другой, распространяя свое влияние на возможно более широкую территорию.

В июле 1915 года Энкеля на посту военного агента в Италии сменил князь полковник Александр Волконский. Вся агентурная сеть, созданная предшественником, перешла в его руки и работала также успешно, без провалов.

Но вскоре и полковника Оскара Энкеля, который теперь являлся русским представителем при штабе Главнокомандующего вооруженными силами Италии, и военного агента полковника Александра Волконского ждало тяжелое разочарование. По сути, они были обвинены в том, что все эти годы руководили организацией двойных агентов и что якобы информаторы Энкеля и Волконского работали на немецкую разведку. Подобный вывод сделали сотрудники Главного управления Генерального штаба после анализа информационных материалов, представляемых агентурной сетью.

Что ставилось в вину агентам? Например, то, что в агентурных материалах зачастую отсутствовали номера воинских частей, перебрасываемых по железной дороге, а информаторы нередко не давали сведения месяцами, что данные о наступлении вражеских войск совпадали с началом операции, а не опережали ее. Припомнили Энкелю также и разрешение германского посольства на пользование телеграфной связью и большие суммы денег, затраченные на содержание агентурной сети.

Слушать такие обвинения было тяжело. Правда, с мнением Главного управления Генерального штаба не согласился штаб Юго-Западного фронта. Он поддержал Энкеля и Волконского, но, несмотря на это, Главное управление приняло решение в начале 1916 года агентурную сеть закрыть. К счастью, ликвидировать ее не успели. В Рим приехал руководитель агентуры Юго-Западного фронта ротмистр Павел Игнатьев, брат военного агента в Париже Алексея Игнатьева, и переподчинил всю организацию (с разрешения Главного управления) разведке фронта.

Что же по поводу обвинений агентов Энкеля и Волконского со стороны Главного управления, то тут есть достаточно веские контраргументы. Не передавали номера воинских частей? Так это одни из самых секретных и охраняемых данных — немцы и австрийцы тщательно скрывали их.

Месяцами не было информации о передвижении эшелонов? Но такая информация напрямую зависела от вражеских перевозок. Шли эшелоны — передавали сведения, не шли — молчали.

Уже упоминавшийся нами историк спецслужб Михаил Алексеев оценивал работу агентов Энкеля таким образом: «Анализ сохранившихся документов позволяет дать в целом положительную оценку результативности работы организации и сделать следующие заключения: донесения агентов базировались на реальных фактах, действительно наблюдаемых ими, а не на сообщениях, взятых из газет, сплошь и рядом публиковавших дезинформацию. Донесения по своему содержанию вполне соответствовали стратегической обстановке на фронте».

В негативной оценке работы агентурной сети Энкеля — Волконского сыграло и еще одно обстоятельство — нередко данные, получаемые из Рима, резко диссонировали с другими сведениями, присылаемые военными агентами, как раз-таки черпавшими «дезу» из местных газет. Но поскольку черпали они зачастую из одного и того же источника, их данные совпадали, а сведения римской агентуры — нет. Вот и получалось, как в старом анекдоте: вся рота идет не в ногу, а Энкель — в ногу.

Несмотря на всю противоречивость оценок деятельности русской разведки, надо признать, что военный агент полковник Оскар Энкель работал активно и изобретательно и оказался одним из самых результативных руководителей русской разведки за рубежом в период Первой мировой войны.

Под стать Оскару Карловичу был и военный агент в Дании полковник Сергей Потоцкий. Из Бельгии и Нидерландов его направили в Берлин, чтобы сменить там убывающего на родину полковника Базарова. Однако началась война, и Сергея Николаевича прикомандировали к русской миссии в Дании. Из Копенгагена он и организовывал всю работу по развертыванию агентуры в странах — противниках Российской империи. Кроме того, он поддерживал связь с некоторыми агентурными группами Юго-Западного, потом Западного фронтов, Одесского военного округа.

Разведывательная сеть Потоцкого в разное время насчитывала различное количество агентурных групп. Их было и девять, и одиннадцать, доходило и до двадцати. Были здесь и очень ценные агенты, доставляющие документы и материалы — снимки, карты, копии чертежей, справочную литературу.

Полковник Сергей Потоцкий поддерживал связь, оказывал постоянную помощь в работе и агентурным группам, которые замыкались напрямую на Главное управление Генерального штаба. Среди них группа «Секундус» и «Гектор».

Деятельность Потоцкого в годы войны с территории Дании против нашего главного противника — Германии была оценена высоко и признана руководством Главного управления одной из лучших.

В этот же состав наиболее умелых и высокопрофессиональных военных разведчиков, безусловно, входит и полковник Людвиг Майер. Он исполнял должность военного агента в Бельгии и Нидерландах. Руководитель германской разведки В. Николаи в книге «Тайные силы. Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время» так говорит о Людвиге Андреевиче: «Русская разведывательная организация была в Голландии гораздо планомернее, чем в Швейцарии, несмотря на то, что она находилась вдали от своего Отечества. Она была обязана этим русскому военному атташе в Гааге полковнику Майеру, лично принимавшему выдающееся участие в разведке».

Вот так оценил деятельность Людвига Майера противник. Кстати, тот же Николаи считал, что успешно работать против немцев во время войны русской разведке помогли обширные связи, налаженные с Германией еще в мирное время.

Пожалуй, самый ценный агент Майера служил в агентурной разведке германского Генерального штаба. Его данные стоили дорого, но они того стоили. Все сведения, которые собирал этот немецкий офицер, немедленно передавались в Ставку. И они всегда были точны и достоверны. Отдел генерал-квартирмейстера неоднократно сообщал об этом Майеру.

К сожалению, не все русские военные агенты, работавшие за рубежом, действовали так же активно и добивались высоких результатов.

В Греции с 1909 года находился полковник Павел Гудим-Левкович. Помните, мы говорили о том, что Павел Павлович, не отслужив помощником делопроизводителя еще и года, был направлен в Афины сразу же на должность военного агента.

В мирное время Гудим-Левкович мог как-то существовать, но с началом войны Главное управление Генерального штаба предъявило ему серьезные требования по развертыванию агентурной сети и добыванию необходимых сведений.

Военный агент изворачивался, как мог. Об этом интересно повествует в своей книге «Агентурная разведка. Т. I. Агентурная разведка всех видов до и во время войны» К. Звонарев. На что только не ссылается Гудим-Левкович, какие только аргументы не придумывает, доказывая, что разведкой здесь заниматься никак не возможно. Причиной тому «немецкий террор, немецкая системность в контролировании как внутреннего управления империей, так и в особенности деятельности полиции».

Промучившись со своим военным агентом полтора года, генерал-квартирмейстерский отдел отозвал полковника из Греции. Ему на смену прибыл генерал-майор Александр Муханов. Он был сродни Гудим-Левковичу и уже через несколько месяцев доложил в Петербург, что усилия по созданию разведки результатов не дали.

Александр Владимирович подтвердил, что при его предшественнике никакой организации разведки не было, а создавать ее вновь нет возможности. Что тут скажешь, случалось и такое в нашей истории.

Так же «успешно» работал в Сербии и полковник Виктор Артамонов. С началом войны он доложил в Главное управление Генерального штаба, что его агентурная сеть парализована австрийцами, многие посажены в тюрьму, расстреляны, словом, исчезли бесследно.

В период, когда австро-венгерская армия вторглась в Сербию и до ее изгнания, Артамонов еще получал разведсведения от сербской разведки. Но когда австрияки отступили, разведданные иссякли. А командование требовало агентурных сведений, и тогда полковник нашел «гениальный» выход — он платил деньги сотрудникам разведотдела Верховного командования Сербии и получал данные о вражеских войсках.

Стало ясно, что ничего путного из такой разведдеятельности не получится, и Виктор Артамонов был назначен комендантом города Солоники. Правда, и там Генштаб попытался возложить на него обязанности по развертыванию агентурной работы, после того как в этом деле оказался несостоятельным генерал Муханов. Однако и эта попытка была обречена на провал.

В Швейцарии до войны военным агентом состоял полковник Дмитрий Ромейко-Гурко. Отслужив в Берне 7 лет, он подал рапорт на замещение должности командира полка. Однако ему не суждено было возглавить полк. Ромейко-Гурко возвратился в Берн на прежнюю должность.

Он развернул активную агентурную деятельность — завербовал несколько информаторов и с их помощью представил в Главное управление Генерального штаба важную информацию. Например о том, что наступление немецких сил будет направлено через Бельгию на Париж. Один из его агентов в короткий срок совершил несколько поездок в Германию и привез сведения о том, какие части готовятся к переброске на Восточный фронт.

Возможно, полковник Ромейко-Гурко и дальше работал бы столь успешно, однако его бездарный помощник поручик Прежбяно действовал в высшей степени непрофессионально, устроил провал агента. Ромейко-Гурко был вынужден покинуть Берн. Вместо него назначили генерал-майора Сергея Голованя.

В. Николаи характеризует Голованя как новичка в разведывательном деле, а вот Главное управление Генерального штаба имело свое мнение и считало, что Сергей Александрович уделял «наибольшее внимание разведке».

Действительно, начинал генерал Головань неуверенно и осторожно, но война и требовательность руководства военной разведки заставили активизироваться. Уже к концу 1914 года у него на связи было три агента. Он сумел наладить деловые отношения с французским военным агентом в Швейцарии, и они вместе завербовали несколько человек, которые использовались в качестве разъездных агентов.

По архивным данным, летом 1917 года генерал-майор Сергей Головань руководил довольно обширной разведрезидентурой, в состав которой входила агентурная группа более 10 человек и несколько агентов, действующих индивидуально. Кроме того, он осуществлял связь с группой «Брут», которая замыкалась непосредственно на Главное управления Генерального штаба.

Деятельность военного агента Российской империи во Франции полковника графа Алексея Игнатьева имела своеобразие и во многом отличалась от его коллег в других странах.

Франция была нашим главным союзником в Первую мировую войну. Руководство военной разведки не ставило перед Игнатьевым задачи по созданию агентурной сети. Разведданные он получал через разведывательное бюро из французской Главной квартиры. У Алексея Алексеевича было множество других неотложных дел. О том, как он с ними справлялся, Игнатьев хорошо описал в своих достаточно известных работах, и потому рассказывать о них подробно нет смысла. Но коротко хотелось бы перечислить.

Прежде всего, военный агент принимал участие в переговорах, проводившихся во Франции. Поначалу в ходе заседания межсоюзнического органа — Военного совета в составе представителей Франции, Англии, Италии, Бельгии, Сербии и России, он представлял свою страну.

Позже, в 1915 году, в Шантильи, где заседал межсоюзнический совет, прибыл генерал Яков Жиланский. Теперь он представлял Россию. В 1916 году его сменил генерал Федор Палицын и, наконец, уже Временное правительство прислало в Париж своим представителем генерала Михаила Занкевича.

Каждый из них отводил военному агенту определенные обязанности. Правда, Занкевич всю оперативно-разведывательную работу взял на себя, объявив, что деятельность бюро военного агента при французской Главной квартире завершается.

Вторым направлением в работе Алексея Игнатьевича было обеспечение военных поставок из Франции. Он занимался получением лицензий и организовывал доставку в Россию автомобильной и авиационной техники.

Надо ли говорить, сколь не простое это дело. Франция сама крайне нуждалась в поставках техники и оружия, а тут еще русские… Естественно, французское правительство задерживало выдачу лицензии и отгрузку. Полковник Игнатьев сумел наладить работу и организовать взаимопонимание с французами.

Много сил и времени забирало у военного агента и участие в тыловом обеспечении русских воинских частей во Франции. Дело в том, что в течение 1916 года по совместному решению русского и французского командования во Францию были командированы четыре особые пехотные бригады. Позже журналисты и историки громко назовут эти части Русским экспедиционным корпусом. Однако в том-то и проблема — эти бригады не были объединены под единым командованием. Две из них находились на французском фронте, еще две стояли под Солониками и входили в состав французских корпусов. Однако вопрос их тылового обеспечения не был продуман. Никакого единого тылового органа не существовало. И представитель Верховного главнокомандования возложил эти обязанности на военного агента.

Только в июне 1917 года генерал Михаил Занкевич освободил Игнатьева от должности «внештатного» зампотыла.

Ко всему этому остается добавить, что в обязанности военного агента во Франции входила организация связи между союзными армиями, а также с Главным управлением Генерального штаба и Ставкой Верховного главнокомандующего.

Было еще одно направление в деятельности военных агентов за рубежом, о котором следует сказать. Речь идет о работе агентурных групп в Европе, которыми руководило непосредственно Главное управление Генерального штаба, но военные агенты принимали в их работе самое деятельное участие.

До войны таких групп было две — обе работали против Германии. Первую возглавлял русский нелегал полковник Отдельного корпуса жандармов В. Лавров, вторую — отставной полковник того же жандармского ведомства М. фон Котен.

Лавров поддерживал связь с Главным управлением Генерального штаба через военного агента в Париже Алексея Игнатьева, а фон Котен — через Ромейко-Гурко и его помощника ротмистра Прежбяно. Последний, как мы уже говорили, провалил фон Котена и скомпрометировал Ромейко-Гурко.

После начала войны Главное управление во второй половине 1914 года попыталось развернуть две агентурные группы. Возглавили их журналисты, корреспонденты Петроградского телеграфного агентства Сватковский и Янчевецкий. Оба инициативно предложили свои услуги военной разведке. В штаб-квартире с предложениями согласились, поскольку и тот и другой имели опыт журналистской работы за границей. Сватковский трудился корреспондентом в Вене, Янчевецкий в Константинополе, а потом в Бухаресте.

Планы и задумки были большие. Сватковскому и Янчевецкому пытались оказать помощь военные агенты в Румынии полковник Борис Семенов и в Швейцарии генерал-майор Сергей Головань, но из журналистов военных разведчиков так и не получилось.

Весной 1915 года Главное управление направило в командировку в Данию своего сотрудника, разведчика полковника Н. Раша. Ему удалось развернуть агентурную сеть, действующую против Германии. Группа проработала два года и, пожалуй, была одной из самых результативных, но германской контрразведке удалось выйти на след агентов. Было арестовано двадцать человек. В прессе поднят скандал.

В 1917 году военной разведкой России были организованы агентурные группы в Швейцарии под руководством прапорщика Вячеслава Ленкшевича, в Дании — под началом подполковника Андреева-Стерна, в Финляндии — во главе с ротмистром Садовским. Всем им оказывали помощь военные агенты, работающие в этих странах.

Таково, если коротко, было участие военных агентов в Первой мировой войне. Если же говорить в общем обо всей военной разведке, то, как мне кажется, во многом верны слова военного министра А. Верховского, написанные им 1 сентября 1917 года. Генштаб предложил руководителю военного ведомства очередную реорганизацию своего Главного управления и представил Верховскому соответствующие документы. Министр наложил резолюцию: «Разведка и контрразведка не радуют своей продуктивностью до сих пор». К этому, собственного говоря, нечего прибавить.

Россия вступила в полосу революций — февральская, октябрьская. Власть перешла в руки большевиков. Произошел слом старой государственной машины. Перед каждым человеком в России встал вопрос: что делать, с кем идти? Встала такая проблема и перед русскими разведчиками и, в частности, перед военными агентами за рубежом.

### «Непризнанные борцы за «свободу совести и слова»

Октябрьскую революцию военные агенты Российской империи встретили на своих постах. В Великобритании находился генерал-лейтенант Николай Ермолов и морской агент контр-адмирал Николай Волков, в Бельгии и Нидерландах — полковник Людвиг Майер, в Швеции и Норвегии — подполковник Дмитрий Кандауров и агент морского ведомства капитан 1‑го ранга Владимир Сташевский, в Дании — генерал-майор Сергей Потоцкий и капитан 1‑го ранга Борис Безкровный. В Италии Россию представляли полковники Оскар Энкель (при Главной квартире итальянской армии), Александр Волконский (при посольстве) и капитан 1‑го ранга Евгений Беренс (до июня 1917 года), во Франции — генерал-майор Алексей Игнатьев (при Главной квартире французской армии) и капитан 1‑го ранга Владимир Дмитриев, в Швейцарии — генерал-майор Сергей Головань, в Греции — генерал-майор Александр Муханов и капитан 1‑го ранга Александр Макалинский. В Румынии должность военного агента исполнял Василий Палицын, а морским агентом служил капитан 1‑го ранга Александр Щеглов. В США военным ведомством были командированы полковник Александр Николаев, в Японию — полковник Виктор Яхонтов, в Китай — полковник Николай Морель.

После октябрьских событий практически никто из действующих военных агентов на Родину не вернулся. Из названных на сторону советской власти перешли только двое — Евгений Беренс (он покинул Италию еще летом 1917 года) и Алексей Игнатьев, который оставался в Париже, но не дал разбазарить деньги российского военного представительства, сохранив их до прихода новой власти.

Вообще, граф Алексей Игнатьев в своих мемуарах весьма колоритно передает настроение той сложной эпохи, поведение в это непростое время некоторых его коллег — российских агентов. Он вспоминает, как к нему явился государственный контролер, провел сверку финансовых книг представительства с выпиской из Банка де Франс и рассыпался в лестных комплиментах, однако перед уходом напомнил о крупных подотчетных суммах казенных денег, выданных морскому агенту Дмитриеву на морские перевозки и капитану Быстрицкому на оплату авиационных заказов. У каждого из них числилось несколько миллионов франков.

«Время все налаживает, — говорит французская поговорка, и время сослужило немаловажную службу, — пишет Игнатьев, — для превращения этих казенных денег моими сотрудниками — в личную собственность. Не отрицая полученных от меня денег, они сперва признали их «авансами», в которых можно отчитаться только по их израсходовании. Месяцев через шесть эти деньги, по их словам, принадлежали уже не им самим, а Временному правительству, «незаконно арестованному большевиками», а через год — законными преемниками этого правительства оказались последовательно и Колчак, и Деникин, и Юденич, и Врангель, и под конец они сами, — непризнанные борцы за «свободу совести и слова».

Так, впрочем, поступили все русские военные и дипломатические представители за границей».

Далее генерал Алексей Игнатьев приводит в качестве исключения единственного человека, «скромного генерал-майора Тарановского», командира бригады на солоникском фронте, который вернул назначенные неизрасходованные суммы из денежного ящика.

Куда же пошли эти, по сути, похищенные деньги? Знамо дело куда. Бывший российской военный агент Игнатьев сам отвечает на этот вопрос.

«Где-то там, далеко, на родной земле, разрушались вековые устои старой России, а здесь, в Париже, с первых же дней после Великой Октябрьской революции из выброшенных социалистической революцией обломков старого мира строилась неприглядная «зарубежная Россия».

Первыми, как грибы, стали вырастать эмигрантские ресторанчики. В одном из них, окруженный бывшими морскими офицерами, переодетыми в белые смокинги лакеев, сиживал в углу, на правах хозяина и благодетеля, мой бывший коллега, российской морской агент Дмитриев. Невозвращенный им мне «аванс» пригодился».

Однако не все подались в лакеи и рестораторы. Некоторые после Октября оставались на местах и формально исполняли свои обязанности до установления Советской Россией дипломатических отношений со страной пребывания. Так поступили морской агент в Великобритании контр-адмирал Николай Волков, военный агент в Швейцарии генерал-майор Сергей Головань.

Иные агенты представляли верховного правителя адмирала А. Колчака, командующего ВСЮР генерала А. Деникина, главнокомандующего Русской армией генерала П. Врангеля, а то и всех вместе. Таким представителем служил военный агент в Дании генерал-майор Сергей Потоцкий. Генерал-майор Иван Хольмсен в 1919–1922 годах находился в Германии по поручению Деникина и Врангеля и в 1922–1924 годах во Франции представлял Деникина. В 30‑е годы Иван Алексеевич являлся главным казначеем РОВСа в Париже. Военный агент генерал-майор Максим Леонтьев представлял Русскую армию в Праге в 1920–1923 годах.

Но большинство военных агентов Российской империи для борьбы с большевиками выбрали не поприще представителей Белого движения за рубежом, а непосредственно участие в боевых действиях на фронтах Гражданской войны. Безусловно, наиболее известной фигурой в рядах белогвардейцев был генерал от инфантерии Лавр Корнилов, известный нам еще по школьным учебникам, как автор «корниловского мятежа».

Лавр Георгиевич, в отличие от многих военных агентов, начинал службу не в «придворном» Петроградском военном округе, а в далеком Туркестане. Оканчивал он не Пажеский, а Сибирский кадетский корпус, потом Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. До того как поехать военным агентом в Китай, Лавр Корнилов занимал должности помощника старшего адъютанта и штаб-офицера в Туркестанском военном округе. И только накопив опыт, он попадает в Главный штаб, а потом и в Главное управление Генерального штаба.

По возвращении из Китая Корнилов командует полком, бригадой, с началом Первой мировой войны возглавляет дивизию. Попадает в плен, бежит оттуда, становится во главе стрелкового корпуса, а в марте 1917 года он — главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, через несколько месяцев — Верховный главнокомандующий.

В августе 1917 года двинул войска на Петроград, подняв тот самый «корниловский» мятеж. Был смещен с должности, предан суду. Сидел в тюрьме, бежал оттуда в Новороссийск, возглавил белогвардейскую Добровольческую армию. Погиб в бою в 1918 году.

Под стать ему и другие лидеры Белого движения, вышедшие из разведки — генерал-лейтенанты Николай Духонин, Сергей Марков. Первый проходил службу в должности старшего адъютанта разведывательного отделения штаба 3‑й армии, второй был помощником делопроизводителя Главного управления Генерального штаба.

Духонин в 1916–1917 годах — генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного и Западного фронтов, с сентября 1917 года — начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Керенского, потом исполнял обязанности Верховного главнокомандующего.

Марков с апреля 1917 года — 2‑й генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего. С июня начальник штаба Западного, позже Юго-Западного фронта.

У обоих генералов трагическая судьба. Николай Духонин был убит революционными солдатами в Ставке, в Могилеве, Сергей Марков умер от ран, полученных в бою в станице Мечетинская Ставропольского края. В белогвардейских частях под руководством адмирала Колчака, генералов Деникина и Врангеля сражались военные агенты генералы Владимир Агапеев, Ричард Вальтер, Евгений Миллер, Владимир Рооп, Дмитрий Ромейко-Гурко, Георгий Романовский, контр-адмирал Михаил Римский-Корсаков.

Председатель правления акционерного общества Николаевских заводов и верфей, бывший морской агент в Великобритании адмирал Иван Бострем помогал белогвардейцам в восстановлении кораблей.

Судьба этих людей сложилась по-разному. Большинство после Гражданской войны уехали за границу. И судя по всему поступили верно. Те же, кто остался на Родине, перенесли немало страданий, унижений, арестов, даже если они старались честно служить новой власти. Некоторым не удалось пережить те страшные, революционные времена.

Один из таких контр-адмирал Аркадий Константинович Небольсин. Он окончил морское училище и два факультета (тогда они назывались отделами) Николаевской морской академии — гидрографический и военно-морской.

Аркадий Константинович незабвенно любил море. Совершил кругосветное плавание на корвете «Витязь», участвовал в гидрографических работах в заливе Петра Великого. Старший офицер крейсера «Аврора» Небольсин участвовал в известном Цусимском сражении во время Русско-японской войны. Проявил мужество и храбрость.

В 1905 году убыл в командировку в США на должность морского агента. По возвращении назначен командиром канонерской лодки «Кореец», через два года возглавил экипаж линкора «Император Павел I». В 1914 году — командующий бригадами линейных кораблей на Балтийском море.

Во время Февральской революции адмирал Аркадий Небольсин был убит матросами. Участь Аркадия Константиновича Небольсина разделил и его коллега по военно-морскому флоту и разведке, морской агент в Австро-Венгрии и Италии в 1903–1906 годах контр-адмирал Алексей Павлович Капнист.

Граф Капнист был выпускником Московского университета. Однако он также бредил морем. Окончил морской кадетский корпус, артиллерийский класс с отличием. Служил на Балтике, на Тихом океане, на Черноморском флоте. Ходил на линкоре «Три Святителя».

В 1910 году ушел в отставку, но с началом Первой мировой войны возвратился на флот. В 1917‑м Алексей Павлович исполнял обязанности начальника Морского генерального штаба, потом стал первым помощником морского министра.

После Октябрьских событий отказался выполнять приказы военно-морского революционного комитета. Был уволен в отставку, а в 1918 году расстрелян чекистами.

В ряду этих поистине выдающихся военных моряков-разведчиков находится и легендарный флотский адмирал Виктор Карцов. Участник Русско-японской войны, герой обороны Порт-Артура, командир морского десантного батальона. Перед самой сдачей крепости ему удалось на миноносце «Властный» чудом прорваться в Чифу, вывезти боевые знамена, а также секретные документы и материалы, которые, к счастью, не попали в руки врага.

После командировки за границу, где Карцов служил в качестве морского агента, он был назначен командиром крейсера «Аврора». Потом Виктор Андреевич возглавлял Морской корпус и Морское училище.

Во время Февральской революции Карцова избили, арестовали. Новые власти уволили его с флота. После 1917 года он работал сотрудником в институте «Гидрометео». Однако в 1930 году его вновь арестовали и сослали на Север, в Архангельск, где через 6 лет адмирал Карцов умер.

А теперь о тех, кто противостоял своим вчерашним коллегам-агентам, перейдя на сторону большевиков. Их было немного. Всего несколько человек. Но они были, и это факт.

Некоторые сразу и бесповоротно приняли новую власть. В числе таких генералы Михаил Адабаш, Евгений Искрицкий, Федор Огородников, Николай Потапов, Алексей Игнатьев, капитаны 1‑го ранга Евгений Беренс и Алексей Петров.

У других этот путь был трудным и извилистым. Так, генерал-лейтенант Александр Кузьмин-Короваев, военный агент в Брюсселе и Гааге в 1901–1907 годах, добровольно вступил в Красную Армию. В 1918–1920 годах служил в управлении военно-учебных заведений, но после Гражданской войны на родине не остался, эмигрировал в Югославию.

Помощник военного агента в Великобритании в 1914 и 1917 годах генерал-майор Павел Дьяконов после Октябрьской революции, наоборот, остался за рубежом, переехал из Лондона в Париж. Однако через некоторое время он обратился в советское посольство и предложил свои услуги и помощь.

В Иностранном отделе ОГПУ внимательно изучили личное дело генерала Дьяконова.

Павел Павлович был потомственным военным. Он окончил Казанское пехотное юнкерское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Службу свою начинал командиром роты в Приамурском военном округе. Участвовал в Русско-японской войне. Показал себя смелым и думающим офицером. Кроме достойных командирских качеств руководство отмечало образованность молодого офицера — он хорошо владел тремя иностранными языками — английским, немецким и французским.

В 1911 году Павел Дьяконов был переведен в Петербург в Главное управление Генерального штаба.

Летом 1914 года он назначен преподавателем военных наук в Императорскую Николаевскую академию. Но к занятиям приступить не успел. В связи с началом Первой мировой командирован помощником военного агента в Лондон.

Однако разгорается война, и Дьяконов подает прошение начальнику Генерального штаба, просит направить его на германский фронт. Его прошение удовлетворено и Павел Павлович едет во 2‑ю армию. Там он вскоре становится начальником штаба Сибирской стрелковой дивизии, а в 1916 году получает под свое командование Особый пехотный полк, который отправляется во Францию.

За личную храбрость и умение управлять полком в сражении на Марне удостоен офицерского креста Почетного легиона, произведен в генерал-майоры.

В сентябре 1917 года назначен помощником военного агента в Великобритании. В 1920 году аппарат военной миссии закрыт и Павел Павлович переезжает в Париж.

Таковы были данные по генералу Дьяконову. Начальник Иностранного отдела ОГПУ Трилиссер решил принять предложение бывшего военного агента.

На первой же беседе Дьяконов передал сотруднику ИНО план деятельности Русского общевоинского союза. Из него стало ясно: РОВС готовится к большому террору за границей; комплектуются группы боевиков для убийства советских дипломатов, чиновников, а также для засылки диверсантов на территорию Советского Союза.

17 лет работал Павел Дьяконов на советскую разведку. Он выполнял задания Москвы по разложению Русского общевоинского союза, других белогвардейских организаций.

Еще в период своего пребывания в Париже Дьяконов был обвинен эмигрантской газетой «Возрождение» в том, что он якобы участвовал в похищении руководителя РОВСа генерала А. Кутепова. Однако через суд Павел Павлович доказал: утверждения газеты необоснованные. С тех пор единства в оценке этого факта среди историков спецслужб нет. Одни доказывают, что Дьяконов не причастен к похищению. Так, во всяком случае, утверждают авторы книги «Очерки истории Российской внешней разведки» том 2. А вот Михаил Алексеев в своей работе «Военная разведка от Рюрика до Николая II» считает, что Дьяконов «принимал непосредственное участие в проведении операции по захвату руководителя РОВСа генерала Кутепова».

Павел Павлович приложил немало усилий для того, чтобы антибольшевистский альянс Германии и Франции не состоялся.

Дело в том, что после прихода Гитлера к власти многие влиятельные политики в Париже, а также большая группа эмигрантов из России видели в германском фюрере этакого борца с «красной опасностью».

ИНО поручило Дьяконову сообщить французской военной разведке о профашистски настроенных бывших российских генералах и офицерах, были переданы и соответствующие документы. Этим эмигрантам пришлось покинуть Францию. В свою очередь французская разведка поблагодарила Дьяконова за предоставленную ценную информацию.

Да, военный агент России генерал-майор Павел Дьяконов почти за два десятилетия своей работы на советскую разведку сделал многое и, откровенно говоря, ждал если уж не награды и признания своих заслуг, то хотя бы понимания на своей Родине. Получилось иначе. Горько об этом говорить, но не сказать нельзя.

В 1940 году, когда фашисты заняли Париж, Дьяконов был арестован и брошен в тюрьму. Полтора месяца шли допросы. Гестаповцы хотели знать, что делал бывший русский генерал в Испании, когда там шла гражданская война. А Павел Павлович действительно по заданию советской разведки несколько раз выезжал туда. Фашистам ничего не удалось добиться.

Помощь пришла из Москвы. Павел Дьяконов и его дочь получили советское гражданство, и германские оккупационные власти были вынуждены выпустить их из страны.

В мае 1941 года Павел Павлович и его дочь Маша возвратились на Родину. Старый генерал был счастлив. Однако радовался он напрасно. Через месяц с небольшим их арестовали и бросили в тюрьму по совершенно дикому обвинению: «по подозрению в связях с иностранными разведками и шпионаже против СССР». Что ж, так советская власть благодарила генерала Дьякова за работу во имя Отечества.

С трудом удалось вырваться из застенков. Помог начальник внешней разведки. Дьяконов, как утверждает Михаил Алексеев, оказался в Ташкенте, потом в Киргизии. Работал в райпотребсоюзе. В ноября 1942 года выехал с эшелоном на Запад, в котором были грузы для Красной Армии. В дороге Павел Павлович простудился, заболел и в январе 1943 года умер.

Такова эта совсем не веселая история о русском патриоте, военном агенте, разведчике генерале Павле Дьяконове.

А вообще, когда читаешь биографии военных агентов, которые перешли на сторону советской власти, знакомишься с архивными материалами, диву даешься, сколь жестоко и бесчеловечно обращалась с ними рабоче-крестьянская власть.

Капитан 1‑го ранга, морской агент в Швеции, Норвегии и Дании Алексей Петров в 1907–1911 годах, по сути, повторил судьбу генерала Дьяконова. Правда, он не уехал за границу после Октябрьской революции, а остался служить в Красном флоте.

Боевой офицер, участник Русско-японской войны, в Первую мировую командовал линкором-заградителем «Ильмень», встретил 1917 год в должности начальника штаба флотилии Северного Ледовитого океана.

В 1919 году был репрессирован. Позже восстановлен в кадрах флота. Куда только потом не посылала советская власть, на какие должности не назначала. Всюду работал честно, добросовестно, умело. Трудился в отделе внешних сношений комиссии ВЦИК в Туркестане, командовал Аральской военной флотилией, был начальником дивизиона минной дивизии Балтийского флота, позже возглавил эту дивизию. В 1922–1924 годах стал советником по военно-морским делам при полпредстве РСФСР в Финляндии и одновременно морским экспертом при российской делегации русско-финской смешанной комиссии в Гельсингфорсе.

В 1924‑м назначен морским агентом при полпредствах СССР в Финляндии и Эстонии. Через год отозван из-за границы и арестован ОГПУ. К счастью, дело прекратили, его выпустили из тюрьмы и уволили в отставку, хотя Алексею Петрову тогда было 48 лет.

Новая послеоктябрьская жизнь военного агента в Румынии в 1911–1913 годах генерала Евгения Искрицкого можно считать сложилась намного удачнее, чем у коллег. Его не расстреляли, не посадили в тюрьму. В Красной Армии он дорос до командарма, но потом его тихо отправили преподавать на Петроградские артиллерийские курсы, позже в Военно-политическую академию. В 1930 году Евгений Андреевич был уволен в бессрочный отпуск и оказался в городе Чимкенте, где зарабатывал себе на хлеб учительством в местной школе.

Из небольшого списка военных агентов, перешедших к большевикам, осталось пятеро — генералы Михаил Адабаш, Федор Огородников, Николай Потапов, Алексей Игнатьев и капитан 1‑го ранга Евгений Беренс.

Об Адабаше мало что известно. Только то, что в 1920 году он еще состоял в корпусе Генерального штаба Красной Армии.

Федор Огородников в 1918 году несколько месяцев руководил Беломорским военным округом, потом находился в распоряжении Всероглавштаба, служил помощником начальника снабжения Западного фронта, начальником Высших курсов, помощником губвоенкома в городе Смоленске, преподавал в МГУ. В 1928 году вышел на пенсию.

Алексей Игнатьев, возвратившись из Франции на Родину, трудился инспектором в управлении военно-учебных заведений РККА, был начальником кафедры иностранных языков Военно-медицинской академии. С 1942 года — редактор Военного издательства НКО. В 1943 году стал генерал-лейтенантом.

Евгений Беренс после Октябрьской революции тоже прошел много должностей — был командующим морскими и речными вооруженными силами, уполномоченным по особо важным поручениям при Реввоенсовете Республики. В 1924–1926 годах военно-морской атташе СССР в Лондоне и Париже. Умер в Москве в 1928 году.

Но самую головокружительную карьеру при большевиках сделал генерал Николай Потапов, в 1903–1906 годах военный агент в Черногории.

В 1917–1918 годах Николай Михайлович начальник Главного управления Генерального штаба, одновременно помощник управляющего Военным министерством и управляющий делами Наркомвоенмора.

В июле — сентябре 1918 года — член Высшего военного совета, председатель Военно-законодательного совета.

Потапов, по сути, единственный из бывших военных агентов, кто уже при советской власти занимался непосредственно своим делом — разведкой. Он являлся одной из центральных фигур спецоперации, разработанной чекистами и впоследствии ставшей известной под кодовым названием «Трест».

Николай Михайлович выдавал себя за начальника штаба «Монархической организации Центральной России» (МОЦР), которая была создана чекистами с целью предотвращения подрывной и террористической деятельности на территории Советского Союза. Он выезжал за границу, вел переговоры с представителями монархических организаций. Так, Николаю Потапову было доверено провести заключительную встречу в руководителем РОВС генералом Кутеповым.

В марте 1927 года Николай Михайлович и сотрудник разведуправления Красной Армии Зиновьев, который играл роль военно-морского представителя РОВС, выехали в Финляндию и встретились с Кутеповым. Тот настаивал на начале подрывных действий в Советском Союзе. Стало ясно, что операцию «Трест» пора завершать. Задачи, стоявшие перед ее организаторами, были выполнены.

Во-первых, за время проведения операции специальным бюро по подготовке дезинформации, созданного чекистами, было представлено немало «секретной информации о вооруженных силах СССР». Она попадала в «надежные руки». Например, к представителям польской разведки. Те в свою очередь делились ею с французской и английской разведкой. Регулярно поставлялась «деза» также спецслужбам Эстонии и Финляндии.

Как свидетельствуют авторы «Очерков истории Российской внешней разведки»: «Запросы были весьма разнообразными. Англичан тогда интересовало почему-то устройство и снаряжение противогаза для лошадей, в то время как румын — состояние военных портовых сооружений Одессы и Севастополя, а немцев — планы закладки судов на Балтийском заводе. Дальше всех, пожалуй, пошли офицеры разведки из польского Генштаба. Они по прямому указанию маршала Пилсудского предложили МОЦР раздобыть за 10 тысяч американских долларов (по тем временам сумма очень большая) советский мобилизационный план. Якушев (один из участников операции, выдававший себя за руководителя МОЦР. — Авт.) отнекивался, ссылаясь на то, что их организация не разведывательная, а политическая, однако все-таки «уступил» и передал польскому резиденту специально подготовленный дезинформационным бюро ОГПУ материал.

Передача дезинформации, особенно по вопросам военного характера, имела особое значение, так как ИНО ОГПУ располагал данными о подготовке новой интервенции против Советской страны».

Во-вторых, операция «Трест», проводившаяся в течение нескольких лет, удерживала зарубежные антисоветские организации от проведения активной подрывной и прежде всего террористической деятельности на территории Советского Союза.

МОЦР выступала против проведения террористических акций, и руководство этих организаций вынуждено было прислушиваться к ее мнению.

Генералу Николаю Потапову, в отличие от других активных участников операции «Трест», сильно повезло. Он с почетом ушел в запас в 1938 году. К тому времени Александр Якушев умер в лагере в 1934 году. Артур Артузов и Роман Пиляр были расстреляны в 1937 году.

Таким был жизненный путь последних военных агентов Российской империи. Они не только оказались по обе стороны баррикад, но порой воевали непосредственно друг против друга. Как, например, генерал Потапов (ВЧК), против генералов Миллера и Хольмсена (РОВС). Трагическое время, трагические судьбы.

### Корпус «красных» военных агентов

Однако время, как известно, нельзя удержать на месте. Новое государство, родившееся в октябре 1917 года, не могло полноценно функционировать без разведки. Да, можно считать, что советская военная разведка родилась как вид тактического обеспечения боевых действий войск. В годы Гражданской войны она быстро развивалась, набирала опыт, обретала черты оперативной разведки, используя агентурные формы и методы работы.

В то же время, уже в 20‑е годы, ощущалась острая необходимость развертывания стратегической разведки.

В феврале 1921 года Полевой штаб РВСР и Всероссийский главный штаб были объединены в единый орган — штаб РККА. Соответственно, Регистрационное управление полевого штаба упразднялось, и на его месте возникло Разведывательное управление штаба РККА. Оно и являлось центральным органом военной разведки как в мирное, так и в военное время. Перед ним, собственно, и стояли задачи организации стратегической разведки.

Раньше выполнение этих задач было возложено во многом на военных агентов. Но таких агентов у молодой республики не было. Как мы уже сказали, они, за редчайшим исключением, отказались служить Советам, да и новые правители не очень то доверяли прежним представителям царской армии за рубежом. Следовательно, надо было создавать новый корпус красных военных дипломатов.

Историки и исследователи спецслужб чаще всего датой создания такого «корпуса» называют 1926 год. Мол, к тому времени аппараты военных и военно-морских атташе были учреждены в 12 странах — Афганистане, Великобритании, Германии, Иране, Италии, Китае, Прибалтике (один ВАТ на Латвию, Литву, Эстонию), Польше, Турции, Финляндии, Швеции, Японии.

Хотя, как указывает в своем выступлении в журнале «Военный дипломат» контр-адмирал в отставке Владимир Хужоков, уже «в мае 1920 года Реввоенсовет Республики принял решение об аккредитации ряда советских представительств при дипломатических миссиях за рубежом. Тогда были утверждены «Положение о военных представительствах за границей» и «Инструкция военным представителям, посылаемым в иностранные государства».

«Первыми советскими военными дипломатами, — утверждает тот же Хужоков, — следует, очевидно, считать военного агента К. Вальтера и его помощника В. Липского, направленных 12 июня 1918 года в Берлин в составе военной миссии».

Действительно, такая миссия выезжала в Германию, но Вальтера и Липского вряд ли можно признать первыми. Дело в том, что еще в январе 1918 года в Копенгагене и Стокгольме начал свою работу полномочный представитель морского ведомства на правах морского атташе Советской России Сергей Гарин (до мая 1917 года он носил фамилию Гарфильд). К тому же, в отличие, например, от Вальтера, который в составе советской делегации в Берлин съездил, но в Гражданскую войну состоял в армии Колчака, потом эмигрировал в Шанхай, Гарин был истинным революционером. После Февральской революции возглавлял отделение РСДРП в Гельсингфорсе, являлся членом ВЦИК 1‑го созыва. Да и после своей командировки в Данию и Швецию он служил комиссаром Одесского района Черноморского сектора обороны побережья, в 1921 году — комиссар Владивостокского военного порта. Как представитель морского командования, участвовал в Дайренской конференции Дальневосточной республики и Японии.

С 1922 года Гарин на журналистской работе. Занимает должность заместителя главного редактора «Красной газеты», живет в Ленинграде.

В 1919 году у нас появляется еще один военный атташе — Эдуард Рикс. Он назначен в Афганистан.

В следующем, 1920 году в Грузию военным атташе едет Павел Сытин, в Литву — Борис Бобров. Петр Вейнер — в Персию, Александр Зеленой — в Финляндию, Яков Фишман — в Германию будут командированы в 1921 году. Однако надо уточнить: Вейнер назначен морским представителем с правами военно-морского атташе при диппредставительстве РФСФР.

В Турции и в Китае советские военные и военно-морские атташе начинают работать в 1922 году. Должность военного атташе в Стамбуле исполняет Константин Звонарев, морское ведомство представляет Роман Левговд, в Пекине соответственно Анатолий Геккер и Владимир Белли.

С 1924 года нашу страну в Великобритании представляет военно-морской атташе Евгений Беренс, в Австрии — военный атташе Александр Емельянов-Сурик.

Далее корпус военных дипломатов неуклонно расширяется. 1925 год ознаменован открытием военных и военно-морских представительств в Италии и Японии. Туда направлены военный атташе Кирилл Янсон и военно-морской атташе Карл Янель.

Из всех названных фамилий по предыдущему повествованию нам знаком разве что военно-морской агент Российской империи в Италии в 1915–1917 годах Евгений Беренс. Остальные — новые фамилии, новые имена. Кто они? Какой путь прошли в прежней, дореволюционной жизни? Чем заслужили высокую честь представлять свою страну за рубежом?

Односложно на подобные вопросы не ответишь. «Корпус» советских военных атташе в эти годы очень пестрый и, я бы сказал, разноликий. Если прежде военными агентами, как правило, становились люди из богатых семей, получившие образование в самых элитных учебных заведениях России, то у новой власти явно ощущается кадровый голод. За границу полуграмотного большевистского комиссара не пошлешь. Кроме революционного пыла и идейной убежденности надо за душой иметь кое-что еще — знание иностранных языков, например. И потому Советы активно используют старых, царских «спецов», как называли они русских генералов и офицеров.

Александр Зеленой еще в царском флоте получил звание контр-адмирала. Многие годы честью и правдой служил России, воевал в Первую мировую, командовал линейным кораблем «Андрей Первозванный», был начальником штаба эскадры, руководил дивизией сторожевых кораблей. Октябрьскую революцию встретил в должности начальника штаба Балтийского флота.

В 1918 году перешел в Красный флот. Был начальником минной обороны на Балтике, старшим морским начальником судов в Финских водах, участвовал в знаменитом ледовом походе кораблей Балтфлота.

Александр Павлович постоянно работал в качестве эксперта по морским вопросам при РВСР.

В 1921–1922 годах адмирал Зеленой — военно-морской атташе в Финляндии.

Генерал-майор Петр Сытин, один из немногих военных агентов той поры, закончил не только пехотное училище, но и Николаевскую академию Генерального штаба. Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Был начальником штаба Брест-Литовской крепости, командовал пехотной бригадой.

Павел Павлович показал себя необычайно смелым, талантливым командиром. Берег офицеров и солдат. Среди бойцов был любим и популярен.

Октябрь 1917 года встретил с бойцами своей пехотной дивизии в окопах на Румынском фронте. Одним из первых перешел на сторону советской власти.

В марте 1920 года направлен военным атташе в Грузию. После установления советской власти на территории Грузии участвовал в разработке спецоперации по разгрому банд Кезим Кара Бекар-паши.

Представителями «старой гвардии» военных агентов России были капитан 1‑го ранга Алексей Петров и Евгений Беренс. Первый из них представлял Российскую империю в Швеции, Дании и Норвегии в 1907–1911 годах, второй — в Германии и Голландии в 1910–1914 годах, в Италии в 1914–1917 годах. Оба закончили морской кадетский корпус. Евгений Андреевич владел тремя иностранными языками — английским, немецким, французским, Алексей Константинович — пятью — шведским, норвежским, а также французским, немецким и английским.

Они — боевые офицеры, участники войны. Беренс в 1904 году — старший штурман крейсера «Варяг», участвовал в морском бою у Чемульпо, за храбрость удостоен ордена Св. Георгия 4‑й ст.

Петров воевал в Первую мировую, командовал кораблем.

Из этой плеяды славных русских офицеров следует назвать и капитана 1‑го ранга Петра Вейнера, капитана 2‑го ранга Владимира Белли.

Они не только достойно представляли молодую советскую республику за рубежом — в Персии и в Китае, но и внесли большой вклад в укрепление вооруженных сил, воспитание и обучение молодых красных командиров. Хотя путь их в рядах Красного флота был тернист и труден.

Владимир Александрович Белли после возвращения из Китая служит в штабе РККФ начальником иностранного отдела, заместителем начальника оперативного управления штаба флота.

С 1926 года на преподавательской работе на кафедре стратегии Военно-морской академии. В 1931 году он репрессирован. К счастью, через два года восстановлен в кадрах флота.

С тех пор на протяжении 17 лет Владимир Белли в Военно-морской академии — преподаватель, начальник кафедры стратегии и оперативного искусства и одновременно начальник командного факультета.

В 1940 году профессору Белли присваивается звание контр-адмирала.

Капитан 1‑го ранга Петр Аркадьевич Вейнер ко времени свершения Октябрьской революции служил во флоте 27 лет, был опытным, знающим офицером. Образование получил в общих классах Морского корпуса, в морском училище, в Николаевской морской академии. Прошел путь от младшего офицера на броненосце «Екатерина» до флаг-капитана учебных отрядов. В 1917 году Вейнер — начальник штаба всех морских частей в Кронштадте.

На Востоке, в Персии, Петр Аркадьевич был не только военно-морским атташе, но и одновременно советским консулом в городе Астрабаде.

Правда, в 1923 году его отправили в запас, а в 1926‑м вновь призвали на службу в штаб Красного флота. Казалось, теперь все наладилось. Но не тут-то было. Его опять увольняют с флота, но вскоре позовут обратно. На сей раз инспектором штаба РККФ.

С 1934 года капитан Вайнер в запасе, теперь уже окончательно. Дальше следы этого человека теряются в истории.

На этом список «старых военных специалистов» — атташе, по сути, и заканчивается. Новые тоже в какой-то мере были из прежних, но уже с иным уровнем образования, званиями в русской армии, а опыта работы за рубежом они, разумеется, не имели вовсе.

Самое большее, до чего дослужились в царской армии нынешние «красные атташе», так это штабс-капитан, ротмистр, старший лейтенант, чаще прапорщик, а то и вообще никакими отношениями с армией или флотом связаны не были. И тем не менее, когда изучаешь биографии этих людей, понимаешь: большевики умели даже при дефиците кадров найти достойных офицеров. Штабс-капитаны Борис Бобров, Иван Ринк, ротмистр Анатолий Геккер, подпоручик Карл Янель не обучались в Академии Генерального штаба, но все окончили военные училища — Владимирское в Санкт-Петербурге, Алексеевское — в Москве, Виленское, Чугуевское. Первые трое — участники Первой мировой войны. Бобров командовал на фронте стрелковым батальоном, Ринк также воевал храбро, был удостоен орденов Св. Анны 4‑й и 3‑й ст. и Св. Станислава 3‑й ст. В одном из боев попал в плен. Геккер командовал ротой, служил в отдельном корпусе пограничной стражи. С началом Первой мировой войны в действующей армии на Румынском фронте. Награжден четырьмя боевыми орденами.

Роман Левговд, казалось, вообще был человеком сугубо штатским — окончил Самарскую гимназию и юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Однако юриста из Романа Романовича не вышло, он «заболел» морем.

В 1914 году сдал экзамены за морской корпус и начал службу юнкером на учебном судне «Рында». Был корабельным гардемарином, вахтенным начальником, старшим офицером, флаг-офицером дивизиона эскадренных миноносцев, старшим флаг-офицером штаба командующего Черноморским флотом.

Перешел на сторону большевиков, воевал в Гражданскую, командовал обороной Новороссийского района. Был захвачен белыми и осужден на 6 лет каторжных работ. Сидел в тюрьме. Освобожден в 1919 году.

Ушел с флота, работал на железной дороге, но был вновь призван на военную службу, руководил административным отделом Главного морского техническо-хозяйственного управления Республики. Так что до отъезда в Турцию военно-морским атташе накопил достаточно опыта, как жизненного, так и морского.

Был и еще один атташе из студентов. Правда, ко времени Октябрьской революции все свои учебные заведения успешно окончил. И пусть он никогда не учился в военных вузах и даже участвовал в мятеже левых эсеров, за что был заочно осужден на три года тюрьмы (хотя позже раскаялся), его послали военным атташе в Германию в 1921 году. Звали этого раскаявшегося эсера Яков Фишман. Он прожил, право же, удивительную жизнь. Судьба поднимала его то к самым высотам власти, то опускала на самое дно.

Достаточно сказать, что Яков Моисеевич Фишман, рожденный в Одессе, обучался на химическом факультете Неаполитанского университета, потом в Высшей математической школе в Неаполе. Но до этого он успел посидеть в тюрьме и побывать в ссылке в Туруханском крае за покушение на убийство председателя Одесского отдела «Союза русского народа» Коновницына. Оттуда Яков бежал в Италию, где и занялся химией.

Однако в 1917 году он возвращается в Россию, активно участвует в Октябрьской революции, штурмует Зимний дворец. Фишман входит в состав Петроградского революционного штаба, является членом ЦК партии левых эсеров. Участвует в мятеже, как мы уже говорили, заочно осужден, раскаялся, отправился на фронт политработником.

В 1921–1923 годах — военный атташе в Германии, в 1924–1925 годах — в Италии.

По возвращении из-за границы 12 лет возглавляет Военно-химическое управление Красной Армии и одновременно институт химической обороны.

1937 год. Яков Моисеевич репрессирован, в 1940‑м осужден на 10 лет лагерей. Освобожден в 1947 году. Поселился вдали от Москвы, работал завкафедрой химии Саратовского института механизации сельского хозяйства.

В 1949 году осужден в четвертый раз и сослан в Норильск. Освобожден только после смерти Сталина, в 1955 году. Реабилитирован, возвращен в армию с присвоением звания генерал-майор-инженер.

Вот такая не простая судьба.

Кроме «старых военспецов» — генералов, адмиралов, капитанов 1‑го ранга, достаточно образованных и опытных штабс-капитанов и ротмистров, а также бывших студентов, в ряды военных атташе влились и те, кто академий и училищ не оканчивал, в университетах не учился. За спиной у них были разве что школы прапорщиков.

Будущий военный атташе в Персии в 1922 году Александр Аппен (Хмелев), помощник военного атташе при постпредстве РСФСР в Финляндии в 1921–1922 году Ян Аншевиц (Аншевич) окончили всего лишь школы прапорщиков.

Александр Петрович при старом режиме дослужился до помощника курсового офицера в стрелковой бригаде, а Ян Касперович в годы Первой мировой войны находился в составе учебной команды одного из пехотных полков.

Таков был состав «корпуса» первых военных дипломатов Советской республики.

Однако, что же им удалось сделать на ниве военной разведки, какую пользу принесли они своему Отечеству, работая за границей?

Прежде чем ответить на эти вопросы, следует напомнить — советская военная разведка начиналась с нелегальной деятельности. Гражданская война и интервенция, тяжелое положение на фронтах требовали от Красной Армии значительного объема разведданных, и потому в тыл врага в большом количестве засыпались агенты. Не всегда подготовленные, чаще неопытные, не обладающие профессиональными знаниями и навыками. Да и откуда их было взять знающих и подготовленных. Не хватало времени, сил, средств.

С окончанием войны массовая засылка агентов сменилась отправкой за границу отдельных разведчиков. Они, что называется, были на вес золота. Ведь чтобы развернуть агентурную сеть в чужой стране, завербовать ценных информаторов, нужны годы. Но этих годов у молодой советской военной разведки не было. Поэтому руководство Разведупра старалось использовать каждую пусть и маленькую возможность для развертывания и укрепления резидентур. И прорыв дипломатической блокады Республикой Советов, разумеется, открыл новые пути для такой работы. Вместе с диппредставительствами нашей страны за границей открывались и аппараты военных атташе.

Характерной чертой деятельности этих аппаратов первых послеоктябрьских лет и руководителей ВАТ была кратковременность их работы. Так, первый представитель на правах военно-морского атташе в Копенгагене и Стокгольме Сергей Гарин пробыл в должности всего полгода, столько же находился в Литве Борис Бобров, миссия Константина Вальтера в Германии действовала и того меньше — четыре месяца. Военный атташе в Финляндии Ардалион Бобрищев убыл на Родину через год. Причины были разные: атташе переводили на другую работу, они вынужденно покидали страны пребывания, как в случае с Вальтером, когда Германия разорвала с нами дипломатические отношения. Но случалось, их объявляли персонами нон грата. Таким образом пострадал Ардалион Бобрищев.

Ардалион Александрович, участник Первой мировой войны, командир батальона. Одним из первых офицеров перешел на сторону большевиков и поступил в Красную Армию. С 1921 года он на военно-дипломатической работе — член контрольной комиссии Советской России в Эстонии, помощник военного представителя в Армении, военный атташе в Финляндии в 1922–1923 годах. Здесь и случился провал разведгруппы, возглавляемой Рейно Дроккило, и военный атташе, его помощник вынуждены были покинуть страну пребывания.

Однако этот случай говорит о том, что, несмотря на кратковременность своего пребывания в той или иной стране, военные атташе пытались наладить разведработу, развернуть агентурную сеть.

Правда, это не всегда удавалось, и провалы были не редки. Ведь «дипломаты в погонах», в отличие от нелегалов, постоянно находились на виду. В свою очередь опыта оперативной работы у «красных атташе» не доставало. А контрразведка стран пребывания, наоборот, имела солидный опыт и мастерство. Ей не составляло особого труда раскрыть методы работы советских разведчиков и взять их под плотный контроль. Отсюда и провалы, дипломатические скандалы, высылка военных атташе на родину.

Кроме названного уже провала нашей разведгруппы в Финляндии и высылки Ардалиона Бобрищева и его помощника Августа Песса, произошло еще несколько инцидентов.

Уже в 1920 году, как мы говорили ранее, в Литву прибыл официальный военный представитель Советской России Борис Бобров. Вскоре он уехал на родину, но аппарат ВАТ продолжал работать. К началу 1922 года в Латвии была создана агентурная группа из 20 человек. Руководили ею помощник военного атташе Андрейс Виксне и Мартин Зелтынь, работающий под крышей диппредставительства на скромной должности кассира посольства.

Агентура у группы Виксне — Зелтыня была весьма ценная — сотрудники Генштаба, штаба пограничной стражи, таможенного управления. Соответственно и информация, получаемая от них, оказалась очень важной. Достаточно сказать, что в руках нашей разведки оказался мобилизационный план Генштаба, штаты соединений латвийской армии военного времени, материалы Варшавской конференции министров иностранных дел трех прибалтийских стран и Польши.

Но проработала, к горькому сожалению, резидентура недолго. Уже в начале 1923 года контрразведка выследила «кассира» Зелтыня и арестовала его. Потом последовал полный разгром разведсети. В 1925 году ее практически не существовало. Пришлось начинать заново. В том же году в Ригу направлен новый военный атташе, Анин. Он же является и резидентом разведки. Надо признаться, что Анин активно взялся за дело и вскоре восстановил агентурную сеть. В Центр пошла информация о вооруженных силах Латвии.

Однако деятельность и этого состава резидентуры была не долгой. Контрразведка взяла одного из агентов, и военного атташе объявили персоной нон грата.

В мае 1926 года пост военного атташе занял Иван Клочко, следом за ним секретарем ВАТ назначен Карлис Ланге, он же Ян Фрейман. Они развернули разведывательную деятельность. Но через полтора года — вновь провал, Ланге — Фрейман арестован, при нем оказались мобпланы латвийской армии. Ланге и военный атташе Федор Судаков, сменивший Клочко, высланы из страны.

Что ж, как ни прискорбно об этом говорить, но итог деятельности легальных резидентур в Прибалтике не утешителен: за 6 лет работы три провала, и всякий раз практически полный разгром разведсети.

Проблема «провалов» волновала не только руководство Красной Армии. Дошло до того, что этот вопрос рассматривало Политбюро ЦК. Сначала была создана комиссия для выяснения причин «провалов», которая выработала рекомендации: сотрудников военной разведки на руководящие должности в совпредставительствах за рубежом не назначать. А если уж есть такая необходимость, то запретить им всякую агентурную работу.

Заседание Политбюро ЦК состоялось в декабре 1942 года. Вновь основной упор в разведработе был сделан на нелегалов.

В своей книге «Империя ГРУ» А. Колпакиди образно назвал этот период «пиром нелегалов». Так оно, в сущности, и было. Легальные резидентуры оказались как бы отодвинутыми на второй план. Но это были болезни роста. Я бы сказал, детские, юношеские болезни нашей разведки. По мере того как военные и военно-морские атташе и их сотрудники обретали оперативный опыт, авторитет легальных резидентур рос, они все больше набирали вес. Тем более что в действиях разведчиков с легальных позиций есть свои несомненные преимущества, которых трудно, а порой и практически невозможно, добиться нелегалу: высокий статус военного атташе, его окружение, присутствие на различного рода официальных государственных мероприятиях, поездках в войска, участие в качестве гостя на учениях и маневрах, общение с коллегами из других стран дают умелому, высокопрофессиональному разведчику массу возможностей.

И надо сказать, этими возможностями успешно пользовались военные атташе в Китае — Анатолий Геккер, в Турции — Константин Звонарев, в Италии — Яков Фишман. Даже в «эпоху провалов» они работали вполне успешно и результативно.

…Время шло, и 20‑е годы, пропахшие порохом Гражданской войны и послевоенной разрухи, уходили в историю. Завершалось десятилетие, когда на арену международной политики вышли первые «красные военные дипломаты» — военные и военно-морские атташе Советской России. Каков будет их дальнейший путь? Об этом в следующей главе.

### Усилить зарубежные легальные резидентуры

Можно с полным основанием утверждать, что 30‑е годы прошлого столетия закончили формирование профессионального «корпуса» военных дипломатов. Правда, к концу десятилетия, к началу Великой Отечественной войны, этот «корпус» во многом будет уничтожен сталинскими репрессиями. Но о том времени речь еще впереди. А сейчас представим, что на дворе начало 30‑х.

Комкор Витовт Путна находится в Германии на посту военного атташе. Это его уже четвертая командировка за рубеж. В 1924–1925 годах он работал в группе военных советников в Китае, в 1927–1928 годах представлял нашу страну в качестве военного атташе в Японии, в 1928–1929 годах — в Финляндии. Теперь же местом его пребывания стала Германия. По возвращении из Берлина Витовт Казимирович возглавит стрелковый корпус, потом Приморскую группу войск ОКДВА. Но вскоре о его военно-дипломатическом опыте вспомнят в Москве, и комкор Путна отправится в Лондон.

В общей сложности военный атташе Советского Союза Путна прослужит за рубежом шесть лет, поработает в пяти странах, что по тем временам, несомненно, много.

Инженер-флагман 3‑го ранга Лев Анципо-Чикунский попадет за границу в первый раз в 1923 году. В ту пору он находился на скромной должности секретаря комиссара Морской академии и был командирован в Германию. Правда, не с дипломатической миссией, а чтобы сопроводить разоруженный крейсер «Диану».

В Германии он пробудет полгода, а когда возвратится, пойдет вновь служить во флот по избранной профессии. А профессия у Льва Владимировича крайне нужная на кораблях — электротехник. Так он и ходил в походы в этом качестве на эсминце «Троцкий», на линкорах «Марат» и «Парижская коммуна».

Анципо-Чикунский сделал хорошую карьеру, к концу 1927 года занимал высокий и ответственный пост начальника электростанции Главного военного порта в Кронштадте. Трудно теперь установить, кто порекомендовал Льва Владимировича на военно-дипломатическую работу. Впрочем, он вполне подходил для этой стези — происходил из крестьян, в Красном флоте с 1918 года, в партии с 1920 года. Еще в 1916 году поступил в Морское инженерное училище и даже успел окончить два курса, потом учился в электротехническом классе специалистов флота, а в 1927 году получил диплом электротехнического факультета Военно-морской академии. К тому же он владел двумя языками — английским и французским.

Так Анципо-Чикунский оказался военно-морским атташе в Турции.

В конце 1930 года принято решение отправить Льва Владимировича на ту же должность, но уже в Италию и Грецию. В своей книге «ГРУ. Дела и люди» В. Лурье и В. Кочик приводят слова из характеристики, которую начальник управления ВМС РККА Р. Муклевич направил Я. Берзину: «…Анципо-Чикунский знает наш флот и морские вопросы; член партии и с политической стороны никаких сомнений не вызывает; хорошо зарекомендовал себя в Турции…»

Около двух лет работал в Италии и Греции Лев Владимирович. По возвращении был назначен на высокий пост заместителя начальника управления вооружений ВМС РККА.

С 1934 года — Анципо-Чикунский вновь военно-морской атташе в Италии и Греции, а с 1936‑го — в Великобритании.

Николая Семенова, военного атташе в Литве, Польше и Франции, можно считать представителем «старых» царских офицеров. Еще в 1914 году он окончил Александровское военное училище, воевал в Первую мировую, командовал батальоном, дорос до звания штабс-капитана.

В Военной академии, правда, обучался уже будучи в Красной Армии. Владел тремя языками. В 1927 году служил военным советником в Китае. Вернувшись оттуда, получил под свою команду стрелковый полк. Командовал умело и через год оказался в штабе Ленинградского военного округа — был начальником отдела, помощником, а потом и заместителем начальника штаба.

В 1932 году Николая Александровича командируют военным атташе в Литву, в 1933‑м — в Польшу, в 1936‑м — во Францию.

Из царских штабс-капитанов вышел и советский комдив, военный атташе в Афганистане и Японии Иван Ринк. Происходил он из крестьян, но до революции успел получить диплом выпускника военного училища, попал на войну. Владел четырьмя иностранными языками, в том числе и весьма редким — персидским.

На Северном фронте под Ригой командовал ротой в 1916–1917 годах поручик Иван Клочко, будущий военный атташе в Прибалтике, Польше и Турции, в Ревельском полку на Румынском фронте воевал штабс-капитан Эдуард Лепин, который будет представлять нашу страну в Финляндии, Польше и Китае.

Хотелось бы назвать еще несколько офицеров, которые на протяжении предвоенного десятилетия были посланцами Советского Союза в различных странах мира. Среди них полковник Александр Емельянов-Сурик, с 1924 по 1938 год с некоторыми перерывами работавший в Австрии, Чехословакии, Турции; военинженер 1‑го ранга Пауль Орас, с 1926 по 1936 год исполнявший должность военно-морского атташе в Швеции, в Италии и Греции, в США; полковник Александр Бенедиктов, командированный сначала помощником военного представителя в Персию (1930–1933 гг.), потом военным атташе в Афганистан (1933–1937 гг.) и в Болгарию (1937–1939 гг.).

Именно в 30‑е годы набирались военно-дипломатического опыта наши будущие известные полководцы и военачальники, Герои Советского Союза, маршалы, генералы и адмиралы. Кстати говоря, эти страницы биографии крупных военных деятелей страны до сих пор мало изучены, а ведь через «корпус» военных атташе прошли дважды Герои Советского Союза Маршал Советского Союза Василий Чуйков, Герой Советского Союза Адмирал Флота Советского Союза Николай Кузнецов, генерал армии Максим Пуркаев, Главный маршал авиации Павел Жигарев, маршал бронетанковых войск Павел Рыбалко, адмирал Николай Харламов.

Среди тех, кого расстреляли в годы репрессий, военными и военно-морскими атташе были заместитель начальника Генерального штаба РККА, член ВЦИК комкор Василий Левичев, командующий Белорусским, Ленинградским, Московским военными округами командарм 2‑го ранга Август Корк, командующий Черноморским флотом, член Военного совета при народном комиссаре обороны СССР, флагман флота 2‑го ранга Иван Кожанов, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа, член ВЦИК и ЦИК СССР, член Военного совета при народном комиссаре обороны комкор Виталий Примаков, командующий Приморской группой войск ОКДВА комкор Витовт Путна, начальник штаба Белорусского, потом Московского военных округов комдив Семен Венцов-Кранц, начальник Военной академии РККА комкор Анатолий Геккер, командующий войсками Туркестанского фронта, заместитель председателя ЦК Осоавиахима комкор Гаспар Восканов (Восканян).

Вот такие командармы, комкоры, флагманы флота представляли нашу страну в качестве военных дипломатов за рубежом. Пользуясь современным языком, можно сказать — «сплошные звезды, а не люди». Разумеется, «звезды» того времени. Как жаль, что мы забыли о них.

Да, каждый человек живет в своем времени, его окружают люди того времени, исторические события, обстановка. Напомню: все названные ранее не просто дипломаты в погонах, они — разведчики в погонах. Так какова же была разведобстановка, разведклимат, если хотите, в 30‑е годы прошедшего столетия?

Климат этот, откровенно говоря, оказался самым неблагоприятным. Дело в том, что начало десятилетия было ознаменовано серией крупных провалов военной разведки.

В 1932 году в Австрии были арестованы несколько разведчиков во главе с резидентом Яном Аболтынем, более известным как Константин Басов.

Ян Янович пришел в Разведуправление еще в 1922 году, руководил резидентурой в Германии. Считается, что с его подачи в разведку был привлечен Рихард Зорге. Однако в Вене ему не повезло — он и еще четверо разведчиков попали под арест.

Надо сказать, что с Австрией связаны имена таких военных разведчиков, как Карл Янель и Александр Емельянов-Сурик. Правда, Карл Юрьевич здесь руководил нелегальной резидентурой, а Александр Васильевич возглавит легальный разведаппарат, когда приедет в Вену в 1924 году как военный атташе.

Следующий громкий провал случился в 1933 году в Латвии. В руки полиции попало несколько агентов. Их почему-то вовремя не вывели из страны. А ведь еще были свежи в памяти аресты агентов Витолса и Белова и объявление персоной нон грата военного атташе Анина в 1926 году, потом задержание секретаря ВАТ Ланге и высылка из страны его и военного атташе Федора Судакова. И вот теперь новый арест.

Через месяц после латвийского провала в Гамбурге арестован агент разведуправления Троссин, задержаны информаторы советской военной разведки в Румынии и Турции.

Осенью того же 1933 года в сети финской контрразведки попал крупный улов — нелегальный резидент, опытнейшая разведчица Мария Тылтынь (Шуль) и еще около 30 агентов.

Мария Юрьевна работала в Германии, в Чехословакии, в Австрии, в Румынии, была помощником резидента в США, руководила нелегальной разведсетью во Франции и в Финляндии. Ее выдал предатель. Но дело не только в нем. Незадолго до провала в разведуправлении узнали о том, что начальник разведпункта штаба Ленинградского военного округа Утриайнен провокатор, работает на финскую разведку. Казалось бы, надо поторопиться, выводить людей из-под удара. Однако военный атташе в Финляндии Александр Яковлев ничего не сделал для этого. В частности, не отстранил от дел агента резидентуры Сирениуса, хотя сомнения в его лояльности были. Более того, нарушив все законы конспирации, Яковлев со своими помощниками побывали на квартире Марии Тылтынь.

Дальнейшая судьба Марии Юрьевны трагична. Она была осуждена, брошена в тюрьму и умерла в застенках.

В середине декабря в Центр пришло новое неприятное известие — на сей раз французская контрразведка разгромила резидентуру Разведуправления в Париже под руководством Вениамина Берковича.

Аресты продолжались еще несколько месяцев. Разведсеть была практически уничтожена.

За провалами резидентур за рубежом последовали провалы агентов, которыми руководили офицеры разведпунктов военных округов.

В сентябре румынская контрразведка вышла на след агентуры Одесского разведпункта. В этом же месяце провалились агенты Кавказской армии, направленные в Турцию. В Белоруссии выяснилось, что несколько человек из негласного состава разведотдела округа являются польскими агентами.

В начале 1934 года тревожное сообщение пришло с Дальнего Востока — последовали провалы нескольких резидентур разведотдела штаба ОКДВА в Маньчжурии.

Такие результаты деятельности не могли не взволновать руководство страны. К счастью, до кровавого 1937 года было еще далеко, и потому, рассмотрев на своем заседании состояние дел в военной разведке, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение: вывести разведуправление из состава штаба РККА и переподчинить его лично наркому, создать спецшколу для обучения разведчиков, усилить руководство военной разведки.

Был в этом решении и пункт, касающийся непосредственно военных и военно-морских атташе. Легальная агентурная деятельность после нескольких лет забвения была «реабилитирована», выведена из тени, признана важной, а ее организация возложена на официальных военных представителей СССР за рубежом.

Именно после принятия этого решения зарубежные легальные резидентуры были усилены, руководителями разведаппаратов стали опытные, энергичные разведчики — в Великобританию военным атташе прибыл Витовт Путна, в Германию — Василий Левичев, в Болгарию — Василий Сухоруков, в Турцию — Иван Клочко, в США — Пауль Орас, в Финляндию — Петр Иванов, в Италию — Петренко-Лунев, в Ирак — Минзакир Абсалямов, в Японию — Иван Ринк.

Среди них не было новичков или случайных людей. Практически все участники Первой мировой и Гражданской войн, награждены как царскими, так и советскими орденами, владели иностранными языками. Так, Путна был удостоен трех орденов Красного Знамени, Ринк — двух орденов Красного Знамени (правда, у него еще с Первой мировой хранились ордена Св. Анны 3‑й и 4‑й ст. и Св. Станислава 3‑й ст.), Левичев — ордена Красного Знамени. Петренко-Лунев владел пятью иностранными языками, Ринк и Орас — четырьмя, Иванов — двумя, Сухоруков говорил на английском, Абсалямов на персидском.

Теперь главная задача для всех разведаппаратов была едина — активная, уверенная, эффективная работа, без повторения прошлых ошибок. Конечно, каждая страна пребывания имела особенности, характерные черты, уровень международных отношений с СССР. Это, разумеется, накладывало свой отпечаток на деятельность советской военной разведки.

Одним из самых «горячих» участков для разведуправления Красной Армии в 30‑е годы была Испания. План операции «X» (оказание военной помощи республиканской Испании) Политбюро ЦК приняло 29 сентября 1936 года. Выполнение этого плана возложили на Разведуправление и Наркомат внешней торговли.

В Испании шла гражданская война. Мятежникам, профашистским силам Франко помогали Германия и Италия, законному правительству республиканцев оказывал помощь и поддержку Советский Союз. Мы поставляли самолеты, танки, орудия, бронемашины, автомобили, катера, стрелковое оружие, снабжали испанцев нефтью, бензином, стройматериалами, хлопком.

Кроме поставок боевой техники, оружия, различного сырья, туда ехали наши военные специалисты, в первую очередь летчики, танкисты, артиллеристы, подрывники, разведчики-диверсанты. За годы войны в Испании побывали 772 пилота и штурмана, 351 танкист, 100 артиллеристов, 166 связистов, 77 моряков, 141 инженер и техник. Число разведчиков, которые работали в Испании, до сих пор не обнародовано. Однако об их вкладе в борьбу с испанскими франкистами, немецкими нацистами и итальянскими фашистами и важности решаемых задач на этом направлении можно судить даже по именам тех сотрудников, которых Разведуправление командировало в Испанию.

Главным военным советником при штабе республиканской армии работал сам Ян Берзин, легендарный «Старик», Хаджи-Умар Мамсуров, организатор и руководитель партизанского движения, известный диверсант, Манфред Штерн, он же «генерал Клебер», командир интербригады, Христофор Салнынь, разведчик-резидент, действовавший под псевдонимом «колонель Хугос», а также известные впоследствии командиры диверсионных и партизанских отрядов Станислав Ваупшасов, Илья Старинов, Николай Патрахальцев, Василий Троян.

Военно-морским атташе СССР в Испании в 1936 году был назначен капитан 1‑го ранга Николай Кузнецов. Знаний военно-морского дела Николаю Герасимовичу было не занимать. Пятнадцатилетним мальчишкой, добыв в сельсовете «липовую» справку и прибавив себе два года, поступил добровольцем в Северо-Двинскую флотилию. Так началась его морская биография.

Позже Кузнецов напишет: «Вся моя жизнь связана с советским военно-морским флотом. Я сделал выбор однажды, в совсем юные годы, и никогда не жалел об этом».

До назначения атташе Кузнецов закончил с отличием Военно-морское училище им. М.В. Фрунзе, служил на крейсере «Червона Украина», учился в военно-морской академии, ходил в походы на крейсере «Красный Кавказ», уже будучи старшим помощником командира. В 1933 году стал командиром крейсера «Червона Украина».

Успехи экипажа корабля в боевой подготовке под командованием молодого командира удивляли и вселяли гордость. В 1933‑м нарком обороны наградил Кузнецова грамотой ЦИК и именными золотыми часами. В следующем году Николай Герасимович «за успешные летние учения» удостоен ордена «Знак Почета».

В 1935 году крейсер «Червона Украина» выходит на первое место среди кораблей Военно-морского флота СССР. Николай Кузнецов досрочно получает звание капитана 1‑го ранга. А ведь ему всего 31 год. Неспроста командующий Черноморским флотом называет Кузнецова «самым молодым капитаном 1‑го ранга всех морей мира». В конце года Николай Герасимович удостоен ордена Красной Звезды. Награду получает в Кремле.

В августе 1936‑го — новое назначение. На сей раз на военно-дипломатическую работу, но непосредственно связанную с морем.

Испания — страна с давними морскими традициями. В ту пору флот ее хоть и не мог считаться передовым, но был достаточно внушительным. Он состоял из 2 линейных кораблей, 7 крейсеров и 17 эсминцев. Было еще несколько канонерских лодок, катеров береговой охраны и 12 подводных лодок.

После первого неудачного похода республиканской эскадры на север страны министр морского флота Индалесио Прието попросил назначить атташе Кузнецова одновременно его военно-морским советником. Теперь на плечи Николая Герасимовича легли заботы по проводке и организации конвоев транспортов, следующих из советских черноморских портов в Испанию, встрече их в Картахене, разгрузке, поскольку в технике, оружии остро нуждались интербойцы на фронте.

А флоту Испании противостояли эскадры Германии и Италии. Тем не менее республиканский флот успешно охранял коммуникации. До осени 1937 года 20 транспортов с оружием и техникой уверенно дошли до испанских портов.

Здесь их уже встречал Кузнецов со своими помощниками. Немецкие самолеты нередко наносили удары с воздуха по скоплению кораблей в порту Картахены. С фашистами сражались наши пилоты, а Николай Герасимович старался организовать быструю разгрузку кораблей. Он же выстраивал и противовоздушную оборону порта, разрабатывал боевые операции республиканского флота, организовывал взаимодействие сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил.

В августе 1937 года Кузнецов по приказу из Москвы убыл на Родину. Впереди у него была долгая и непростая служба. Уже в начале 1938 года он станет командующим Тихоокеанским флотом. В 1939‑м первым заместителем народного комиссара ВМФ, а через месяц с небольшим — наркомом Военно-морского флота. На этом посту он встретит войну, станет Адмиралом Флота Советского Союза, Героем Советского Союза.

В 1946‑м Сталин отстранит Кузнецова от должности, через два года его дело будет передано в Военную коллегию Верховного суда, и Кузнецова признают виновным. Но адмирала не посадили, а лишь снизили в воинском звании до контр-адмирала.

В 1951 году он вновь назначен военно-морским министром СССР, а в 1956‑м снижен в звании до вице-адмирала и уволен с флота.

В 1988 году Николай Герасимович Кузнецов восстановлен в звании «Адмирал Флота Советского Союза» посмертно.

Военным атташе Советского Союза в Испании служил и комдив Владимир Горев. Человек удивительной судьбы. И о нем отдельный рассказ в следующей главе.

### Звезда комдива Горева

Секретарь парткома Разведуправления Красной Армии бригадный комиссар Гай Туманян устало смотрел в зал. Коммунисты занимали свои места, здоровались друг с другом, перешептывались. Все больше новых, едва знакомых лиц. Как руководитель парторганизации, он старался встретиться с каждым вновь приходящим в управление, но, признаться, не всегда успевал поговорить, познакомиться поближе. Все больше молодых майоров… «И все меньше старых полковников», — неожиданно промелькнуло в голове.

В последние полгода, с лета 1937‑го, почитай каждый месяц он собирает партийную организацию, чтобы исключить из партии арестованных «нашими славными наркомвнудельцами», как называют их в газетах, врагов народа.

Он помнил всех поименно. Дивизионный комиссар Лев Борович, комбриг Василий Боговой, полковники Алексей Мазалов, Александр Иодловский, Софья Залесская. Ах, Софья Александровна, Софья Александровна… Он только пришел в разведку, а она уже была легендой разведки. В 1921 году наш резидент в Кракове. Потом была венская резидентура, берлинская, а когда начались провалы в Польше, как говорил Берзин, «срочно перебросили туда подкрепление надежными и смелыми работниками». Этими работниками были Софья Залесская и ее муж Фирин. В 1933 году ей вручили орден Красного Знамени «за исключительные подвиги, личное мужество и героизм»

Да, многих секретарь парткома знал близко… Или не знал? Оказалось, «славные наркомвнудельцы» изучили его друзей и сослуживцев лучше него самого.

Гай Лазаревич открыл собрание и объявил: на повестке дня один вопрос — об исключении из рядов ВКП(б) бывших работников Разведупра, арестованных органами НКВД, как врагов народа. И стал зачитывать список.

Воропинов, Туммельтау, Мурзин, Мамаева, Ратов, Янберг… Последним в списке стоял… комдив, его боевой друг по Испании, награжденный высшим орденом Отечества — орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, Красной Звезды.

Гай Лазаревич чувствовал, как перехватило горло и он не мог произнести фамилию друга. Если бы там, в Испании полтора года назад кто-то посмел сказать, что Гай Туманян будет исключать этого коммуниста из партии, он бы лично пристрелил клеветника. Но сегодня, 15 февраля 1938 года, он должен поставить эту кандидатуру на голосование.

— Комдив Горев Владимир Ефимович, — с трудом произнес Туманян. — Член партии с 1920 года. В Рабоче-крестьянской Красной Армии с 1918 года. Военный советник в Китае, нелегальный резидент в США, военный атташе Советского Союза в Испании.

Через четыре месяца Военная коллегия Верховного суда СССР приговорит комдива Горева Владимира Ефимовича к смертной казни. В тот же день приговор будет приведен в исполнение.

…О людях, расстрелянных в годы «большого террора», рассказывать трудно. Приведу лишь один пример. В конце 90‑х годов решил написать очерк о бригадном комиссаре, помощнике начальника Разведуправления Красной Армии Василии Давыдове. Он был репрессирован в 1938 году.

В ГРУ мне удалось достать телефон дочери Василия Васильевича, позвонить и договориться о встрече. В редакцию приехали сын и дочь Давыдова.

В телефонном разговоре я попросил привезти документы, письма, фотографии, в общем, все, что хранилось в семье в память об отце. В начале беседы напомнил о своей просьбе. Мои гости молча положили передо мной одну фотографию.

— После ареста отца энкавэдэшники выгребли из дома все. До последней бумажки. Матери чудом удалось спрятать эту единственную фотографию папы, — прошептала дочь Давыдова.

Что сказать, добросовестно работали «славные наркомвнудельцы». Не только уничтожали человека, но и стирали память о нем. Это в полной мере относится и к комдиву Владимиру Гореву. Многие годы я по крупицам собираю материалы об этом, несомненно, великом, но практически неизвестном человеке. Несмотря на мои многолетние усилия, в биографии Владимира Ефимовича так и остаются белые пятна.

Я несколько раз брался за написание очерка о Гореве. Все надеялся, что найду, доберу недостающую фактуру. Но теперь понимаю: надеяться больше не на что. Лучше с белыми пятнами, чем ничего.

##### * * *

Володька Горев — ровесник ХХ века. В бурном 1917 году ему соответственно исполнилось семнадцать. Он успешно окончил 7‑ю Петроградскую мужскую гимназию. Позади было восемь лет упорной учебы. Надо отдать должное, учили в гимназии основательно. С первого класса преподавали немецкий язык, со второго — французский, с третьего — латынь. С пятого по желанию можно было осваивать греческий.

В старших классах изучали психологию, логику, законоведение, космографию, то есть науку об устройстве вселенной. Разумеется, все годы обучения гимназисты познавали традиционные предметы — историю, химию, физику, русский язык и литературу, математику.

А еще была гимнастика, где учили фехтованию на рапирах и саблях. Запомнился и такой предмет, как военный строй. Нет, гимназист Горев не собирался становиться военным. Он хотел поступить в институт инженеров путей сообщения, но занятия по военному строю были весьма любопытны и заинтересовали молодого человека. Тем более, что «военный препод» вызвал интерес своими рассказами об оружии, о ружейных приемах, о том, когда применяется тот или иной строй, дабы избежать потерь на поле боя. Увлекательно рассказывал об истории военной формы и снаряжения. Это был какой-то другой мир, новый, неизведанный. И он пришелся по душе выпускнику гимназии. Тогда еще не знал Владимир Горев, что через год он войдет в этот мир и останется в нем навсегда, до конца, до дня своей трагической гибели.

Но это будет через двадцать лет. А пока Горев поступит «в путейский» институт, как звали они свою альма-матер. И с упорством примется за освоение специальности инженера.

Во время учебы в институте Владимир увлекся идеями анархо-коммунистов. Читал работы теоретика учения Петра Кропоткина «Хлеб и воля», «Поля, фабрики и мастерские». Не подозревал тогда первокурсник института, что в будущем ему не раз припомнят юношеские увлечения анархизмом.

Нисколько не сомневаюсь, что из Володи Горева вышел бы хороший инженер-путеец, но грянул 1918 год. 15 января был опубликован декрет «О Рабоче-крестьянской Красной Армии». В нем говорилось о том, что «Совет Народных Комиссаров постановляет: организовать новую армию…». Доступ в ее ряды открывался для всех граждан Российской Республики не моложе 18 лет. «В Красную Армию поступает каждый, кто готов отдать силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма».

Молодой романтичный анархист-коммунист готов был отдать силы и жизнь за революцию. Правда, ему еще не исполнилось 18 лет, тем не менее Владимира приняли, но на фронт не отправили. До исполнения совершеннолетия назначили в канцелярию Военной академии РККА. Но судьба обернется так, что до своего 18‑летия красноармеец Горев «нахлебается» военной жизни вдоволь. Окажется на фронте в самом пекле боев, навоюется, попадет в плен, бежит из него и вернется в Петроград.

Однако все по порядку. Весной 1918 года в связи с наступлением немцев, академия из Петрограда была эвакуирована в тыловой город Екатеринбург. Никто и представить не мог, что через несколько месяцев Урал из глубокого тыла превратится в прифронтовой район разворачивающейся Гражданской войны. Уже в июле Екатеринбург оказался под угрозой захвата чехами и частями белой армии.

Следует сказать, что Императорская военная академия после революции в октябре 1917 года стала военным учебным заведением Советской России. Хотя и профессорско-преподавательский состав, да и подавляющее большинство слушателей не разделяли большевистских идей. Бывший генерал профессор А. Матковский очень точно обрисовал настроения в коллективе академии. Он говорил, что к большевикам на службу не нанимался, обязательств перед новой властью не имеет. И как результат, факт общеизвестный: академия перешла на сторону антибольшевистских сил как в Екатеринбурге, так и в Казани. Справедливости ради надо сказать — перешли на сторону чехословаков и белой армии не все. Были сомневающиеся, попавшие в Красную Армию в силу обстоятельств. Но были и те, кто не сомневался. В числе таких оказался и красноармеец Владимир Горев. Он не изменял своим убеждениям. Еще в Петрограде добровольно вступил в новую армию и теперь остался верен ей: ушел в партизаны, стал бойцом местного партизанского отряда «Буревестник». В рядах этого отряда принял свой первый бой. Показал себя умелым, расчетливым и храбрым бойцом.

Документальных материалов об участии в боях красноармейца Горева не сохранилось. Известно только, что воевал он в районе Екатеринбург — Челябинск. Чтобы иметь представление об ожесточенности противостояния, приведу отрывок из книги «Революция защищается» группы исследователей — О. Васьковского, Б. Ефремова и других, изданной Средне-Уральским книжным издательством в 1989 году.

«…Жаркие бои разгорелись вдоль шоссе Челябинск — Екатеринбург, неподалеку от деревни Куяш. Здесь оборонялась группа добровольцев с Сысертского, Полевского и Северского заводов, командовал которой член Уральского областного Совета коммунист Ф. Кикур. Силой в 900 штыков противник пытался захватить деревню, но был отбит. Через несколько дней атака повторилась. Белым удалось окружить отряд. Добровольцы защищались отчаянно. Пулеметчики Иван Гребнев и Флегонт Уфимцев вели огонь до последнего патрона, а когда кончилась лента, взорвали себя гранатой.

Ф. Кикур с горсткой добровольцев прикрыл отход товарищей. Бойцы и командир погибли, а остатки отряда смогли отойти к Куяшу, где оборонялись сысертские рабочие. Добровольцы закрепились, не отступая ни на шаг. Атаки следовали одна за другой. 2 июля против немногочисленных защитников Куяша были брошены офицерская рота, 600 белоказаков, отряд башкирских националистов с пулеметами и тремя орудиями. Но и в этом бою враг потерпел поражение.

Под Куяшем советские отряды выдержали девять боев, которые, по свидетельству самих белогвардейцев, стоили им 600 убитых и 400 раненых. Только 16 июля, когда наши войска оставили Каслинский завод и начали отходить на север, противник вошел в село Куяш».

Юный красноармеец Владимир Горев после нескольких недель ожесточенных боев был назначен командиром десятки, по нынешней терминологии, командиром отделения. Однако силы оказались не равны: партизанский отряд был разгромлен белыми, а Горев оказался в плену. Однако сдаваться он не собирался и вскоре бежал из-под стражи. Добрался до Петрограда, поступил на работу контролером в районный продовольственный комитет и продолжил учебу в институте.

Весной 1919 года заболел тифом, уехал на родину в город Велиж, устроился учителем в сельскую школу.

В уезде было неспокойно. Поздней осенью, в ноябре в нескольких уездах Западной области — в Велижском, Полоцком, Невельском, Городокском вспыхнули антибольшевистские восстания. Причиной социального взрыва послужила военная мобилизация для отправки на фронт, тяжелый налог, голод. Восставшими был провозглашен лозунг: «Долой Советы!», повстанцы потребовали восстановления монархии.

Восстание было жестоко подавлено. Руководителей бунта, а также многих его участников приговорили к смертной казни и расстреляли за городом на Покровском поле.

И хотя со времени тех трагических событий прошло несколько месяцев, Витебская губчека не оставляла своим вниманием велижан. Несмотря на большое количество расстрелянных, некоторым удалось бежать. Они сколачивали банды и уходили в леса, продолжали сопротивление, терроризировали органы власти, население отдаленных волостей Велижского уезда. Чекисты выявляли добровольных помощников бандитов, сочувствующих.

Попал, что называется, под раздачу и молодой сельский учитель Владимир Горев. По мнению чекистов, уж очень он ко времени появился в уезде. Ну что с того, что это была его малая родина, он тут родился и жил, как, впрочем, и его отец и мать. Анархист из Петербурга, выпускник гимназии, студент «путейского» института. Все это было подозрительно. А то, что Горев бежал из Северной столицы от голода, тифозный и больной, в расчет не принималось.

В общем, губчека ничтоже сумняшеся арестовало Владимира. Правда, к тому времени он был вновь призван в Красную Армию и проходил службу в политотделе 2‑й армии, потом в Особой группе войск Южного фронта. Никто в ту пору не смел противоречить чекистам, и потому три с лишним месяца Горев провел в тюрьме губЧКа. Следствие, допросы, проверки ничего не дали. Анархист из Питера оказался чист и не запятнан. Более того, несмотря на свой юный возраст, он успел повоевать с чехами и белогвардейцами на Урале, потом в Особой группе Василия Шорина.

В марте 1920 года Владимира Горева освободили. И он опять в Красной Армии. Начинается новый, достаточно длительный в условиях военного времени этап, связанный с 16‑й армией Западного фронта.

##### * * *

В 17‑й стрелковой дивизии 16‑й армии он начнет службу как следователь военного трибунала. Что и говорить, должность ответственная и важная. Но на фронте катастрофически не хватает командиров. И Горев считает, что трибунал обойдется без него. Он просится в войска. Поскольку в боях с чехами он уже руководил отделением, Владимира назначают командиром взвода. Но вскоре выясняется, что ему и должность ротного по плечу. Его рота действует умело, слаженно, потери в боях минимальны.

Дивизия постоянно находится в боях. Дело в том, что командование армии в марте 1920 года получило задачу: овладеть городом Мозырь. 49‑я бригада 17‑й дивизии вместе с другими частями должны были перейти в наступление от слободы Якимовской и г. Речицы на Мозырь. Однако поляки нанесли опережающий удар в районе слободы Якимовской. Части Красной Армии частично отошли на левый берег реки Березины.

В конце марта командование 16‑й армии решило сделать вторую попытку овладеть Мозырским районом. Для этой цели в районе г. Речица были сосредоточены 50‑я и 51‑я стрелковые бригады 17‑й дивизии. В составе одной из бригад действовала и команда пеших разведчиков под руководством красного командира Владимира Горева.

Наступление наших частей развивалось успешно, они вышли на рубеж реки Вить и заняли ст. Василевичи. Начались упорные, ожесточенные бои.

4 апреля части 17‑й стрелковой дивизии совместно с 30‑й бригадой овладели переправой у сл. Якимовской и районом Шацилка. 8 апреля части 51‑й стрелковой бригады овладели селом Страковичи. В этом бою отличились разведчики Горева. Сам командир получил контузию, но из боя не вышел и продолжал руководить действиями бойцов.

Вскоре после этих боев Владимир Горев будет назначен командиром батальона. С этим батальоном он дойдет до Борисова, там получит свою вторую контузию.

А потом была июльская операция Западного фронта, в которой части 16‑й армии наносили удар из района Борисова на Минск — Барановичи. Наступление было успешным. Войска Красной Армии за короткий отрезок времени продвинулись на сотни километров: поляки оставили Бобруйск, 11 июля был взят Минск. 14 июля части РККА вошли в Вильно.

К началу августа положение Польши было критическим.

12 июля 1920 года газета «Правда» в передовой статье напишет: «Мы начали разгром белогвардейской Польши. Мы должны довести его до конца… Да здравствует Польская Советская Республика, которой сегодня нет, но которая родится завтра…»

Это был сигнал к действию. Большевиками формируется Временный революционный комитет Польши (Польревком), который после взятия Варшавы должен был принять на себя всю полноту власти в стране. Польревком приступил к формированию Польской Красной Армии под командованием Романа Лонгвы. Разумеется, создавались и другие властные структуры. Так, особый отдел Всепольской ЧК должен был возглавить известный чекист Ян Ольский. В ту пору он руководил особым отделом 16‑й армии.

Другие подразделения Всепольской чрезвычайной комиссии должны были возглавить начальник оперотдела ЧК Белоруссии Корф, председатель Витебской губчека Сергей Шварц, особоуполномоченный ВЧК на Западном фронте Александр Роттенберг, особоуполномоченные особого отдела Западного фронта Роман Пилляр и Вильгельм Курц.

Среди претендентов на руководящие должности в новой ЧК был и Владимир Горев. К тому времени его вернули из войск в особый отдел. Вскоре состоялось назначение. Владимиру Ефимовичу доверили одну из самых ответственных должностей — начальника агентуры особого отдела Польской Красной Армии. А ведь ему в ту пору не исполнилось и 20 лет.

Когда создание Польской Красной армии не состоялось, Ольский возвратился в 16‑ю армию, на свою прежнюю должность начальника контрразведки. Горева он хорошо знал, высоко ценил его боевой опыт, знания, и в особенности аналитические способности, и потому предложил возглавить агентуру особого отдела армии. Впереди у них было много дел.

Осенью 1920 года начались переговоры между представителями РСФСР и Польши. Обе стороны обменялись миссиями связи. Одна из таких миссий была размещена при штабе 16‑й армии, который квартировал в Могилеве.

«Следует отметить, — пишет в своей книге «Польский крест советской контрразведки» известный историк спецслужб Александр Зданович, — что особый отдел этой армии являлся одним из самых работоспособных и эффективных контрразведывательных органов и не только на Западном фронте. Именно ему пришлось первым столкнуться с попытками разведывательной деятельности так называемых «военных дипломатов» противостоявших польских войск».

По некоторым оперативным данным, которые поступили Яну Ольскому и Владимиру Гореву, под прикрытием должностей миссии связи в Могилев прибыли сотрудники польской военной разведки майор Равич-Мысловский, его адъютант подхорунжий Езерский и вахмистр Завадский. Никакой дипломатической деятельностью они заниматься не собирались. Главной задачей польских шпионов было установление связи и активизация спящей подпольной ячейки Польска Организация Войскова (ПОВ).

Руководители контрразведки армии разработали спецоперацию. Они подготовили «подставу» для Равич-Мысловского. Роль «подставы» играл агент особого отдела. Однако первый блин вышел комом, опытный польский шпион «расколол» чекистского посланника. Во всяком случае так посчитал Горев. Ведь это он начальник агентуры. С него и спрос. Владимир Ефимович анализировал ситуацию раз за разом, искал ответ, где просчитался. Оказывается, это был не его просчет. В рядах особого отдела оказался предатель.

Пришлось разработать новую спецоперацию. И подойти к этой работе особенно тщательно и вдумчиво. В сентябре 1920 года на Западный фронт прибыл помощник Горева Станислав Глинский. Его в Могилеве никто не знал, кроме командарма 16‑й, начальник штаба, руководителя особого отдела Ольского и начальника агентурного отделения Горева. Работал он «под крышей» должности сотрудника связи штаба армии и в силу служебных обязанностей постоянно общался со своими польскими «коллегами». Особенно он сошелся с вахмистром Завадским. Оказалось, вахмистр по национальности белорус и совсем не в восторге от политики Пилсудского. Глинский считал, что Завадского можно склонить к сотрудничеству.

Было решено организовать встречу вахмистра с начальником особого отдела. Вербовка прошла успешно. Завадский согласился сотрудничать. И вскоре начал давать ценные сведения. Прежде всего, был раскрыт резидент польской разведки М. Плихта, который работал на советской территории более двух лет.

Надо отдать должное, польские «миссионеры» майор Равич-Мысловский и подхорунжий Езерский действовали весьма профессионально. За достаточно короткий срок им удалось завербовать несколько информаторов, которые регулярно поставляли развединформацию. Агентов подбирали весьма умело. Некто Азанович работала на железнодорожной станции Могилев, бывший царский офицер Петрашевский трудился в тыловых органах 16‑й армии, военнослужащий Ефимов служил в полку внутренней службы. Однако теперь они работали «под колпаком» у Владимира Горева и его заместителя Станислава Глинского.

На исходе 1920 года вахмистр Завадский принес особо ценную информацию. Он сообщил, что майор Равич-Мысловский подготовил отчет для разведотдела польского Генерального штаба и командирует для этого курьера. Захватить пакет стало делом чести чекистов. Спецоперация по захвату отчета прошла успешно. Теперь в руках Ольского и Горева были не только полные данные по агентуре, но и компромат на польских шпионов, выдававших себя за офицеров связи.

Были арестованы 39 агентов польской военной разведки. 12 из них приговорены к расстрелу. Среди расстрелянных были и два предателя, сотрудники особого отдела армии Казимир Бораковский и Стефан Маркосик-Высоцкий.

Таким образом, шпионская миссия майора Равич-Мысловского полностью провалилась.

Потом были другие операции по ликвидации агентурных сетей польской военной разведки.

В мае 1921 года Владимир Горев получает повышение по службе. Он становится помощником начальника, а позже и начальником сектора оперативной части особого отдела Западного фронта.

Однако война закончилась, и теперь Владимир Ефимович — начальник сектора оперчасти особого отдела Московского военного округа. А с июля 1922 года заместитель начальника особого отдела округа.

##### * * *

Должность, которую занимал Владимир Горев, в системе контрразведки была, несомненно, высокой. Это при том что Владимир Ефимович был совсем еще молодым человеком. Казалась бы, служи да радуйся. И Горев служил, трудился, как привык с младых ногтей. Однако прекрасно понимал: базового военного образования у него нет. Боевой опыт, обретенный кровью и потом на фронте, есть. Умение вести контрразведывательную работу, накопленное в борьбе с польскими шпионами, есть. А вот крепкой академической военной теории, которую можно получить только в стенах военного учебного заведения, нет.

Все было как-то недосуг, то война с чехам и белогвардейцами на Востоке, то горячие бои с поляками на Западе. А теперь вот высокая должность, все вроде заслуженно, честно и правильно, можно, что называется, и передохнуть. Но Горев отдыхать и почивать на лаврах не хотел. Он хотел учиться. И когда Владимир Ефимович подал рапорт, откровенно говоря, не все его поняли и поддержали. Кто-то из сослуживцев так и сказал, мол, отучишься ты, «академиком» станешь, но время-то уйдет, выпадешь из обоймы. А потом куда? Тогда он только улыбнулся в ответ: не переживай, найдется для меня обойма. И ушел на курсы начальствующего состава в Военную академию РККА. Успешно окончил их и вновь поступил, теперь на Восточный факультет этой же академии.

На факультете изучали восточные языки, страноведение, общественно-политические предметы и международное право, а также военные науки общего академического курса.

Учился жадно, особенно был охоч к освоению иностранных языков. Впрочем, это у него еще с гимназических времен. Немецкий, французский, а теперь вот и китайский. Говоря современным языком, к учебе подходил творчески. Ведь китайский язык сложный. Как-то оставшись после лекций, решил показать свои языковые разработки преподавателю академии, известному востоковеду Всеволоду Колоколову. Горев знал, что профессор трудится над новой систематизацией иероглифов для составления словарей и изучения языка. Владимир Ефимович разработал свою систему, так называемую классификацию по четырем углам. Кстати, она существует и до сих пор.

Колоколов с интересом выслушал Горева, загорелся идеей, предложил подумать, поработать вместе, чтобы сделать систему более совершенной. Он слушал Владимира Ефимовича, удивлялся, восхищался оригинальным мышлением молодого красного командира. Потом оторвался от текста и сказал Гореву.

— Вам бы наукой заняться…

— Наукой! — мечтательно произнес Горев. — Это было бы здорово, Всеволод Сергеевич. Только кто же меня в нее пустит.

— А я похлопочу, — сказал профессор, — обязательно похлопочу.

К сожалению, хлопоты Колоколова ни к чему не привели. Горев оказался прав. В науку его не пустили. Ему-то толком и доучиться не дали. В мае 1925 года вызвали, и как в песне поется: «Дан приказ ему на запад…» Только Гореву приказали убыть на Восток, в Китай.

В начале 1924 года в городе Гуанчжоу провинции Гуандун правительство Южного Китая под руководством Сунь Ятсена, Гоминьдан и компартия Китая достигли договоренности о создании единого национального фронта. Сунь Ятсен установил дружественные отношения с Советским Союзом и обратился с просьбой направить в Китай политических и военных советников и оказать помощь в создании Национальной революционной армии.

Горева направили советником в 4‑й корпус китайской армии. Страна жила тяжело. Никаких привилегий у советников не было. Как писал профессор М. Капица: «Советники делили с солдатами и офицерами НРА и трудности похода и радости побед. Тяжелые условия жизни, отсутствие теплой одежды, плохое питание, болезни, изнурительная работа — ничто не могло сломить их высокого духа».

Главную свою задачу Владимир Ефимович видел в повседневной работе в воинских частях. Надо было глубоко изучить состояние войск, уровень боевой подготовки. А уровень этот, откровенно говоря, был не высок. Это говорило только об одном — надо, засучив рукава, заниматься организацией занятий. А это дело трудное, не каждому под силу. Приходилось усаживать за парты офицеров, читать им лекции, организовывать показные учения.

Работать с китайцами было не просто. «Среди китайских военачальников, — отмечал в своей книге «Записки военного советника в Китае» генерал-лейтенант А. Черепанов, — было тогда немало совершенных профанов в военном деле. У некоторых были излишне развиты самомнение или ложный стыд. При принятии решений они избегали предварительного обмена мнениями с советниками, а в критический момент теряли самообладание и способность руководить военными операциями».

Случалось такое и с Владимиром Горевым. И тогда руководство боевыми действиями приходилось брать на себя. Вскоре китайские генералы на деле убедились в глубине его военных знаний и умении командовать войсками.

Он всегда был рядом с китайскими командирами. Помогал правильно оценить обстановку, принять решение, организовать взаимодействие, отдать приказания.

«…Весьма большую пользу, — писал один из советских специалистов А. Хмелев, — в ряде решительных моментов принесли советники корпусов и дивизий. Если бы не было при корпусах и дивизиях наших военных советников… то вполне возможно, что ряд генералов допустил бы партизанщину, что могло бы, конечно, привести к поражению правительственных войск».

Более двух лет продлилась командировка Владимира Горева в Китай. Он работал в Гуанчжоусской группе войск, руководил разведывательной деятельностью в южных районах Китая, создавал разведшколу для подготовки специалистов-разведчиков, принимал участие в Северном походе, штурмовал Учан.

Переводчица, китаистка Вера Вишнякова-Акимова, которая работала в эти годы в Китае, в своей книге «Два года в восставшем Китае 1925–1927. Воспоминания» так вспоминает о встрече с Владимиром Горевым.

«В день нашего приезда ко мне подошел один молодой военный, которого знали в группе под фамилией Гордон. Он напомнил, как весной 1924 года на квартире у профессора В.С. Колоколова, где собрались студенты Института востоковедения, он делал сообщение об изобретенном им новом способе классификации китайских иероглифов по четырем углам. Я едва узнала слушателя восточного факультета Военной академии В.Е. Горева. Пытаясь придать себе солидный вид (в то время ему было всего двадцать шесть лет), он отпустил бакенбарды и обзавелся огромной шкиперской трубкой. Однако веселое, озорное выражение лица выдавало возраст. Словари по его системе теперь очень популярны даже в самом Китае».

Весной 1927 года его заслуги были высоко оценены. Владимир Ефимович Горев получил орден Красного Знамени. Поздней осенью того же года он возвратился в Москву.

По итогам своей командировки в Китай Горев под псевдонимом «Высокогорец» написал книгу «Китайская армия».

##### * * *

Изучая биографию Владимира Горева, не перестаю удивляться, куда только не бросала судьба моего героя. Как говорят на Руси: «Из огня, да в полымя». К тридцати своим годам кем он только не был — гимназистом, студентом-путейцем, красноармейцем, партизаном, командиром подразделений, контрразведчиком, слушателем военной академии, советником в воюющем Китае. Находился в плену, сидел под арестом в губЧКа.

По возвращении из Китая служил военным руководителем Коммунистического университета трудящихся Востока, проходил стажировку в должности командира стрелкового полка. И кто бы мог подумать, что в этот раз ждет его дальняя дорога через океан в Америку. А новая должность в кадрах Разведуправления Красной Армии именовалась, как нелегальный резидент в США.

Владимир Ефимович был третьим нашим резидентом в Соединенных Штатах. Первым был Вернер Раков, работавший там с 1925 по 1928 год, его сменил Ян Альфред Тылтынь.

Горев начинал в трудное время. Шел 1930 год. Весь капиталистический мир охватил жесточайший экономический кризис. Сократился выпуск промышленного производства, резко выросло число безработных. Миллионы недовольных вышли на улицы.

Начались провокации. Начальник нью-йоркской полиции Уоллен опубликовал в печати фальшивые письма, якобы пришедшие из Москвы, в которых акционерное общество «Амторг» «разоблачалось» как посредник в распределении денежных сумм на коммунистическую пропаганду в Америке.

И, конечно, в печати подняли страшный шум, объясняя выступления миллионов американских безработных «коммунистической деятельностью» Москвы.

В мае 1930 года палата представителей Конгресса США большинством голосов приняла резолюцию конгрессмена Гамильтона Фиша о расследовании деятельности «красных» в Америке.

Следует отметить и еще одну особенность. По сути, Владимира Горева отправляли на войну в стан врага. Дело в том, что руководство Наркомата по военным и морским делам не исключало возможности большой войны против СССР в 1932–1933 годах. Такое заключение было сделано военными аналитиками еще в 1927 году по перспективному плану развития народного хозяйства СССР. В этом заключении напрямую указывалось: «…мы едва ли можем рассчитывать на второй мирный пятилетний план».

Американцев действительно очень волновал наш пятилетний план. Сегодня об этом как-то странно читать, но, как говорят, слов из песни не выбросишь. Вот как автор книги «Покушение на ГОЭЛРО» Александр Поляков описывает разговор вице-президента «Амторга» Федора Зявкина с корреспондентом газеты «Нью-Йорк пост» Никерброкером на борту корабля, который направлялся из Европы в США в октябре 1929 года.

«Никерброкер раздраженно и резко закричал:

— Цель вашей индустриализации и пятилетки — это захват мирового рынка. Вы задушили Европу своим демпингом, а теперь беретесь за Америку.

— Какой демпинг? — весело остановил его Зявкин. — В этом году мы у вас закупили оборудования на сто семьдесят семь миллионов рублей золотом — ведь это двадцать процентов всего вашего экспорта, а продали Америке своих товаров только на сорок миллионов. Позвольте спросить — какой же это демпинг? У вас возникли трудности, бушует кризис, вам выгодно с нами торговать. Вот вы — представитель свободной печати — и объясните это своим читателям.

— Нет! Мы будем убеждать американских читателей, что все теперешние трудности в Америке объясняются советской пятилеткой и вашим демпингом!

— Ну, это дело вашей совести, господа, — ответил Зявкин, а про себя подумал: «Только где она у вас?»

Тяжелые обвинения, что и говорить: все трудности в Америке объясняются советской пятилеткой. Так что руководители Наркомата по военным и морским делам неспроста опасались большой войны против СССР.

Вот в такой обстановке пришлось начинать свою деятельность нашему нелегальному резиденту. «Амторг» был под колпаком у спецслужб, советских легальных резидентур в США пока не существовало. Первый военный атташе СССР в США Владимир Клейн-Бурзи появится только в январе 1934 года. Военно-морской атташе Пауль Орас прибыл еще позже — в апреле того же года. Так что до 1934 года военная разведка не могла вести работу с легальных позиций. Вся тяжесть разведдеятельности ложилась на нелегальную резидентуру.

О работе Владимира Горева в США мало что известно. Это одно из самых больших белых пятен в его биографии. Тем не менее кое-что удалось найти.

Исходя из задач, которые ставило перед своими резидентами Разведуправление, можно понять, что Владимир Ефимович занимался в первую очередь научно-технической и экономической информацией, а также сбором военных и военно-политических сведений.

Еще первому резиденту Ракову в плане работы в США в 1925–1926 годах ставилась как важнейшая задача: добыча сведений в области военной техники и промышленности. «Эта область, — подчеркивалось в плане, — выдвигается как основная, так как для Красной Армии и нашей военной промышленности в высшей степени важно достичь уровня современной военной техники в передовых капиталистических странах и быть в курсе всех основных тенденций ее развития».

Эта же задача оставалась актуальной и для последующих резидентов. Подтверждением этому служит и тот факт, что после открытия аппаратов военного и военно-морского атташе СССР в США их возглавили опытные военные инженеры.

Военный атташе Клейн-Бурзи до назначения в США — преподаватель Военно-технической академии РККА, начальник артиллерии Кавказской Краснознаменной армии, начальник артиллерийских курсов усовершенствования командного состава РККА. Его помощник Владимир Бегунов окончил отделение механиков броневой военной школы, авто-инженерный факультет Высшей военной автобронетанковой школы в Петрограде, Ленинградский технологический институт. Командирован в аппарат атташе с должности начальника отдела управления механизации и моторизации РККА.

Военно-морской атташе Пауль Орас — выпускник механического факультета Военно-морской академии.

Не будем забывать, что и Владимир Горев по первому образованию (пусть и завершенному) инженер. Так что направленность деятельности советских военных разведчиков предельно ясна.

Эту мысль подтверждает и автор книги «Советская разведка в Америке» Владимир Позняков. «Весьма серьезное внимание, — пишет он, — уделялось резидентурами РУ… сбору информации, относящейся к производству и использованию в Соединенных Штатах танков, бронемашин, и специальных видов автомобилей, без которых моторизация и механизация Красной Армии были бы просто немыслимы.

С достаточной степенью вероятности можно предположить, что в этом же направлении работал в январе 1920 — мае 1933 годов и резидент-нелегал Разведывательного управления В.Е. Горев (Высокогорец): то, что по возвращении в СССР он немедленно был назначен помощником начальника автобронетанкового управления РККА, едва ли было случайным».

Следует уточнить, в повествование Владимира Познякова закралась неточность: после пребывания в США Горев был назначен помощником начальника автобронетанковых войск Ленинградского военного округа.

«Одной из самых успешных операций, — считает Позняков, — осуществленных РУ в эти годы в Америке, стало приобретение лицензии на производство, чертежей и двух прототипов быстроходного колесно-гусеничного танка, созданного прославленным американским инженером-изобретателем Уолтером Кристи».

Этот танк под маркой БТ‑2 был изготовлен в СССР и в 1931 году принят на вооружение. В дальнейшем наша промышленность выпустила тысячи таких машин. Более того, БТ‑2 модифицировали, и он стал ведущим легким танком Красной Армии 30‑х годов.

Однако резидент Горев занимался не только добыванием документации и образцов передовой военной техники и оружия. Совершенно случайно, изучая оперативные дела другого разведчика, который работал в США значительно позднее, в спецархиве ГРУ удалось найти подтверждение тому, что Владимир Ефимович вел и вербовку агентов.

Так, он завербовал некоего Роберта Цельниса. Это, скорее всего, псевдоним, а вот истинную фамилию мы вряд ли узнаем. По национальности новый агент был не то латышом, не то ирландцем американского происхождения.

Некогда он учился в Колумбийском университете, но не окончил его. Придерживался левых взглядов. Некоторое время жил в Германии, в период революционных событий 1923 года принимал в них активное участие.

Вновь возвратился в США, трудился в типографии. Цельнис включился в деятельность резидентуры, привлек к сотрудничеству несколько человек. Он получил оперативный псевдоним «Сотый».

Без малого три с половиной года работал в США нелегальный резидент Владимир Горев. Однако пришло время передать нелегкую должность другому. Этим другим оказался Александр Хаскелевич-Улановский. Владимир Ефимович познакомился со сменщиком, с его семьей. Надо сказать, что жена и дочь Александра Надежда и Майя Улановские были очарованы Горевым. Через много лет в своей книге «История одной семьи», изданной в 1982 году в г. Нью-Йорке, они напишут о Владимире Ефимовиче.

«Когда мы приехали, прежний резидент, Владимир Горев, которого сменил отец, собирался в Москву. Горев был необычайным человеком. Красивый, светловолосый, у немцев считался бы образцом арийца. А происходил из белорусской крестьянской семьи. И этот человек сделал из себя безупречного джентльмена. Он просвещал нас, как себя вести в обществе, показывал, например, как снимать в лифте шляпу, если входит дама. Всё это он проделывал совершенно естественно. На американцев производил впечатление настоящего аристократа. Они его все боготворили».

##### * * *

После возвращения на Родину Владимир Горев приехал в город своей юности. Приехал не в отпуск, а на службу. В штаб округа, помощником начальника автобронетанковых войск. И попал, что называется, с корабля на бал.

Весной 1932 года Комиссия Обороны при Совете Народных Комиссаров СССР по докладу Реввоенсовета приняла постановление по формированию механизированных корпусов. Первые два корпуса начали формироваться на базе стрелковых дивизий в Украинском и в Ленинградском военных округах. Так что в управлении бронетанковых войск округа было забот хоть отбавляй.

Одно дело стрелковое соединение, и совсем другое — механизированный корпус. Так, в 11‑й мехкорпус вошли две мехбригады на танках Т‑26 и БТ, стрелково-пулеметная бригада, разведывательный, химический, саперный батальоны, батальон связи, зенитно-артиллерийский дивизион, рота регулирования и техническая база.

Опыта формирования таких соединений в Красной Армии не было. В 1929 году создали первый опытный механизированный полк, в 1930‑м — первую мехбригаду. Такие бригады должны были стать основой корпусов.

В 1933 году принимается новый план развития PKKA на вторую пятилетку. К 1938 году планируется создать 25 механизированных бригад.

Летом 1934 года Горева вызвал к себе начальник автобронетанковых войск округа.

— Ну что, Владимир Ефимович, принимай 31‑ю мехбригаду. Надо сделать из нее боевое соединение, лучшее в округе.

Прошло полгода как Горев вступил во временное командование бригадой. Командир корпуса М. Бакши написал аттестацию: «Тов. Горев вступил во временное командование (31 механизированной) бригадой в июле 1934 г. на основании приказа ком. войсками ЛВО. В самый короткий срок тов. Горев сумел ухватить основное в деле руководства боевой подготовкой и, несмотря на свой небольшой командный опыт, к осенним смотрам подтянул все свои части почти на один уровень.

Тов. Горев — культурный, энергичный, растущий командир с большой инициативой. Быстро ориентируется в обстановке — в поле (судя по играм и осенним окружным маневрам), правильно оценивая все данные обстановки, ярко выражая свою волю в принимаемом решении, умеет четким командным языком отдать приказ. Тактическое использование мехсоединений знает хорошо — работает над этим вопросом. Хорошо организует и проводит занятия с начсоставом.

Инициативен. В походах вынослив. Имеет неплохие навыки в деле организации проверки исполнения. Отношение к подчиненным ровное, сам дисциплинирован. Политически развит хорошо. Много уделяет внимания основным вопросам боевой подготовки — это тактическая подготовка начсостава, состояние материальной части, вождение, огневое дело. Бригада, судя по последним нашим смотрам, стала подтягиваться в строевом отношении и в деле физической подготовки. Материальную часть танка и оружия знает.

Вывод: достоин выдвижения во внеочередном порядке на должность командира мехбригады».

В соответствии с выводом комкора Владимир Горев уже в начале 1935 года стал командиром и военным комиссаром 31‑й отдельной механизированной бригады.

Через несколько месяцев ему присвоят звание «комбриг». А в феврале 1936‑го Владимир Ефимович будет удостоен ордена Красной Звезды, как написано в наградном листе, «За выдающиеся успехи в боевой, политической и технической подготовке соединений, частей и подразделений Рабоче-Крестьянской Красной Армии».

Это, собственно, и есть высокая оценка деятельности Горева на посту командира соединения.

На этом очередной мирный период жизни и службы комбрига Горева закончился. Его вызвали в Разведуправление Красной Армии. Начальник управления комкор Семен Урицкий в аттестации на Горева написал: «Отличный командир, хорошо проявляет себя и на строевой, и на разведывательной нелегальной работе».

Владимиру Ефимовичу предложили поехать в воюющую Испанию военным атташе Советского Союза. В сентябре 1936‑го он был уже в Мадриде.

##### * * *

Илья Эренбург в своей книге «Люди, годы, жизнь» написал замечательные слова: «Испания — это двадцать миллионов Дон Кихотов в лохмотьях… Когда большие, передовые, хорошо организованные народы один за другим начали готовиться к капитуляции перед фашизмом, испанский народ принял неравный бой: Дон Кихот остался верен и себе, и человеческому достоинству».

Военному атташе Владимиру Гореву присвоили псевдоним «Санчо». Не знаю почему. Может, из любви к роману Сервантеса, а может, еще почему-то. И хотя Владимир Ефимович совсем не похож на литературного героя, было в нем какое-то внутреннее обаяние, которое сближало его с испанцами.

«Большой, плечистый, — вспоминала о нем переводчица Е. Константиновcкая, — вечно с трубкой в зубах, всегда оживленный, остроумный, очень вежливый, он был душой ежевечерних собраний, происходивших в помещении, где находился штаб. Там всегда было много народу, приезжали советники с фронтов, танкисты, летчики…

Все, кто встречался с В.Е. Горевым, сохранили яркие воспоминания об этом выдающемся человеке. Испанцы его глубоко уважали».

Однако уважение это не пришло само по себе. У Владимира Ефимовича уже был опыт работы с иностранными военачальниками в Китае. Свои сложности возникли у наших советников и в отношениях с испанскими генералами и офицерами. Большинство из них, особенно на первых порах, были не в восторге, что им прислали коммунистов. Горев и его коллеги прекрасно понимали это. По-другому и быть не могло: у кадровых офицеров испанской армии воспитывали совсем иные взгляды на жизнь и службу. И они оказались весьма далеки от советских. Именно поэтому Владимир Ефимович не уставал повторять — советники должны вести себя сдержанно, с достоинством и честью, на деле доказывая свой высокий профессионализм. Смело и грамотно действовать в боевой обстановке.

Но, право же, очень сложно было вести себя сдержанно и с достоинством, когда от «подсоветных» испанских командиров на версту несло чванством, высокомерием, бюрократизмом, пренебрежительным отношением к солдатам. Порой доходило до полнейшего абсурда. И это на фронте, во время боевых действий. Таких примеров достаточно.

Советский военный советник наблюдает, как артиллерийская батарея «утюжит» пустое место на позициях противника. А рядом выдвигается колонна мятежников. Советник пытается уговорить комбата перенести огонь по противнику. Но тот упорно отказывается, ссылаясь на приказ старшего начальника.

Или двухчасовой обед в разгар боевых действий. Помните старую армейскую шутку: война войной, а обед по распорядку. Гореву казалось, что эта шутка родилась именно там, в Испании. Несмотря ни на какие уговоры советников, испанские командиры не прерывали обеденных часов.

А уж о внутрипартийных распрях и говорить не приходилось. Советские в разборки не вмешивались, но уж очень они мешали боевой работе. Обычное дело, когда анархисты не выполняли приказы командиров-социалистов, отказывались помочь боеприпасами, продуктами питания.

Разумеется, испанские генералы и офицеры то и дело устраивали проверки советникам. Как, к примеру, комбриг Энрике Листер, сам выпускник советской Военной академии им. М.В. Фрунзе, тем не менее устроил проверку только что прибывшему советнику «полковнику Малино». Так звали в Испании Родиона Малиновского, будущего Маршала Советского Союза.

Он вывел Малиновского на позиции, которые простреливались противником и под пулями разъяснял обстановку. Родион Яковлевич, опытный военный, сразу понял суть бравады Листера, но возражать не стал.

Вот как описывает 108‑ю бригаду республиканской армии доброволец-латыш Рудольф Лацис, в которой ему пришлось служить в звании лейтенанта.

«Около десяти часов встает командир бригады и приглашает к себе парикмахера. Когда мы садимся завтракать, уже двенадцатый час.

В два часа дня в батальонах приступают к послеобеденным занятиям, в штабе становится тише. Но вскоре подают обед — обильный, из четырех-пяти блюд, потом кофе и по рюмке коньяку. Обед похож на небольшой банкет. Он тянется три-четыре часа. После шести занятия в батальонах кончаются. Кругом царит удивительное спокойствие, даже скука. Я не понимаю, что это — просто беспечность, халатность или нечто похуже.

Пытаюсь выяснить, какой в батальоне план занятий. Оказывается, что никакие тактические учения — отделения, взвод в наступлении, обороне, разведке — не проводятся».

И вот такое, весьма разнородное, разнопартийное, далекое от понимания дисциплины, профессионально слабо подготовленное войско следовало организовать, обучить и противопоставить мятежникам.

Но было ведь и похуже этого. Мне рассказывал генерал Николай Патрахальцев. Когда он приехал в Испанию молодым капитаном, его направили советником в недавно сформированный отряд, который располагался в деревне на берегу реки Тахо.

Командиром отряда был крестьянин по имени Мохин. Он плохо представлял свои обязанности, не знал, с чего начинать и как руководить людьми, и несказанно обрадовался «советико» Николаю. И таких отрядов в Испании было немало. Так что можно с полной ответственностью сказать: роль советских военных советников в Испании под руководством Яна Берзина и Владимира Горева огромна.

Полковник П. Липин, доброволец-танкист, который в Ленинградском округе служил под руководством Горева, так вспоминал о его деятельности в Испании.

«Первым, кого я увидел, был комбриг В.Е. Горев. Всего полгода назад я служил под его командованием на родине. Радостно встретиться с Горевым здесь, в Мадриде… Немногочисленные сотрудники нашего военного атташе целые дни проводили на фронте, завтракали и обедали, где придется, а вот на ужин по неписаному закону все съезжались к гостеприимному обаятельному Гореву…

Наши доклады о положении на фронте выслушивал комбриг В.Е. Горев, иногда присутствовал главный военный советник Я.К. Берзин. Часто на доклады приезжали советские танкисты-добровольцы. Они доставляли сведения о действиях противника, о новых частях, появившихся на том или другом участке фронта, привозили захваченные у врага документы, карты, данные о передвижениях войск в тылу, материалы допроса пленных. Каждого докладчика можно было прервать, поправить или добавить к докладу существенную деталь. Непосвященным такие совещания показались бы неорганизованными, бессистемными, но на самом деле все шло по установленному раз и навсегда порядку, и у комбрига Горева после таких совещаний вырисовывалась полная и четкая картина обстановки на фронте».

Одна из самых героических страниц испанской войны — оборона Мадрида. Франко предпринял тщетные попытки захватить столицу Испании. Город штурмовали самые отборные войска фашистов.

«В ноябрьские дни, — напишет Илья Эренбург, — Горев сыграл огромную роль, помог испанцам остановить фашистов в предместьях Мадрида».

Генерал-полковник Хаджи Мамсуров, сам участвовавший в обороне города, так говорил о роли Владимира Горева.

«Зона обороны создавалась и существовала как самостоятельный фронт с прямым подчинением Министру обороны и Президенту республики. Возглавил этот фронт так называемый Совет обороны Мадрида, во главе которого формально числился командующий и председатель совета обороны генерал Мияха. Главным советником у него был комбриг Владимир Ефимович Горев — очень толковый, грамотный смелый командир, владеющий английским и испанским языками. До приезда в Испанию он командовал одной из лучших в Красной Армии танковых бригад, потом находился на посту военного атташе».

Горев со своими помощниками реально и разрабатывал план обороны Мадрида. Фашистам так и не удалось взять столицу. Франко пришлось признать, что, несмотря на огромные потери, «красные» всё же смогли отстоять столицу.

«Владимиру Ефимовичу завидовали. — скажет тот же Мамсуров. — Да еще как! Героическая оборона Мадрида прославила Горева».

Мятежники достаточно быстро оправились после поражения под Мадридом. Весной 1937 года Франко стянул свои войска на севере. Горева назначают советником президента и направляют на Северный фронт.

Вот как дальнейшие события описывает Илья Эренбург: «Когда Франко начал операции на севере, Горев отправился с переводчицей Эммой в Басконию. Франко сосредоточил на севере крупные силы; немецкая авиация наносила массированные удары. Республиканцы четыре месяца защищались, отрезанные от основных сил, взятые в кольцо. Настала развязка. В Хихоне, который должен был со дня на день пасть, было двадцать шесть советских военных во главе с Горевым, среди них раненые, больные и Эмма.

В эскадрилье, созданной Мальро, в первые месяцы войны сражался веселый француз, прекрасный летчик Абель Гидес. Летом 1937 года он вернулся в Париж. Узнав, что советские товарищи не могут выбраться из окружения, Гидес раздобыл крохотный туристический самолет и полетел в Хихон. Горев хотел улететь последним. Гидес совершил три рейса, среди других спас Эмму, а когда он полетел в четвертый раз, его обстреляли фашистские истребители. Милый смелый Гидес погиб. А он только перед этим женился…

Горев и несколько оставшихся с ним товарищей ушли с партизанами в горы. Их вывез советский самолет. Все это было чудом. Мы радовались — спасся Горев! А полгода спустя героя Мадрида оклеветали, и тут уже не могло быть никаких чудес. Горев погиб в Москве».

Все было именно так. В октябре 1937 года он возвратился со своей очередной войны на Родину. За боевые заслуги в Испании его удостоили самой высокой награды — ордена Ленина. Постановление ЦИК СССР состоялось в январе 1937 года.

2 ноября был награжден вторым орденом Красного Знамени. А через два с небольшим месяца арестован.

«Владимир Ефимович Горев… — напишет проникновенные строки Илья Эренбург. — Ему не было и сорока лет, но он обладал большим военным опытом. Умный, сдержанный и вместе с тем чрезвычайно страстный, осмелюсь сказать — поэтичный, он покорял всех, мало сказать, что ему верили, — верили в его звезду».

Но были и те, кому звезда комдива Горева светила слишком ярко. 20 июня 1938 года его звезда погасла.

### «Лазутчики капиталистического мира»

Война в Испании, безусловно, забирала много сил у Разведуправления РККА, однако ответственность за работу в других странах Европы и Азии с военной разведки никто не снимал.

С 1935 года в Болгарии действовал первый советский военный атташе и резидент полковник Василий Сухоруков. До этого он уже имел опыт работы за рубежом в Китае и теперь активно взялся за развертывание агентурной сети. Именно он начинал разработку болгарского генерала Владимира Заимова, будущего советского военного разведчика, Героя Советского Союза. Эту работу продолжил коллега и сменщик Сухорукова — полковник Александр Бенедиктов.

В Германии Советский Союз представляли военные атташе Василий Левичев, Борис Вершинин, однако успешнее всего легальная резидентура Разведуправления РККА работала накануне войны под руководством генерала Василия Тупикова и его заместителя полковника Николая Скорнякова.

В Великобритании достаточно результативно справлялся со своими обязанностями военно-воздушный атташе комбриг Иван Черний (Черный). Он наладил сотрудничество с чехословацкой военной разведкой. Офицеру Лондонской резидентуры Семену Кремеру удалось завербовать начальника отдела Главного штаба Чехословацкой армии полковника Франтишека Моравеца.

Все эти факты говорят о том, что во второй половине десятилетия военная разведка начинала уверенно выходить из кризиса, порожденного серией крупных провалов конца 20‑х — начала 30‑х годов. Однако это движение было прервано кровавыми сталинскими репрессиями.

В числе первых, кто попал под каток этих репрессий, был один из ярчайших представителей «корпуса» военных атташе комкор Витовт Путна. Его отозвали из Лондона и арестовали еще в августе 1936 года. Пока на свободе находились все будущие участники «заговора Тухачевского», а Витовт Казимирович уже сидел в тюрьме. В том же месяце в подвалах Лубянки оказался и заместитель командующего Ленинградским военным округом, легендарный комкор Виталий Примаков, большевик с дореволюционным стажем, создатель и первый командир 1‑го червонного казачьего полка, член ЦИК и ВЦИК СССР, кавалер трех орденов Красного Знамени.

В мае 1937 года пришло время остальных «заговорщиков». 8 мая был арестован начальник Военной академии командарм 2‑го ранга Август Корк, 15‑го — начальник управления по командно-начальствующему составу РККА комкор Борис Фельдман, 22‑го взяли Маршала Советского Союза Михаила Тухачевского и председателя центрального Совета ОСОАВИАХИМа Роберта Эйдемана, 28‑го — командующих Киевским и Белорусским военными округами командармов 1‑го ранга Иону Якира и Иеронима Уборевича. Всего 8 человек. Дело рассматривало Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР, а, по сути, их же недавние сослуживцы Алкснис, Блюхер, Буденный, Шапошников, Белов, Дыбенко, Каширин, Горячев и председатель Военной коллегии Ульрих.

«Шпионское фашистское отребье», «лазутчики капиталистического мира», «гадина шпионажа», «диверсанты и убийцы» — вот маленькая толика тех «ярких» эпитетов, которыми «наградили» Тухачевского и его товарищей по скамье подсудимых.

Через 20 лет, в 1957 году, справедливость восторжествует, Военная коллегия Верховного суда отменит свой приговор от 11 июня 1937 года и реабилитирует участников «заговора».

Отмечу только, что из 8 репрессированных трое были военными атташе — Август Корк работал в Германии в 1928–1929 годах, Виталий Примаков в Афганистане в 1927–1928 годах и в Японии в 1928–1930 годах. Витовт Путна оставался в должности военного атташе в Великобритании до дня своего ареста.

Однако это было только начало. В мае 1937 года органами НКВД брошены в тюрьмы несколько десятков командиров и политработников высшего звена. Среди них бывшие военные дипломаты, а ныне начальник управления связи РККА комкор Роман Лонгва, работавший в Китае в 1926–1927 годах; заместитель председателя ЦК ОСОАВИАХИМа комкор Гаспар Восканов (Восканян), представлявший нашу страну в Финляндии (1926–1928 гг.), в Турции и одновременно в Италии (1929–1930 гг.); начальник отдела внешних сношений НКО комкор Анатолий Геккер — первый советский военный атташе в Китае (1922–1925 гг.), в Турции (1931–1933 гг.).

В этом скорбном списке комдив Борис Бобров, военный атташе при постпредстве СССР в Литве в 1920–1921 годах. Его взяли уже на посту начальника штаба Белорусского военного округа.

Комбрига Василия Богового, военного представителя СССР в Польше в 1928–1931 годах, арестовали в его кабинете в Разведуправлении Красной Армии. К тому времени он уже руководил 5‑м отделом.

Известный военный атташе в Германии (1925–1928 гг.) и в Италии (1934–1936 гг.) комкор Сергей Петренко-Лунев после зарубежной командировки работал военным консультантом в Совете Народных Комиссаров. Он тоже пополнил ряды «врагов народа».

Бригадный комиссар, военный и военно-морской атташе в Японии (1925–1926 гг.) Карл Янель был начальником иностранного отдела ВВС РККА. Представляете, начальник иностранного отдела! Ну как из него не сделать «шпиона». НКВД такой шанс упустить не могло.

А вообще, когда разбираешься в делах репрессированных только в одном 1937 году, порой теряешь чувство реальности. Разум и сердце отказываются верить, что подобное могло существовать как таковое. Но ведь существовало.

Кроме тех, кого я уже назвал, хочу перечислить имена и фамилии военных атташе, в разные годы работавших по всему миру, достойно представлявших нашу страну и погибших в застенках НКВД в этом тысячу раз треклятом году.

Это полковник Александр Аппен (Хмелев) (Персия, 1922 год), капитан 2‑го ранга Эрнест Батис (Турция, 1930–1932 гг.), комдив Семен Венцов-Кранц (Франция, 1933–1936 гг.), полковник Константин Звонарев (Турция, 1922–1924 гг.), флагман флота 2‑го ранга Иван Кожанов (Япония, 1927–1929 гг.), комбриг Иван Клочко (Прибалтика, 1926–1927 гг., Польша, 1927–1929 гг., Турция, 1933–1936 гг.), комкор Василий Левичев (Германия, 1933–1934 гг.), комкор Эдуард Лепин (Финляндия, 1931–1932 гг., Польша, 1932–1933 гг., Китай, 1934–1937 гг.), полковник Алексей Мазалов (Эстония, 1931–1934 гг.), комдив Иван Ринк (Афганистан, 1924–1926 гг., 1928–1930 гг.), комбриг Николай Семенов (Литва, 1932–1933 гг., Польша, 1933–1936 гг., Франция, 1936–1937 гг.), Константин Соколов-Страхов (Афганистан, 1926–1927 гг.), Харальд Туммельтау (Италия, 1932–1934 гг.), Кирилл Янсон (Италия, 1925–1928 гг.).

Из тех, кого репрессировали в 1937 году, выжило только двое — полковник Ади Маликов, военный атташе в Персии в 1927–1931 годах, и коринженер Яков Фишман, военный представитель СССР в Германии (1921–1923 гг.) и в Италии (1924–1925 гг.). Надо сказать, НКВД в те годы работало «на совесть», они брали не только действующих сотрудников, но и давно распрощавшихся с военной службой. Так, Константин Мехоношин, член партии с 1913 года, известный в 1917 году как член Петроградского совета и Военно-революционного комитета, впоследствии председатель РВС нескольких фронтов и армий, был командирован в 1926–1927 годах в Польшу в качестве военного атташе. После этого трудился на руководящих постах в Госплане, входил в коллегию Наркомата связи. В последнее время директорствовал в НИИ океанографии и морского хозяйства. Но и его не пощадили. В ноябре 1937 года Константин Александрович был арестован и расстрелян.

Следующий, 1938 год также начался с арестов в «корпусе» военных атташе. Отозван из Великобритании и взят под стражу инженер-флагман 3‑го ранга Лев Анципо-Чикунский. Та же участь постигла военных атташе: в США — военинженера 1‑го ранга Владимир Бегунова, в Турции — полковника Александра Емельянова-Сурика, в Финляндии — полковника Петра Иванова. Схвачены и брошены в тюрьму известный разведчик, нелегальный резидент в Америке, позже военный атташе в Испании комдив Владимир Горев, представитель РСФСР в Финляндии в 1921–1922 годах полковник Ян Аншевиц (Аншевич), военный атташе в США (1934–1936 гг.) комбриг Владимир Клейн-Бурзи (Бурзин).

Разыскали энкавэдэшники и персонального пенсионера НКО, военного атташе Павла Сытина. Не посмотрели на то, что он уже несколько лет в запасе, давно отошел от дел. Разглядели в нем замаскировавшегося врага. А ведь Павел Павлович с первых дней революции перешел на сторону Советской власти, в 1918 году командовал Южным Красным фронтом, да и потом почти 20 лет честно служил Красной Армии. Заслуги — по боку. Припомнили ему и юнкерское училище, и Николаевскую академию Генерального штаба, и золотые генеральские эполеты. Даже георгиевские кресты за храбрость на фронте в упрек поставили. И вправду, если первая сабля червонного казачества Примаков да член РВС Республики Мехоношин «шпионы и враги», что уж тут о царском генерале судачить. Под расстрел его. Так и погиб один из первых советских военных атташе Павел Павлович Сытин.

Из множества брошенных в тюрьму в 1938 году военных атташе, по моим данным, спаслись двое — полковник Василий Сухоруков, в 20‑е годы работавший в Харбине, и Владислав Коссов — военно-морской атташе в Швеции (1931–1936 гг.).

По приговору суда Василий Тимофеевич отсидел в сталинских лагерях 17 лет. Вышел только в 1955 году. Реабилитирован, восстановлен в кадрах Советской Армии.

Владислав Ричардович также был репрессирован, уволен из флота. Второй раз арестован в 1940 году, но оправдан военным трибуналом. Коссову посчастливилось вновь вернуться на флот в 1941 году. В войну он преподавал в военно-морских учебных заведениях.

Но такое счастье улыбнулось лишь единицам. Даже когда отшумели, откатились в прошлое самые страшные, кровавые 1937 и 1938 годы, карательные органы упорно выискивали жертвы. И находили.

В 1939 году сотрудники НКВД арестовали 60‑летнего работника Центрального архива Красной Армии Ардалиона Бобрищева. Арделион Александрович получал звание полковника дважды — в 1915‑м, на войне, и в 1936‑м. Военным атташе тоже был дважды — в Финляндии (1922–1923 гг.) и в Персии (1924–1927 гг.). Не пощадили старика. Он умер в Лефортовской тюрьме.

Комбрига Александра Лангового арестовали уже в 1940 году. Он воевал в Первую мировую, в Гражданскую. Александр Алексеевич принимал самое активное участие в известной чекистской операции «Трест», которая проводилась в 1921–1927 годах. Ланговой выезжал за рубеж, встречался с лидерами белой эмиграции, выдавая себя за помощника начальника «Монархической организации Центральной России» (МОЦР). Был награжден орденом Красного Знамени.

Позже, в 1931–1933 годах, проходил службу в качестве военного атташе в Персии.

Кажется, ничего не предвещало беды, но весной 1940 года комбрига Александра Лангового взяли. К счастью, не расстреляли. Вышел он на свободу через 15 лет.

А вот военинженеру 1‑го ранга Паулю Юрьевичу Орасу, военно-морскому атташе в Швеции в 1926–1928 годах, в Италии и Греции в 1933–1934 годах и в США в 1934–1936 годах, повезло меньше. Его также арестовали в 1940 году, дали 10 лет, и он умер в тюрьме.

Не успокоились наши органы НКВД и в 1941 году. Уже враг, не мифический, а истинный, вполне реальный стоял на пороге. Фашистская Германия стягивала свои дивизии на нашу границу. Казалось бы, есть чем заняться. Но они все выискивают «врагов» среди офицеров и генералов Красной Армии.

В июне, когда до начала войны оставались считаные дни, арестованы комдив Николай Васильченко и комбриг Иван Черний (Черный). Оба в Красной Армии с 1918 года, коммунисты, участники войны. Николай Николаевич успел повоевать еще в Первую мировую, а в Гражданскую уже был военным летчиком, потом командиром авиаотряда. Иван Иосифович в Гражданскую воевал под Оренбургом, на ферганском направлении. После окончания академии командовал авиаэскадрильей. Потом оба возглавили авиационные бригады: Васильченко — 1‑ю, а Черний — 18‑ю тяжелую.

В 1933 году Васильченко посылают военно-воздушным атташе во Францию. Это он организует переправку советских пилотов в Испанию.

Черний в 1936 году командирован в Великобританию на ту же должность.

Николай Васильченко возвращается из Парижа в 1939‑м. Его увольняют из ВВС, но в следующем году восстанавливают в кадрах. Он преподает в Военно-воздушной академии им. Н.Е. Жуковского.

Иван Черний отозван на родину в 1940‑м. Он проходит службу в этой же академии. В июне 1941 года с разницей в несколько дней их арестовывают. Из тюрьмы они уже не вернутся.

Итак, каков же результат борьбы органов НКВД с различного рода «шпионами», «фашистскими недобитками», «врагами советского народа»? К горькому сожалению, этого результата не знает никто. До сих пор не подсчитаны потери, которые понес «корпус» военных атташе в ходе сталинских репрессий. Из названных (а я называл только имена военных представителей, но были еще их помощники, секретари ВАТ и т. д.), по моим данным, выжило всего несколько человек, остальные расстреляны или умерли в тюрьмах, лагерях.

Каково же было состояние легальных резидентур в этот период? Их работа оказалась практически парализованной.

Вот что пишет по этому поводу Владимир Позняков в своей книге «Советская разведка в Америке».

«…Реальные возможности резидентур ИНО, РУ и 1‑го управления ВМФ в Соединенных Штатах были в этот период не слишком велики. Развязанный Сталиным в 1936–1939 гг. «большой террор» привел к тому, что штат их сотрудников резко уменьшился: в СССР было отозвано несколько десятков офицеров этих служб. Разведывательное управление лишилось легального резидента В.А. Клейн-Бурзи (1936 г.), нелегалов А.А. Адамса, Б.Я. Букова (1938 г.), А.Ф. Маншейта (1937 г.) и 17 сотрудников.

Сильно пострадали и резиденты ИНО…» Далее автор подчеркивает: «Нехватка кадровых разведчиков побудила Сталина и руководство разведывательных служб к принятию срочных и неортодоксальных мер…»

Что же это за меры? Они укладываются в очень простое определение — если нет разведчиков, их задачи выполняют дипломаты. Так, по решению Совнаркома СССР при нашем постпредстве в Вашингтоне было создано так называемое бюро технической информации. Его работу осуществляли посол Уманский, советник Громыко, вице-консул в Нью-Йорке Заикин и другие дипломаты. Отсюда и утверждение Павла Судоплатова в своих мемуарах, что посол Уманский вынужден был выполнять обязанности резидента ИНО и отчасти Разведуправления. Это, в сущности, подтверждает и сам Уманский, который летом 1939 года обращается к Молотову и просит решить вопрос об аппарате военного атташе при постпредстве.

В той или иной мере «американская» ситуация была характерна и для других стран. Военных атташе, резидентов, агентов отзывали, сажали в тюрьму, расстреливали, не очень-то обращая внимание на страны, в которых они пребывали. Создав подобное положение, потом по-русски, мужественно из него выходили. Ведь все прекрасно понимали: война на пороге. А без разведки в предвоенное и в военное время, как в той известной песне из любимого кинофильма: ни туды и ни сюды.

Так какова же была наша легальная разведка накануне Великой Отечественной войны и в войну?

До сих пор у историков в этом вопросе нет единства. Одни считают, что советская разведка выполнила свое предназначение, вскрыла планы Гитлера и своевременно докладывала об этом руководству страны. Но существует и другое мнение, что именно военная разведка виновата в провалах первого периода войны. Она, мол, не смогла разгадать агрессивные намерения фашистской Германии и вовремя донести до сознания Сталина всю опасность готовящегося нападения.

Вряд ли в следующей главе повествования мне удастся разрешить этот давний спор. Да я и не преследую подобную цель, а вот рассказать, как действовали в предвоенные и в военные годы советские дипломаты в погонах, постараюсь. В том и состоит моя главная задача.

### «Германия готовится начать войну против СССР»

30‑е годы ХХ века — это годы нарастания угрозы развертывания Второй мировой войны.

Год 1935‑й. Италия захватывает Албанию. В 1936‑м начинается интервенция Германии и Италии против республиканской Испании. 1937 год ознаменован японской агрессией в Северном, а потом и в Центральном Китае. В 1938‑м Германия захватывает Австрию, а Италия — Абиссинию. Следующий, 1939 год также отмечен нападением немецких фашистов на Чехословакию, а потом и на Польшу. Вторая мировая война началась.

Англия и Франция объявляют войну Гитлеру. В 1940 году Германия оккупирует Данию, Норвегию, Бельгию и Голландию, за полтора месяца покоряет Францию.

В начале 1941 года фашистские войска вступают в Болгарию, потом вторгаются в Югославию и Грецию. Германская авиация наносит воздушные удары по Великобритании.

Складывается крайне неблагоприятная военно-политическая обстановка и для Советского Союза. Угроза войны становится близкой и вполне реальной. Сталин и руководство СССР предпринимают тщетные попытки отодвинуть ее начало, не допустить развертывания в ближайшее время.

Страна не готова к большой широкомасштабной войне. В результате репрессий многое было разрушено, работа легальных резидентур в разведке парализована. Восстановить утраченное и подготовить разведку к деятельности в военные годы крайне сложно. Требуется высокий профессионализм и время. Ни того ни другого у Разведуправления Красной Армии не было.

В мае 1940 года начальник военной разведки генерал-лейтенант авиации Иван Проскуров докладывал наркому обороны и Комиссии ЦК ВКП(б): «Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и Разведорганов от чуждых и враждебных элементов. За эти годы органами НКВД арестовано свыше 200 человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Приняло 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки».

Хочу еще раз обратить внимание на последнюю фразу генерала Проскурова: «абсолютное большинство… без разведывательной подготовки». Это в полной мере относится и к тем, кто возглавил и работал в эти годы в легальных резидентурах.

В 1939 году военным атташе Советского Союза в Иране был назначен полковник Василий Александров, в Финляндии — полковник Иван Смирнов. В следующем, 1940 году в Англию прибыл новый военный представитель Страны Советов полковник Иван Скляров.

Напрасно контрразведчики в Тегеране, Хельсинки и Лондоне усиленно листали свои картотеки. О вновь назначенных атташе в их архивах ни слова. Никто из троих прежде не был связан с разведкой.

Василий Александров окончил кавалерийские курсы. Командовал отделением, взводом. Был выдвинут помощником командира полка по политчасти. Впоследствии возглавлял эскадрон, служил в штабе кавбригады, помощником комбрига. В 1938 году окончил командный факультет Военной академии механизации и моторизации РККА им. И.В. Сталина.

Иван Смирнов, ровесник Александрова, прошел весьма похожий путь: красноармеец, политрук роты, командир роты, ответственный секретарь бюро ВКП(б) полка. В 1939 году окончил Академию Генштаба РККА.

Полковник Иван Скляров был однокашником Смирнова по академии. Выпустился в том же году. Заграницу они никогда не видели, языков не знали, разведработы тоже. Но других военных дипломатов у Советского Союза не было. Их предшественники — опытные, знающие, умелые Александр Ланговой, Лев Анципо-Чикунский, Эдуард Лепин, Петр Иванов — либо уже сидели в тюрьме, либо были расстреляны. Приходилось «затыкать дыры» выпускниками академии.

Документ об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и Востоке в 1940–1941 годах, доложенный Сталину в сентябре 1940 года наркомом обороны и начальником Генерального штаба указывал: «Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе — против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией и Финляндией, и на Востоке против Японии. Основным, наиболее сильным противником является Германия».

В 1939–1940 годах в Берлин высаживается целый десант… выпускников советских военных академий. Полковники Николай Скорняков назначен помощником военного атташе по авиации; Василий Хлопов — помощником; Николай Бажанов — секретарем, потом также помощником военного атташе.

Все они пришли из войск в академии, а оттуда нежданно-негаданно попали на военно-дипломатическую работу. Да ни куда-нибудь на периферию, а в самую «горячую» по тем временам точку — в Берлин. Тот, кто подбирал «десант» этих «зеленых», молодых разведчиков, понимал, что руководителем у вчерашних «академиков» должен стать человек постарше, поопытнее. Но прежние военные атташе в Германии — Витовт Путна, Василий Левичев — были расстреляны. Нашли чудом уцелевшего генерал-майора Василия Тупикова. Он возглавлял штаб Харьковского военного округа, а в 1935–1937 годах служил военным атташе в Эстонии.

В декабре 1940‑го Василий Иванович командирован в Германию военным атташе и резидентом одновременно. До нападения фашистов на Советский Союз остается полгода.

В других странах дело с развертыванием и укомплектованием легальных резидентур обстояло не намного лучше. Во Францию приезжает полковник, потом генерал-майор Иван Суслопаров, вчерашний помощник начальника Управления артиллерии Красной Армии. Он тоже год назад окончил Артиллерийскую академию им. Ф.Э. Дзержинского. В Японию в начале 1940 года командирован начальник штаба танкового корпуса полковник Иван Гущенко, в Афганистан — полковник Яков Карпов, преподаватель тактики Пензенского артиллерийского училища, в Турцию — полковник Михаил Кутузов, помощник командира стрелковой дивизии, в Болгарию — полковник Иван Дергачев, начальник оперативного отделения механизированного корпуса.

Вот и получалось, что из всех направленных в 1938–1940 годах военных атташе (а многих из них к тому же возглавляли легальные разведаппараты в странах пребывания) только двое прежде бывали за границей и знали, что собой представляет разведработа. Эти двое — уже названный Иван Тупиков и военный атташе в Польше Павел Рыбалко, будущий маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза, прославленный командующий 5‑й и 3‑й танковыми армиями.

В 30‑е годы Павел Семенович, окончив кавалерийское отделение Военной академии имени М.В. Фрунзе, уехал советником в Китай. После двух лет работы там командовал Туркестанской кавалерийской дивизией. В июне 1937 года его направят военным атташе в Польшу, а по возвращении оттуда в апреле 1940 года — в Китай.

В военно-морской разведке дело обстояло несколько лучше. Там тоже катастрофически не хватало подготовленных в разведывательном отношении специалистов и нередко военными атташе назначали прямо с флота. Как говорят, с корабля на бал.

Так в военно-морские дипломаты в марте 1941 года неожиданно для себя угодил капитан 2‑го ранга Алексей Тарадин, исполнявший должность командира бригады подводных лодок. Его направили в Финляндию.

С преподавательской должности из военно-морского училища военно-морским атташе в Турции станет Константин Родионов. Кстати, Константин Константинович вырастет в крупного дипломата, после войны он будет работать послом в Швеции. Займет должность заведующего отделом скандинавских стран МИДа.

Но наряду с теми офицерами, которые приходили с флота, с преподавательской работы, разведуправление ВМФ старалось назначать военно-морскими атташе уж если не специалистов (где было таких взять), то хотя бы людей, знакомых с разведдеятельностью. Вот к примеру, Иван Егоричев, в 1941 году направленный военно-морским атташе в США. Нельзя сказать, что Иван Алексеевич к тому времени был «зубром» разведки, но для начала 15 месяцев отслужил в разведуправлении ВМФ, два года — помощником военно-морского атташе в Японии и только после этого занял высокое руководящее кресло атташе в Вашингтоне. По тем временем более трех лет в разведке — опыт не малый.

Семен Славин — военно-морской атташе Советского Союза в Италии. Прибыл в страну в сентябре 1939 года. До этого два года преподавал на курсах усовершенствования командирского состава при Разведуправлении РККА, потом работал непосредственно в центральном аппарате разведки — помощником начальника, начальником отделения.

Конечно, не вина офицеров Красной Армии и Флота, что они оказались за границей на разведработе накануне войны, не имея за плечами ни соответствующих знаний, ни опыта.

В эти годы, а порой и месяцы, оставшиеся до страшной трагедии, дипломаты в погонах делали все, что в их силах, дабы помочь своей стране. Работая с архивными документами, не перестаешь удивляться, как быстро набирали они оперативный опыт, осваивали методы разведдеятельности, аккумулировали самое ценное, что удавалось добыть.

Да, сегодня с полной определенностью можно сказать: ни советской военной разведке, ни ИНО НКВД не удалось накануне войны выйти на самый высокий уровень и получить доступ непосредственно к секретной документации. Все сообщения, поступающие в Центр, были основаны на устной информации, полученной от агентуры.

Тем не менее, как подтвердила последующая суровая действительность и послевоенные рассекреченные материалы, информация была вполне достоверной и, что самое важное, своевременной. А уж как ею распорядились политики и руководители страны, это совсем другая история.

Однако вернемся к нашим военным атташе и их работе в предвоенные годы и месяцы.

…Накануне нового, 1941 года, а точнее 29 декабря, военный атташе и резидент в Германии генерал-майор Василий Тупиков получил особо ценную информацию — агент «Альта» (под этим псевдонимом действовала немецкая журналистка Ильза Штебе) сообщила, что Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР. Источником информации являлся ответственный работник МИДа Германии Рудольф фон Шелиа, он же агент «Ариец».

Сообщение ушло в Центр. Москва приказала Тупикову перепроверить информацию. Ильза Штебе настаивала на достоверности доклада: «Ариец» еще раз подтвердил правильность сведений о подготовке Германии к войне с Советским Союзом весной 1941 года, — писала она. — Эти данные основаны не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, о котором известно лишь ограниченному кругу лиц. «Ариец» подчеркивает, что подготовка наступления против СССР началась давно, но была одно время приостановлена в связи с проведением кампании против Англии. Гитлер считает, что состояние Красной Армии низкое и весной он будет иметь несомненный успех».

Эта информация, по сути, совпала с шифртелеграммой военного атташе Советского Союза в Румынии. Он в свою очередь предупреждал: по полученным от источников данным, Германия начала подготовку к войне с СССР и перебрасывает войска в Болгарию и Румынию.

Обе телеграммы были доложены по так называемому «большому списку», начиная со Сталина и Молотова.

Наркомат обороны отреагировал по-военному — направил указание в западные округа вскрывать военные планы Германии на случай войны с СССР.

9 марта 1941 года военный атташе и резидент в Югославии генерал-майор Александр Самохин (оперативный псевдоним «Софокл») сообщил: «Германский Генштаб отказался от атаки на английские острова, ближайшей задачей поставлено — захват Украины и Баку, который должен осуществиться в апреле — мае текущего года, к этому сейчас подготавливаются Венгрия, Румыния и Болгария».

Через четыре дня военный атташе в Бухаресте подтверждает это сообщение: Германия отказывается от планов высадки в Англии, она нацелена на Украину и Прибалтику.

15 апреля Центр принимает шифровку из Праги о том, что руководство Германии обсуждает вопрос подготовки к нападению на Советский Союз. В общем, по мере того, как Берлин наращивает темп подготовки к войне, в Москве растет количество донесений из легальных и нелегальных резидентур военной разведки в разных странах мира.

Однако среди этих, несомненно, ценных донесений хотелось бы выделить записку военного атташе в Германии генерал-майора Василия Тупикова лично начальнику разведуправления Генерального штаба Красной Армии от 25–26 апреля 1941 года. Специалистам она достаточно известна, была опубликована в открытой печати, но мне тем не менее хотелось бы вернуться к ней.

«За 3,5 месяца моего пребывания здесь, — пишет генерал Тупиков, — я послал Вам до полусотни телеграмм и несколько десятков письменных донесений, различных областей, различной достоверности и различной ценности. Но все они являются крупинками ответа на основной вопрос: стоит ли, не в качестве общей перспективы, а конкретной задачи, в планах германской политики и стратегии война с нами; каковы сроки начала возможного столкновения; как будет выглядеть германская сторона при этом?..

Вывод:

Все эти данные приводят меня к убеждению, что:

1. В германских планах сейчас ведущейся войны СССР фигурирует как очередной противник.

2. Сроки начала столкновения — возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года…

Военный атташе СССР в Германии генерал-майор В. Тупиков».

Я привел письмо Василия Ивановича в сокращении, оставив только самое главное, основное. А основными были вопросы, над которыми ломали головы многие в стране — и Политбюро во главе со Сталиным, и МИД, и НКВД и, разумеется, военная разведка. Тупиков уже в апреле 1941 года ясно и четко сказал: война с Германией будет (СССР — очередной противник) и сроки ее начала в 1941‑м (в пределах текущего года). В этом письме подкупает то, что Тупиков не юлил, не подстраивался под сталинское мнение, имел мужество сообщить собственные выводы, вытекающие из реального анализа обстановки.

Современные исследователи предвоенных лет, разбирая по косточкам, построчно письма, донесения, телеграммы, записки, иные документы выстраивают версии: почему же Сталин в конечном счете не поверил разведке. Стараются встать на его место, поразмышлять, порулить хотя бы мысленно за него и объяснить наконец этот мучительный парадокс, стоивший нам миллионов жизней и столь трагического развития событий на первом этапе войны.

А если бы Иосиф Сталин повел себя иначе?

Маршал Советского Союза Александр Василевский в своей книге «Дело всей жизни» отвечает на этот вопрос: «…Если бы к тем огромным усилиям партии и народа, направленным на всемирное укрепление военного потенциала страны, добавить своевременное отмобилизование Вооруженных Сил, перевод их полностью в боевое положение в приграничных округах, военные действия развернулись бы во многом по-другому». И далее маршал продолжает разъяснять, что бы произошло, сделай все это Сталин. «…Можно предположить, что уже в первые дни войны были бы нанесены противнику такие потери, которые не позволили бы ему столь далеко продвинуться по нашей стране, как это имело место».

Но Сталин не сделал то, что должен был сделать. Почему? Тут множество причин. И все они верны, точно так же, как и не верны одновременно. Сталин давно мертв, а только он один знал истинную причину собственных заблуждений. И все же, все же… Я попытаюсь к множеству существующих версий добавить свою.

Столь чудовищная стратегическая ошибка совершалась потому, что рядом со Сталиным, в его ближнем и дальнем окружении не было генерала Тупикова или подобных ему. Ведь, откровенно говоря, горько и стыдно сегодня читать документы, которые ложились Верховному на стол. Факты зачастую приводились верные, но выводы делались лживые, трусливые в угоду хозяину.

20 марта 1941 года начальник военной разведки генерал Филипп Голиков представил Сталину специальный доклад: «Высказывания, оргмероприятия и варианты боевых действий германской армии против СССР». Ныне этот доклад достаточно известен. Все в нем было верно. Кстати, во многом этот документ основывался на сообщениях и выводах генерала Василия Тупикова из Берлина, и даже даты нападения приводились те же. Однако выводы у Голикова были совсем другими. В своих воспоминаниях маршал Жуков указывает, что эти выводы и дезинформировали руководство страны. Процитируем их.

«1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».

В одной из своих статей военный разведчик генерал-полковник Анатолий Павлов назвал выводы Голикова «угодничеством и страхом за свою судьбу».

Но если бы Голиков был единственным. В берлинской резидентуре, в подчинении у военного атташе генерала Тупикова в помощниках служил полковник Василий Хлопов. Он занимался обработкой материалов по дислокации и группировкам немецких войск.

В спецархиве ГРУ сохранились любопытные документы. Еще в 1960 году начальник архива полковник Колдышев подготовил руководству военной разведки докладную записку. В ней он пишет: «В своих обобщенных докладах, сделанных на имя военного атташе, и заключениях из бесед с немцами и военными представителями других стран в Берлине полковник Хлопов делал неправильные выводы, противоречащие поступавшим в ВАТ сведениям от различных источников. Так 28 декабря 1940 года помощник военного атташе Турции капитан Демирдач в беседе сообщил т. Хлопову о перебросках немецких войск в Румынию.

В своих выводах тов. Хлопов пишет: «1. Слух о каких-то больших и чрезвычайных перебросках немецких войск носится в берлинском воздухе» последние несколько дней. Их подхватил, видимо, и капитан Демирдач. А турки вообще живут по принципу: «у страха глаза велики». У них всегда в Румынии десятки немецких дивизий, немцы вот-вот пойдут войной против СССР и т. д».

6 января 1941 года в отчете о посещении помощника военного атташе США майора Смита т. Хлопов пишет, что присутствующий при беседе ассистент ВАТ капитан Ловель сказал: «… Мы имеем сейчас сведения из очень достоверного источника (он два раза повторил хорошую достоверность источника) о том, что Германия готовится начать войну против СССР».

На мой вопрос о сроках начала этой войны он сказал: «Точно срок я указать не могу, но сведения достоверные».

В выводах из этой беседы т. Хлопов указывает: «…Здесь возможны три варианта:

а) нападение Германии на Советский Союз действительно готовится, и произойдет, видимо, после победы над Англией или после заключения с ней почетного мира;

б) эти слухи являются провокацией со стороны английской разведки;

в) эти слухи являются провокацией со стороны германской разведки».

Да уж, прочитав подобную записку, есть о чем задуматься. Ну чем не «мини-Голиков?» Такое впечатление, что в свой известный доклад начальник разведуправления практически слово в слово перетащил хлоповские выводы. И после этого мы сетуем на то, что во всем виноват Сталин.

Сдается мне, прав бывший военно-морской атташе в Испании, а перед войной нарком ВМФ адмирал Николай Кузнецов, когда в своих мемуарах говорит, что не надо все списывать на Сталина. «Ему — свое, а нам — свое», — подчеркивает адмирал. Николай Герасимович знал, что говорил. Он был, несомненно, выдающимся флотоводцем, но в данном случае поступил так, как большинство: 6 мая 1941 года в записке к Сталину написал, что «немцы готовятся к вторжению через Финляндию, Прибалтику и Румынию», а также намечены «мощные налеты авиации на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах…» Но вывод сделан нам до боли знакомый: «Полагаю, что сведения являются ложными…»

По-человечески понимаю этих людей — и адмирала Кузнецова, и генерала Голикова, и полковника Хлопова, и еще десятки других. Только что кровавым колесом по армии, флоту, разведке, да и вообще на всей стране проехались репрессии 1937–1938 годов. Это происходило на их глазах, арестовывали их предшественников, сослуживцев, друзей, а они чудом выжили, уцелели. Так что понимаю, еще как понимаю, но простить не могу. Помните маршала Василевского: все могло быть по-другому. А значит, враг не дошел бы до Москвы, не истребил миллионы мирных граждан, не сжег, не выкосил «огнем и мечом», не пленил умопомрачительное количество советских бойцов и офицеров. Но шанс у нас был только в одном случае — если бы Тупиковых оказалось больше. Безусловно, зная мнение Сталина и своего начальника Голикова, имея под боком таких, как Хлопов, генерал Тупиков упорно докладывал в Москву правду.

9 мая он сообщил в Центр о плане возможных действий немецких армий против СССР, 12 июня радирует руководству Разведуправления, что нападение на СССР ожидается 15–20 июня, 16 июня шифрограмма из Берлина извещает о том, что в штабе Верховного главнокомандования вермахта упорно циркулирует версия о наступлении немцев против СССР 20–25 июня.

Справедливости ради надо сказать, что и военный атташе во Франции генерал Иван Суслопаров не играл в поддавки. 21 июня он срочно сообщает в Москву: по данным источника «Отто» (Леопольд Треппер, нелегальный резидент в Париже), нападение Германии на СССР назначено на 22 июня.

На докладе генерала Суслопарова Сталин написал собственноручно: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации и накажите его».

Однако апофеозом непонимания «низов» — сотрудников разведки и «верхов» — высших государственных руководителей можно считать докладную записку Лаврентия Берии к Иосифу Сталину. Датирована она 21 июня. До нападения на страну остались сутки, но Берия с упорством, достойным лучшего применения, требует у Сталина: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщает, что это «нападение» начнется завтра…

То же радировал и генерал-майор Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот «тупой» генерал утверждает, что «три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев…»

К сожалению, «тупой» генерал оказался прав, а «великие провидцы и кормчие» Сталин и Берия провалились, а вместе с ними и вся страна.

А Василий Иванович Тупиков до конца дней своих, до героической гибели под Киевом, оставался самим собой. Ни перед кем не гнулся, не лизоблюдствовал, мнения своего не менял с оглядкой на начальство.

После того как началась война, вместе с другими советскими дипломатами Тупиков был интернирован германскими властями. Он выехал в Турцию, а оттуда на Родину, в Советский Союз. Вскоре его назначили начальником штаба Юго-Западного фронта. И тут он показал знание военного дела и свою принципиальность.

Василий Иванович был одним из тех, кто считал, что ради сохранения войск, вывода из-под удара, а также предотвращения угрозы окружения Киев следует сдать и срочно отступить.

Настаивая на своем мнении, он подал рапорт на имя Сталина, где, проанализировав тяжелое положение фронта, предлагал срочно отвести войска на левый берег Днепра. Иначе, доказывал он, катастрофа неизбежна.

14 сентября к аппарату связи вызвали командующего фронтом Кирпоноса, члена Военного совета Бурмистенко и Тупикова.

В 2001 году в СМИ будет опубликована стенограмма беседы Сталина с руководством фронта.

У аппарата Сталин.

— Согласен ли товарищ Кирпонос с содержанием телеграммы Тупикова, его выводами и предложением? Отвечайте.

Бурмистенко.

— У аппарата член Военного совета, здравствуйте, товарищ Сталин. Командующий и я не согласны с паническими настроениями Тупикова. Мы не разделяем его необъективной оценки обстановки и готовы удерживать Киев любой ценой.

Сталин.

— Я требую ответа у Кирпоноса, командующего. Кто командует фронтом — Кирпонос или Бурмистенко? Почему за командующего отвечает член Военного совета, он что — больше всех знает? У Кирпоноса разве нет своего мнения? Что у вас случилось после нашего с вами разговора 8 августа? Отвечайте.

Кирпонос.

— Фронтом командую я, товарищ Сталин. С оценкой обстановки и предложениями Тупикова не согласен. Разделяю мнение Бурмистенко. Примем все меры, чтобы Киев удержать. Соображения на этот счет сегодня направляю в Генштаб. Верьте нам, товарищ Сталин. Я Вам докладывал и повторяю вновь: все, что имеется в нашем распоряжении, будет использовано для обороны Киева. Вашу задачу выполним — Киев врагу не сдадим.

(В это время Тупиков побледнел, но сдержал себя.)

Сталин.

— Почему Тупиков паникует? Попросите его к аппарату. Вы, товарищ Тупиков, по-прежнему настаиваете на своих выводах или изменили свое мнение? Отвечайте честно, без паники.

Тупиков.

— Товарищ Сталин, я по-прежнему настаиваю на своем мнении. Войска фронта на грани катастрофы. Отвод войск на левый берег Днепра требует начать сегодня, 14 сентября. Завтра будет поздно. План отвода войск и дальнейших действий разработан и направлен в Генштаб. Прошу Вас, товарищ Сталин, разрешить отвод войск сегодня. У меня все.

Сталин.

— Ждите ответа.

Генерал Тупиков и на этот раз оказался прав. Войска Юго-Западного фронта постигла катастрофа. Василий Иванович погиб, возглавляя группу офицеров штаба фронта, которая ночью пошла на прорыв из окружения. Он похоронен в Киеве, в парке Вечной славы, у могилы Неизвестного солдата.

…С началом Великой Отечественной войны многие генералы и офицеры, посланные за рубеж на военно-дипломатическую работу, были возвращены на Родину и назначены на командные должности на фронт, в действующую армию.

Так, генерал-майор Александр Самохин, военный и военно-воздушный атташе в Югославии в 1941 году, возглавил стрелковый корпус, потом стал заместителем командующего армией. Однако в декабре был возвращен в Разведуправление Красной Армии помощником начальника, начальником 2‑го управления.

В апреле Александра Георгиевича назначают командующим 48‑й армией Брянского фронта. Он срочно вылетел в г. Елец, однако летчик сбился с курса и оказался над вражеской территорией. Самолет был подбит, генерал Самохин попал в плен. При нем оказалась оперативная карта и директива Верховного.

В плену держался мужественно, от сотрудничества с немцами отказался. Освобожден нашими войсками в 1945 году, репрессирован. Реабилитирован в 1953 году.

В последние годы жизни преподавал на военной кафедре МГУ.

Капитан 1‑го ранга Семен Славин, военно-морской атташе в Италии, уже в августе 1941 года находится в разведотделе Черноморского флота, в 1942 году возглавляет морскую разведку при заместителе командующего Закавказским фронтом. Потом уезжает на Тихоокеанский флот, где руководит разведотделом.

Военный атташе во Франции генерал-майор Иван Суслопаров, возвратившись в Советский Союз, возглавляет штаб артиллерии Красной Армии, потом становится командующим артиллерией 10‑й армии. Хотя в июле 1944‑го его отзывают с фронта и вновь направляют на военно-дипломатическую работу — главой военной миссии во Франции при штабах союзных войск. Это он от имени СССР подписывает акт капитуляции немецких войск в Реймсе (Франция) 7 мая 1945 года.

Военные атташе в Турции — генерал-майор Михаил Кутузов, в Афганистане — полковник Яков Карпов, в Иране — полковник Василий Александров также прибывают в СССР. Кутузов получает назначение командиром стрелкового корпуса, Карпов — начальником штаба дивизии, Александров — на преподавательскую работу.

Некоторых военных атташе переводят в другие страны. Ивана Смирнова, который представлял Советский Союз в Финляндии, перебрасывают в Китай, Виктора Смирнова, помощника военно-морского атташе по авиации в Германии, командируют за океан, в США, Алексея Тарадина, военно-морского атташе в Финляндии, после небольшой работы в Центре посылают в Швецию.

В тех странах, которые являются союзниками СССР по антигитлеровской коалиции, дипломаты в погонах остаются, как правило, на несколько лет, а некоторые и до конца войны.

Генерал-майор Иван Скляров, военный атташе в Великобритании, работает там с 1940 по 1946 год. Контр-адмирал Николай Харламов — военно-морской атташе в Лондоне с 1941 по 1944 год.

Всю войну, с 1941 по 1945 год, находится в Англии и Александр Сизов. Он военный атташе при правительствах Польши, Югославии и Чехословакии в Лондоне.

До 1942 года в Китае служит военный атташе Василий Чуйков, до 1943 года в Турции — военно-морской представитель СССР Константин Родионов, до 1942 года в Японии — военный атташе Иван Гущенко.

Военная обстановка обязывает наших дипломатов в погонах порой заниматься деятельностью, далекой от разведки, но зато очень эффективной для родной страны, которая борется с сильным и коварным врагом. Вот, к примеру, военно-морской атташе СССР и глава военной и военно-морской миссии в Великобритании контр-адмирал Николай Харламов.

Напомним, что в июле 1941 года в Москве было заключено соглашение между СССР и Великобританией о совместных действиях против Германии. В конце месяца в столицу Советского Союза прилетел специальный представитель президента Рузвельта Гарри Гопкинс.

Гопкинса несколько раз принимал Сталин. Они обсуждали вопрос о военной помощи СССР. В ходе этих бесед пришли к соглашению, что караваны с помощью следует направлять через Архангельск. Это самый удобный путь.

В августе Гарри Гопкинс прилетел в Архангельск. Здесь он встретился с командующим Беломорской военной флотилией контр-адмиралом М. Долининым. После беседы нарком ВМФ Николай Кузнецов получил телеграмму от Долинина. Тот сообщал, что Гопкинс предупредил о большом потоке грузов, которые пойдут морем в Архангельск. Специальный представитель интересовался, можем ли мы обеспечить одновременно проводку двадцати транспортов в Белом море в зимнее время.

Для координации этой работы была создана советская военно-морская миссия.

Вот как о ее работе пишет Владимир Булатов, автор книги «Адмирал Кузнецов»:

«Возглавил миссию генерал Ф. Голиков, а его заместителем стал контр-адмирал Н. Харламов. 6 июня 1941 года военно-морская миссия на двух летающих лодках «Каталина» вылетела из Архангельска в Англию.

Генерал Ф. Голиков пробыл в Англии недолго и вскоре отбыл по делам в США. В Лондон он уже больше не вернулся. Фактическим начальником советской военно-морской миссии остался контр-адмирал Н. Харламов. Советский посол в Англии И. Майский отмечал, что «он руководил работой миссии разумно и тактично, умея защищать интересы СССР и в то же время не обостряя свыше меры отношений с англичанами, что было бы для нас крайне невыгодно».

В противоположность раздутым штатам военных миссий других держав наша военно-морская миссия состояла из 50 моряков и армейцев, зато большинство из них являлись опытными специалистами и обладали высокими деловыми качествами».

Николаю Михайловичу и его подчиненным приходилось заниматься всеми многочисленными проблемами организации, проводки и охраны конвоев, поддерживать связь с представителями командования вооруженных сил США и Великобритании по вопросам поставок оружия, открытия второго фронта, а также заниматься проблемами высадки англо-американских сил в Нормандии.

Кстати, контр-адмирал Харламов лично присутствовал при высадке этих войск.

В отличие от Харламова на другом конце земли проходил службу его коллега — военный атташе в Китае генерал Василий Чуйков. До осени 1940 года он командовал армией. Однако после приглашения к наркому обороны стало понятно — его командируют в Китай. Как скажет позже Чуйков: «Я не мог считать свое новое назначение случайностью. «Китайский вопрос» не был для меня неожиданностью». И это действительно так. Василий Иванович уже работал в Китае в 1927–1929 годах.

Перед отъездом его принял Сталин. Вот как описывает этот эпизод в книге воспоминаний «Миссия в Китае» сам Василий Чуйков: «Ваша задача, товарищ Чуйков, — продолжал Сталин, — не только помочь Чан Кайши и его генералам с умением воспользоваться оружием, которое мы им посылаем, но и внушить Чан Кайши уверенность в победе над японскими захватчиками. При уверенности в победе Чан Кайши не пойдет на соглашение с агрессором, ибо он боится потерять поддержку американцев и англичан и свои капиталы, вложенные в их банки… Ваша задача, товарищ Чуйков, задача всех наших людей в Китае — крепко связать руки японскому агрессору. Только тогда, когда будут связаны руки японскому агрессору, мы сможем избежать войны на два фронта, если немецкие агрессоры нападут на нашу страну…»

Задача была сформулирована четко и ясно. Весной 1942‑го миссия генерала Чуйкова будет завершена. «Я все более приходил к убеждению, — пишет Василий Иванович в мемуарах, — что основную задачу, возложенную на меня при направлении в Китай, выполнил. Аппарат военных советников и военного атташе правильно информировал наш Наркомат обороны о положении в Китае и о тех событиях, которые происходили вокруг него. При нашей советнической помощи китайские войска в 1941 году отбили атаки японцев на всех фронтах…

После начала войны на Тихом океане американцы начали оказывать Чан Кайши военную помощь, проявляя сильную заинтересованность в активизации китайского фронта.

Одновременно все более четко начала проявляться ориентация гоминьдановского руководства во главе с Чан Кайши на Соединенные Штаты.

Я считал, что в такой обстановке мне делать в Китае нечего».

Дальнейшая судьба Василия Ивановича Чуйкова хорошо известна. Он командовал легендарной 62‑й армией на Сталинградском фронте, дошел с ней до Берлина, был дважды удостоен звания Герой Советского Союза, стал Маршалом Советского Союза. В 60‑е годы руководил Сухопутными войсками.

…В период Великой Отечественной войны военным атташе в некоторых странах приходилось обеспечивать крупнейшие мероприятия, проводимые на высшем государственном уровне. Примером тому встреча «Большой тройки» — Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране в ноябре — декабре 1943 года.

Идея этой встречи, как известно, принадлежала Рузвельту. Сталин дал согласие на участие в этой встрече, в которой он надеялся наряду с другими проблемами разрешить одну из важнейших задач — добиться от союзников открытия второго фронта. Но для успешной работы Сталин хотел знать истинные намерения англичан и американцев по этому вопросу.

Выполнение ответственного задания было возложено на военного атташе и резидента Разведуправления в Великобритании генерал-майора Ивана Склярова. Резидентура с задачей справилась. 9 октября 1943 года Скляров сообщил в Москву, что «второй фронт в Западной Европе не открывается по чисто политическим соображениям. Считается, что русские недостаточно ослаблены и все еще представляют большую силу, которой опасаются как в Англии, так и в Америке.

В Англии уже создана 500‑тысячная экспедиционная армия, которая содержится в полной готовности и которая обеспечена всем необходимым, в том числе и флотом для высадки на континенте…»

Склярову удалось узнать, что план вторжения союзных войск в Европу был завершен еще летом 1943 года, но до сих пор он не осуществлен. Ни США, ни Великобритания второго фронта так и не открыли. Более того, по оперативным данным лондонской резидентуры, стало известно, что в 1943 году они и не собирались этого делать.

Подтвердил эти сведения и резидент советской военной разведки в Нью-Йорке полковник Павел Мелкишев.

Третьим разведаппаратом, который подключился к этой операции, была резидентура Разведуправления в Иране, которой руководил военный атташе полковник Борис Разин.

Борис Георгиевич пришел в разведку еще в 1931 году, после окончания курсов при Разведуправлении. Он долгое время служил в разведотделе Среднеазиатского военного округа, прекрасно знал регион.

В 1942‑м с должности начальника разведки Воронежского фронта его назначают в Тегеран. И вот теперь, в столице Ирана, должна состояться встреча руководителей СССР, США и Великобритании.

Территория Ирана в период войны контролировалась войсками этих трех стран. Первая задача, которую поставил перед Борисом Разиным начальник военной разведки, — обеспечить скрытность вывода из Тегерана 182‑го горно-стрелкового полка с целью замены более подготовленными солдатами и офицерами, которым предстоит осуществлять охрану важнейших государственных объектов.

«Нами приняты все меры, чтобы передислокация прошла незаметно», — сообщил Разин в Москву. Так и случилось.

Задача была выполнена успешно, никто не узнал о передислокации полка и замене его другими подразделениями.

Все это время иранская резидентура активно снабжала Центр необходимыми информационными материалами. «Высылаю Вам сводку по англо-американским и польским войскам, дислоцированным в Иране и в Ираке, — писал Разин в октябре 1943 года, — краткий обзор по ситуации на Ближнем Востоке… направляю доклад о жандармерии Ирана…

В настоящее время аппарат резидентуры работает над подготовкой доклада об обстановке в Тегеране».

Во время проведения конференции «Большой тройки» Сталин встретился с военным атташе и резидентом Разведуправления в Иране полковником Борисом Разиным. Он заслушал его доклад о состоянии иранской армии, о посещении шахом советского военного гарнизона, о влиянии англичан на руководство иранской армии.

Верховный главнокомандующий в конце беседы напутствовал атташе и просил внимательно наблюдать за обстановкой и помогать иранцам.

Так работали во время войны на разных направлениях военные атташе Советского Союза.

### Мавр сделал свое дело

Предыдущая глава посвящена работе военных атташе в годы Великой Отечественной войны. Однако об одном жизненно важном направлении в деятельности дипломатов в погонах я сознательно умолчал. Решил: оно стоит того, чтобы о нем рассказать отдельно. Речь идет о роли военных атташе и их аппаратов в осуществлении атомного проекта. А роль их, надо признать, достаточно велика.

Оговорюсь сразу: создание советской атомной бомбы — это, без сомнения, заслуга прежде всего наших ученых-физиков. Что же касается разведки, то она внесла свой весомый вклад в продвижение проекта.

В середине 90‑х годов прошлого века в печати разгорелся яростный спор: кто же является истинным создателем советской атомной бомбы? Зарубежные средства массовой информации в который раз пытались доказать, что именно «советские шпионы» украли у США секрет ядерной бомбы.

Конечно и до сих пор в истории «атомного шпионажа» много загадок. Время от времени всплывают новые, неизвестные доселе подробности, и вновь возникают споры. Думаю, это вполне объяснимо. Ядерное оружие — величайшее научное и технологическое создание человечества. Если хотите, вершина научной мысли ХХ века. И что же, оседлать эту вершину пыталась только советская разведка? Ничего не скажешь, мощный комплимент нашим разведчикам. Однако все было несколько иначе.

В мировом атомном проекте участвовали многие государственные и политические деятели разных стран, гениальные ученые-физики и, конечно, сотрудники разведки. Разумеется, были среди них и советские ученые, и советские разведчики. Кстати говоря, и те и другие работали весьма профессионально.

Атомным проектом занимались все спецслужбы Советского Союза — и разведка НКВД, и стратегическая разведка ГРУ. В свою очередь Разведывательным управлением Красной Армии к этой работе привлекались нелегалы (Жорж Коваль, Артур Адамс, Ян Черняк, Урсула Кучински), «крышевики» (Павел Мелкишев), военные атташе и их сотрудники (Николай Заботин, Иван Скляров, Павел Ангелов, Семен Кремер, Николай Аптекарь).

Первые сведения о работе британских ученых по атомной физике советская военная разведка получила в августе 1941 года. В сентябре такие же данные стали известны и разведчикам НКВД. Руководствуясь этими материалами, сотрудники Лубянки подготовили первый документ по атомной тематике. В нем сообщалось о деятельности уранового комитета Великобритании.

А началось все с обычного, казалось бы, знакомства. Агент советской военной разведки «Каро», он же профессор Юрген Кучински, представил своему куратору полковнику Семену Кремеру молодого человека, которому еще не исполнилось и 30 лет. Этого молодого человека звали Клаусом Фуксом.

Кучински до войны был профессором Берлинского университета. Клаус Фукс начинал свою научную карьеру, когда учился в Лейпцигском университете.

На момент встречи с Кремером Фукс уже защитил докторскую диссертацию, в научных кругах считался молодым, перспективным ученым, однако, несмотря на это, не имел работы и средств к существованию. Он только что вернулся в Лондон из лагеря для интернированных, куда отправило его английское правительство.

С 1933 года он работал на кафедре физики у профессора Нэвима Мотта в Бристольском университете. Здесь же защитился, стал доктором наук. А поскольку у Мотта на кафедре не было свободных должностей доцентов, он рекомендовал своего бывшего аспиранта профессору Эдинбургского университета Максу Борну, известному физику, кстати, выходцу из Германии.

Борн взял к себе Фукса. И, возможно, все бы было хорошо, но грянула Вторая мировая война. Клауса Фукса в числе других иностранцев интернировали и отправили в Канаду. Ведь он был немцем и, по мнению английского правительства, представлял угрозу для Британии.

Молодой ученый оказался в лагере для интернированных в Шербруке, запертым в старых армейских казармах, обнесенных несколькими рядами колючей проволоки.

Только в середине 1940 года узники Шербрука вышли на свободу и Клаус вновь оказался в Англии. Не было самого элементарного, чтобы выжить. И тогда Юрген Кучински посоветовал Фуксу обратиться к представителям посольства Советского Союза. Молодой ученый согласился.

На встречу с ним вышел секретарь аппарата военного атташе в Великобритании полковник Семен Кремер, оперативный псевдоним «Барч».

Кремер был уже достаточно опытным разведчиком. За спиной у него — Гражданская война, служба в войсках, учеба в академии. В лондонской резидентуре, которой руководил генерал-майор Иван Скляров, он считался лучшим офицером-оперативником. Завербовал нескольких ценных агентов, среди которых оказался и Юрген Кучински. Тот в свою очередь узнав, какой тематикой занимается Клаус Фукс, убедил молодого доктора наук обратиться к советским дипломатам.

Их первая встреча состоялась в конце декабря 1940 года. Фуксу, да и нашей военной разведке, откровенно говоря повезло, что на эту встречу вышел именно Кремер. Ведь на тот момент Клаус Фукс реально не представлял интереса для резидентуры. Да, молодой ученый, доктор наук, но безработный, не связанный ни с каким научным центром. Какой информацией он мог обладать, сидя в своей квартире в Эдинбурге? Тем более что работы по атомному проекту только начинались. И сам Кремер не имел даже минимума знаний по атомной тематике, да и не мог иметь. Все это было тогда не просто в новинку, но в диковинку. А может, вся атомная страшилка лишь пустые фантазии ученых? Мало ли таких мечтателей в науке? Тем не менее Кремер поверил Фуксу. Он попросил написать ему справку о возможностях использования атомной энергии.

Весной 1941 года профессор Рудольф Райерле пригласил Клауса в лабораторию Бирмингемского университета, где уже шли работы «по особому проекту». Клаусу Фуксу и советской военной разведке повезло во второй раз. Наш агент стал участником работ по созданию ядерного оружия.

Следующая встреча Кремера с Фуксом состоялась в августе 1941 года. Агент передал записку, в которой подробно изложил основные направления работы британских физиков.

Выслушав доклад Кремера, резидент генерал Скляров отправил в Центр радиограмму. В ней он докладывал, что Фукс работает в специальной группе в физической лаборатории университета в Бирмингеме над теоретической частью создания «ураниевой бомбы».

Группа при Оксфордском университете трудится над практической частью проекта.

Окончание работ предполагается через три месяца, и тогда все материалы будут направлены в Канаду для промышленного производства.

Получив радиограмму, начальник Разведуправления Красной Армии 11 августа ответил Склярову в Лондон: «Примите все меры для получения материалов по урановой бомбе. Директор».

Не забудем: шел август 1941 года. Три недели назад началась война. Армия находилась в тяжелейшем положении, как воздух нужны были военные разведданные, и тем не менее Директор не упустил этот важный момент.

Еще одну оперативную встречу с Фуксом полковник Кремер провел в марте 1942 года. На этот раз агент, которому был дан псевдоним «Отто», передал документы на 155 листах. Материал полностью посвящался проблемам создания атомной бомбы.

В общей сложности Кремер встречался с Фуксом четыре раза и получил от него более 200 страниц секретных научных материалов. Думается, их успешное сотрудничество продолжалось бы и в будущем, но летом 1942 года Семен Давыдович был вынужден подать рапорт руководству военной разведки с просьбой отозвать его из зарубежной командировки и послать на фронт. Ни резидент, ни Центр не хотели отпускать лучшего оперативника. Его пытались отговорить, предлагали более высокую должность в резидентуре, но Кремер стоял на своем. Полковник устал от настойчивого внимания со стороны «соседской» резидентуры. Чем-то не приглянулся он резиденту НКВД. Возможно, раздражала активность военного разведчика, его удачливость, наличие ценной агентуры.

Кремер был не из робкого десятка, но методы «соседей» знал хорошо. И потому он счел, что лучше на фронт, чем в подвал Лубянки.

После возвращения в Москву его уже «сдали» свои. На запрос командующего бронетанковыми войсками генерала Федоренко: «Кремер вам нужен?», начальник Разведуправления Ильичев ответил: «Нет, не нужен». Что ж, мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

Ильичев просто струсил. Он знал, что ведомство Берии «не ровно дышит» к Кремеру и спихнул его подальше от себя.

Однако полковник Кремер не пропал и на фронте. Воевал храбро, умело командовал механизированной бригадой, стал Героем Советского Союза. После войны в 1956 году ему было присвоено высокое воинское звание генерал-майора.

После того как Кремер покинул Великобританию, Клауса Фукса на связь приняла сестра профессора Юргена Кучински, Урсула (оперативный псевдоним «Соня»). Она была одним из опытнейших агентов военной разведки. Работала еще с Рихардом Зорге. К 1942 году Урсула Кучински основательно осела в Британии, установила радиосвязь с Москвой.

В октябре ее попросили заменить уехавшего Кремера и установить связь с Фуксом. Что она, собственно, и сделала. На той первой встрече агент «Отто» передал ей 85 листов секретных документов, на которых излагались доклады нескольких ученых о работе по атомному проекту.

Теперь по решению Центра Урсула Кучински должна была поддерживать агентурную связь с Клаусом Фуксом постоянно. Она взялась за дело с присущей ей внимательностью и усердием. Однако тут была одна сложность — передача документов разведчикам. «Светиться» в советском посольстве она не могла, и тогда для связи с ней подключили офицера аппарата военного атташе капитана Николая Аптекаря (псевдоним «Ирис»).

Центр придавал крайне важное значение работе с агентом «Отто» и потому неоднократно напоминал: «Ириса» использовать только для работы с «Соней», «Соне» заниматься только «Отто».

Так, собственно, и происходило. Урсула Кучински, как опытная разведчица, умело организовала бесперебойную конспиративную тайниковую связь. Она закладывала полученные от Фукса материалы в тайники, а Аптекарь забирал их.

Осенью 1943‑го «Отто» сообщил, что к концу года его вместе с другими учеными направят в США. Великобритания и Соединенные Штаты объединяли усилия, направленные на создание атомного оружия.

Урсула Кучински разработала условия восстановления агентурной связи с Клаусом Фуксом уже в Америке и на очередной встрече передала их агенту. Однако в январе 1944 года ученого-физика, агента Разведуправления Фукса, передали на связь Первому управлению НКВД. На этом работа военной разведки с ним прекратилась.

Остается добавить, что до конца войны Клаус Фукс благополучно работал на внешнюю разведку НКВД, был разоблачен спецслужбами Великобритании в 1951 году и осужден. Отсидев в тюрьме девять лет, он покинул Англию и поселился в ГДР. Здесь его назначили заместителем директора Института ядерной физики, избрали членом Академии наук ГДР.

Однако Клаус Фукс был не единственным агентом советской разведки, который поставлял нам секретные материалы по атомной тематике. В Кавендишской лаборатории в Кембридже работал ученый физик Аллан Мэй, завербованный резидентом Разведуправления Яном Черняком в 1942 году. Их плодотворное сотрудничество продолжалось восемь месяцев. За это время Черняк получил более 130 листов материалов, раскрывающих основные направления научно-исследовательских работ по урановой проблеме в Кембридже. Мэем также были переданы чертежи «уранового котла», данные по установкам для деления изотопов урана.

Связь Черняка с Мэем прервалась в начале 1943 года. Группу профессора Холбана, в которую входил и Мэй, перевели в Монреальскую лабораторию Национального научно-исследовательского совета Канады.

На полгода позже Мэя в Канаду приехал старший лейтенант Павел Ангелов (оперативный псевдоним «Бакстер»). Он стал сотрудником аппарата военного атташе, которым руководил полковник Николай Заботин.

Павел Ангелов в 1942 году окончил Военный институт иностранных языков, попал служить в Разведуправление. А на следующий год был направлен в Канаду.

В феврале 1945 года ему поручили установить связь с Алланом Мэем. Ангелов разыскал адрес и телефон ученого в Монреале и позвонил ему, сказал, что хотел бы передать от друга из Европы сигареты. И назвал фирму, выпускающую сигареты. Это был пароль.

Мэй не очень охотно принял «привет от друга из Европы», а при встрече и вовсе стал говорить о том, что прежняя связь оборвалась, кивал на местную контрразведку, которая держала «под колпаком» всех специалистов, работающих в секретной лаборатории. Якобы и он находился под наблюдением.

Ученый во многом был прав. В ту пору в Канаде контрразведывательный режим оказался достаточно жестким. Активно работала не только местная контрразведка, но и агенты Федерального бюро расследований США. А поскольку в проекте были задействованы и англичане, здесь же орудовали и спецслужбы Британии. Однако режим режимом, но у советской разведки не было данных, что Мэй «под колпаком».

Да и Ангелову некуда было отступать. Ему поставили задачу наладить связь с Мэем. «Довольно грубо, — вспоминал позже Павел Никитович, — я сказал, что не верю этому. Во-первых, пришло для него задание из Москвы, а, во-вторых, если доктор Мэй откажется, то у него самого возникнет серьезный повод для серьезного беспокойства».

В результате разговора Мэй согласился продолжать сотрудничество.

Весной — летом 1945 года Ангелов провел несколько встреч с ученым. Офицер, понимая всю сложность положения Мэя, всячески старался действовать умело, четко, профессионально. Встречи проводил коротко и деловито, материалы, которые брал вечером, всегда возвращал утром следующего дня.

Вскоре резидентура получила задачу добыть образец урана. Все понимали, сколь это сложное и опасное дело. Но Мэй успешно справился с ним.

Ученый доложил Ангелову о новом урановом заводе, который строился в Чок-Ривере. Резидент полковник Заботин побывал в гостях у своего знакомого канадца, который жил в этом районе. В гости он отправился на моторной лодке, и по пути внимательно осмотрел стройку. Кое-что о заводе рассказал и его канадский друг. Однако Центру этого было мало. Он требовал более подробных данных по заводу. Их мог добыть только доктор Мэй.

Ангелов попросил Мэя съездить на завод. Агент побывал там дважды и, естественно, добыл все данные, которые интересовали Центр.

Ученый передал также доклад физика Э. Ферми об устройстве уранового котла, описание установок для разделения изотопа урана и процесса получения плутония, перечень научно-исследовательских объектов США и Канады.

Так продолжалось до начала сентября 1945 года. Но в ночь с 5 на 6‑е сбежал шифровальщик аппарата военного атташе Игорь Гузенко. Он украл почти три десятка шифровок, личные дела агентов.

15 февраля начались аресты агентов советской военной разведки. В одной из радиограмм контрразведчкики нашли упоминание об агенте под псевдонимом «Алек». Однако, кто это такой, Гузенко не знал.

Шло долгое расследование, допросы. Наконец Мэй был арестован. Его осудили на 10 лет тюремного заключения. Но ученый не выдал никого и не признал себя виновным.

В 1952 году он вышел на свободу. В Англии Мэю не разрешили заниматься исследованиями в области атомной энергии, и он уехал в Гану. Там стал профессором физики столичного университета.

После провала канадской резидентуры полковник Николай Заботин и старший лейтенант Павел Ангелов были отозваны в Москву.

Теперь пришло время рассказать об еще одном Герое России, полковнике ГРУ Артуре Адамсе. Правда, столь высокого звания он был удостоен только через 30 лет после смерти.

Его жизнь — удивительна. В военную разведку Артур Александрович Адамс пришел в 1935 году в возрасте 50 лет, когда другие уже уходят из нее. За спиной у него были годы, прожитые в Швеции, в Германии, Италии, в Аргентине, в США. Учеба в Торонтском университете, служба в американской армии, работа на автомобильном заводе Форда.

В 1921 году он возвращается в Россию. Его образование, инженерные знания и опыт пришлись очень кстати. Артур Адамс становится директором Московского автомобильного завода АМО.

Перед тем как прийти в разведку, Адамс занимал высокий пост члена коллегии Главного управления авиационной промышленности, помощника начальника этого же управления. То есть по нынешним меркам должность заместителя министра.

Работа Адамса в Главном разведуправлении Красной Армии складывается непросто. В 1937 году НКВД выдвигает обвинение, его отзывают из-за границы и увольняют из военной разведки. Но через год вновь возвращают в Разведуправление и направляют в Нью-Йорк.

В 1944 году «Ахилл» (оперативный псевдоним Адамса) узнает, что один из друзей его агента «Эскулапа» работает в секретной лаборатории, которая занимается разработкой атомной бомбы. Адамс срочно встретился с резидентом военной разведки в Нью-Йорке Павлом Мелкишевым и доложил информацию.

На следующий день Центр получил радиограмму от «Ахилла»: США ведут активные работы по созданию атомной бомбы. Далее Адамс предлагает привлечь к сотрудничеству старого знакомого «Эскулапа» ученого-физика Мартина Кэмпа. Тем более что американец уже согласился на первую встречу.

Эта встреча состоялась. Кэмп вручил ему увесистый портфель, попросил утром вернуть. В портфеле оказалось около тысячи листов документов. Все их надо было переснять на пленку за одну ночь.

С этой задачей «Ахилл» справился. Утром портфель был возвращен ученому.

«Мой источник, — писал Артур Адамс начальнику Главного разведуправления, — специалист высокой квалификации. Это огромная работа. Это только начало. Я буду несколько раз получать от него материал. В первой оказии 1000 страниц. Материал совершенно секретный».

Документы передали в Комиссариат химической промышленности СССР. Ответ был таков: «По отзыву Народного Комиссариата химической промышленности СССР, все вышеуказанные материалы представляют исключительную ценность».

Следующая встреча «Ахилла» с Кэмпом была не менее продуктивной. Источник вручил военному разведчику более двух тысяч страниц секретных документов по ядерному проекту. Вместе с материалами были переданы и образцы урана, бериллия и флакон тяжелой воды.

Были еще и последующие встречи — в мае, июне, августе. Кэмп передал еще почти полторы тысячи листов документов. Однако встреча, запланированная на сентябрь, не состоялась. Ученый не вышел в указанное место.

Только через несколько месяцев Артуру Адамсу удалось узнать, что Мартин Кэмп тяжело болен. Его свалил какой-то неизвестный медицине недуг. Судя по всему, это была лучевая болезнь.

…В ноябре 1944 года «Ахилл» попал в поле зрения контрразведки. После встречи на конспиративной квартире с Павлом Мелкишевым Адамс заметил за собой слежку. Так повторилось на следующий день, и через день, два, неделю, месяц. Адамс прервал все контакты со своими агентами.

По выводу «Ахилла» из США Центр совместно с резидентурой разработали спецоперацию.

В 1946 году Артур Александрович Адамс после длительной командировки вернулся в Москву.

Семен Кремер, Ян Черняк, Урсула Кучински, Павел Ангелов, Артур Адамс, добывая сведения по атомному проекту, работали непосредственно с учеными-атомщиками. По многим причинам проникновение советских разведчиков на ядерные объекты США были по определению невозможны. Должно было случиться чудо, чтобы сотрудник военной разведки Красной Армии оказался в святая святых «Манхэттенского проекта». И это чудо свершилось. Рядовой советский солдат, агент-нелегал Жорж Коваль (оперативный псевдоним «Дельмар») был принят на работу в атомный центр в Ок-Ридже, да к тому же под своим подлинным именем. Замечу: сделал он это вполне самостоятельно. Он оказался единственным из наших разведчиков, кто проник на секретный, абсолютно закрытый атомный объект и сумел добыть особо ценные сведения для своей Родины.

…Жорж, или, как звали его в Америке, Джо, родился в 1913 году в семье эмигранта-плотника из России. Он окончил школу и два курса химического колледжа. Но грянул кризис, и семья решила уехать в СССР. Так и сделали. Новая старая родина отнеслась к семье Ковалей вполне благосклонно, и они поселились в столице Еврейской автономной области — Биробиджане.

В 1934 году Жорж поступил в Московский химико-технологический институт им. Д.И. Менделеева. Учился блестяще и по окончании вуза был рекомендован в аспирантуру. И вот тут на успешного аспиранта обратило внимание Главное разведывательное управление. Для военной разведки он был истинной находкой: прекрасно владел английским языком, знал условия и особенности жизни в США, имел базовое образование инженера-химика одного из лучших вузов Советского Союза.

После соответствующей подготовки Жорж Коваль в 1940 году прибыл в США. Его внедрение было предусмотрено как под собственным именем и с подлинными американскими документами, которые Жорж сохранил после переезда в СССР, так и с легендированными документами. Удалось под собственной фамилией устроиться на работу на завод, который наряду с гражданским производством занимался и выпуском военной продукции.

В 1942 году Коваля призвали в армию. Сразу же направили на учебу, ведь он окончил два курса колледжа и имел отличные характеристики с военного предприятия. На специальных курсах, где обучали специальностям, связанным с производством радиоактивных материалов, он занимался упорно и старательно и вскоре стал одним из лучших.

После окончания курсов его, как ведущего выпускника, направили на секретный ядерный объект в Ок-Ридже. Он стал сотрудником завода по производству радиоактивных материалов.

Хорошее образование и высокие аналитические способности позволили Ковалю разобраться в технологии американских опытов по производству урана и плутония. Именно от него в Москве стало известно, что в Ок-Ридже производятся обогащенный уран и плутоний. Для Центра это сообщение «Дельмара» стало большой неожиданностью. Если о лаборатории Лос-Аламоса, где разрабатывалась атомная бомба, к тому времени многое было известно, то Ок-Ридж был пока для СССР «неизвестной планетой».

Коваль был радиометристом, и поэтому его передвижение не было ограничено одним сектором. Он посещал и другие сектора, ведь в его обязанности входил контроль за уровнем радиации. Все, что видел и слышал, Жорж запоминал и анализировал. Дипломированный химик и способный инженер сумел осмыслить технологический цикл производства.

Из его сообщений стали известны места расположения американских атомных объектов. Однако самой важной новостью для Игоря Курчатова и его команды стало то, что американцы активно занимаются проблемами производства полония с целью использования его при создании атомной бомбы. Коваль сумел разобраться в деталях технологического процесса производства полония и ответить на очень важный вопрос — как он будет применяться в атомном заряде.

В конце 1945 — начале 1946 года «Дельмару» удалось добыть особо ценные данные, связанные с нейтронным запалом. Они стали хорошим подспорьем в работе наших ученых. Достаточно сказать, что в первой советской атомной бомбе, взорванной на полигоне под Семипалатинском в 1949 году, был применен инициатор, изготовленный по описанию разведчика.

Удача сопутствовала Ковалю. Ему удалось поработать не только в Ок-Ридже, но и на секретном объекте в городе Дейтон, куда он был переведен по служебной необходимости. Это, безусловно, расширило возможности добывания новых разведданных. Разумеется, вскоре в Центре многое узнали о дейтонской лаборатории: количество специалистов, профиль производства, объемы производимых материалов, структурные связи с другими объектами.

«Дельмар» был на хорошем счету у руководства лаборатории. Его включили в состав секретной команды, которая должна была вылететь в Хиросиму и Нагасаки для изучения результатов атомной бомбардировки этих японских городов. Однако по каким-то причинам поездку в Японию отменили.

Война завершилась, но работы на объекте продолжались. Начальник лаборатории предложил Ковалю, сняв погоны сержанта штабной службы, остаться на прежнем рабочем месте, сулил повышение по службе и денежную прибавку. Однако «Дельмар» не согласился. Он прекрасно знал обстановку и понимал, что с окончанием войны активизируются спецслужбы, ужесточатся методы отбора и проверки специалистов для работы на атомных объектах. О своих опасениях он доложил в Центр. Было принято решение о возвращении агента-нелегала Жоржа Коваля домой. В 1948 году «Дельмар» благополучно возвратился на Родину.

Здесь он защитил кандидатскую диссертацию и долгое время преподавал в родном Московском химико-технологическом институте им. Д.И. Менделеева.

Скончался в 2006 году. А в 2007 году «за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания» ему было присвоено высокое звание Героя Российской Федерации.

Разумеется, участие наших военных разведчиков в добывании секретов атомной бомбы работой резидентур — в США, Великобритании и Канаде не заканчивалось. Руководству Разведуправления было известно, что доступ к атомной энергии старалась найти и Япония, далеко не дружественная нам страна.

Весной 1941 года военный министр Японии Хидэки Тодзоко отдал приказ начальнику научно-технического управления изучить вопрос о возможности создания урановой бомбы.

Японской разведке удалось узнать, что в США ведутся работы по атомному проекту. Теперь Страна восходящего солнца желала иметь свое ядерное оружие, и даже ставила амбициозные цели — опередить на этом поприще США.

Руководителем японского атомного проекта был утвержден профессор Иосио Нисина. С ним, кстати, был знаком сотрудник аппарата военного атташе Советского Союза в Токио майор А. Косицын.

Иосио Нисина не был нашим агентом, однако Косицын встречался с ним и был в курсе дел с японским атомным проектом. Так, в 1944 году профессор передал офицеру резидентуры план научно-исследовательских работ по урановому проекту

Проанализировав этот документ и другие материалы, Косицын пришел к выводу: японской атомной бомбы нам опасаться не стоит. Амбициозные планы Токио оказались попросту невыполнимы. Для этого в Японии не было ни производственных мощностей для получения обогащенного, чистого графита, ни других необходимых составляющих, отсутствовали запасы урановых руд, да и круг квалифицированных ученых, занимающихся этой проблемой, невелик.

Правоту выводов разведчика Косицына подтвердила жизнь. В 1945 году Япония капитулировала, так и не успев создать собственное атомное оружие.

В заключении этой главы следует сказать: военным атташе и офицерам их аппаратов не только пришлось заниматься проблемами атомного проекта, но и первыми пройти по следам ядерных взрывов, добыть сведения о результатах применения американского атомного оружия.

Такая задача была поставлена перед резидентурой подполковника Константина Сонина, действовавшей в Японии. На место ядерной бомбардировки в Хиросиме и Нагасаки в середине сентября 1945 года выехали военные разведчики и.о. военного атташе подполковник Михаил Романов, переводчик аппарата военно-морского атташе лейтенант Николай Кикенин. С ними поехал и корреспондент ТАСС Анатолий Варшавский.

Возвратившись в Токио, они составили отчеты о посещении Хиросимы и Нагасаки.

Таков был вклад легальных резидентур Разведуправления Красной Армии в осуществление советского атомного проекта.

### «Берия хлестал меня вопросами, как кнутом»

2 сентября 1945 года в 9.02 по токийскому времени на борту американского линкора «Миссури» был подписан акт о безоговорочной капитуляции Японии. Крупнейшая в истории человечества Вторая мировая война завершилась.

Через три дня после этого исторического события в Канаде произошел, казалось бы, мелкий частный случай: из советского посольства, а точнее из аппарата военного атташе в Оттаве, вместе с женой и сыном бежал младший офицер, лейтенант Игорь Гузенко. Как оказалось, потом это тоже было своего рода историческим событием.

Гузенко передал Королевской конной полиции (в ее функции входит разведка и контрразведка) многочисленные секретные документы о работе советских спецслужб в Канаде. Эти материалы заставили канадское правительство создать специальную королевскую комиссию по вопросам шпионажа. Поскольку связи канадской агентурной сети ГРУ уходили в США и Англию, полиция Канады установила связь с контрразведкой этих стран.

Потери нашей военной разведки были тяжелыми. В конце 1945 года срочно выехал из Канады наш нелегал Ян Черняк, едва избежав ареста, покинул США другой нелегал, Зосман Литвин, выдворен из Америки резидент ГРУ Павел Мелкишев.

Всего Гузенко выдал 28 человек, из которых 20 были привлечены к суду. 10 агентов осудили на разные сроки тюремного заключения. Ученый физик Алан Мэй получил десять лет, оргсекретарь компартии Канады Сэм Карр и член парламента Фред Роуз — по 6 лет, Филипп Дарндорф Смит из национального исследовательского совета, офицер Дэвид Г. Лунак, Гарольд Герсен из департамента военного снаряжения — по 5 лет, Эдвард Мазерал, также из национального исследовательского совета — 4 года, Кэтрин Уиллшер из британской комиссии — 3 года, Раймонд Бойер, специалист по взрывчатым веществам, и Эмма Войник из МИД Канады — 2 года.

Фриду Линтон из международного бюро труда выслали из страны, а Джон Соболефф отделался штрафом в 500 долларов.

Разумеется, в прессе США и Канады был раздут грандиозный шпионский скандал.

В Советском Союзе, дабы разобраться в обстоятельствах дела Гузенко, по указанию И. Сталина создали комиссию на самом высоком уровне. Возглавлял ее секретарь ЦК ВКП(б) Г. Маленков. В нее вошли Абакумов, Берия, Кузнецов, Меркулов.

Как работала эта комиссия, подробно рассказывает в своей книге «Сквозь годы войн и нищеты» генерал-лейтенант Михаил Мильштейн, в ту пору заместитель начальника управления ГРУ.

«Мы получили сообщение о бегстве Игоря Гузенко до того, как он попал в руки канадской полиции. А потом посыпался огромный поток телеграмм из Канады, США и других стран с описанием деталей побега и именами преданных им сотрудников ГРУ. Телеграммы шли отовсюду и от многих лиц — наших резидентов, от корреспондентов советских газет и радио, аккредитованных за рубежом.

В управлении воцарилась атмосфера тревожного ожидания…

Комиссия Маленкова заседала почти ежедневно с 12 часов и до позднего вечера с кратким перерывом на обед.

Заседания проходили в кабинете Берии на Лубянке. Меня вызвали в первый же день заседания комиссии. С какими чувствами я направлялся туда догадаться не трудно.

Войдя (в кабинет Берии. — М.Б.) я по-военному отрапортовал: «Полковник Мильштейн явился по вашему приказанию». В комнате царило молчание, никто не ответил на мои слова.

…Начался допрос. Берия хлестал меня вопросами, как кнутом. Обращался он ко мне исключительно на «ты».

Допрос превращался в какую-то зловещую игру. Он произносил какое-нибудь имя и тут же требовал быстрого ответа, все время пытаясь сбить меня с толку.

В конце концов Маленков прервал Берию, произнеся своим тихим и усталым голосом:

— Лаврентий Павлович, я думаю пока хватит. Не будем терять время. На сегодня отпустим полковника.

Берия ему не ответил. Молча еще раз перелистал лежащую перед ним справку и махнул мне рукой, давая понять, что я свободен.

Я вышел в коридор взмокший, опустошенный, взволнованный и только в машине немного пришел в себя. Все завершилось благополучно, а могло быть иначе, особенно если бы я им чем-то не понравился. И тогда прощай работа, да что там работа — семья, товарищи, да и сама жизнь».

Вот такие непростые признания. А, собственно, почему Берия так пристрастно допрашивал Мильштейна?

Дело в том, что, работая в центральном аппарате ГРУ, Михаил Мильштейн побывал с инспекторской проверкой легальных резидентур в США, Мексике и Канаде в мае — июне 1944 года.

В ходе проверки выяснилось, что военный атташе и резидент военной разведки в Канаде полковник Николай Заботин безоглядно доверял своему шифровальщику Гузенко. Он взвалил на лейтенанта всю служебную переписку, доверил ему свой личный шифр. Тот снимал копии с документов, а материалы, которые следовало уничтожать, оставлял у себя.

В нарушение всех инструкций Гузенко с женой и сыном жили не в посольстве, а на частной квартире, в городе. Это при том что шифровальщик является одной из самых охраняемых и оберегаемых фигур, выходит из посольства всегда в сопровождении. В Оттаве все было по-другому.

Оказалось, что Гузенко имел доступ к сейфу Мотинова, заместителя Заботина по оперативной работе. Все это немало удивило и поразило Мильштейна. В канадской резидентуре, по сути, были нарушены все писаные и неписаные законы разведки.

Разумеется, Мильштейн приказал перевести Гузенко с семьей на территорию посольства и восстановить все в соответствии с требованиями секретности и безопасности. К сожалению, ничего этого не было сделано.

По возвращении в Москву Мильштейн доложил начальнику военной разведки Ивану Ильичеву о своих подозрениях, что Гузенко готовится к побегу. Хотя и добавил, что у него нет конкретных данных обвинять шифровальщика.

На что он услышал лишь упреки Ильичева, что нельзя безосновательно подозревать кого-либо.

Несмотря на гнев Ильичева, Мильштейн о своих подозрениях доложил и начальнику отдела кадров полковнику С. Егорову.

Все это, видимо, и спасло полковника Мильштейна. Не доложи он, его бы арестовали и скорее всего посадили бы.

История перебежчика и предателя Гузенко характерна не только тем, что он искалечил, изломал жизни десятков людей (за решетку попал даже его начальник Заботин, с женой и сыном), но и явился (не поворачивается язык назвать его первой ласточкой), скорее, первым коршуном-предателем в корпусе военных атташе.

Насколько мне известно, в 40‑е годы таковых, за исключением Гузенко, не было. В 30‑е оказался один — Александр Александрович Соболев, военно-морской атташе в Швеции и одновременно в Финляндии в 1928–1930 годах. Он из старых царских офицеров, артиллерист, лейтенант. После революции перешел на сторону большевиков. Служил начальником оперативного отдела Волжской военной флотилии, старшим флаг-секретарем при штабе командующего Морсилами Республики, начальником оперативного отдела штаба Морских сил Черного и Азовского морей, начальником штаба Морских сил Каспийского моря.

В 1925 году Соболев назначен военно-морским атташе в Турцию, в 1928‑м — в Швецию.

В апреле 1930 года должен был выехать в Москву для назначения на работу в НКИД, но остался в Швеции. Опубликовал письмо с отказом возвратиться в СССР. Военная коллегия Верховного суда СССР объявила Соболева «вне закона с конфискацией имущества за присвоение крупной суммы денег и отказ вернуться в СССР».

Выдал ли кого Соболев, неизвестно. Прошло 15 лет, наша страна одержала самую великую победу. И вот в 1945 году, на пике славы Советского Союза, шифровальщик Игорь Гузенко совершил предательство.

Справедливости ради надо сказать: среди военных атташе в послевоенный советский период предателей было немного, а точнее — всего один — генерал-майор Дмитрий Поляков. Остальные служили помощниками или офицерами аппарата военного атташе.

Среди них полковники Олег Пеньковский и Владимир Васильев, подполковник Геннадий Сметанин, майор Анатолий Филатов, капитан Виктор Резун, старший лейтенант Александр Иванов.

Самый разрекламированный и мифологизированный из них «спаситель мира от ядерной войны» Олег Пеньковский. Он проработал, к счастью, на разведки США и Великобритании всего полтора года, Сметанин — два года, Филатов — три с половиной, Васильев — четыре.

Но, разумеется, всем предателям предатель, «драгоценный камень в короне» американской разведки, как они сами называли его, это — Дмитрий Поляков. Четверть века трудился он во благо Соединенных Штатов Америки.

Правда, следует отметить, что военным атташе он стал уже будучи агентом ЦРУ. Что ж тут скажешь? Это большая удача наших противников в холодной войне. Подчеркну, именно удача, так как вербовать Полякова не пришлось. Он был так называемым, инициативником.

В 1961 году, работая в США под прикрытием должности начальника секретариата представительства СССР в Военно-штабном комитете ООН, он обратился к руководителю американской военной миссии генералу О’Нейли и попросил о встрече с сотрудником разведки США. Такая встреча была организована. Представитель спецслужб Соединенных Штатов, назвавшийся Джоном, сказал, что не верит Полякову и считает его подставой. И он тут же попросил назвать имена шифровальщиков Советского представительства. Поляков, не задумываясь, перечислил фамилии шифровальщиков.

Потом было еще несколько конспиративных встреч. Обсуждались все стороны будущего сотрудничества, мотивы, возможности Полякова.

В 1962 году закончился срок командировки Полякова и он возвратился в Москву. Ему был присвоен псевдоним «Бурбон». Так в сердце военной разведки, в центральном аппарате ГРУ, начал работать агент ЦРУ.

Сразу надо сказать, что Поляков — человек осторожный, умный, знающий, высокопрофессиональный. Все эти качества помогли ему продержаться в рядах американской агентуры беспрецедентное количество лет — четверть века. По самым скромным подсчетам, за эти годы Полякову удалось «сдать» американцам 19 наших нелегалов, более 150 агентов из числа иностранных граждан, раскрыть более 1500 офицеров советской военной и внешней разведки.

Что же касается материалов и документов, полученных ЦРУ от «Бурбона», то они весьма ценны и разнообразны. Поляков собирал и передавал своим хозяевам данные об офицерах разведаппаратов ГРУ в США, Бирме, Индии, где ему приходилось работать, о советских разведчиках-нелегалах, засланных в Соединенные Штаты.

В период пребывания в Москве, в центральном аппарате он готовил справки по структуре Генерального штаба, главкоматов видов вооруженных сил.

Став начальником факультета Военно-дипломатической академии, агент передал противнику списки офицеров, будущих разведчиков.

В руках американских спецслужб с помощью Полякова оказались и учебники «Стратегическая разведка», «Оперативная разведка» и другие.

Справедливости ради надо признать, что Дмитрия Полякова в Главном разведуправлении ценили, доверяли, продвигали. Пять длительных командировок за границу говорят о многом — дважды в США, один раз в Бирму и дважды в Индию. В Бирме и в Индии он представляет нашу страну в весьма высоком качестве военного атташе Советского Союза.

По возвращении из первой поездки в Индию он получает орден Красной Звезды, а будучи назначенным начфаком в академию, — становится генералом. Горько об этом говорить, но случай в истории разведки уникальный и беспрецедентный — агент ЦРУ становится генералом.

Откровенно говоря, меня не очень волнуют мотивы, по которым Поляков стал предателем. Они ясны. На суде он говорил, что работал на ЦРУ из-за неприятия хрущевских реформ, а также оттого, что он по взглядам своим социал-демократ, а не коммунист. Ну кто во все это поверит? Впрочем, тут нет ничего нового. Пока еще ни один из предателей не признался, что работал за деньги и ради денег, благ, которые сулили им заокеанские хозяева.

Проблема в другом: как так вышло, что «американский крот» жил и работал в ГРУ 25 лет? Неужто профессионалы военной разведки не подозревали, не чувствовали, что завелась этакая погань в их рядах? Подозревали, чувствовали, работали, искали. И нашли, вычислили. Доложили наверх, а им… не поверили.

Вот как об этом вспоминает генерал-лейтенант ГРУ в отставке Юрий Бабаянц.

«Мы проводили анализ провалов наших агентов. Говорили с ветеранами, перебирали факты, детали, моменты. Даже в семье, на отдыхе. «Ныряли» в такую массу людей, что иногда оторопь брала, как их проверить. В общем, шерстили всех подряд.

В ходе этой работы для себя многое открыли. Например, выяснили, что некоторые телеграммы агентов особой важности, которые направляли в Политбюро, в руках держали 36 человек. Это если брать в общем и в ГРУ, и в МИДе, и в Центральном комитете партии. Среди них и технические работники: кто-то доставлял, секретари принимали.

Первым, кто вычислил Полякова, был начальник 3‑го управления ГРУ генерал Леонид Гульев. Опытный разведчик Леонид Александрович прошел классную подготовку, учился за рубежом в Йельском университете.

Так вот он о своих подозрениях доложил сначала заместителю начальника ГРУ генералу Павлову, а потом и начальнику — генералу Ивашутину. Пытался доказать, что Поляков — предатель. Ни тому, ни другому начальнику это не понравилось. Они попросту не поверили Гульеву».

Нечто подобное произошло и в КГБ. Ветеран военной контрразведки Анатолий Терещенко в своей книге «Оборотни» из военной разведки» пишет следующее: «Начальника 1‑го отдела 3‑го Главного управления КГБ с материалами дела оперативной разработки на «Дипломата» — Полякова вызвал первый заместитель председателя Комитета госбезопасности генерал-полковник Г. Цинев — небольшого росточка человек с бритой круглой головой, вяло держащейся на узких плечах.

Бывший профессиональный партчиновник был говорлив, достаточно образован, однако ему не хватало личного чекистского опыта. Вскоре Цинев прервал доклад подчиненного и писклявым голосом произнес:

— Вот что я вам скажу, товарищ полковник. Если мы начнем арестовывать генералов, кто будет воевать? Вы подумали об авторитете разведки Генерального штаба, кстати, и военной контрразведки тоже? У вас в материалах дела нет никаких серьезных вещдоков.

— Есть, товарищ генерал, и еще будут. Мы на пути к открытию истины. Результаты аналитической работы, проведенной оперативниками, говорят не только о том, что перед нами матерый шпион, но и позволяют определить места вероятного хранилища уликовых материалов.

— Ваш анализ следователям не нужен, дайте им вещественные доказательства — и дело закрутится, — проворчал генерал.

— Они будут, потому что есть. Разрешите действовать согласно плану оперативных мероприятий.

— Действуйте только без третьего и четвертого пункта плана.

— Но ведь это основные пункты, — еле успел проговорить оперативник.

— Вы свободны. Кстати, а то что он тесно общался с военными атташе США в Бирме и Индии, ни о чем не говорит…

Пять лет прошло в тяжелейшей тяжбе с начальством, пока оперативники наконец-то убедили все инстанции — от председателя КГБ и до военного прокурора — о наличии оснований для задержания Полякова.

7 июля 1986 года Полякова задержали…»

По приговору Верховного суда СССР он был приговорен к высшей мере наказания.

Заслуги американских спецслужб в том, что советские офицеры-разведчики стали предателями, нет. Хотя, естественно, представители ЦРУ время от времени рассказывают со страниц книг и журналов о той большой и высокопрофессиональной работе, которую они провели. На самом деле из девяти предателей — военных дипломатов, о которых мы говорили в этой главе, лишь два человека, и то с большой натяжкой, можно назвать завербованными — офицера аппарата военного атташе в Алжире майора Анатолия Филатова и капитана Владимира Резуна, работавшего в том же качестве, но в Женеве.

Первый попался, как говорят разведчики, «в медовую ловушку». Ему подставили миловидную агентессу ЦРУ по имени Нади, а дальнейшее было делом техники. Второй, пресловутый Резун, оказался завербованным опытным английским разведчиком Фурлонгом. Да и того, откровенно говоря, долго уговаривать не пришлось.

Что же касается остальных предателей, то цэрэушники особо не трудились над их вербовкой: все они сами пришли и предложили свои услуги. Только вот цена у каждого была разная. Подполковник Геннадий Сметанин, помощник военного атташе в Португалии, за предательство запросил у ЦРУ 265 тысяч долларов. И что интересно, получил их. Правда, пришлось их активно отрабатывать. Он даже и жену завербовал. Однако воспользоваться этими деньгами им не удалось: Геннадия Сметанина после суда расстреляли, его жена получила 5 лет строгого режима.

А вот полковник Владимир Васильев, помощник советского военного атташе в Будапеште, довольствовался малым. Оказывается, ему для счастья, чтобы приобрести машину и домик в деревне, не хватало всего пяти тысяч рублей. Что ж, такой кредит ему выдал американский военный атташе Ричард Бакнер.

За такую же весьма скромную сумму «купили» и бывшего офицера аппарата военного атташе в Болгарии старшего лейтенанта Александра Иванова. Позже, после ареста, он признается: «Мне были присущи высокомерие и болезненное самолюбие, излишние самоуверенность и самонадеянность, честолюбивые амбиции, переоценка своих способностей и качеств…»

Известный разрекламированный зарубежной прессой Олег Пеньковский тоже пришел сам. Сначала к американцам. А когда те не проявили к нему интереса, к англичанам. За работу ему платили деньгами, подарками, и даже проститутками, которые работали на английскую разведку.

Скажу откровенно: дальше рассказывать об этих подонках нет сил. Будь на то моя воля, не вспомнил бы их ни словом, ни вздохом. Но, увы, история упрямая вещь. И с горечью надо признаться — эти «Каины», «Бурбоны», «Янги» предавали нас, работали против нас, наносили ущерб нашему государству, вооруженным силам. Потому забывать о них нельзя.

### «Военного атташе СССР — расстрелять»

Военные атташе и офицеры их аппаратов всегда находятся под пристальным вниманием спецслужб страны пребывания. И это вообще-то мировая практика.

В каждой стране свой контрразведывательный режим. Где-то он мягче, где-то более жесткий, а в иных государствах и вовсе враждебный. Зависит это от многих факторов: политической обстановки в стране, традиций, культуры, межгосударственных отношений, уровня профессионального мастерства контрразведчиков.

В службе военных атташе случается всякое. Это только в народном фольклоре бытует мнение, что «с милым рай в шалаше, если милый атташе». Справедливости ради надо сказать, что военные атташе устроены, как правило, неплохо, но от этого их жизнь не становится менее тревожной и опасной.

Не станем возвращаться к сталинским репрессиям конца 30‑х годов. Этой проблеме посвящена целая глава нашего повествования. Сложность вся в том, что с окончанием Второй мировой войны опасность оказаться в подвалах Лубянки, потом в лагерях никуда не исчезла. Советские военные атташе вновь оказались под двойным ударом. В стране пребывания этот удар могла нанести контрразведка, а дома — органы НКГБ.

Первым «послевоенным» атташе, попавшим в жернова советских карательных органов, был полковник Николай Заботин.

Родился он в Истринском районе Московской области, в семье крестьянина. Семнадцатилетним юношей оказался в Красной Армии. Окончил Московскую артиллерийскую школу, а в 1936 году — специальный факультет Военной академии им. М.В. Фрунзе. И сразу же попал в Разведуправление.

В следующем, 1937 году его направляют военным советником в Монгольскую народную армию. Через три года Николай Иванович возвращается из длительной командировки и продолжает службу в центральном аппарате.

В 1943 году его назначают военным атташе и одновременно резидентом Разведуправления в Канаде. Надо сказать, что резидентура под его руководством работала достаточно активно. Благодаря усилиям Заботина (Гранта) в этой стране была создана разветвленная агентурная сеть.

В то же время полковник допустил немало ошибок и просчетов, о которых мы подробно говорили в предыдущей главе.

Шифровальщик лейтенант Игорь Гузенко бежал и сдался канадской контрразведке. Ущерб, нанесенный предателем, был огромен. Полковника Николая Заботина отозвали в Советский Союз и арестовали. Вместе с ним в тюрьме оказались жена и сын.

«Я считал такое решение несправедливым, — пишет в своей книге «Сквозь годы войн и нищеты» генерал-лейтенант в отставке Михаил Мильштейн. — Не понимал, какими высшими государственными интересами можно объяснить арест ни в чем не повинных жены и сына Заботина».

Мне думается, что ключевыми словами в этой цитате являются слова «ни в чем не повинных». Однако сколько их было таких, десятки тысяч, сотни?.. Кто знает? Военные атташе не являлись исключением.

Вот еще одна загубленная жизнь. Военно-морской атташе и резидент разведки в Турции капитан 1‑го ранга Аким Анатольевич Михайлов. История его ареста, расправы (иначе не назовешь) и последующего почти полувекового забвения потрясает.

Его взяли накануне нового, 1946 года. Прямо из-за праздничного стола. Арест и полное молчание год, два, десять, двадцать.

Военный прокурор Вячеслав Звягинцев, изучавший обстоятельства ареста капитана 1‑го ранга Акима Михайлова, в книге «Трибунал для флагманов» пишет: «Родные и близкие терялись в догадках о причинах ареста Михайлова. Не раз обращались они в разные инстанции, но завесу секретности поднять не смогли.

Писала жена, Мария Петровна. Писал брат, офицер морской пограничной службы. В том числе и на имя Сталина. Чем они только не мотивировали свои просьбы сообщить о судьбе их мужа и брата. Обосновывали это даже необходимостью самим определиться в отношении к нему. Если враг, шпион — это одно. Если нет — то другое. Но и это не помогло. В ответ — гробовое молчание.

Мария Петровна, изливая душу перед вождем, недоумевала: где бы ни был муж, всегда возвращался из-за кордона с боевым орденом или медалью, и вдруг неожиданный арест?!

«Я прошу вас, дорогой тов. Сталин, — настаивала она, — объясните мне, очевидно, я перестала понимать, что творится вокруг меня».

Тогда, в 1946 году, многие наши сограждане уже давно перестали понимать, что же происходит вокруг них. Но большинство молчало, скованное страхом.

Так и оставались долгие годы все, знавшие Михайлова, в неведении о дальнейшей его судьбе. Реабилитационная волна 50‑х годов не коснулась этого дела. Как, впрочем, и в 60‑е, и в 70‑е».

Далее Вячеслав Звягинцев рассказывает, что уже в середине 80‑х главный редактор журнала «Знаменосец» обратился в Главную военную прокуратуру.

Я сам служил в популярном тогда военном журнале «Знаменосец» и, откровенно говоря, горд, что обращение из нашего издания дало толчок для выяснения истины. Действительно, в ту пору редакционная почта была полна письмами от фронтовиков. Среди них были и рассказы моряков, оказавшихся в Турции после того, как в 1942 году им с боями пришлось оставить Севастополь.

Военно-морской атташе капитан 1‑го ранга Аким Михайлов сделал все, что было в его силах, для оказания помощи больным и раненым. После выздоровления он организовал их переправку на Родину. Его усилиями советские суда прошли ремонт. Теперь, через много лет после войны, матросы благодарили своего спасителя, хотели, чтобы о нем написал журнал.

Вот главный редактор и решил выяснить, можно ли говорить о Михайлове в печати или, если он был шпионом, предателем, то и не стоило о нем вспоминать. Ответа редакция, к сожалению, не получила ни через год, ни через два. И все-таки в 1991 году наконец состоялась полная реабилитация Михайлова. И это, пожалуй, главное.

Однако в чем же обвиняли военно-морского атташе? Да в том, что он, получив от турецкого агента код с секретными адресами соединений и частей турецкой армии и флота, передал их помощнику военного атташе Франции. А также поделился с ним и еще несколькими атташе — болгарским, английским и греческим, фотографиями кораблей, которые проходили по Босфору. Фото эти делал сам Михайлов и его подчиненные. Так вот следователи считали, как пишет Звягинцев, «что, передавая иностранным коллегам фотографии, Михайлов тем самым расшифровал наблюдательный пункт и методы работы нашей разведки».

А то ведь иностранные спецслужбы до 40‑х годов ХХ века и не догадывались, что разведчики в своей работе используют фотосъемку. Однако это сегодня подобные объяснения кажутся чудовищно абсурдными. А тогда Михайлов как мог отбивался от наседающих следователей, доказывал, что обмен информацией с иностранными атташе был взаимным и запретов из Разведупра по этому поводу он не получал.

Военно-морской атташе отрицал предъявленное ему обвинение по статье 58—1 п. б УК РСФСР (измена Родине).

Допрошенные в ходе следствия начальник Разведупра Главного морского штаба контр-адмирал Румянцев и военный атташе в Турции полковник Ляхтеров не считали, что Михайлов замешан в преступных связях с иностранцами и нанес вред государству.

Главная военная прокуратура не усмотрела в действиях Михайлова измену Родине. Однако всесильный министр госбезопасности СССР В. Абакумов решил по-своему, и никто не посмел ему перечить. Капитан 1‑го ранга Аким Михайлов оказался за решеткой. Он умер в заключении.

К счастью, после смерти И. Сталина обстановка изменилась. Жен и детей провинившихся атташе в лагеря не сажали и подобных диких историй, которая произошла с Акимом Михайловым, не повторялось. Но сердца военных атташе по-прежнему находились под прицелом. Как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Примером тому стала спецоперация, разработанная и проведенная американскими спецслужбами против помощника советского военно-морского атташе в США капитана II ранга Игоря Амосова в 1953–1954 годах.

Игорь Александрович окончил Высшее военно-морское училище им. М.В. Фрунзе, военно-дипломатическую академию. Владел пятью иностранными языками — английским, французским, немецким, испанским, польским.

Воевал на Черном море. Был командиром боевой части тральщика «Искатель», штурманом дивизиона сторожевых кораблей и тральщиков, флагманским штурманом 1‑й бригады траления.

В 1953 году Амосова назначили помощником военно-морского атташе в Вашингтон. Вот тут и разыгралась… Хотел написать трагедия, но она, к счастью, была предотвращена усилиями самого Амосова, резидентуры и Центра. Хотя сил, чтобы противостоять действиям контрразведки, офицеры потратили немало.

Вот как об этом вспоминал полковник Александр Никифоров, в ту пору помощник военного атташе в Вашингтоне.

«Помимо повседневной слежки, американцы готовили и проводили специальные операции против сотрудников советских учреждений в США. Одна из таких операций была тщательно разработана против помощника военно-морского атташе Игоря Амосова. Она отличалась изощренной наглостью, подлостью и человеческой низостью.

В поле зрения контрразведки Игорь Александрович попал не случайно. В его семье сложилась трудная ситуация: жена — беременна, положение ребенка в утробе матери вызывало опасение медиков. Рожать ей предстояло в американском госпитале под присмотром американских врачей.

На этом и решили сыграть спецслужбы США. Они взяли Амосова под постоянное и жесткое наблюдение. Агенты вели себя нагло и бесцеремонно, постоянно искали пути подхода к нему, делали предложения остаться в Америке, склоняли к предательству.

Однажды они заявили Игорю Александровичу: «Выбирайте, либо вы остаетесь в США и будете иметь счастливую семью: здоровую жену и нормального ребенка, либо потеряете все, если откажетесь от нашего предложения».

На что помощник атташе ответил: «Зря стараетесь, господа, ваши надежды никогда не сбудутся».

Потерпев фиаско, контрразведка готовилась к похищению Амосова или его жены. На подготовку этого преступления были брошены значительные силы спецслужб. Вот лишь один пример. В операции против Амосова 11 апреля 1954 года с 12.40 до 21.00 принимало участие 6 автомашин контрразведки «Лаки», «Кэмл», «Чарли», «Док», «Бейкер» и «Эйбл», три стационарных поста «Пат», «Луи» и «Мики». В помощь этой группе привлекались еще три автомобиля с кодовыми псевдонимами «Ред», «Войт» и «Эйс».

Общее руководство операцией осуществлялось через стационарный пост «Пат», старшей автомашиной в группе была «Лаки».

В операции против Амосова 9 мая 1954 года с 13.00 до 20.00 участвовали уже 9 машин, а также три стационарных поста. Не трудно хотя бы примерно посчитать сколько контрразведчиков может находиться в этих автомобилях и на постах. И вся эта свора против одного помощника военно-морского атташе».

Справедливости ради надо сказать, что Игорь Александрович в этой борьбе был не один. Амосова и его жену переселили в дом, где проживали несколько семей наших сотрудников. Дом находился в непосредственной близости от служебного здания военного атташе.

Жену Амосова оберегали сотрудники аппарата военного атташе, посольства, врач. Сам Игорь Александрович выходил в город в сопровождении двух-трех офицеров резидентуры.

Важную информацию давал и радиоперехват переговоров сотрудников контрразведки. Эти данные позволяли контролировать ситуации, а порою и опережать агентов.

Сотрудникам советской резидентуры в Вашингтоне удалось успешно противостоять мощным силам контрразведки. Игорь Александрович вернулся на Родину, его жена благополучно родила ребенка.

Капитан 1‑го ранга Амосов еще долго служил Отечеству. Он был военным атташе на Кубе, в Алжире, работал в Польше, преподавал в академии. После увольнения в запас трудился в Институте военной истории.

Впрочем, американцы большие мастера на провокации. Тот же помощник военного атташе полковник Александр Никифоров, который боролся за Амосова, сам вскоре оказался в подобной ситуации. Он вместе со своим коллегой убыл в поездку по США. Разумеется, с разрешения властей.

Шел третий год пребывания Никифорова в Америке, и он порядком надоел контрразведке: то наладит отношения с генералом из оперативного управления Пентагона, то познакомился с личным врачом президента Эйзенхауэра. Мало того, познакомился, но пригласил его к себе на квартиру, в гости. И пусть в Белом доме уже сидел другой президент и врач у него был другой, но активность Никифорова утомила контрразведку.

Так вот не успел Александр Никифоров выехать за пределы Вашингтона, как его объявили персоной нон грата. Но сделали это коварно, если не сказать больше. Никифорову об этом не сообщили. Решили посмотреть на поведение во время поездки, теперь ведь, лишенного дипломатического статуса, его могли ненароком побить, искалечить, оскорбить, да и убить тоже.

Возможно, прочитав эти строки, кто-нибудь улыбнется, мол, куда хватил автор. Что ж, тогда еще один пример из жизни того же полковника Никифорова.

В 1969 году его срочно направили военным атташе в Ливан. Он сменил убывшего в СССР в связи с болезнью жены полковника Ивана Пупышева. Однако менять пришлось не только атташе. Пятью выстрелами в упор был расстрелян резидент советской военной разведки полковник Александр Хомяков. Никифоров стал атташе и одновременно возглавил резидентуру.

Хомякову, несмотря на чудовищные ранения, удалось выжить. Ливанские врачи сделали все возможное и невозможное, чтобы спасти советского полковника, а через сутки специальным рейсом он был доставлен в Москву.

Так что сомневаться в опасностях, которые подстерегают наших разведчиков, к сожалению, не приходится.

Разумеется, степень опасности бывает разная. Прибыв в Чехословакию в 1969 году на должность военного атташе Советского Союза, генерал-майор Иван Скрипка наслушался разного: угроз, требований вывести оккупационные войска, оскорблений.

Не успел советский генерал вселиться в свою квартиру в Праге, как каждую ночь не умолкал его телефон. Пражане, конечно же не представляясь, звонили, выдвигали свои требования. Приходилось выслушивать. Хотя слушать подобное Ивану Скрипке было ох как нелегко. Ведь он в самые трудные месяцы словацкого восстания находился в рядах восставших, помогал им, имея за плечами богатый фронтовой опыт, руководил отрядами, приходилось спасал от гибели. А теперь, поди ж ты, оказался оккупантом.

Но несмотря на все противостояние, сложность положения, никогда не отказывался выехать на завод, фабрику, в школу, университет, в воинские части, чтобы выступить перед народом, высказать свою точку зрения.

Но это, как говорят, цивилизованная Европа, а в Китае в годы культурной революции было совсем иначе. Для КНР мы в ту пору враг номер один. Атташе ты или секретарь посольства, никому дела нет. Вытащат из машины и если уж не побьют, то наорут, заплюют, наговорят гадостей.

Такое случалось с многими дипломатами. С военным атташе полковником в Китае Василием Ивановичем Ивановым тоже. Поехали они как-то на машине в Цзянь Цзинь. Разумеется, получив предварительно разрешение китайского МИДа. На полдороге их машину останавливают, высаживают, и начинается спектакль — разгневанные хунвейбины, как черти из табакерки, беснуются вокруг них. Потом затолкнули всех в машину и отправили назад. Протест в Министерство иностранных дел ничего не дал. Там всегда расписывались в своей беспомощности, мол, гнев народа, что поделаешь.

Хуже пришлось «сменщику» Иванова военному атташе полковнику Винокурову. Разъяренная толпа хунвейбинов избила его прямо в аэропорту.

В 1972 году на Кипре едва не погиб советский военный атташе и резидент военной разведки полковник Виктор Бочкарев. Автоматная очередь прошла над головой атташе, его жены и двоих детей, когда субботним вечером они отдыхали на балконе своей виллы. Стена была изрешечена пулями. Пришлось сменить квартиру.

Это, без сомнения, была месть генерала Гриваса, коварного и хитрого врага президента Кипра архиепископа Макариоса.

Резидентуре Бочкарева удалось предотвратить террористический акт в гостинице «Лидра» на дипломатическом приеме в честь дня Советской Армии и Военно-морского флота. Бомба была заложена в столике для посуды официантов. В этот же вечер боевики Гриваса пытались пронести в зал автомат под видом фотоштатива и расстрелять гостей.

Агентура советской военной разведки на Кипре добыла план государственного переворота. Этот план стал известен Макариосу, и террористы не выступили.

Каково же было изумление и испуг работников посольства, когда в детально разработанном документе они нашли и свои фамилии. Гривас подробно расписал, каким пыткам после переворота подвергнутся посол, некоторые сотрудники посольства, а также их семьи. В числе первых в пыточную камеру Гривас собирался отправить и советского военного атташе полковника Виктора Бочкарева.

Однако ничего из этого не вышло. Но так бывает не всегда.

В 1988 году в Пакистане в своей машине был расстрелян и.о. советского военного атташе полковник Федор Гореньков.

Так что воистину, товарищи военные атташе, ваши сердца всегда под прицелом. Берегите себя!

На этом, собственно, и закончена первая часть книги. А во второй части автор предлагает вашему вниманию несколько очерков о замечательных судьбах военных, военно-воздушных и военно-морских атташе.

### Часть вторая

### «Свой долг я выполнил»

Начальник отдела кадров молчал. Смотрел на подполковника Хоменко, щурился и молчал. И от этого взгляда у Александра Андреевича становилось как-то тревожно на душе. Нет, ничего не предвещало неприятностей. На дворе стоял 1952 год, он успешно окончил Военно-дипломатическую академию и был назначен в аппарат военного атташе в одну из зарубежных стран.

— Ну и подложил ты нам… сюрприз, — сказал кадровик.

Хоменко судорожно стал соображать: о каком это сюрпризе идет речь? Видя замешательство подполковника, кадровик усмехнулся:

— Ты когда в постель с женой ложишься, о чем с ней говоришь?

Откровенно говоря, Александру Андреевичу после такого вопроса хотелось послать кадровика куда Макар телят не гонял. Но сдержался: все-таки он пусть и молодой, но военный дипломат. И потому в ответ Хоменко загадочно улыбнулся:

— А я в постели с женой не говорю, а действую!..

— Молодец!.. — рассмеялся собеседник. — Тогда скажи мне, где трудится твоя половинка?

— После окончания «техноложки», то есть химико-технологического института, ее распределили в лабораторию. А называется она лабораторией измерительных приборов. Начальником у нее какой-то Курчатов.

Через четыре года лаборатория будет преобразована в Институт атомной энергии Академии наук СССР, а Игорь Курчатов со временем станет трижды Героем Социалистического Труда, лауреатом многочисленных премий, академиком, «отцом» советской атомной бомбы и всемирно известным ученым. Однако тогда, в 1952 году, эта фамилия ровным счетом ничего не говорила Хоменко. Впрочем, как и лаборатория измерительных приборов, где трудилась его любимая Тамара.

— Н-да… — многозначительно сказал кадровик. — Ты поезжай-ка домой. Поговори с женой. А пока я тебе одно скажу — не выездной ты, Хоменко.

— Это как не выездной? — возмутился Александр Андреевич.

Он учился столько лет, грыз гранит науки, окончил Военно-дипломатическую академию, получил направление, считай, уже чемодан сложил и вдруг на тебе, не выездной.

— Слушай меня, подполковник, — перешел на шепот кадровик, — Курчатовская лаборатория занимается разработкой атомного оружия. А твоя любимая супруга носитель государственных секретов. Да таких, которые тебе и не снились.

Он окинул глазами свой кабинет, словно опасаясь, что кто-то их услышит.

— А теперь думай сам. Работы по созданию атомной бомбы кто курирует?

Александр Андреевич, конечно же, знал ответ на этот вопрос. Работы курировал лично Лаврентий Павлович Берия.

— Так что ни о какой поездке за границу не может идти и речи. Во всяком случае, пока твоя жена трудится в этой лаборатории.

В общем, сложилась патовая ситуация. Учился, столько лет готовился и, как шутили на фронте, «получи фашист гранату». Однако тут было не до шуток. Конечно, работу ему нашли. Не оперативную, разумеется. Направили в информационное управление. Душа, конечно, не приемлела, но куда денешься, смирилась. Впрочем, потом он будет благодарен судьбе за эти два года в информации. Опыт получит бесценный, который очень пригодится в будущем.

А начал Хоменко с того, что поручили ему сделать перевод книги немецкого генерала Гейнца Гудериана, военного теоретика, пионера моторизованных способов ведения войны, родоначальника танковых войск.

В подчинении у него была группа переводчиков, в которой работали, как рассказывал Александр Андреевич, «представители весьма знатных фамилий: сыновья известных советских полководцев и партийных деятелей. И они хоть время от времени «выбрасывали номера», но «пахать» умели, и потому группа уложилась в срок сдачи книги в набор».

После столь успешной пробы сил Александру Андреевичу доверили работу весьма серьезную и ответственную: обработку и анализ поступающей информации. А информации было вполне достаточно. Организация Североатлантического договора НАТО, образованная в 1949 году, проводила ярко выраженную агрессивную политику. Разгоралась холодная война. Следовало провести тщательный анализ и просчитать все геополитические опасности, которые могут нести угрозу Советскому Союзу. Разумеется, и разработать меры по противодействию.

Подобная работа была выполнена. Докладная записка, отработанная Александром Хоменко, утвержденная руководителем группы, потом начальником управления, за подписью начальника Информации ГРУ генерал-лейтенанта Василия Хлопова легла на стол И.В. Сталина. Разумеется, перед тем как отправить записку в Кремль, с ней ознакомились и начальник Генштаба, и министр Вооруженных сил Маршал Советского Союза Александр Василевский. И никто не заметил ошибки, допущенной Хоменко. В звании Хлопова, генерал-лейтенант танковых войск, оказалась потерянной буква «н». Получилось не «танковых», а «таковых». Сталин единственный выловил ошибку и шутливо написал на полях: «Каковых?» В таком виде она и возвратилась в ГРУ на стол Хоменко. Кстати, текст докладной записки не вызвал у руководителей страны никаких сомнений, уточнений или возражений. Это к слову о том, насколько внимательно изучал Сталин документы, представляемые разведкой.

А вскоре Александру Хоменко было предложено возглавить направление по изучению и анализу войск НАТО.

К счастью, о нем не забыли и в оперативном управлении. Нашли-таки возможность забрать его супругу из курчатовской лаборатории. Издали приказ по министерству о переводе Александра Андреевича на Дальний Восток. Стало быть, жене следует ехать вместе с мужем. Таким образом, она оказалась уволенной и свободной. Но так случилось, что на Дальний Восток Хоменко не поехал, а отправили его совсем в обратную сторону — в страну, расположенную в центре Европы — в Швейцарию.

### «Родина требует…»

Полковник Александр Хоменко приехал в Швейцарию в 1954 году. Вместе с военным атташе полковником Филиппом Гончаровым им пришлось разворачивать аппарат в этой стране. Словом, они были первыми.

Швейцария не очень-то торопилась устанавливать дипломатические отношения с Советским Союзом. Если Франция их установила в 1924 году, Великобритания тоже в 1924‑м, правда с перерывом в 1927–1929 годах, США — в 1933‑м, то «страна часов и банков» — только после Второй мировой войны, в 1946‑м. Однако прошло еще долгих восемь лет, прежде чем эта альпийская республика дала добро на открытие аппарата военного атташе в Берне. И таким образом, они стали первыми представителями советских вооруженных сил в этой стране.

Боевое крещение атташе и его помощника состоялось… на балу. Министр обороны Швейцарии устраивал рождественский бал, на который были приглашены представители военных атташатов, аккредитованных в стране.

И пусть Хоменко со своим начальником приехали в Швейцарию недавно, всего месяц с небольшим, заочно они успели изучить своих коллег из других государств. Откровенно говоря, офицеры тут служили не простые, как правило, представители самых богатых и знатных семей Европы. Ничем подобным советские атташе похвастаться не могли, да и не собирались. За их спиной была большая, могучая страна — победительница фашизма. И оттого, признаться, не хотелось ударить лицом в грязь. Ведь это был первый выход советских военных дипломатов в свет.

Из протокольного отдела позвонили, обрадовали: на балу установлена форма одежды — мужчины в смокингах, женщины — в вечерних платьях. Смокингов, разумеется, ни у Гончарова, ни у Хоменко не было. Уточнили, можно ли в военной форме? Можно. Что ж, нагладились, начистились, надели парадные мундиры и на бал.

Усадили советских представителей за главный стол — министр обороны с супругой, рядом полковник Гончаров, Хоменко, дальше американский военный атташе с женой.

«В общем, сидим, разговариваем, — вспоминал Александр Андреевич, — французский язык у меня не очень. Хотя и учил в академии долго и добросовестно. Но практики-то настоящей не было.

Вдруг начинает звучать музыка, но танцевать никто не выходит. Все смотрят на министра и его жену. А тот почему-то супругу не приглашает. Американец тоже не шевелится.

Оркестр сыграл мелодию и начинает новую, звучит вальс. Филипп Иванович мне моргает, шепчет на ухо: «Александр Андреевич, надо пригласить жену министра». Я отбиваюсь: «Вы же военный атташе…» А он гнет свое: «Родина требует». До сих пор помню эти слова. Ну, раз требует, встаю, приглашаю. Выходим в центр зала, а она высокая, худая. Пришлось подтянуться на носочки и вперед, закружились в вальсе. Спасибо преподавателям из Большого театра, которые учили нас танцам в академии. Экзамен сдал успешно!»

Что ж, рождественский бал и вальс с супругой министра дело важное, однако полковника Хоменко одолевали иные заботы. Центр, например, интересовала мобилизационная система Швейцарии. Признаться, ее особенно не секретили, но она была весьма оригинальная и во многом уникальная. Страна с небольшим в ту пору 5‑миллионным населением могла в короткий срок развернуть армию в 850 тысяч человек. Тогда как численность вооруженных сил крупнейших стран Европы — Великобритании, Франции не дотягивала и до полумиллиона человек.

«Механизм мобилизации, — уверен Хоменко, — был отлажен, как швейцарские часы». Там солдаты, отслужившие в армии и прошедшие соответствующую военную подготовку, уходили домой с оружием. Стало быть, по боевой тревоге каждый швейцарец полностью экипированный, с оружием и боеприпасами мог в считаные часы прибыть в пункт сбора. СССР, конечно же, не Швейцария, и вполне понятно, что подобный подход в нашей стране невозможен, но изучить уникальный опыт было весьма полезно. Что, собственно, и сделали. Свой вклад в изучение и осмысление этого опыта внес и полковник Хоменко.

Были и иные задачи, если поточнее выразиться, весьма своеобразные и деликатные. Как-то раз пришло указание из Центра: подготовить и провести спецоперацию по переводу денег с одного счета на другой. На первый взгляд что тут сложного, тем более в «стране банков». Однако один неверный шаг, и на запястьях советского полковника могли щелкнуть наручники. Конечно, разобрались бы, в тюрьму не посадили бы, дипломат ведь, но широкую огласку в прессе, объявление персоной нон грата и шумное выдворение из страны можно было получить запросто. А дело заключалось в том, что Хоменко пришлось в одном из банков Швейцарии выдавать себя совсем за другого человека. За нашего разведчика-нелегала, у которого на счету находилась весьма крупная по тем временам сумма — более 50 тысяч долларов. Сам он в банке «засветиться» не мог, потому как был раскрыт, перешел на запасные документы, но успел выставить сигнал тревоги. По пятам за ним шла контрразведка.

Деньги с его счета надо было снять срочно и перевести в другую страну. Но для этого следовало соблюсти некоторые важные формальности. Например, расписаться в финансовых документах так, чтобы даже прожженные швейцарские банкиры не заподозрили подделки. Сложная задача. Да не то слово. Но Хоменко умело сыграл роль владельца счета и подпись такую поставил, которая не вызвала сомнений. Деньги были спасены. А нервы?.. Об этом знает только сам Александр Андреевич.

Ошибается тот, кто думает, что Швейцария, как принято считать, страна банков, часов и сыра. У нее уже в ту пору была достаточно развитая оборонная промышленность. Разумеется, производимые технические новинки поставлялись в армии Запада. Именно поэтому швейцарские ученые и инженеры умели по достоинству оценить высокотехнологичную продукцию. Так случилось с советским самолетом Ту‑104, который, совершив перелет по маршруту Москва — Цюрих, принял участие в Международной авиационной выставке.

14 стран участвовали в показе авиационной техники. Все демонстрировали военные машины, и только СССР представил пассажирский реактивный лайнер. Наших авиаторов осаждали тысячи посетителей. Они пользовались большим успехом у местных жителей.

Александру Хоменко запомнилась выставка и триумф самолета Ту‑104, тем, что именно в эти дни их работа также завершилась отличным результатом. Удалось добыть аппаратуру слежения за тактическими ракетами на поле боя.

Впрочем, в разведке случается всякое. И тут очень к месту народная мудрость про то, что «никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь». Порой самые точные расчеты бессильны перед чувствами и убеждениями человека. Подтверждением этой мысли может служить история, произошедшая с Хоменко.

А история эта поначалу выглядела как стопроцентная подстава со стороны контрразведки. Ну, просто классика, как учат в академии. Потому Александр Андреевич сильно сомневался, соглашаться ли ему на встречу со странным незнакомцем. А дело в том, что некоторое время назад на него вышел немец, который представился бывшим летчиком-асом. Он упорно желал познакомиться с помощником советского военного атташе. И все-таки после некоторых раздумий Хоменко рискнул и согласился на встречу.

Собеседник сказал, что он из Германии, и сразу же заявил: никакой любви к Советскому Союзу не испытывает, скорее наоборот. В годы войны воевал на Восточном фронте и сбил 30 самолетов противника. Фамилии своей он не назвал.

Надо сказать, что, глядя на немецкого аса, подобные чувства испытывал и Александр Андреевич. В голове даже мелькнула мысль, а не ты ли, гад, расстреливал мой тихоходный бомбардировщик в 1941 году?

Вспомнилось, как их тяжелый бомбардировщик ТБ‑3, поднявшись с аэродрома Кременчугского авиационного училища штурманов, успешно сбросил бомбы на вражескую переправу. «Теперь домой», — с надеждой подумал курсант Александр Хоменко, помощник штурмана самолета. Это был его второй вылет. Первый они совершили два дня назад: дошли до нужной точки, сбросили бомбозапас на цель и благополучно вернулись назад.

Александр в глубине души надеялся, что и на этот раз повезет. И они с победой возвратятся на родной аэродром. Но на войне как на войне — жизнь не часто преподносит такие подарки. Неожиданно откуда-то из облаков выскользнул фашистский истребитель и с ходу ударил по их «тихоходу» из пулеметов.

«Тэбэшку» и в обычном-то мирном полете трясло, как в лихорадке, а тут еще немецкие пули и осколки прошивали гофрированное тело самолета. Несколько раз казалось, что простреленная насквозь машина падает, но командир экипажа, опытный летчик-инструктор дотянул-таки до своего аэродрома.

Бомбардировщик «плюхнулся» на взлетно-посадочную полосу и загорелся. Задыхаясь от дыма, Хоменко вывалился из кабины на землю. Кто-то схватил его за воротник летной куртки и оттащил подальше от машины, сбил огонь с обмундирования.

Пылающий самолет погасили, но он продолжал дымить, и едкая гарь стелилась по земле. ТБ‑3 был похож на старого, отжившего свой век и поверженного в бою монстра. Хоменко смотрел на бомбардировщик и с горечью думал, что теперь и он, как десятки других летчиков и штурманов, остался «безлошадным». Сгорел самолет, и никто не заменит его.

22 июня в 4 часа утра от первого удара немецкой авиации по Кременчугскому аэродрому пострадали или были уничтожены десятки самолетов. Уцелело несколько машин, среди которых и его «тэбэшка». Теперь и ее нет.

После недолгого лечения в медсанбате курсант Хоменко оказался в резерве, в компании таких же, как он, летчиков, штурманов, стрелков, радистов, оставшихся без самолетов.

Это потом, после Победы, он узнает страшные цифры потерь авиации в первый день войны. А тогда ни о чем подобном «сталинские соколы» не подозревали.

Впрочем, дальнейший разговор с немецким пилотом складывался намного удачнее, чем его начало. Летчик сказал, что ныне владеет аэроклубом, обучает летать других и по-прежнему много летает сам. А сверху, как известно, видно многое. И потому он владеет ценной информацией.

Например, где американцы разворачивают свои военные базы, на которые доставляются ракеты с ядерными боеголовками. Понимая, что слова остаются словами, немецкий летчик передал Хоменко карту с нанесенными базами на территории Западной Германии, а также отснятую кинопленку. Он не просил оплату, но высказал пожелание, чтобы руководство СССР приняло необходимые меры по противодействию американской экспансии. А закончил встречу словами: «Я не желаю воевать. И не хочу, чтобы воевали мои дети».

Да, эти слова вслед за вчерашним противником мог повторить и советский подполковник Хоменко. Он тоже за свою жизнь навоевался вдоволь.

…В мае 1942 года началась Харьковская наступательная операция Юго-Западного фронта. Советское командование возлагало на нее большие надежды, рассчитывая перехватить инициативу у немцев.

Войска правого крыла Южного фронта стояли в обороне и должны были поддержать с юга наступающую группировку. Людей, как всегда, не хватало, и в пехотные части под Харьков направили почти весь летный резерв фронта — 900 человек.

17 мая враг бросил в наступление 11 дивизий армейской группы «Клейст» против наших двух армий Южного фронта. Отразить этот мощный удар советские войска не смогли. Сложилась критическая обстановка.

23 мая армейская группа «Клейст» соединилась с частями 6‑й армии, наступающими с севера, и перерезала нашим частям, действующим на барвенском выступе, пути отхода. Попытка деблокировать окруженные соединения успеха не имели. Войска понесли большие потери.

Позже Александр Хоменко будет вспоминать: «За время пребывания в «летном» резерве мы успели сдружиться и писали ребятам, отправленным сражаться под Харьков. Никто ответа не получил. А вскоре стало известно: не подготовленные к боям на земле, в пехотных подразделениях «сталинские соколы» остались лежать на полях сражения».

Курсанту Хоменко повезло: из тысячи летных резервистов сотню человек послали не на фронт, а в тыл, в Ташкент, в стрелковое училище имени В.И. Ленина.

Обучали пехотному делу крепко. Дисциплина — железная. И это их, «властителей неба». Все внутри закипало и восставало против пехотной муштры. Они писали возмущенные рапорта, требовали отправить их на фронт, но по специальности. Однако гордых «летунов» быстро спустили с неба на землю, дали в руки лопаты, и стали обучать первой пехотной заповеди — чем глубже окоп, тем дольше жизнь.

Занятия в классах проводились изредка, остальное время — в поле. Учили воевать, выживать в бою. Полгода срок малый, но основы пехотных знаний заложить успели.

В августе 1942‑го Александр Хоменко стал лейтенантом и был направлен на фронт. Их эшелон разгрузили на берегу Волги и отправили в Астрахань, в строю, пешком. Как скажет он потом: «Пылили недели полторы…» Попадали под бомбежки, хоронили погибших и вновь в дорогу. Так добрались до пункта назначения, где и вошли в состав 248‑й стрелковой дивизии. Это потом она станет и Одесской и Берлинской, а тогда, уже дважды уничтоженная, формировалась заново, в третий раз.

Его, девятнадцатилетнего лейтенанта, назначат командиром разведывательной роты 899‑го стрелкового полка. А вскоре он получит свою первую разведзадачу — во главе группы разведчиков, с радиостанцией, на двух бронемашинах убыть в калмыцкие степи и выяснить, где располагается противник и чем занимается.

Что ж, приказ есть приказ. Собрались и вышли в поиск. Вот тогда впервые и вспомнил Александр слова русской народной песни: «Степь, да степь кругом, путь далек лежит». Тот, кто написал ее, степь знал прекрасно. В отличие, например, от него, выросшего у моря. Выгоревшая жухлая трава, пыль, земля плоская, как сковородка, до самого горизонта, глазу не за что зацепиться.

Блуждали день, второй. Кругом пустота. Ни намека на своих. Раз-другой встретили местных жителей, однако всем своим видом те показывали, что совсем не рады красноармейцам. На вопрос о немцах лишь пожимали плечами. И это было еще полбеды, ведь на вопрос о колодцах они отправляли в противоположную сторону.

К исходу вторых суток блужданий разведчики заметили немцев. Впрочем, не заметить их было невозможно. Катили по степи нагло и открыто, без маскировки и даже боевого охранения. Ох как закипела злость в душе у комроты Хоменко: ударить бы из всех стволов по этим наглым фашистским мордам. Но это означало только одно: и самим погибнуть, и боевую задачу не выполнить. Потому машины скатили в овражек, как могли замаскировали, а сами едва высунувшись из укрытия, вершили главное дело разведки — глядели во все глаза, вели подсчет живой силы и техники, определяли направление движения. И так несколько суток подряд. Потом возвратились в дивизию с серьезными и важными сведениями о противнике.

…У человека не воевавшего слово «наступление» вызывает, как правило, положительные эмоции. Да и то, правда, ведь ты гонишь врага, а не он тебя. Однако на деле бывает всякое. Случается, враг собирается с силами и на каком-то участке бросается в контрнаступление. Приходится откатываться назад. В одну из наших встреч Александр Андреевич назвал такое состояние «дурными» качелями. Думается, очень точное определение.

Многосуточное, изматывающее, с боями продвижение вперед, в условиях бомбежек, артиллерийских обстрелов, неожиданных танковых ударов испытал он и его боевые товарищи по полку при наступлении на город Элисту и дальше — на Ростов-на-Дону.

Сначала страдали от нехватки воды, поскольку отступающие фашисты забрасывали и без того редкие колодцы в степи трупами животных, потом от холода. Ведь из Астрахани выходили, когда еще было тепло, в летнем обмундировании, но лето заканчивалось, холодало, а подвоз зимней одежды задерживался.

Но более всего страдали от гибели боевых товарищей. Так, в Сальских степях в ожесточенных боях погибло много курсантов Астраханского военного стрелково-пулеметного училища. Им не дали офицерских званий, они рядовыми бойцами составили костяк 248‑й дивизии.

В их рядах запросто мог оказаться и он, Александр Хоменко. Но, к счастью, не оказался. Более того, ему повезло. Командир полка направил его на курсы штабных офицеров. После их окончания он вскоре получил солидное повышение, стал помощником начальника штаба полка.

Александр Андреевич считает, что дело здесь не в его командирских способностях. Просто за плечами у него оказалось обучение в штурманском училище и в пехотном. Выходит, карты он читал получше других, да и боевой опыт к тому времени накопил. Как ни крути, а ротой разведки командовал.

Не исключаю, что так оно и было. Единственное, что хотелось бы добавить: в конце 1942 года лейтенант Хоменко удостоился очень почетной и любимой у фронтовиков награды — медали «За отвагу». Ее, как известно, с гордостью носили и генералы и солдаты. А в том трудном для нашей армии и страны году награждали очень мало и скупо. А его, поди ж ты, удостоили. Значит, было за что.

В помначштаба Александр проходил недолго. К своему двадцатилетию он уже возглавил штаб полка. Да не какого-нибудь резервного, тылового, а самого что ни на есть боевого.

Через много десятилетий после войны Хоменко напишет: «Парадоксальная все же это штука — война. Пока непосредственно под Сталинградом наши войска окружали и добивали постепенно 6‑ю армию Паулюса, отступающие части армии Клейста прокатились сталью по нашему полку, который наступал на Ростов-на-Дону».

Скажу сразу, разгром был страшный. Из трех тысяч человек в живых осталось триста. Боевое знамя полка вынес начштаба Хоменко, обвязав полотнище вокруг себя.

А случилось это зимой 1943‑го. Уже в ночь полк вошел в деревню Каменка, которая оказалась, к счастью, не разрушенной. Мороз на дворе стоял за минус двадцать, а тут теплые избы. Все было сделано правильно с точки зрения военной науки — и орудия выставлены, и пулеметы, чтобы исключить внезапное нападение противника, и охранение. Прекрасно помнит, сам лично в ту ночь всех проверял.

Однако дело было совсем не в том. Полк оказался аккурат на пути отступающих танков Клейста. Они с ходу смяли охранение и ворвались в деревню. Прямой наводкой били по домам, косили из пулеметов.

Полк состоял из опытных, обстрелянных солдат, но нападение было неожиданным и силы неравны. Полковая артиллерия, пушки-сорокопятки погибли под гусеницами в первые минуты боя. Солдаты и офицеры, кто уцелел, бросились из деревни в близлежащий глубокий овраг.

Оставшиеся три сотни бойцов к утру вырыли по склону окопы. А сверху по дороге шли и шли немецкие танки, колесная техника, пехота. И так один день, второй, третий…

Танки, к счастью, в крутой овраг спуститься не могли, а солдат в атаку, под огонь немцы бросать почему-то не хотели — сами ведь отступают, время терять не хотят. Да и понимали, что три сотни оставшихся от полка просто так жизни свои не отдадут. Иногда бросали гранаты, постреливали сверху — и в дорогу.

На третьи сутки сидения на морозе командир полка принял решение уходить. Ночью выбрались из оврага и поползли подальше от дороги, от немецких колонн.

«История, конечно, далеко не героическая, — признается Александр Андреевич, — не такая, как в книжках пишут, но что было, то было».

Вышли из того оврага не только живые, но вынесли раненых и погибших товарищей. Знамя, как мы уже сказали, сохранили. Вскоре полк пополнили бойцами из Сибири, и он продолжал воевать. Наступали, отходили, вновь попадали в окружение, выходили из него, а 18 февраля 1943 года — освободили Ростов-на-Дону. И пошли дальше.

Летом 248‑я стрелковая дивизия заняла исходные позиции южнее Матвеева кургана на левом берегу реки Миус. На противоположном берегу гитлеровцы устроили так называемый «Стальной пояс» — глубоко эшелонированную оборону протяженностью в 100 километров и глубиной до 30 километров.

Геббельс с гордостью вещал, что теперь граница Германии на востоке будет проходить по реке Миус.

«Немцы на этом рубеже, — вспоминал Хоменко, — действительно проявили весь свой военно-строительный гений. По холмам реки протянулись четыре линии обороны, глубиной под три десятка километров, связанные между собой ходами сообщений. Впереди — ряды колючей проволоки, противотанковые ежи, земля донельзя напичкана минами всевозможной конструкции, при этом минные поля управляемые. На холмах по всему фронту — доты и дзоты, во всю глубину обороны понапиханы пулеметные гнезда плюс еще «крабы», своего рода кочующие глухие доты из стали — прочие смертоубийственные штуки. И вот этот «Стальной пояс» надо было проломить».

19 августа 1943 года наступление началось с артподготовки. Два часа мины и снаряды летят через головы пехотинцев. То и дело на немецкие позиции пикируют штурмовики. Кажется, на переднем крае фашистов и в живых-то никого не осталось. Но это только кажется. Немецкие артиллеристы отвечают весьма метко и эффективно.

Фронт наступления полка вместо двух километров сжат до трехсотметрового участка. Бойцы в окопах сидят плечо к плечу.

Но вот звучит команда, пехотинцы поднимаются из окопов. Впереди река. Батальоны форсируют ее вброд и дальше карабкаются на крутой берег. Главная задача овладеть высотой, обозначенной на картах цифрами 136,0. Солдаты прозвали ее «Черным вороном». И надо признать, весьма метко. Тяжелейшие, кровавые бои разгорелись у этой горы. Только начштаба Хоменко докладывал, что дошли до такой-то «точки», немцы отбрасывали их назад. Вновь полк собирается с силами и теснит фашистов. Неспроста при очередном докладе комдив в сердцах бросает в трубку: «С вашими докладами вы уже должны быть в Берлине».

Погибнуть в такой обстановке — раз плюнуть. Вот лишь один из эпизодов. Укрывшись в воронке от снаряда, Александр по полевому телефону отдает команду артиллеристам. Подле него находится связист и еще несколько солдат. И вдруг совсем рядом, метрах в семи-восьми, из соседней воронки появляется фашист с безумными глазами. Как в замедленном кино, не торопясь размахивается и бросает гранату. Она падает у ног Хоменко. Тот быстро подхватывает ее за длинную, деревянную ручку и возвращает владельцу. Слышится взрыв, и тело немца подбрасывает над землей. Начштаба вновь хватает трубку телефона…

Потом, в представлении на орден Александра Невского, комдив отметит: «Получив боевой приказ на наступление, 18 августа 1943 года капитан Хоменко А.А. сосредоточил полк на исходный рубеж у реки Миус, и 19 августа первым форсировал ее. Батальоны под его командованием атаковали переднюю линию обороны противника, которая обустраивалась два года…

В процессе рукопашной схватки было уничтожено до батальона пехоты противника и отбито 10 контратак».

Словом, «Стальной пояс» удалось проломить. Потери были огромные. Но оставшиеся шли вперед, и вместе с ними начштаба полка капитан Александр Хоменко.

…Александр Андреевич слушал немца, а сам никак не мог освободиться от нахлынувших воспоминаний. Карту и кинопленку, несмотря на все опасения, он принял. Вскоре эти материалы были направлены в Москву. Центр высоко оценил переданные документы. Судя по всему, выстрел оказался точным, как у легендарного героя Швейцарии Вильгельма Телля.

…В 1959 году закончилась длительная зарубежная командировка полковника Александра Хоменко. Он возвратился на родину, работал на французско-бельгийском участке 1‑го европейского управления.

Однажды его пригласил к себе начальник управления генерал-лейтенант Алексей Коновалов.

— Александр Андреевич решено вас послать в Италию военным атташе.

Хоменко пытался возражать, мол, язык у него французский, итальянского не знает. Но возражения не были приняты. И он начал готовиться к очередной командировке.

### «Министерство обороны меня тихо ненавидит»

Концерт Краснознаменного ансамбля песни и пляски им. А.В. Александрова начинался в пять часов вечера в помещении римского дворца спорта. Это было выступление прославленного коллектива перед солдатами и офицерами столичного гарнизона. Его посетил министр обороны Джулио Андреотти. Это потом «вечный Джулио», как назовут его итальянцы, будет занимать разные министерские посты, возглавит правительство Италии, но тогда, в 1965‑м, он руководил военным ведомством.

Откровенно говоря, военному атташе Советского Союза в Риме полковнику Александру Хоменко стоило немалых трудов добиться разрешения на этот концерт. Ведь Италия одна из 12 стран, которые стояли у истоков создания Североатлантического альянса. Правительство проводило проамериканский курс, и это означало, что СССР рассматривался им как потенциальный противник. Тем не менее Александр Андреевич упорно убеждал генералов из итальянского Генштаба в необходимости укрепления культурных связей. Генералы долго думали, но так и не решились дать «добро». Пришлось убеждать Андреотти. Сослался на то, что «александровцы» уже выступали в Англии и во Франции. Тоже ведь натовские страны. С трудом, но Андреотти убедить удалось. И теперь он с удовольствием наблюдал, как в ложе для вип-персон размещался министр и его многочисленная свита.

Право же, надо признать, что осторожный Джулио Андреотти сомневался не зря. Все, что произошло потом на концерте, не лезло ни в какие «натовские ворота».

«Эффект выступления нашего военного ансамбля, — вспоминал потом Александр Хоменко, — превзошел все ожидания. Зал с огромнейшим энтузиазмом воспринимал песни — и военные, и народные. Создавалось впечатление, что итальянские солдаты отлично понимали, о чем поется, хотя пелось на русском. А как они наши пляски воспринимали! Ну, а когда была исполнена песня итальянских партизан «Белла чао», зал, как один человек, поднялся с мест и начал подпевать. Потом ребята от избытка впечатлений в массовом порядке полезли на сцену, лично пожать руки, похлопать по плечу наших военных артистов, обменяться с ними пилотками или кокардами. Более всего это походило на братание.

Это был триумф, который я наблюдал из ложи для вип-персон вместе с нашим послом и, как говорится, шкурой чувствовал, что представители итальянского Министерства обороны меня тихо ненавидят».

Первым, не выдержав такого поведения своих подчиненных, покинул зал министр обороны Джулио Андреотти. За ним поспешили генералы. А на завтра произошедшее уже обсуждалось на заседании руководства Генштаба. Поминали недобрым словом изворотливость советского военного атташе, ну и сетовали на собственные просчеты. Что же касается Хоменко, то триумф «александровцев» в Вечном городе он считал во многом и своей победой.

Справедливости ради надо сказать, что такие бесспорные удачи сопровождали Александра Андреевича не всегда. Однако он всегда верил в правоту дела, которому служил, и никогда не отступал от своих принципов.

Как-то в Болонье, в преддверии 20‑летней годовщины Сталинградской битвы, национальная ассоциация итальянских партизан пригласила выступить его с докладом. Выступление советского военного атташе вызвало большой интерес у жителей города. Местный дом культуры был заполнен до отказа.

Итальянским языком Хоменко к тому времени владел достаточно хорошо, но во избежание ошибок в качестве переводчика выступал секретарь посольства Анатолий Адамишин, который знал итальянский в совершенстве.

Сначала Александр Андреевич рассказал о ходе Сталинградской битвы, а потом, как обычно, было отведено время для вопросов. И первым прозвучал вопрос об участии в сражении итальянских войск. Как говорил сам Хоменко, он старался ответить на него с «максимальным тактом». Однако это не помогло. Накануне в зал проникла группа молодчиков, которые и забросали сцену тухлыми яйцами и помидорами. Досталось и атташе и переводчику.

Молодых провокаторов быстро выбросили из зала, организаторы мероприятия извинились перед советскими дипломатами, и после приведения их одежды в порядок вечер продолжился.

Надо отдать должное ассоциации партизан. Они нашли достаточно трогательное продолжение: в зале погас свет, матери и вдовы солдат, погибших под Сталинградом, стали читать отрывки из писем, которые они получили в ту военную пору.

«Помню в одном из посланий, — признавался Александр Хоменко, — солдат рассказывал, как с ним в полуразрушенной избе поделилась скудной едой древняя старуха, как другому перевязали раны. Русские люди, писали итальянские солдаты, нам не враги и нас они не рассматривают врагами. Многие из собравшихся плакали».

Хоменко не воевал под Сталинградом. Как говорят, солдат службу не выбирает. Но и в его жизни были города, где он громил фашистов, города, которые освобождал его полк.

В составе родного полка Хоменко в феврале 1944 года форсировал Днепр. Он находился во второй лодке, которая дошла до берега, занятого врагом. Потом нередко про себя шутил: греби посильнее, и быть бы им Героями Советского Союза. Правда, тут же вспоминал, как фашистский снаряд попал в лодку, которая шла справа от них, и думал — наград у него хватает, главное, что жив остался.

Потом их путь лежал на Николаев, а там… и родная Одесса. Полк занял ее 11 апреля 1944 года. Хотелось пройтись по знакомым с детства улицам, полюбоваться цветущим городом. Тем более что советские войска вошли в город быстро и разрушений здесь оказалось намного меньше, чем, например, в Ростове-на-Дону.

Рядом с оперным театром его окружили женщины, наперебой рассказывая, что фашисты несколько дней подряд завозили в здание мины. Хоменко выставил оцепление и послал туда саперов. Они вернулись и доложили: театр действительно заминирован, оставалось только включить рубильник. Провода, ведущие к минам, они перерезали, а ему вручили записку, оставленную на рубильнике. Оказалось, это послание от военного коменданта Одессы. Немецкий генерал писал, что получил приказ взорвать оперный театр, но сделать это не смог. Не поднялась рука разрушить такую красоту.

Пока полк стоял в Одессе, Александр выбрал время, чтобы приехать в знаменитую Кривую Балку. Здесь родился его отец, Андрей Хоменко, да и он сам. Правда, в 1933 году, когда голод накрыл Одессу, они уехали на мамину родину в Старый Крым. С тех пор он не появлялся в родном городе.

…Дальше была Ясско-Кишиневская операция, освобождение Белоруссии, Польши. До Берлина командир 899‑го Берлинского стрелкового полка майор Александр Хоменко не дошел. Его отправили учиться в Военную академию им. М.В. Фрунзе.

Набор слушателей в академию в победном 1945 году можно назвать уникальным в истории этого заслуженного учебного заведения. В народе его так и окрестили — «золотым». Еще бы, вместе с Хоменко учились трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, дважды Герои — Алексей Алелюхин, Владимир Лавриненков, Иван Павлов… Всего десять дважды Героев и около пятидесяти Героев. На парад академия выставляла батальон Героев Советского Союза.

Но дело не только в этом. Разумеется, в академию собрали лучших из лучших, тех, кто выдвинулся на фронте, но не имел крепкого базового образования. Теперь их, офицеров разных родов войск, собрали в одном ведущем учебном заведении страны, чтобы дать фундаментальную общевойсковую подготовку.

Что, собственно, было за спиной у молодого командира полка майора Хоменко? Первый курс летного да полгода ускоренного пехотного училища. Конечно, четыре годы войны, фронтовой опыт. Впрочем, в академии в ту пору иных и не было, все боевые офицеры.

«Как показало время, — скажет Александр Андреевич, — этот набор был блестящим: сплав фронтового опыта и фундаментального образования позволил на долгие годы обеспечить Вооруженные силы страны грамотными и толковыми военачальниками, которые действительно учили тому, что необходимо на войне».

По окончании академии Хоменко назначили на должность начальника штаба дивизии в Таврический военный округ. Однако командировать к месту службы не торопились. Судя по всему, имели иные виды на него.

Вскоре все стало ясно. Оказывается, «глаз на него положили» разведчики. То ли вспомнили вдруг, что он войну начинал командиром роты разведки, то ли были иные резоны, но предложили не состоявшемуся начштаба дивизии поучиться еще, на этот раз в Военно-дипломатической академии Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Кто же от такого предложения отказывается? Не отказался и Александр Андреевич. Еще четыре года учили его уму-разуму. Как он сам выразился: «учили на совесть». А потом была работа в Центре, командировка в Швейцарию, а теперь вот Италия.

Надо сказать, что работа полковника Хоменко в этой южной стране состояла не только и не столько из подобных мероприятий. Ведь он был не просто военным атташе, но и руководителем разведаппарата. От него ждали информации о деятельности НАТО на территории Италии. А НАТО использовало Италию, что называется, по полной схеме. В 1959 году здесь были размещены две эскадрильи ядерных баллистических ракет средней дальности PGM-19 «Юпитер». Их разрабатывал фашистский конструктор Вернер фон Браун, вывезенный в США в 1945 году.

Позиции передового базирования этих ракет, с дальностью полета в 2,5 тысячи километров, были крайне опасны. Они держали под прицелом не только стратегические объекты стран — участниц Варшавского договора, но и Советского Союза.

Десять батарей боевых ракет «Юпитер» натовские генералы развернули в 1961 году. Они меняли места своей дислокации. В близлежащих населенных пунктах обустроили склады горючего и жидкого кислорода.

В том же году ядерные ракеты были развернуты и в Турции.

Вся эта ракетная группировка могла нанести тяжелейший удар по нашей территории. Собственно, это и привело впоследствии к ответному развертыванию советских ракет на Кубе. Вслед за этим, как известно, последовал Карибский кризис.

Разумеется, руководство военной разведки хотело знать не только районы расположения баллистических ракет «Юпитер», но и какие цели на нашей территории они должны уничтожить в случае ядерного удара. Эта задача римской резидентурой была выполнена успешно. В руках наших разведчиков оказалась натовская программа боевого применения «Юпитеров».

Многие офицеры, которые работали в Италии под руководством полковника Хоменко, станут впоследствии генералами и адмиралами, возглавят управления, кафедры Военно-дипломатической академии, разведаппараты в других странах.

Сложность работы в Италии была не только в том, что она имела блоковый статус и спецслужбы США чувствовали себя там, будто в родном доме. Внутренняя политическая обстановка в стране находилась в состоянии нестабильности. Александр Андреевич метко назвал ее «лихорадкой» политической жизни.

У разведчиков есть шутка: каждому резиденту по перевороту. Свой переворот, правда, не удавшийся, пережил и Хоменко.

В 1964 году заговорщики решили вернуть на трон короля Умберто II. Он вот уже 20 лет находился в изгнании, после того как итальянцы на референдуме высказались за провозглашение республики. Однако республика была не всем по нутру, и потому решили изгнанника вернуть.

В числе заговорщиков оказался и глава военной контрразведки граф де Лоренцо. Интересно, что граф, готовя переворот, решил обратиться к опыту революций в России. Он даже обратился к Хоменко с просьбой достать ему труды В.И. Ленина. Военный атташе немало удивился интересам де Лоренцо, но с трудами классика, конечно же, помог. Как откажешь шефу контрразведки?

Из Советского Союза переслали ленинские труды, переведенные на итальянский язык. Однако граф на этом не успокоился. Видимо, изучив Ленина, он решил еще обогатиться и теорией Мао Цзэдуна. С подобной просьбой он обратился к китайскому атташе, который, кстати, и поведал Хоменко о странном пристрастии графа.

Истина открылась позже, а точнее, после провала путча.

…Пять лет — срок немалый. Столько проработал военный атташе полковник Хоменко в Италии. И надо сказать, что на всю жизнь влюбился в эту прекрасную страну.

«Какая чудесная страна Италия! — сказал он, заканчивая рассказ о своей командировке. — Столько лет прошло, а мне все кажется, что я только вчера стоял под ее ослепительным солнцем и вдыхал пряный запах».

Деятельность Александра Хоменко в качестве военного атташе и руководителя разведаппарата в Италии была оценена Центром достаточно высоко. И на его груди к четырем фронтовым орденам прибавилась еще одна заслуженная награда — орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени.

### «Пусть едет в Алжир поработает»

После возвращения из Италии Александра Хоменко оставили в Центре. Позади были две успешные зарубежные командировки. Его назначили начальником направления, которое руководило деятельностью разведаппаратов во Франции, Бельгии, Нидерландах.

В 1970 году руководство ГРУ предложило Александру Андреевичу занять должность военного атташе во Франции.

«Я уже, честно говоря, видел себя прогуливающимся по Елисейским полям и фотографирующимся на фоне Эйфелевой башни, — шутливо вспоминал о том времени Хоменко. — Ну какой нормальный человек откажется поработать в Париже? К тому времени французским языком я овладел так, что, например, жители Марселя принимали меня за своего земляка».

Увы, не суждено было сбыться мечтам Хоменко. Казалось бы, все сопутствовало его поездке в Париж: и генерала он получил, и язык освоил в совершенстве, дело оставалось за малым — получить агреман. То есть одобрение на приезд в страну. Но французы молчали месяц, два, полгода, десять месяцев. Не отказывали, но и согласия не давали. А в соответствии с Венской конвенцией 1961 года о дипломатических сношениях, государство пребывания не обязано сообщать мотивы отказа в агремане.

В принципе мотивы эти и так были ясны: судя по всему, сотрудники французских спецслужб обратились к коллегам из Швейцарии, Италии, где прежде работал Хоменко, и активность Александра Андреевича не понравилась им. Зачем лишняя головная боль.

Однако время поджимало. Надо было кого-то назначать во Францию. Ибо как аппарат военного атташе, так и резидентура несколько месяцев находились в ведущей европейской стране без руководителя. К сожалению, в Центре такой кандидатуры не нашлось. И тогда Хоменко предложил военного атташе в Алжире генерал-майора Алексея Лебедева срочно отозвать из командировки и назначить на новое место службы — в Париж. Алексей Иванович боевой летчик, Герой Советского Союза, имел опыт работы во Франции.

Руководство согласилось на предложение Хоменко. Французы на этот раз агреман дали быстро, на следующий день после запроса, и 7 ноября генерал Лебедев вместе с послом уже встречал гостей на приеме по случаю дня Великой Октябрьской социалистической революции.

Но теперь встал вопрос, кого посылать в Алжир. Первый заместитель начальника ГРУ генерал-полковник Анатолий Павлов посетовал в беседе с «большим шефом» Петром Ивашутиным, мол, забрали из Алжира атташе, а заменить некем. Петр Иванович быстро «разрулил» ситуацию.

— Кого мы готовили во Францию? — спросил он.

— Да Хоменко…

— Вот и пусть едет в Алжир поработает.

«Так я сам себе свинью подложил», — усмехается Александр Андреевич. Что тут скажешь: Северная Африка — это далеко не Франция, тем более что до 1962 года там шла ожесточенная война за независимость. Французская армия потеряла более 25 тысяч человек убитыми. Потери Алжира составили более миллиона. Столько же оказалось репатриированно.

Впрочем, Александр Андреевич был готов выполнить приказ. Супруга также во всем поддерживала мужа. В общем, он уже укладывал чемоданы, когда вдруг пришло сообщение — в Советский Союз с официальным визитом прибывает министр обороны Алжира. Естественно, Хоменко ему представили, вот, мол, будущий военный атташе. Более того, Александр Андреевич сопровождал министра в поездке по стране. Особенно памятным стало посещение Закавказья. Запомнил кавказское гостеприимство и министр, особенно когда ему по старой доброй традиции поднесли большой рог с вином. Так Хоменко познакомился и укрепил дружбу с министром обороны, еще не выезжая в Алжир.

Работа в этой африканской стране, разумеется, отличалась от деятельности в Европе. Борьба алжирцев за независимость находила поддержку со стороны Советского Союза. После победы фронта национального освобождения и провозглашения в 1962 году Алжирской Народно-Демократической Республики наша страна одной из первых установила с ней дипломатические отношения. Советский Союз оказывал большую помощь только что освободившейся республике как экономически, так и в военном плане — оружием, техникой, подготовкой офицерских кадров.

«Алжир, — с горечью признавался генерал Хоменко, — во многом является показательным из-за совершенных нами ошибок, которые можно назвать хрестоматийными. Из-за них все вложенные средства в конце концов оказались пущенными на ветер.

Главная, можно сказать, фундаментальная ошибка, из которой вытекают все остальные, заключается в стремлении в кратчайшие сроки навязать другой стране, другому народу свои взгляды во всех сферах мироустройства: экономике, политике, идеологии. Без учета возможностей страны и психологии людей».

И это было действительно так. Первый руководитель правительства Ахмед Бен Белла не без советской помощи начал ускоренными темпами строить социализм, слепо подражая Советскому Союзу.

К сожалению, последствия войны, ошибки в экономической политике привели к напряжению в стране, и в 1965 году Бен Белла был отстранен от власти. Революционный совет Алжира возглавил полковник Хуари Бумедьен.

А вот наши корреспонденты из газет «Правда» и «Известия» поторопились и назвали случившееся фашистским переворотом. Бумедьен долго не мог простить СССР подобную оценку и, как считает Хоменко, «отношения с руководством Алжира приходилось восстанавливать даже не с нуля, а с минус нуля, хотя от нашей помощи никто не отказывался».

Сгладить обиду Бумедьена удалось Председателю Совета Министров СССР Алексею Косыгину в ходе визита в 1971 году в Алжир. Он же убедил руководителя страны не торопиться и учитывать при строительстве социализма местные особенности.

Советник-посланник в Алжире Всеволод Кизиченко так вспоминает о совместной работе с Александром Андреевичем: «С А. Хоменко мы быстро подружились. Посольство вместе с военным атташатом внимательно следило за состоянием военного сотрудничества. Частенько военный атташе устраивал у себя на вилле кинопросмотры, приемы, обеды для высоких военных алжирских руководителей. Как правило, на этих мероприятиях присутствовал и я. Иногда мы с А. Хоменко вместе выезжали в командировки по стране, встречались с алжирскими офицерами из местных гарнизонов, прошедших подготовку в Советском Союзе».

Что касается непосредственно разведывательной деятельности, то она осуществлялась с позиций Алжира в других странах. Каким образом это проводилось? На подобный вопрос в одной из наших бесед ответил сам генерал Александр Хоменко: «Безусловно, работа велась. Приезжал, к примеру, в страну из Европы крупный коммерсант или военный специалист с хорошими связями, знакомствами. Искали к ним подходы, находили. И те, возвратившись во Францию, в Австрию, начинали действовать».

После трех лет командировки в Алжире Хоменко возвратился в Москву. Его направили в Дипломатическую академию, где он возглавил 2‑й факультет, который готовил военных атташе.

### «Покой нам только снится»

Наступил 1981 год. Генералу Хоменко исполнилось 58 лет. Путь пройден был немалый — война, три длительные зарубежные командировки, работа в Центре, в академии. В общем, можно собираться на покой. Однако, как сказал поэт «покой нам только снится».

Александр Андреевич с тревогой наблюдал, как развивались события в Польше. Страна ведь для него не чужая. В 1945 году его стрелковый полк освобождал польские земли. В составе 5‑й ударной армии он наступал южнее Варшавы с мангушевского плацдарма.

А что же теперь, через тридцать пять лет, происходило в Польше? Попытка поднять цены на мясо и колбасные изделия летом 1980 года вызвала волну забастовок: сначала на варшавском тракторном заводе, потом в Люблине, а дальше — на судостроительном заводе в Гданьске. В том самом Гданьске, где 10 лет назад прошли массовые выступления рабочих. Тогда недовольство было подавлено. Теперь все оказалось намного сложнее. К акции присоединились другие предприятия. Аппетиты забастовщиков росли. Профсоюз «Солидарность» рос и крепчал, и теперь уже помимо экономических выдвигались и политические требования.

В Советском Союзе с тревогой следили за происходящим в Польше. А там события развивались стремительно: ушел в отставку премьер-министр, потом покинул свой пост руководитель объединенной рабочей партии Эдвард Герек.

В марте 1981 года состоялась крупнейшая забастовка, в которой участвовало около миллиона рабочих.

Волноваться было от чего. И это самым непосредственным образом касалось советской военной разведки. Еще бы, приграничная с нами страна, член Варшавского договора, а там такое творится. И тогда было принято решение укрепить варшавскую резидентуру. Однако трудиться военным атташе и руководителем разведаппарата в дружественном социалистическом государстве, в спокойной размеренной обстановке — это одно, и совсем другое находиться в бурлящей страстями, борьбой и ненавистью к Советскому Союзу стране. Так что руководство ГРУ стояло перед трудным выбором. В конечном счете эту миссию решили доверить фронтовику, опытному разведчику генералу Александру Хоменко.

Предложение, откровенно говоря, было несколько неожиданным, но оно не смутило Александра Андреевича. Конечно, он в полной мере осознавал, что из тихой академической заводи, его направляют, по сути, в боевую обстановку. Разумеется, мог бы сослаться на возраст и, думаю, никто бы его не осудил. Ведь, действительно, есть и более молодые, и уже с опытом, знаниями. Однако ничего такого не собирался предпринимать Хоменко. Он дал свое согласие и пошел укладывать чемоданы.

В августе 1981‑го Александр Андреевич приехал в Варшаву.

«К тому времени, — вспоминает он, — в Польше пышно расцвели антисоветские, антирусские настроения. Нам припомнили все «обиды», в том числе трехсотлетней давности, вроде подавления восстания поляков А.В. Суворовым во времена Екатерины II. Напоминать же полякам бесчинства их предков на Руси (одно Смутное время чего стоит) дело бесполезное. Да и заботы были иные, чем спорить, кто кому больше наделал пакостей».

Да, уж воистину, как говорят в народе: забот — полон рот. Центр ждал постоянной, непрерывной информации, анализа обстановки. Что касается военной составляющей, то здесь особых проблем не возникало. Страну постоянно посещали руководители советской армии — маршалы Соколов, Куликов. Проводились совместные учения.

А вот политическая обстановка была крайне сложной и противоречивой. Тем не менее поступление информации в Центр наладить удалось. Надо сказать, что и Москва не отказывала руководителю разведаппарата ни в чем.

«Позвонишь, — рассказывал Хоменко, — нужно первое, второе, третье… Получай. Необходим транспорт. Забирай. Напряжение, конечно, было колоссальное. В моей резидентуре работало шесть шифровальщиков, если в других аппаратах их обычно один-два. Мы ежедневно направляли по объему столько информации, сколько из Германии, Франции и США в Центре не получали.

Когда я приехал в Варшаву, весь аппарат состоял из 6 человек. Вскоре он вырос в разы.

Постоянно прилетали члены Политбюро. Несколько раз посещал Польшу Михаил Горбачев. Приходилось докладывать ему лично. Говорил, что Польша пагубно влияет на все социалистическое содружество. Так оно, в сущности, и было. Мои выводы зачастую не нравились генсеку. «Вы неправильно даете оценку, — поучал он. — Польша — это западное государство. Оно находится на границе. У них своя судьба, своя история».

Сложно работалось не только потому, что обстановку в стране взрывала «Солидарность» и ее лидер Лех Валенса. Себе на уме было и польское руководство. Нередко говорили одно, а делали другое.

Как-то по оперативным каналам приходит информация: президент Ярузельский тайно послал своего эмиссара в Китай. Вот так раз. И советским союзникам, на которых у него последняя надежда, не обмолвился ни словом. Что за посланец? Почему визит секретный? Какова его цель, задачи? Почему в Китай? В общем, много вопросов и ни одного ответа.

Обдумывал Александр Андреевич и так и этак, как проверить данные. Напрямую не спросишь, засветишь информатора в высоких кругах. И тогда Хоменко решил провести небольшую спецоперацию: позвонил в Москву и попросил организовать публикацию в одной из китайских газет о том, что в Пекине побывал спецпредставитель президента Польши.

Заметка прошла. Газету доставили в Варшаву. Хоменко побывал у начальника Генштаба Польши. Показал публикацию. Генерал потемнел лицом:

— А что Ярузельский, спецпредставителя не может послать?

— Почему же не может. Это его право. Но мы ведь договаривались обмениваться информацией.

Пришлось начальнику Генштаба раскрыть тайны визита в Пекин.

Как-то в одной из бесед на мой вопрос о том, какая из зарубежных командировок была самая плодотворная, генерал Александр Хоменко ответил: «Италия и Польша, особенно Польша».

Сегодня уже не секрет, что весьма серьезное влияние на события тех лет в Польше имел краковский архиепископ Кароль Войтыла. В 1978 году он впервые в истории католической церкви стал папой римским под именем Иоанна Павла II.

Интересно, что в 1945 году будущий глава католической церкви был спасен советским майором Василием Сиротенко. Его штурмовой батальон брал Краков. Одна из рот была направлена в район каменоломен, где фашисты собирались уничтожить узников концлагеря. Пленных отбили, однако им предстояло пройти регистрацию в «особом отделе». Сиротенко, увидев Кароля в одежде церковнослужителя, понял, что молодой ксендз попал из огня да в полымя. Спасся от фашистов, но мог оказаться в ГУЛАГе, как «служитель культа». Майор пожалел Войтылу и вывел его за линию оцепления. Вот такая история.

Всякий раз, когда Иоанн Павел II приезжал на родину, его проповеди собирали многие тысячи верующих. Как считает сам генерал Хоменко, Ярузельский, несмотря на партийность и декларируемый атеизм, в душе оставался человеком религиозным, для которого авторитет главы церкви оставался непререкаемым.

Во всяком случае, когда папа Римский прибыл с визитом в Польшу, советские друзья и союзники намекали, что глава государства должен принять Павла II в своей резиденции. Однако Ярузельский твердо отмел эти советы и сам отправился в Краков, где остановился папа.

Не станем говорить, какие документы попали в руки советской военной разведки. Думается, пока не пришло время. Скажем только: когда была обозначена их тема, руководителя разведаппарата Хоменко срочно с этими материалами вызвали в Москву.

Первым с ними ознакомился начальник ГРУ Петр Ивашутин. По всему чувствовалось, что старый разведчик, повидавший в жизни многое, был обескуражен.

Они сели в машину и поехали к начальнику Генштаба маршалу Сергею Ахромееву. Тот, прочитав материалы, сказал Ивашутину:

— Петр Иванович, это не мой уровень. Я позвоню секретарю ЦК Русакову, отвезете ему.

И, обращаясь к Хоменко, сказал:

— Ты знаешь, что ходишь по лезвию ножа? Если что, мы тебя защитить не сможем.

— Значит, прекратить работу, товарищ маршал?

— Нет, добытые материалы очень ценны. Они нам нужны, но будь осторожнее.

На том, собственно, и закончили. А дальше путь Хоменко лежал к секретарю ЦК Константину Русакову. Ознакомившись с документом, тот удивился:

— И как это вам удалось?

Хотел Александр Андреевич отшутиться по-армейски: мол, фирма веников не вяжет, товарищ секретарь, да смолчал. Слишком уж момент был серьезный. Русаков поднялся со своего места и крепко пожал Хоменко руку:

— Спасибо!

Что ж, признаться это было приятно: не каждый день секретари ЦК жмут руку и благодарят разведчиков за труд. Позже благодарность Родины воплотилась в очередную награду — орден Трудового Красного Знамени.

«Свой долг я выполнил, — напишет генерал-майор Александр Хоменко, — разведчик должен выдавать только правду и ничего, кроме правды. Ну, а как добытыми сведениями будут распоряжаться, это уже вопрос не ко мне».

### «Русским сюда вход запрещен»

Командир авиационного разведывательного полка Иван Лезжов, признаться, такого «теплого» приема не ожидал. Командующий армией генерал-лейтенант Борис Сиднев, всегда внимательный, доброжелательный, теперь отчитывал комполка, как провинившегося школьника. Он вспомнил, как заботился о его воинской части, помогал материально, а главное, не жалея сил, растил его настоящим командиром.

Лезжов, слушая упреки генерала, пытался сообразить, что же вывело из себя командарма. В полку все нормально, летных происшествий нет, на земле — полный порядок. Но тогда за что же его дерут, как сидорову козу?

Когда генерал Сиднев выдохся и умолк, Иван Иванович откровенно спросил:

— Товарищ командующий, разрешите узнать, что случилось? За что мне такая выволочка?

— Как за что? Не прикидывайся, Лезжов. А Военно-дипломатическая академия?

Теперь все стало ясно. Три недели назад у него в полку побывал «представитель Генерального штаба», как именовали его кадровики, генерал Патрахальцев. Он подбирал кандидатов для поступления в Военно-дипломатическую академию. Предложил войти в число кандидатов и ему, Ивану Лезжову. Иван Иванович отказался. Генерал не стал настаивать, только попросил написать автобиографию и отпечатать выписку из личного дела о прохождении военной службы. Что ж, как просил, так и сделали. На том и попрощались. И Лезжов продолжал служить, не ожидая подвоха.

— Товарищ командующий, я не хочу уходить с летной работы. Согласия своего не давал.

Иван Иванович чувствовал, как его накрывает волна возмущения.

— Этот представитель Генштаба меня просто обманул. Позвоните главкому и все объясните.

Генерал Сиднев долго, испытывающе смотрел на командира полка, потом снял трубку, доложил о случившемся в штаб ВВС.

Закончив разговор, он сказал:

— Главком во всем разберется. Приказал перезвонить мне через полчаса.

Тридцать минут ожидания тянулись мучительно долго. А потом был разговор командарма с Москвой. Генерал Сиднев в основном молчал, слушал, иногда отвечал: «Да, товарищ главнокомандующий». Положив трубку, он с досадой махнул рукой:

— Удружил ты мне, Иван! А я надеялся на тебя. Они там тоже не дураки. Твою кандидатуру очень быстро провели через ЦК.

Сиднев тяжело вздохнул и посмотрел на Лезжова. Вид у того был хуже некуда. Видимо, генералу его стало жалко.

— Да просил я, просил, чтобы главком походатайствовал перед ЦК, — сказал Борис Арсентьевич. — Маршал мне ответил: «В Центральный комитет обращаться не буду». Так что испортил ты свою летную карьеру, Иван. А в академии самолетов нет, наврал тебе представитель.

Так оно и вышло. В беседе с Лезжовым это подтвердил и начальник академии генерал-лейтенант Славин.

— Видимо, представитель ошибочно информировал вас о летной подготовке. После окончания академии вам предстоит заниматься иного рода деятельностью, а именно работать за рубежом.

После генерала Славина с Иваном Ивановичем беседовал начальник курса. Объявился и «представитель Генштаба» генерал Патрахальцев. Он извинился и объяснил, что по разнарядке должен был отобрать в академию трех офицеров с высшим образованием. Только где ж их возьмешь? А у Лезжова за плечами оказалось Тамбовская летная школа, фронт с 1942 года, два тяжелых ранения и контузия, 238 боевых вылетов на дальнюю разведку, Звезда Героя Советского Союза, а после войны учеба на командном факультете академии ВВС.

Ну какой же представитель пройдет мимо такого кандидата? Не прошел и генерал Патрахальцев. Теперь вот извинялся. Но Лезжову от этого не легче. Он упрямо хотел вернуться на летную работу.

Судя по всему, о неоднозначном поведении Ивана Ивановича стало известно и в ЦК партии. Его вызвали на беседу на Старую площадь.

«Удивительно было, — вспоминал в беседе со мной Лезжов, — что работник ЦК начал откровенно грубить, грозя разными карами, вплоть до увольнения из армии, исключения из партии. Я ответил, что увольнения не боюсь, без дела не останусь, а партийный билет мне вручали на фронте. В общем, беседа у нас не получилась».

Во второй раз в кабинете на Старой площади с ним уже беседовал не один работник ЦК, а двое. Никто не грубил Лезжову и не запугивал. Теперь партийные чиновники скорее уговаривали Лезжова. Они сулили ему прекрасные перспективы в военной дипломатии, мол, увидишь мир, будешь работать за рубежом. А что в авиации, дальше гарнизона не уедешь.

Иван Иванович по-прежнему упирался.

— Должен сообщить, что я пробыл четыре года в кандидатах партии. Мне приписывали шовинистические взгляды, хотя это не так. Несколько раз задерживали представление на звание Героя Советского Союза. Так что боюсь, что я не достоин учиться в академии, а потом работать за рубежом.

Однако работники ЦК подготовились к беседе с Лезжовым основательно.

— Ни в одной из ваших характеристик нет даже намека на шовинизм, — ответил один из них. — А идиотов встречается немало. Любой ярлык привесить могут. Так что идите и учитесь.

«Такая товарищеская беседа, — рассказывал Лезжов, — сбила с меня авиационную спесь, и я, понурив голову, окунулся в новую для меня среду. Поняв, что возврат в авиацию для меня полностью отрезан, я направил свои устремления на освоение новой профессии — военной дипломатии».

В 1955 году подполковник Иван Лезжов окончил Военно-дипломатическую академию и был назначен офицером 2‑го управления Главного разведывательного управления. В ту пору управление возглавлял генерал Всеволод Соколов, по прозвищу «Железный».

Он принял Лезжова, провел с ним беседу, тщательно и детально вникая во все подробности его предыдущей службы. В свою очередь Иван Иванович доложил начальнику управления о фактах, не отмеченных в личном деле. Прежде всего, о том, что родился он в 1923 году, а не в 1921‑м. Убегая из дома, чтобы поступить на работу на вагоноремонтный завод в Мытищах, они с товарищем исправили его метрику.

Второй факт был весьма неприятным для боевого летчика. 7 марта 1943 года, возвращаясь с боевого задания, Лезжов сбил над Москвой наш истребитель ПВО МиГ‑3.

До сих пор тот бой Иван Иванович помнил, словно это случилось вчера. Его экипаж совершал разведывательный полет по маршруту Москва — Смоленск — Орша — Минск — Гомель — Брянск — Москва. Между собой летчики называли его «маршрутом смерти». Все складывалось неплохо, но при подлете к Орлу появилась облачность. Пришлось снизиться и под сильным зенитным огнем провести фотосъемку города и железнодорожного узла.

Были атакованы немецкими истребителями, получили несколько пробоин в фюзеляже, но успели нырнуть в нижнюю кромку облачности и уйти.

Дальше шли в облаках, а когда вынырнули из них, вновь подверглись атаке двух истребителей. Выйдя из-под огня, с удивлением обнаружили, что на них напали свои МиГи со звездами на крыльях. Стали подавать сигналы «я свой», запускали сигнальные ракеты, покачивали плоскостями. Однако ничего не помогало. Ведущий Миг вновь стал заходить в хвост самолету Лезжова и открыл огонь очередями. Иван Иванович понял: надо отвечать, иначе собьют, и дал команду стрелку-радисту. С первой очереди ведущий атакующей пары загорелся и стал падать.

Теперь по всем расчетам самолет Лезжова должен был находиться над Москвой. Однако точно определить местонахождение Пе‑2 не удавалось. Облачность становилась все темнее и гуще, по остеклению кабины хлестал дождь со снегом.

Лезжов снижает самолет и вдруг внизу видит железную дорогу, дальше появляется город, и, к счастью, пилоты видят аэродром. Заходят на посадку, хотя навстречу им летят красные ракеты. Но выхода нет. Самолет садится. Оказалось, они приземлились в Иваново, что в трехстах километрах от Москвы.

А потом начался разбор полетов: шутка ли, сбили свой Миг. Но после изучения всех обстоятельств командир полка сообщил Лезжову, что в сложившейся обстановке он действовал правильно. Что же касается истребителей ПВО, то пусть с ними разбирается их командование.

Однако не все думали так, как командир части. Секретарь парткома полка, человек мстительный и злобный, встретив Лезжова в коридоре штаба, сказал:

— Думаешь, легко отделался за сбитый МиГ? Ты будешь кровью расплачиваться за это.

Конфликт с секретарем парткома еще не раз аукнется Ивану Ивановичу. Кандидатом в члены партии его примут только в июне 1943 года, а членом КПСС он станет после войны.

Обо всем этом и доложил выпускник академии Иван Лезжов своему начальнику управления. Генерал Соколов, внимательно выслушав подполковника, подвел итог.

— Вы прошли всестороннюю специальную проверку перед беседами в ЦК. А приведенные факты только подчеркивают вашу добросовестность.

Так Герой Советского Союза подполковник Иван Лезжов стал офицером центрального аппарата Главного разведывательного управления.

### «Вы не сдали экзамен»

Главным наставником Ивана Лезжова стал полковник Анатолий Павлов. Они работали в одном кабинете, за соседними столами, и Анатолий Георгиевич делился своим опытом.

«Павлов ежедневно, — напишет потом в своих воспоминаниях Лезжов, — терпеливо и досконально разбирал со мной специфические стороны и оценки поступивших донесений, наставлял меня в процессе исполнения оперативных документов. Имея спокойный и доброжелательный характер, большой опыт работы и светлую голову, Анатолий Георгиевич сумел за короткий срок подготовить меня к выполнению оперативных задач».

Потом Ивану Ивановичу было поручено изучение оперативных дел нелегалов Главного разведывательного управления, завершивших свою работу за границей. Здесь же хранилась документация на тех нелегальных работников, которых отправили в лагеря или расстреляли в ходе репрессий.

Каждый день подполковник Лезжов буквально врастал в судьбы этих мужественных людей. Детство, юность, приход в разведку, сложная, тяжелая работа за рубежом, выполнение опаснейших заданий. Перелистывая страницы дел, Иван Иванович анализировал шифрограммы, направляемые в Центр. Сколько ценных материалов государственной важности с риском для жизни добывали эти люди, дабы Родина знала, слышала, могла противостоять вражеским нападкам. И чем же их отблагодарила Родина?.. Последней страницей в папке было не представление на орден, а представление на расстрел. «Признать виновным в измене Родины и подвергнуть расстрелу». Стандартные строки, леденящие душу.

Лучше бы, конечно, ему, начинающему разведчику, не знать всего этого. Но начальство почему-то решило иначе. Целый год он вчитывался в жуткие расстрельные страницы. Оказалось, что таким образом его готовили к будущей работе в качестве нелегала.

Через много лет, став опытным разведчиком, Иван Иванович так оценит решение своих руководителей: «Начальником 2‑го управления Всеволодом Соколовым была допущена серьезная ошибка. Любой здравомыслящий человек, изучивший несколько десятков оперативных дел нелегалов и увидевший бесчеловечную оценку их труда, да что там труда, — жизни, вряд ли бы хотел повторить трагическую судьбу этих людей».

Не захотел повторить ее и Иван Лезжов. Узнав, что его планируют отправить на подготовку для работы за рубежом в качестве нелегала, он… женился. Тем более что этот важный шаг Иван Иванович собирался сделать и прежде. А тут такое совпадение.

О своей женитьбе он доложил начальству уже после свадьбы. Получил выговор и приказ: сейфы с делами нелегалов передать другому офицеру. А через некоторое время его начали готовить к зарубежной командировке. Лезжову предстояло занять должность помощника военно-воздушного атташе при посольстве СССР в США.

…В сентябре 1957 года с женой и маленькой двухмесячной дочерью подполковник Лезжов отправился по маршруту Москва — Копенгаген — Нью-Йорк — Вашингтон. До Копенгагена, а оттуда до Нью-Йорка они добирались самолетом, а последний отрезок пути до столицы США преодолели на поезде.

Там он впервые столкнулся с обычной бытовой проблемой: попросил в поезде у черного проводника стакан кипяченной воды. Тот ответил непонятной фразой и воды не принес. Хорошо белый американец из соседнего купе все разъяснил растерявшемуся Ивану Ивановичу. Он сказал, что в Америку в свое время завезли много рабов из Африки и английский язык деформировался: «В Вашингтоне вы быстро освоите его», — успокоил сосед.

Однако, несмотря на объяснения белого попутчика, Лезжов понял: вот она, первая проблема — освоение этого самого «деформированного» английского языка. Иначе как он станет работать. Вскоре ему нужно будет кое-что более существенное, чем стакан кипяченной воды.

Впрочем, с подобной проблемой сталкивался не один он. Поэтому военный аппарат атташе нанимал преподавательницу — англичанку, и начиналось освоение языка. Она рекомендовала побольше смотреть художественных фильмов и слушать радио.

Наряду с этим следовало решить и еще одну задачу — приобрести личный автомобиль, так как проезд в городском транспорте был дорог, да и пешеход на улицах Вашингтона в ту пору оказался редкостью. Разве что на центральных улицах, где размещались магазины. Впрочем, подержанный «шевроле» Лезжов купил в первый же день своего приезда у коллеги — офицера атташата, убывающего на Родину. Оставалось теперь покататься по улицам столицы, потренироваться и можно ехать в дорожную инспекцию, чтобы получить разрешение на вождение автомобиля. Впрочем, тут Иван Иванович был уверен в успехе. Еще в Советском Союзе он приобрел автомобиль и опыт вождения имел солидный. Однако, как гласит пословица, не говори гоп…

В инспекции ему выдали тест с несколькими десятками вопросов. Он ответил на них. Лейтенант проверил и удивился. Оказалось, что Лезжов дал сто процентов верных ответов. «Обычно результат от 65 до 80 процентов», — ответил полисмен.

Потом было практическое вождение. И тут он справился успешно. Остались технические моменты: оформление американских прав. Возвратившись в участок, лейтенант сел за печатную машинку. Пытаясь изложить фамилию Лезжова на английском языке, он наконец понял, с кем имеет дело.

— Так вы из Советского посольства? Значит, вы не сдали экзамен.

— Это почему же? — удивился Лезжов.

Лейтенант замялся, потом сказал:

— Я не могу вам оформить права, таково указание сверху. Наши дипломаты в Москве пересдают экзамены по три-четыре раза и получают права через несколько месяцев.

— Но ко мне это не имеет никакого отношения. Ваши тупоголовые дипломаты не знают даже, где расположен мотор и где находится заправочная горловина.

Лейтенанту понравилась отповедь Лезжова. Он рассмеялся:

— Да уж, американцы плохо знают авто. Согласен. Оформляю вам права на вождение автомобиля в Америке.

Теперь и автомобильные права были у него в кармане.

Иван Иванович приступил к изучению оперативной обстановки в столице. Побывал в Пентагоне, для входа в который в ту пору не требовался пропуск, совершил несколько поездок по городу. Заметил, что всюду его сопровождали машины ФБР. Правда, вскоре наблюдение прекратилось. Но, как показала практика, расслабляться было рано. Автомобили сопровождения действительно исчезли, а приключилась другая оказия. Один из сотрудников, который занимался радиоперехватом, предупредил Ивана Ивановича, что однажды услышал в эфире его голос. Это, естественно, навело на мысль, что в машине у него установлено подслушивающее устройство.

Пришлось вплотную заняться автомобилем. Пригодился опыт работы, полученной в свое время в ремонтном цехе Мытищинского вагонного завода, и более чем десятилетний водительский стаж.

Вместе с двумя помощниками частично разобрали кузов «шевроле». Труды не пропали даром, под обшивкой, в том месте, где крепилось зеркало заднего вида, нашли маленький микрофон. Провод от микрофона был спрятан под обшивку. Пришлось снять бензобак, распаять две его половинки, и только тогда обнаружили на одной из них припаянное миниатюрное передающее устройство. Вот откуда появился его голос в эфире. Пришлось зарисовать эту хитрую схему, описать и собрать машину заново, а потом сдать «подарок» контрразведки в компанию подержанных автомобилей.

Вместо «шевроле»-сюрприза Лезжов купил себе «форд». Агенты ФБР, сопровождавшие их, попытались затянуть оформление документов и выдать их только завтра утром. Однако их уловка не удалась.

Так шаг за шагом Иван Иванович входил в жизнь страны. Наряду с сугубо служебными делами эта жизнь порой подбрасывала и совершенно неожиданные задачи. Летом на пляже Чесапинского залива в выходные дни часто отдыхали семьи советских дипломатов — загорали, купались, жарили шашлыки, удили рыбу. Рядом отдыхали американцы. Услышав русскую речь, к компании дипломатов стали подходить люди. Они оказались нашими соотечественниками, депортированными в США после войны из западногерманских областей. В большинстве своем это были люди, угнанные в Германию из Советского Союза. Их интересовала послевоенная мирная жизнь на далекой теперь Родине. С интересом слушали они рассказы дипломатов. Многие высказывали желание возвратиться домой.

Подполковник Лезжов доложил об этих беседах руководству и вскоре получил приказ: довести до сведения депортированных о возможности возвратиться в СССР, а также заверить их о том, что никаких санкций к ним применено не будет. Разумеется, это не касалось бывших фашистских прислужников, власовцев, предателей.

В итоге все сложилось самым лучшим образом. За время пребывания Ивана Ивановича в стране США покинули несколько сотен семей и выехали в СССР.

Однако главным делом разведчика Лезжова была разведка. Руководитель аппарата ждал от него ценных сведений, образцов вооружения, технической документации и многого другого, в чем был заинтересован Центр. Одна из операций, у истоков которой стоял Иван Иванович, увенчалась успехом. А началась она с обычного знакомства в маленьком ресторане.

### «Мы найдем общий интерес»

В тот вечер Лезжов не очень был расположен к знакомству. Настроение не лучшее. Он только что вышел к тайнику. Проверился, убедился в отсутствии слежки, однако тайник оказался пуст. Вины его в этом не было, но тщательно подготовленная операция по безличной связи оказалась нулевой.

По дороге домой Иван Иванович заглянул в ресторанчик. В полупустом зале сидело несколько пар да за дальним столиком скучал в одиночестве мужчина. Лезжов спросил разрешения присесть за его столик. Тот грустно кивнул:

— Присаживайтесь. Мне будет веселее.

Так началось их знакомство. Под пиво они повели неспешную беседу. Визави Ивана Ивановича представился Джеймсом, сказал, что не любит поздних посещений питейных заведений, но сегодня случай особый — он поссорился с женой. Выяснилось, что он работает в известной компании «Дженерал Моторс», в ее Вашингтонском отделении.

Лезжов тоже темнить не стал, признался, что он русский, из советского посольства. На всякий случай напомнил своему американскому визави, что ФБР запрещает «белым воротничкам» встречаться с иностранцами. Но Джеймс оказался не из робкого десятка. Он только отмахнулся, мол, я это знаю, но мне интересно с вами пообщаться. А еще собеседник загадочно улыбнулся:

— Не спешите, Айван, я думаю, мы найдем общий интерес.

Признаться, Лезжов не обратил внимание на этот намек, но Джеймс в конце их беседы предложил встретиться еще раз через двадцать пять дней. Ибо завтра он улетает в командировку. Иван Иванович после некоторых раздумий согласился, и они условились встретиться в этом же ресторане вечером.

Джеймс еще раз подчеркнул:

— Нам стоит увидеться, поверьте.

На том и расстались.

Утром Лезжов доложил руководителю о пустом тайнике, о встрече и каких-то непонятных намеках Джеймса.

Генерал Александр Иванович Родионов после всестороннего обсуждения принял решение, что знакомство следует продолжить. Непосредственное руководство подготовкой встреч, обеспечением безопасности было возложено на полковника Сергея Едемского.

За несколько последующих месяцев Лезжов четыре раза встречался с Джеймсом. Однако интересные беседы, по существу, заканчивались ничем. И тогда Едемский захотел получить более конкретное обоснование для продолжения знакомства.

Пришлось на очередной встрече намекнуть Джеймсу о практической стороне их общения. И тогда американец неожиданно и вполне открыто сказал:

— Дорогой Айван, в Нью-Йорке я передам вам очень ценный предмет. Только сделать это надо будет без вашего сопровождения агентами ФБР. Скажем, где-нибудь в ресторанчике недалеко от Бродвея?

Вот так предложение! Лезжов задумался, все это было крайне заманчиво. Он согласился на встречу, но сказал, что в условиях Нью-Йорка вряд ли у него будет сумма наличных денег.

— Я верю тебе, Айван, — улыбнулся Джеймс, — думаю, мы найдем возможность оценить эту вещь.

Оставалось только обговорить дату, время и место будущей встречи, а также запасные варианты. Что и было сделано.

Возвратившись в аппарат атташе, Иван Иванович доложил Едемскому детали их контакта с Джеймсом. Сергея Александровича, конечно же, заинтересовало обещание знакомого Лезжова, и он дал согласие на подготовку встречи.

Теперь следовало самым серьезным образом залегендировать поездку помощника военно-воздушного атташе в Нью-Йорк. Решили, что вместе с ним поедет жена и дочь. Тем более супруга неоднократно просила мужа свозить их с дочерью в Нью-Йорк. Поскольку квартира Лезжова прослушивалась контрразведкой, эти женские просьбы оказались кстати.

А тут еще из Москвы, из Генштаба в командировку в США прибыли два офицера. Пентагон дал разрешение на посещение выставки вооружения на авиабазе Эндрюс. Лезжов был назначен их сопровождать.

В назначенное время жена, дочь, сам Иван Иванович и два советских полковника отправились в Нью-Йорк. Они познакомились с достопримечательностями города — побывали в центральном парке, на Бродвее, походили по магазинам.

На следующий день жена, дочь Лезжова и офицеры остались отдыхать на служебной даче, а Ивану Ивановичу предстояла встреча с Джеймсом. Он отправился в Нью-Йорк на городском транспорте. Восемь часов бродил по улицам, заходя в кафе, в кинотеатр, ездил на метро. Наконец убедился, что слежки за ним не было.

В условленное место для встречи он вышел вовремя и сразу же увидел Джеймса, который двигался ему навстречу. Они, не договариваясь, пошли по улице, удаляясь от Бродвея. По ходу Джеймс сказал:

— Айван, слушай внимательно. Ценный предмет подготовлен для передачи. Когда будет следующая встреча, тебе сообщит сотрудник военного атташе Польши и пригласит к себе. Ты получишь предмет и условия оплаты. А сейчас мне надо идти.

И он удалился. «Возможно, за ним наблюдали», — подумал Лезжов и еще походил по улицам и переулкам. Однако хвоста не заметил.

Возвратившись в Вашингтон, он подробно доложил полковнику Едемскому о ходе их быстротечной встречи. Дальше был доклад генералу Родионову. Тот принял решение, что после звонка из польского атташата Лезжову следует поехать туда вместе с генералом Костюком.

Ждать пришлось недолго. Поляки позвонили и пригласили советских коллег на дружеское чаепитие.

Во время этого застолья помощник военного атташе Польши вручил Лезжову коробку и написал на листке бумаги стоимость и условия передачи денег.

Возвратившись в аппарат, генерал Костюк и подполковник Лезжов в коробке нашли противоперегрузочный комплект летчика с гермошлемом. Весьма удачное приобретение! Высокую оценку комплекту дал и Центр. Ивану Ивановичу объявили благодарность. Разумеется, он и дальше был готов работать с Джеймсом. Но почему-то поступила неожиданная команда руководства — передать его «соседям» — резидентуре КГБ в Вашингтоне. «С болью и горькой обидой воспринял я этот приказ», — скажет потом Иван Лезжов.

Что ж, к сожалению, случалось и такое. Пусть и неприятный, но урок на будущее.

Впрочем, следует признать, что это была едва ли не единственная операция, которая прошла без активного противостояния контрразведки США. В остальном каждый шаг, каждый день, как на войне. Правда, ту войну, называли холодной. Но им, советским военным разведчикам, было ох как жарко.

### Показуха для несведущей публики

…Прошел почти год с тех пор, как подполковник Иван Лезжов на самолете авиакомпании «САС» преодолел океан и прибыл на американский континент. В День независимости США 4 июля он сопровождал двух представителей советского Генерального штаба на выставку вооружения, которая была развернута на авиабазе Эндрюс.

«Мы осмотрели образцы военной техники, — вспоминал тот день Иван Иванович, — правда, в сопровождении двух агентов ФБР, державшихся от нас на почтительном расстоянии. В первой половине дня иностранных представителей пригласили подняться на трибуны, чтобы принять участие в презентации нового двухдвигательного реактивного бомбардировщика «Б‑58».

Самолет прокатился перед трибунами по взлетной полосе, взлетел, произвел два круга над аэродромом и приземлился, зарулив на отведенное место для обозрения публики. Всем присутствовавшим на трибунах предложили по бокалу шампанского и вручили памятные медали с изображением самолета».

Когда бомбардировщик взлетал, пилот явно работал на публику, заложил этакий лихой набор высоты с большим углом. Лезжов сразу отгадал акробатический трюк летчика. Потом, когда ему удалось поговорить с командиром экипажа, тот признался:

— Да, это, конечно, показуха для несведущей публики. Вы верно подметили, мы заправили бак всего на пятнадцать процентов. С полной заправкой и боевой нагрузкой так не взлетишь.

После осмотра авиационной техники их пригласили в сектор, где располагались средства ПВО. Здесь у развернутой армейской палатки Иван Иванович заметил большую красочную схему размещения зенитных средств, в том числе и позиций батарей «Найк» в зоне обороны Вашингтона. Он вскинул фотоаппарат и стал снимать схему. В это время один из агентов ФБР, который неотступно следовал за Лезжовым, забежал вперед и встал перед объективом фотоаппарата. Иван Иванович оттолкнул контрразведчика, да так, что тот споткнулся и упал.

На выходе из палатки к нему вплотную подошли возбужденные агенты и один из них злобно прошипел:

— Полковник, засветите пленку!..

— Это почему? Выставка открыта для общего обозрения. Я также сопровождаю двух офицеров из советского Генштаба, и мне разрешили взять фотоаппарат… Даже в правилах посещения выставки сказано, что снимать не запрещено.

Фэбээровцы, насупившись, молчали. Что тут ответишь?

Однако далеко не всегда удавалось поставить американских «контриков» на место. Зачастую они были готовы к различным провокациям, вплоть до применения физических методов воздействия. Нечто подобное испытал на себе и Иван Иванович. Фэбээровцы буквально на руках вытаскивали его из библиотеки НАСА. А случилось это так.

Однажды он предпринял поход в названную библиотеку. Привратник у входных дверей не обратил на него никакого внимания. Лезжов взял со стенда несколько журналов и начал читать. Через несколько минут к столу, где сидел Иван Иванович, быстро подошел мужчина и вырвал из рук номер журнала. Двое других подхватили подполковника под руки, подняли со стула и потащили к выходу. На громкие возражения Лезжова кто-то из них с ненавистью прицедил:

— Не дергайтесь, полковник. Вам здесь не место.

— Я дипломат! — громко сказал Иван Иванович, пытаясь привлечь внимание присутствующих в зале людей. — Вы не имеете права так обращаться со мной.

Но агенты ФБР упорно тащили его к выходу.

— Вы не можете посещать эту библиотеку.

— А где сказано, что русским сюда вход запрещен?

В конце концов, вытолкав его из библиотеки, они заявили: здесь больше не появляйтесь.

Возвратившись в аппарат атташе, он доложил генералу Родионову о произошедшем инциденте. Александр Иванович позвонил в Пентагон и высказал свое возмущение действиями агентов ФБР. Там пообещали разобраться. Но вразумительного ответа так и не последовало.

Однако чаще всего американские «контрики» старались действовать скрытно, делать гадости исподтишка, не привлекая внимания общественности.

1 мая 1960 года зенитной ракетой одного из подразделений нашего ПВО в районе Свердловска был сбит американский самолет-шпион У‑2, пилотируемый летчиком Пауэрсом. Пилот спустился на парашюте и был арестован.

На парижской встрече глав государств СССР, США, Великобритании и Франции Н.С. Хрущев в резкой форме потребовал от американцев извинений, заверений о прекращении разведывательных полетов над советской территорией, наказания виновных. Лишь в этом случае он будет участвовать в работе совещания, поставил такое условие советский руководитель.

Но американская сторона отказалась приносить извинения и наказывать виновных. Эйзенхауэр заявил лишь о прекращении шпионских полетов над СССР. После этого официальная делегация Советского Союза покинула заседание. Конференция была сорвана. Москва отменила визит Эйзенхауэра в СССР.

Все эти политические события, рост напряженности в отношениях двух стран самым непосредственным образом сказались на работе советских военных дипломатов.

В прессе развернулась широкая антисоветская кампания, агенты ФБР усилили свои провокационные действия. На экранах телевизоров вновь появились предатели, бежавшие из СССР, в бензобаках автомобилей двух сотрудников посольств оказался сахарный песок, на выходе из магазина была задержана жена помощника военно-морского атташе, якобы укравшая четыре фунта говядины. На следующий день американские газеты разразились гневными статьями о том, что русские дипломаты голодают и потому воруют мясо.

Под «каток» провокаций фэбээровцев попал и подполковник Лезжов. Однажды утром по пути следования в аппарат атташе двигатель «шевроле» Ивана Ивановича неожиданно заглох.

Оглядев двигатель и не найдя ничего подозрительного, Лезжов вновь двинулся в путь. Но через несколько минут машина вновь встала. Пришлось вызвать автомобиль для буксировки «шевроле» на техническую станцию. Автомеханик, осмотрев машину, сделал вывод, что двигатель в полном порядке. «Мне кажется, в ваш бензобак что-то подложили», — заключил он.

Пришлось в посольском гараже снять бензобак и внимательно его осмотреть. Оказалось, туда была помещена полиэтиленовая планка. При начале работы мотора она опускалась на дно и перекрывала горловину бака. Вот, собственно, и вся нехитрая механика. Однако, надо признать, придумка по тем временам была оригинальная. Чувствовалось старание и изобретательность контрразведки в деле организации провокаций и мелких гадостей.

### С целью изучения авиационной базы

Важнейшим направлением в разведывательной работе легального аппарата были выезды советских офицеров по штатам США. В ту пору еще не существовало космической разведки, и поэтому выявлять или уточнять нахождение того или иного военного объекта приходилось в ходе таких выездов. Разумеется, фэбээровцы всячески старались помешать работе военных дипломатов.

Первые поездки в города Тампа и Санкт-Питерсбург в штате Флорида, в город Денвер в штате Колорадо и в город Чикаго в штате Иллинойс подполковник Лезжов совершил под руководством старших коллег — генерала Костюка и полковника Едемского.

Потом, получив достаточный опыт, он сам возглавлял такие выезды. Как правило, в дорогу отправлялись вдвоем с офицером военно-морского аппарата Иваном Ивановым. Их так и прозвали в своем кругу — «четыре Ивана». Задачи им ставились серьезные. Например, побывать в районе строительства пусковых шахт баллистических ракет «Титан» или выяснить точное нахождение позиций установок ракет «Минитмен», которые также вскоре должны были войти в строй. Эти районы, конечно же, запрещалось посещать советским военным дипломатам.

А вот тут уж следовало извернуться так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. То есть и развединформацию добыть, и агентам ФБР не подставиться.

Итак, баллистические ракеты «Титан». О них много и хвастливо писалось в американских газетах, но без указания конкретного района размещения. Лезжов и Иванов вылетели в штат Небраска, потом совершили поездку по штатам Айдахо, Вайоминг, Юта, Невада и Колорадо. В разных городах осмотрели достопримечательности, собрали информационный материал в торговых палатах.

«Поездка проходила в условиях хулиганского (другого слова не подберешь), — вспоминал Лезжов, — поведения агентов ФБР. Были попытки организовать провокацию во время посещения городов, а при движении по маршрутам сбросить нас с проезжей дороги в кювет. Они выдвигали также одну из машин агентов вперед перед нами, затем резко тормозили, чтобы мы врезались в их машину.

В течение десяти дней поездка проходила на дотошное испытание нервов. Но самое главное, что беспокоило, мы пока не выполнили задачу по обнаружению строящихся позиций ракет».

И вот однажды разведчикам улыбнулась удача. Проезжая по границе запретной зоны, они увидели примерно в километре большую стройку. В этот момент со стройки выехало два десятка автомобилей и автобус.

Тут же начали действовать агенты ФБР. Их автомобиль подъехал почти вплотную, и американец крикнул Лезжову:

— Полковник, тут не делай съемку. На вершине горы лучший обзор.

«Контрик» оскалился:

— А потом нам пленку отдашь.

Но разведчики проехали мимо горы и двинулись вперед, словно ракетные позиции их не интересовали. Отъехав на сотню километров, офицеры разработали план дальнейших действий.

Остановившись в местной гостинице, они отдохнули и выехали в город, чтобы изучить режим работы уличных светофоров. Завтра утром решили дать «бой» наглым фэбээровцам: оторваться от «хвоста» (а это означало большие неприятности для старшего группы «контриков») и возвратиться в район строящихся позиций.

«На светофоре, — напишет позже Лезжов, — я разбросал автомашины агентов, выехав из города в перпендикулярном от нашего маршрута направлении. Затем в течение восьми часов мы двигались по второстепенным и даже грунтовым дорогам, прибыв в интересующий нас район после 18 часов местного времени, то есть после отъезда рабочих с объекта».

На удивление, стройплощадка, огороженная забором, имела ворота, которые были широко раскрыты. Охраны не было. Разведчики сфотографировали конструкции возводимой ракетной шахты, а на другой площадке — окончание работ.

Ночь Лезжов и Иванов провели рядом с городом, где ушли от «хвоста». Утром, протерев пыль с машины, возвратились в гостиницу. Отдохнули, пообедали и вышли к бассейну. Здесь их уже ждали агенты ФБР. Судя по лицам, они были крайне рассержены.

Переночевав в гостинице, утром офицеры выехали в аэропорт. Удивительно, но агенты не устраивали провокаций, просто следовали за их машиной. Столь мирное поведение «контриков» объяснилось позже. Они сопровождали разведчиков не только до аэропорта, но и летели в самолете до Вашингтона.

Видимо, по их команде по прилету в аэропорту чемоданы Лезжова и Иванова были буквально растерзаны, замки сорваны, содержимое перемешано. Скорее всего, они искали отснятую пленку, но, увы, не нашли.

Еще одна поездка в штат Аризона была осуществлена разведчиками с целью изучения авиационной базы Девис Монтан.

Она интересовала Москву, как крупнейший центр хранения снятых с вооружения самолетов. Если у нас такую технику пускали под нож, то американцы очень внимательно и бережно относились к списанным авиалайнерам.

Иван Лезжов и Иван Иванов, переночевав в гостинице города Тюсон, утром ушли от «хвоста» и оказались у авиабазы. Действительно, здесь хранилось 7,5 тысячи самолетов. Половина из них времен войны. В бинокль было видно, что истребители и бомбардировщики подняты над землей, их узлы смазаны, колеса покрашены. Обслуживающий персонал базы составлял не одну сотню человек.

После наблюдения за авиабазой офицеры возвратились на разрешенный им маршрут и заночевали в мотеле километрах в сорока от города Тюсон. Утром они решили двинуться дальше, в город Эль Пасо, который располагался у границы с Мексикой. Однако не тут-то было. Выезд их машины заблокировал автомобиль шерифа полиции. В ней сидел напыщенный полицейский, а автомобили агентов ФБР располагались вокруг мотеля. На просьбу Ивана Ивановича дать дорогу для проезда шериф процедил сквозь зубы:

— Дальше вы никуда не поедете.

— Мы русские дипломаты. У нас есть разрешение на поездку по штатам.

На что услышал то же мычание.

— Никуда не поедете.

Лезжов возмутился:

— Мы что, арестованы? Предъявите документы на право ареста дипломатов.

Но шериф сопел и бормотал:

— Я сказал, дальше не поедете.

— В таком случае мы будем жаловаться в Пентагон.

Возвратившись в мотель, Иван Иванович позвонил в посольство и доложил о случившемся дежурному. Попросил доложить информацию военному атташе. А дальше они смотрели американское телевидение и ждали ответ. Прошло около четырех часов, им позвонил генерал Родионов и сообщил, что протест заявлен в Госдепартамент. А вскоре задвигались машины агентов ФБР, убрался восвояси и шериф, освободив выезд. Группа продолжила свою поездку.

Но главные испытания у «четырех Иванов» были еще впереди. Целью их очередной поездки в штат Флорида стала авиабаза Энглин. Здесь, в климатическом ангаре, проводились наземные испытания самолетов при температурах от плюс 50 до минус 50 градусов.

Остановившись в одной из гостиниц города Пенсакола, разведчики ранним утром, в четыре часа, собрав свои вещи, покинули отель. Агенты ФБР попросту проспали выезд советских офицеров.

Из Пенсаколы автомобиль разведчиков направился на северо-восток по второстепенным дорогам, чтобы подъехать к базе с тыла. Как и рассчитывали Лезжов с Ивановым, тыловая граница авиабазы не охранялась и даже была не огорожена.

Вместе с попутными местными автомобилями по рулежной дорожке разведчики подъехали к большому ангару с раскрытыми воротами. Внутри ангара стоял тяжелый бомбардировщик Б‑52. Здесь он проходил испытания. Удалось заснять ангар, самолет в нем, другие сооружения авиабазы, и незамеченными покинуть территорию.

При движении к Пенсаколе их наконец обнаружили агенты ФБР. Даже по движению их автомобилей чувствовалось, как они раздражены. Вскоре одна из машин перекрыла дорогу впереди, другая — сзади, слева остановилось три машины, а справа был глубокий кювет.

Тут же подъехал эвакуатор с краном, подцепил автомобиль разведчиков за передок, и кавалькада двинулась в сторону авиабазы. Остановились у штаба. К автомашине Лезжова и Иванова подошел майор и пригласил пройти к командиру авиабазы.

Иван Иванович отказался. Так началось четырехчасовое противостояние. Их вновь приглашали покинуть машину, они отказывались.

Наконец, к ним подошел полковник авиации, судя по всему, командир базы, и вполне примирительно стал уговаривать подняться к нему в кабинет. В ответ так же спокойно Лезжов сказал:

— Мы советские дипломаты. Я сам летчик. В годы войны вместе воевали против общего врага. А сегодня нас силой затащили на территорию базы. За что над нами глумятся агенты ФБР? Какой вред мы нанесли вашей базе? Мне, кажется, о нашем задержании вам надо доложить в Госдепартамент.

Полковник что-то сказал, потоптался у машины и возвратился в штаб. Спустя еще два часа автомобиль с советскими офицерами выпустили с авиабазы.

Были и другие выезды. Случались и иные провокации. Однако, несмотря на жесткое противостояние фэбээровцев наши разведчики выполняли поставленные перед ними задачи. В числе тех, кто добывал разведсведения таким путем, был и герой нашего очерка — Иван Иванович Лезжов.

### «Они арестуют меня…»

В начале июля 1960 года помощник военно-воздушного атташе подполковник Иван Лезжов получил приказ. Ему следовало прибыть в Канаду на аэродром Гандер, встретить там советский самолет Ил‑18, на котором будет находиться вице-премьер правительства Конго Антуан Гизенга.

Всего несколько дней назад эта страна получила независимость. Национальное движение победило на выборах, и премьер-министром стал Патрис Лумумба. Он и направил Гизенгу в Нью-Йорк, чтобы тот с трибуны ООН обратился к мировому сообществу.

Советский Союз предоставил вице-премьеру самолет, чтобы Гизенга мог прибыть в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Лезжову было поручено сопровождать конголезского руководителя. Разрешение Госдепартамента на пролет советского самолета по международной трассе получено. Казалось бы, все должно пройти самым лучшим образом.

Однако, судя по всему, в США были достаточно влиятельные силы, которым очень не хотелось увидеть Гизенгу на трибуне ООН.

Первый тревожный звонок для Ивана Ивановича прозвучал уже в аэропорту Гандер. Там его встретил агент ЦРУ и, показав удостоверение, объявил:

— Я летчик, полковник, работаю в ЦРУ. Мне поручено контролировать полет вашего самолета по маршруту.

Заявление этого новоявленного «летчика» немало удивило Лезжова.

— Почему вы решили, что наш экипаж не способен выдержать точный курс на международном маршруте?

Цэрэушник замялся, потом, не отвечая на вопрос, заверил, что он уж точно проведет самолет по трассе. Иван Иванович задал ему несколько профессиональных вопросов и вскоре убедился: агент не был пилотом. Возможно, когда-то работал в аэродромной обслуге.

В аэропорту Гандер прибывший Ил‑18 осмотрели пограничники, потом таможенники, потом по трапу спустился командир экипажа. Вместе с Лезжовым они стали подниматься на борт. Настырный цэрэушник увязался за ними. Пришлось остановить его и возвратить на землю.

«На борту самолета, — вспоминал Иван Иванович, — я поздоровался с экипажем и подошел к Антуану Гизенге. Он приветствовал меня на английском языке. Потом коротко рассказал о разбойных действиях американских наемников в Конго. Затем он попросил меня как можно быстрее доставить его в Нью-Йорк, чтобы он мог доложить в ООН о грабежах и бандитизме, творимых в Конго. Я заверил Гизенгу, что сделаю все возможное, чтобы доставить его в Нью-Йорк».

Дальше Лезжов побывал у руководства аэропорта, получил документы на дозаправку и самолет вылетел на аэродром Айлдуайлд. Однако, войдя в зону управления воздушным движением Нью-Йорка, командир экипажа получил сообщение: посадка в Айлдуайлде не разрешается, вас примет база Эндрюс у Вашингтона.

Цэрэушник отреченно наблюдал за происходящим. «Очередная провокация», — подумал Лезжов и, развернувшись к агенту, пропустил его вперед:

— Запросите диспетчера, полковник. В чем дело? Выясните причину отказа.

Но беседа представителя спецслужб с диспетчером ничего не дала. Пришлось подчиниться.

На авиабазе Эндрюс дела обстояли еще хуже. Начальник базы отказался заправлять горючим советский самолет. Обо всем Лезжов доложил в посольство.

Пока шли переговоры, полицейские огородили стоянку самолета барьером. Вскоре по периметру ограждения стали собираться фотографы, кинооператоры, корреспонденты, а также военнослужащие базы.

Толпа у самолета испугала Гизенгу. Когда Лезжов возвратился в салон, вице-премьер бросился к нему.

— Американцы хотят расправиться со мной. Посмотрите, какая толпа у самолета. Они арестуют меня, как Патриса Лумумбу.

Пришлось успокаивать конголезского деятеля. И в свою очередь предложить ему спуститься вниз и рассказать правду о Конго.

Но чувствовалось, что вице-премьер боялся.

— Я буду находиться впереди и прикрою вас, — пообещал Иван Иванович.

С трудом Гизенга согласился. Они спустились по трапу. Лезжов прикрывал конголезца. Прозвучали первые вопросы, Гизенга ответил на них. Так началась эта импровизированная пресс-конференция. Она длилась около часа. Сыпались вопросы, щелкали затворы камер фотокорреспондентов… Казалось, на следующий день газеты выйдут с броскими заголовками. Однако ничего подобного не случилось. СМИ словно в рот воды набрали. Будто и не было почти часового выступления Гизенги на аэродроме Эндрюс.

…Утром пришлось вновь отправиться к начальнику авиабазы, поскольку было видно, что никто не горит желанием заправлять советский самолет. Иван Иванович потребовал объяснить, почему не проводится заправка.

— У меня нет горючего, — развел руками командир.

— Полковник, — с укоризной сказал Лезжов, — покопавшись в памяти, я назову вам количество горючего, которым владеет база. Это что, глупая шутка?

Командир лишь вздохнул:

— Не сомневаюсь в ваших знаниях. Но я не занимаюсь политикой. Думаю, в нашем Госдепартаменте вам скажут, есть ли у меня топливо.

Все было ясно. Вскоре поступил звонок из советского посольства. Госдеп дал добро на вылет самолета, переговоры о заправке ведутся.

Иван Иванович понимал: эти переговоры могут затянуться, и Гизенга на Генассамблею ООН не попадет. Подполковник Лезжов посоветовался с экипажем. Оказалось, что без дополнительной заправки Ил‑18 сможет долететь от Эндрюса до Айлдуайлда и возвратиться назад в случае отказа посадки в Нью-Йорке.

Решили лететь. При входе в Нью-Йоркскую зону получили команду занять соответствующий эшелон и ждать. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать… Запросили диспетчера, получили тот же ответ: «Ждите». Лезжов заставил цэрэушника обратиться к диспетчеру. Толку никакого. Старший инженер с тревогой поглядывал на показатель количества топлива. Стрелка приближалась к нулю. Назревала чрезвычайная ситуация.

Взяв наушники и микрофон у пилота, Лезжов стал передавать в эфир.

— SOS, SOS, топливо заканчивается, разрешите посадку.

В ответ молчание. И тогда Иван Иванович пошел на крайний шаг.

— SOS, SOS, заходим на посадку. Будем падать на город.

И только тут диспетчер зашевелился. Испуганным голосом он стал отдавать команды на снижение и посадку. Ил‑18 благополучно совершил посадку в аэропорту Айлдуайлда. Антуан Гизенга уехал в город. Задача, поставленная руководителем аппарата, была выполнена.

Но такая активность и настойчивость помощника военно-воздушного атташе подполковника Лезжова не понравилась американцам. Вскоре из Центра пришла шифрограмма: Госдепартамент США направил в МИД СССР ноту протеста и предупреждение Ивану Ивановичу за его поведение, не соответствующее статусу дипломата. Правда, никто так и не объяснил, что же это за поведение и о чем конкретно идет речь.

Но снизить активность Ивану Ивановичу было не суждено. В сентябре 1960 года в США для участия в 15‑й Генеральной Ассамблее ООН прибыла делегация СССР во главе с Никитой Хрущевым. Сам глава государства и сопровождавшие его лица находились на теплоходе «Балтика», но возвращаться на родину Никита Сергеевич собирался на самолете. Встречу этого самолета поручили обеспечивать помощнику военно-воздушного атташе Лезжову.

На самолете первого секретаря ЦК КПСС прибыл генеральный авиаконструктор Андрей Туполев.

Следует напомнить, что приезд делегации проходил после разведывательного полета Пауэрса, срыва Парижской конференции, отказа Советского Союза принять в нашей стране с официальным визитом Эйзенхауэра, агрессии против Кубы.

Однако надо признать, что трудности в работе были не только внешние, но и внутренние. А началось с того, что начальник службы безопасности Хрущева генерал Захаров приказал охранять Лезжову борт № 1. Иван Иванович возразил и напомнил, что у него совсем другие обязанности. Посыпались угрозы, упреки.

Правда, на следующий день генерал был весьма доброжелателен и пожаловался на нехватку сотрудников. Тем не менее Лезжову пришлось вместе с назначенным сотрудником безопасности организовывать охрану самолета.

Потом из посольства неожиданно сообщили, что по договоренности с Госдепартаментом США в аэропорту Айлдуайлда будет проведена выставка американского самолета «Боинг-707» и советского Ту‑114 с посещением обеих машин посетителями. Вот так задачка! На борту Ту ни листочка рекламы. Лезжов позвонил Туполеву.

— Нам не нужна реклама. Наш Ту‑114 и так превосходит «боинг» по всем показателям, — сказал генеральный конструктор.

Впрочем, дело не только в рекламных буклетах. Организовать выставку и посещение, осмотр самолета не просто. В общем, забот полон рот. А тут еще старший по дежурной группе у самолета сообщил, что ночью американские полицейские стали заводить беседы на чистом русском языке. Судя по всему, это были бандеровцы или власовцы. Пришлось принимать соответствующие меры, ставить в известность лейтенанта полиции, который работал с ними.

Но, как говорят, это были всего лишь цветочки. С открытием выставки активизировались антисоветские организации в США. При прохождении зрителей к самолету появлялись крикуны с возгласами: «Не верьте Советам. Это не их самолет. Его построили немцы».

Несмотря на эти выпады, большинство американцев интересовал наш Ту‑114. Знаменательным событием стало и то, что выставку посетил и осмотрел самолет известный авиаконструктор Игорь Сикорский и его сын. Он был тепло принят экипажем, а Иван Иванович по такому случаю накрыл стол с русской водкой и черной икрой. «Фуршет» продолжался больше трех часов. Сикорский расчувствовался и тепло поблагодарил летчиков.

Возникли сложности и сугубо технического порядка. Однажды утром инженеры сообщили, что с задней кромки крыла самолета № 1 капает бензин. Сразу место утечки определить не удалось. Обследовали правую плоскость, вскрыли панели двигателей… Тридцать шесть часов работали инженеры. Наконец, причина была определена. Все дело было в компенсационном баке. Его демонтировали, и Туполев с Лезжовым отвезли бак к американским специалистам. Неисправность устранили.

13 октября 1960 года делегация во главе с Никитой Хрущевым отбыла на Родину. Работа Лезжова была признана успешной. А в ноябре Иван Иванович получил звание полковника.

Летом следующего года закончилась его длительная зарубежная командировка, и Лезжов вместе с семьей прибыл на родную землю.

### Приказ: открыть границу для всех

По возвращении из США полковник Иван Лезжов был назначен старшим офицером англо-американского направления Управления информации.

В 1963 году Иван Иванович стал слушателем академии Генерального штаба. По выпуску из академии его направили заместителем начальника советской военной миссии связи при командующем английскими войсками в Германии. В город Бюнде, где размещалась миссия, Иван Иванович прибыл в январе 1964 года. Однако долго он там не задержался. Через полгода, летом, Лезжов получил приказ возглавить советскую военную миссию при главнокомандующем сухопутными войсками США в Европе.

По прибытии во Франкфурт-на-Майне, Иван Иванович принял дела, представился начальнику разведки Группы советских войск в Германии, а также главкому группы генералу армии Петру Кошевому.

Потом было представление начальнику штаба войск США в Гейдельберге. Главком Лезжова не принял. Американцы сослались на то, что его в это время не было в штабе.

«Восемь раз, — напишет позже в своих воспоминаниях Иван Иванович, — я безуспешно посещал американский штаб в Гейдельберге. И всякий раз слышал один и тот же ответ: главком еще не подписал мое удостоверение. При поездках в штаб нас всегда сопровождал американский подполковник Стюарт. В целях выяснения обстановки я пригласил его на обед и солидно угостил водкой. Подобрев и почти потеряв контроль, он разоткровенничался и поведал, что мое появление в американской зоне в Германии явилось большим сюрпризом для руководства.

Они знают, что «хорошее» мое поведение в США было отмечено двумя нотами их Госдепартамента, в ФБР хранится несколько томов дел о моих похождениях. Стюарт высказал сомнение, что их главком позволит мне находиться в американской зоне.

Я доложил в штаб ГСВГ о содержании проведенной беседы и безответных поездках в Гейдельберг. Решил постепенно собираться и готовиться к возвращению в Москву.

Однако утром следующего дня неожиданно меня попросили приехать к начальнику штаба в Гейдельберг. Мне было вручено удостоверение. Начались рабочие будни».

А будни эти, следует признаться, были весьма напряженными. Иван Иванович познакомился с коллективом миссии, а это девятнадцать офицеров с женами и шестнадцать сержантов и солдат. Наметил порядок изучения городов и сельских поселений, совершил несколько поездок по зоне. Проанализировал поставки продуктов и напитков в миссию. Оказалось, что Группа советских войск снабжала американскую миссию по полной программе, а штатовцы почему-то жадничали. Пришлось серьезно поговорить с подполковником Стюартом, и уже вскоре снабжение было значительно увеличено, да и качество продуктов стало заметно лучше.

Полковник Лезжов заметно интенсифицировал и разведработу миссии, увеличив число выездов экипажей.

Особого внимания требовала работа с сержантами и солдатами миссии. В Советском Союзе, разоренном войной, семьи жили небогато. А тут изобилие продуктов, промышленных товаров, красивые автомобили. Что говорить, случалось, некоторые молодые воины дезертировали из своих частей. Но хлебнув капиталистического рая, возвращались и нередко стучались в двери миссии. За время пребывания Лезжова в должности начальника миссии таких «возвращенцев» было семь человек.

И вот тогда Иван Иванович не упускал случая собрать солдат, чтобы они послушали откровения перебежчика. Очень интересные беседы получались.

«Всех перебежчиков из нашей страны, — вспоминал Лезжов, — американцы привозили в особый лагерь на окраине Франкфурта-на-Майне. Несколько недель их хорошо кормили, поставляли даже молодых женщин. И конечно же, на допросах «выкачивали» из них все, что те знали, начиная со школьной скамьи и до сих пор. Заставляли рисовать схемы дома, улицы, города или села, где он жил до армии. А также они описывали свою часть, ее расположение, командиров. Потом их склоняли к учебе в школе диверсантов в Германии Партеркирхине. Кто отказывался, сначала запугивали, а потом и вовсе выгоняли на улицу.

Наша беседа заканчивалась настоятельной просьбой перебежчика помочь вернуться домой».

Естественно, главным делом миссии была разведка. И потому увеличившееся количество выездов советских «миссионеров» вызвало беспокойство как у американской военной полиции, так и у немецких полицейских. Хотя немцы не имели права останавливать наши экипажи, но делали это якобы предупреждая о нарушениях правил дорожного движения.

Кроме выездов, приходилось осуществлять и операции по безличной связи. Как правило, в этих мероприятиях принимал участие сам Лезжов. Выезд из миссии проходил под легендой поездки в советское посольство или торгпредство. В автомобиле кроме Лезжова находился водитель, офицер миссии и жена Ивана Ивановича.

После поездки по автобану их автомобиль сворачивал на проселочные дороги. В условленном месте Лезжов и его оперативный сотрудник покидали машину, а водитель и супруга осуществляли наблюдение. После проведения операции вновь шли по второстепенным дорогам и утром прибывали в посольство. Вечером уезжали из представительства обратно в миссию.

Были и разведзадачи, которые ставились перед оперативным составом миссии руководством Группы советских войск в Германии. Как-то при очередном докладе главнокомандующему ГСВГ генералу армии Петру Кошевому полковник Лезжов представил карту двух рубежей так называемых «атомных» колодцев для закладки ядерных мин в американской зоне.

Главком, внимательно рассматривая карту, сказал:

— Необходимо достать детали устройства этих колодцев. Сможешь выполнить?

— Постараемся, товарищ главнокомандующий, — ответил Лезжов.

Вскоре он прибыл в штаб группы, доставил детали оборудования, а также крышку одного из «атомных» колодцев.

Впрочем, к тому времени Иван Иванович был уже достаточно опытным разведчиком, чтобы оперативно реагировать на полученную информацию и успешно добывать ценный материал.

Так, однажды в одной из американских газет появилось сообщение: впервые в Европе в районе Нюрнберг — Штутгарт на одном из военных аэродромов завершено строительство наземных железобетонных укрытий, которые способны защитить самолеты от ударной волны ядерного взрыва.

Лезжов сразу же организовал и возглавил выезд экипажа оперативников в указанный район. Объехали четыре аэродрома, однако на них укрытий не нашли. И только на пятом заметили в бинокли подъездные дороги и защитные сооружения.

Дождавшись пока персонал убыл на обед, они по полевой дороге въехали на аэродром. Двое оперативников начали измерения и зарисовки, сам Лезжов заснял сооружение на фотопленку. Когда задача была выполнена, вновь по полевой дороге «миссионеры» оперативно покинули закрытый район.

Схемы, измерения и фотографии были переданы в разведуправление штаба ГСВГ.

Спустя некоторое время Ивану Ивановичу было приятно узнать, что на одном из аэродромов группы наших войск в районе Витштока появились специальные укрытия от ударной волны. Так что его старания не пропали даром.

…С тех пор как полковник Лезжов возглавил миссию, прошло два года. Летом 1968‑го Иван Иванович все чаще стал получать шифрограммы из штаба ГСВГ с задачей провести срочную проверку местонахождения то одной американской части, то другой. Нередко руководство разведуправления просило приглядеть и за бундесверовскими батальонами.

Ежедневно для проведения этих проверок Лезжов направлял до десятка экипажей. Три-четыре раза в неделю выезжал сам. Однако по всему чувствовалось, что штаб группы нервничал. В шифрограмме высказывались упреки на недостоверность донесений. Приходилось вновь, теперь уже самому лично, выезжать в указанный район.

30 июля полковник Лезжов вместе со своими офицерами пересек чехословацкую границу и прибыл на пограничный пост у населенного пункта Разваров. Иван Иванович хорошо знал начальника этого пункта. Он и пригласил советских офицеров на чашку кофе.

А вот уже через неделю, 5 августа, этот же чешский подполковник отказался разговаривать с Лезжовым. Тем временем мимо его поста проезжали грузовики, крытые брезентом.

— Что случилось? Посмотри на номера. Это же американские и немецкие машины, — удивился Иван Иванович. — Ты думаешь, они везут в твою страну пирожки?

— Я получил приказ открыть границу для всех. И пропускать машины без досмотра. А с тобой, Иван Иванович, разговаривать не могу.

«Возвратившись в миссию, — рассказывал Лезжов, — я срочно доложил в штаб ГСВГ обстановку на западной границе Чехословакии, также о поведении начальника чехословацкого пограничного пункта».

А потом было нападение чешских и немецких молодых боевиков на миссию. Американские полицейские лишь улыбались, глядя на беснующихся юнцов. Что ж, было и такое.

Завершив зарубежную командировку в 1970 году, полковник Иван Лезжов прибыл на Родину. В Главном разведывательном управлении ему предложили возглавить отдел, но он отказался. Написал рапорт, в котором просил перевести его в Военно-воздушные силы.

Генерал-полковник Ивашутин рапорт не подписал, сказал, что этот вопрос может решить только начальник Генерального штаба.

Маршал Советского Союза Матвей Захаров, выслушав Лезжова, выставил его из кабинета со словами, что «опытными разведчиками не разбрасываются».

Второй раз явившись к маршалу Захарову, он вновь услышал отказ, да к тому же начальник пригрозил отправить его на Камчатку. Лезжов согласился ехать на Камчатку. Его вновь отправили из кабинета, на сей раз с напутствием: «В Генштаб нелегко войти, но еще труднее выйти».

И только на третий раз ему повезло. Лезжов возвратился в ВВС. Его назначили начальником оперативного отдела в 17‑ю воздушную армию в Киев.

Через три года он получил повышение и должность начальника штаба 23‑й воздушной армии Забайкальского военного округа. Здесь он стал генерал-майором авиации.

В сентябре 1977 года Иван Иванович возглавил кафедру тактики и оперативного искусства Военной инженерной академии им. Н.Е. Жуковского.

В 1985 году он уволился в запас.

### Десять лет в кризисных районах

Полковнику Александру Ерохину всегда везло на предателей. Так уж распорядилась судьба. Иному разведчику достаточно одного изменника, чтобы затрещала по швам карьера и служба. А вот Александр Иванович оказался крепким орешком.

Трещали судьбы тех, кто сдавал Ерохина. А он продолжал служить Отечеству. Коли не было возможности работать на Западе, он ехал на Восток, из Европы перебирался в Африку, потом появлялся на охваченных войной Балканах.

С Генкой Сметаниным они учились в одной роте в Казанском суворовском, потом на разведывательном факультете Киевского высшего общевойскового училища. Правда, американцам он продался позже, но это не меняет сути дела.

Заместитель резидента КГБ Олег Гордиевский сдал Ерохина в Лондоне, и его в составе группы советских дипломатов выслали из Великобритании на родину.

Когда арестовали «дедушку Полякова», как звали между собой начальника факультета слушатели Военно-дипломатической академии, стало ясно — личные дела завтрашних выпускников генерал тщательно перефотографировал и отправил хозяевам за океан. В картотеке ЦРУ значилось и досье слушателя 3‑го факультета капитана Александра Ерохина.

После такой двойной гордиевско-поляковской сдачи путь в Европу ему был заказан. А он, собственно, и не собирался туда.

В 1988 году Александр Иванович уехал в далекую Африку и, право же, имел все основания рассчитывать, что судьба будет к нему более благосклонна. Ан нет. В Аддис-Абебе ему противостояли не только американцы и их западные друзья англичане, но и свои, «соседи». Впрочем, предателя Александра Запорожского, офицера резидентуры КГБ, трудно назвать своим, но Ерохину от этого было не легче. Первые подозрения о том, что полковник госбезопасности двурушник, появились только в конце 90‑х годов, а выманить его из США и арестовать удалось и вовсе в 1999 году. А в Аддис-Абебе Запорожский, что называется, был «кум королю и сват министру». Активность Ерохина страсть как не нравилась местным цэрэушникам, и они руками Запорожского всячески старались подставить ножку офицеру ГРУ. Впрочем, об этом мы поговорим позже и подробнее.

И даже тогда, когда полковник Александр Ерохин уволился в запас из Вооруженных сил России, его догнало «счастливое известие». Оказалось, что и здесь, в Центре, когда он возвращался из длительных командировок и работал в отделе кадров Главного разведывательного управления, рядом с ним находился предатель полковник Сергей Скрипаль. Он был агентом английской МИ-6.

Право же, неприятно об этом вспоминать. Но, как говорят, слов из песни не выбросишь. Сметанин, Гордиевский, Поляков, Запорожский, Скрипаль. Все они на протяжении полутора десятков лет сообщили своим хозяевам, что есть такой советский военный разведчик Александр Ерохин. Разумеется, не об одном Ерохине писали. Но неизменно в этих списках возникал он. И что самое досадное для врагов наших, пытались они убрать Александра Ивановича с дороги, да видать не судьба. Пять длительных зарубежных командировок. Десять лет работы в кризисных районах планеты, там, где шла война. А он, к счастью, жив, здоров и, как говорили прежде, «готов к труду и обороне».

Что ж получается, полковнику Ерохину все нипочем, и он этакий супершпион? Признаюсь сразу, таких слов Александру Ивановичу я не говорил и подобных вопросов не задавал. Человек он скромный и порядочный и с такой оценкой вряд ли бы согласился. Однако все, что я коротко поведал о нем, сущая правда.

Но тогда кто же он, Александр Иванович Ерохин? В меру своих сил и способностей я расскажу об этом интересном человеке. Насколько это возможно, разумеется. А вы уж судите сами.

### «Вы назначены переводчиком»

Роду-племени Ерохин рабоче-крестьянского. Его отец Иван Родионович и мама Евдокия Романовна всю жизнь честно трудились, чтобы поднять троих детей — двоих сыновей и дочь.

Отец, фронтовой водитель, прошел всю войну что называется от звонка до звонка. На своей машине на передовую возил боеприпасы, а с передовой забирал раненых лошадей. В тылу их потом выхаживали и ставили в строй. Бойцы любили своих коней, берегли и зачастую, погрузив в кузов машины, просили: «Ты уж, Родионыч, довези лошадок до лазарета, постарайся». И Родионыч старался.

Сашка в семье был младшим. Брат и сестра родились до войны, а он появился на свет в 1949 году. «Поскребыш», как говорили тогда.

После восьмого класса с друзьями по школе Александр сговорился махнуть в мореходку. Так бы оно и вышло, да отец неожиданно запротестовал. И тогда, недолго печалясь, они уехали в Казань поступать в суворовское военное училище. Один из дружков не прошел медицинскую комиссию, другой завалил экзамен, Сашка тоже не блистал знаниями, но сдал все предметы, и его зачислили. Впервые на экзаменах почувствовал: это не их средняя школа. Требования высокие.

Первые же месяцы в суворовском дали о себе знать. Казарма, жесткая дисциплина, учебная нагрузка. И, откровенно говоря, Сашка растерялся. Написал письмо домой, жаловался на тяготы и просил отца забрать его домой. Отец не откликнулся, а вот мама приехала. Поселилась в гостинице и каждый день встречалась с сыном… Она смогла найти слова, чтобы поддержать своего пятнадцатилетнего «поскребыша», заставить поверить в себя.

Евдокия Романовна уехала через неделю, а вскоре от Александра стали приходить совсем иные весточки, не слезные и жалостливые, а деловые и спокойные. Нет, он не скрывал трудностей, признавался, как тяжело дается ему, например, химия. Но чтобы освоить ее, записался в химический кружок, и теперь ему все больше нравится предмет, который Александр не жаловал в родной школе.

Читать он любил еще до суворовского училища, но теперь этого оказалось мало. Как разобраться в литературном произведении, осмыслить его, изложить суть устно и на бумаге. У них был прекрасный преподаватель литературы майор Олесь. Он сам писал стихи, являлся членом Союза писателей, вел литературную студию. Ерохин попросился в студию, его приняли.

На втором, а тем более на третьем курсе в родительский дом все чаще стали приходить письма, в которых Сашка признавался, что ему нравится английский язык, и он много времени проводит в лингафонном кабинете. И это действительно было так. К выпуску из училища Ерохин почувствовал настоящий «вкус» к иностранному языку. Он даже поделился с ротным командиром своим желанием и дальше продолжать освоение языка.

Офицер, выслушав своего воспитанника, озадаченно сказал:

— Знаешь, Александр, в Военный институт иностранных языков нам вряд ли получится тебя направить. Сам понимаешь… А вот на разведфакультет в Киевское общевойсковое вполне. Там язык изучают крепко.

Так оно и случилось. В 1967 году суворовец Ерохин стал курсантом. Учился он хорошо, английский язык совершенствовал, а перед выпуском к ним приехали два полковника. Как позже узнал Александр, один из них был из отдела кадров, другой из оперативного управления ГРУ. Они отбирали ребят в спецназовские бригады, в подразделения радиотехнической разведки, но нескольким выпускникам было приказано явиться непосредственно в центральный офис Главного разведуправления в Москве. Среди них оказался и лейтенант Ерохин.

После бесед в нескольких кабинетах Александру сказали: будешь готовиться к командировке за рубеж. Он был приятно удивлен, поскольку слышал якобы за границу посылают только женатых. Выходит, для него сделали исключение. Однако на всякий случай решил уточнить.

— Как не женат? — удивились кадровики и, перелистав его личное дело, доподлинно убедились в собственном просчете.

— Ладно, — сказали они. — Найдем вам место и дело, а там жизнь покажет.

Год Ерохин отслужил в одной из частей в Подмосковье, а потом его направили на центральные курсы усовершенствования офицеров разведки. Ко времени окончания курсов Александр женился.

— Вот теперь совсем другое дело, — признались в отделе кадров, — собирайтесь в Германию во Франкфурт-на-Майне. Вы назначены переводчиком в советскую миссию связи при главкоме сухопутных войск США в Европе.

### Обстановка диктовала свои правила

Итак, Франкфурт-на-Майне. На окраине этого крупнейшего города Германии и разместилась советская миссия связи при главнокомандующем сухопутными войсками США в Европе.

Небольшая территория, обнесенная забором. Несколько коттеджей, где жили офицеры миссии с семьями, административное здание, гараж на несколько автомобилей. Вот, пожалуй, и все. Дети только дошкольного возраста, поскольку учиться негде. До советского посольства далеко, на машине без малого шесть часов, даже по прекрасным немецким автобанам.

Почему миссию связи расквартировали именно здесь, история об этом умалчивает. Скорее всего потому, что штаб сухопутных войск США размещался в Гейдельберге, всего в 100 км. Сравнительно недалеко, но и не рядом, чтобы не мозолили глаза.

С тех пор как начальник штаба советских оккупационных войск в Германии генерал-полковник Малинин и заместитель главнокомандующего группой американских войск в Европе генерал-лейтенант Хюбнер подписали соглашение о создании военных миссий связи, прошло более четверти века. Главными задачами миссий являлось поддержание постоянной связи между соответствующими военачальниками и штабами, представление своих командований в группировках союзнических войск. Офицеры миссий должны были первыми приступать к разрешению спорных вопросов и проблем, возникающих между союзниками.

Поначалу так оно и было. Однако холодная война, создание НАТО внесли свои серьезные изменения в деятельность миссий связи. Стало заметно повышаться внимание к войскам недавних союзников. В докладах командованию значительно вырос удельный вес разведывательной информации. Военные миссии превращались в разведывательные центры.

Официально они не имели права этим заниматься. Но жизнь, обстановка диктовали свои правила.

Лейтенант Ерохин приехал в миссию на должность переводчика. Разумеется, он занимался переводами. Но чаще всего делал это, когда одевал наушники, включал аппаратуру радиоперехвата и слушал эфир. Нередко его перехваты доходили до ушей самого высокого начальства в штабе Группы советских войск в Германии. И тогда его вызывали в Вюнсдорф. Так было, когда он «поймал» разговор двух американских полковников, один из которых подробно докладывал о предстоящих учениях. Как выяснилось, на учения собирались пригласить наблюдателей из Советского Союза. Это стало новостью для штаба ГСВГ. Двое суток Ерохин готовил доклад начальнику разведки на основе своего радиоперехвата.

Однако чаще всего двух молодых лейтенантов-переводчиков использовали на выездах. Так, в служебный «опель» садилось трое — водитель-сержант, старший офицер миссии и переводчик — лейтенант Ерохин.

Александр Иванович до сих пор помнит ежегодные учения НАТО в Европе «Рифоджер». Проходили они, как правило, в сентябре. Каждое из них имело собственное название и номер. В них принимали участие не только вооруженные силы США, но и Британии, Нидерландов, Бельгии. Регулярно привлекались и подразделения Бундесвера.

Такие маневры наши «миссионеры» упустить не могли.

«Рифоджер» — это учения не только для них, но и для нас, — рассказывает Александр Ерохин. — Приходилось много работать. Всю военную структуру контролировали: куда идут, где разворачиваются. Мы обычно знали районы развертывания натовцев и выходили туда другими дорогами. Конечно, в ходе этих рейдов бывало всякое: приходилось на «опеле» уходить от преследования по танковой директрисе.

С тех пор я и полюбил «опели». Потом только и покупал эти машины. Что тут скажешь, это как первая любовь».

Кроме учений и маневров были регулярные выезды в так называемые запретные зоны. Американцы лезли к нам, а мы к ним. Широкую огласку получил трагический случай с офицером военной миссии связи США майором Артуром Николсоном. В 1985 году в ходе разведывательного выезда Николсон проник на территорию военного городка Группы советских войск в Германии. Выдавив стекло бокса с боевой техникой, он проник туда и занимался фотосъемкой новейших танков. Особое внимание майор уделял динамической защите машин.

Закончив шпионскую деятельность, Николсон возвращался к автомобилю, но был обнаружен часовым. Младший сержант Рябцев приказал стоять, сделал предупредительный выстрел в воздух. Однако не дождавшись выполнения команды, открыл огонь на поражение. Майор Николсон был убит.

Нечто подобное на собственной шкуре прочувствовал и лейтенант Ерохин.

«Было это в 1975 году, — вспоминает Александр Иванович. — Тогда впервые в жизни в меня стреляли.

В запретную зону под Мангеймом мы влезли ночью. Там был склад боеприпасов для баллистических ракет мобильного базирования «Першинг». Расположение — известно, но следовало сделать снимки.

Склад стоял метрах в двадцати от опушки леса. Дождавшись рассвета, я вышел из леса, на груди у меня две фотокамеры, одна с коротким фокусом, другая с длинным. Только начал снимать, меня заметил часовой. Я быстро скрылся в лесу, но он успел сделать выстрел. Надеюсь, что выстрел был предупредительный, а не на поражение… Хотя кто знает?..»

Автомашины военных миссий связи обладали статусом неприкосновенности. Поэтому противостоять их разведывательной деятельности можно было только блокировав автомобиль или задержать офицеров, разумеется, если они не успели заскочить в машину.

Конечно, верхом профессионализма для военной полиции США было задержание офицеров советской миссии что называется на «месте преступления». Однако наши «миссионеры» старались не доставлять подобного удовольствия своим противникам. Но надо признаться, что острые моменты не всегда удавалось обходить стороной.

Как-то из Центра поступил приказ: провести доразведку объектов противовоздушной обороны натовских сил. Что ж, приказ, как говорят, в армии, свят. И офицеры миссии начали «набеги» на объекты ПВО. Разумеется, американская контрразведка отследила пути-дороги «миссионеров» и поняла, что в этот раз их интересуют именно эти боевые средства. Были предупреждены командиры частей и подразделений, повышен уровень безопасности.

Экипажу, в состав которого входил и Александр Ерохин, предстояло совершить разведывательный рейд к легендарной в Германии горе. Она называлась Васер-купе и была известна тем, что здесь в конце XIX века начинал свои исторические полеты пионер германской авиации Отто Лилиенталь. Кстати, в августе 1925 года здесь в международных Ренских планерных соревнованиях приняли участие и советские планеристы, среди которых был знаменитый в будущем авиационный конструктор Сергей Илюшин.

Теперь никакой планерист, германский ли, советский, не мог приблизиться к этой горе. Ее занимали американцы. Добрый десяток белых куполов станций ПВО и радиоразведки облепили вершину легендарной горы. Эти станции и интересовали советских офицеров.

Выполнение главной задачи возлагалось на старшего лейтенанта Ерохина. Предстояло подняться как можно выше к вершине Васер-купе и сфотографировать натовские объекты. Его старший товарищ и водитель оставались в автомашине.

Была поздняя осень, с утра хмурилось в горах — облачность. Низколетящие тучи то и дело заслоняли купола объектов. Ерохин делал снимки, выжидал, пока посветлеет, и вновь наводил «телевик».

И вдруг краем глаза увидел, как сбоку, слева из-за леса, показались три фигуры в камуфлированной форме. Они бежали навстречу, явно желая отрезать его от машины. Александр спрыгнул с камня, на который забрался для съемки, и рванул к автомобилю. Он видел, как напряглись и прильнули к лобовому стеклу «опеля» лица водителя и его коллеги по миссии. Со спортом Ерохин дружил всегда, но давненько он так прытко не бегал. Александр слышал тяжелое дыхание американских солдат, видел их раскрасневшиеся лица. Вот один из них уже у бампера машины, тянет руку, чтобы схватить советского старшего лейтенанта. В это время распахивается дверь «Опеля», и тот буквально влетает в салон машины. Дверь захлопывается, ревет двигатель автомобиля, и он срывается с места. Американцы еще несколько метров бегут за машиной. Ерохин оглядывается в заднее стекло: «Хрен вам, ребята!»

Он не чувствует, как болят ободранные ноги, как кровь стекает в форменные ботинки. Главное, они сделали свое дело. Прощай, Васер-купе!

…В 1976 году завершилась его первая длительная зарубежная командировка. Он вернулся на родину, сдал экзамены в военно-дипломатическую академию, блеснув при этом прекрасным знанием английского языка.

«Что ж, — сказали ему в приемной комиссии, — английский у вас отличный. Займитесь теперь китайским».

### С чего начинать службу в разведке?

Возражать было бесполезно. Да он и не собирался возражать. Понимал: прошло всего несколько лет со времени вооруженного конфликта на острове Даманский, и страна укрепляла советско-китайскую границу, требовались офицеры со знанием китайского языка. Особенно в них нуждалась разведка.

После окончания академии капитана Ерохина направили для дальнейшего прохождения службы в разведцентр Среднеазиатского военного округа, в Алма-Ату. Как всякий молодой сотрудник, он рвался заняться оперативной работой, а ему поручили какое-то весьма странное задание — пожить в одном кунге с китайцем. Именно пожить, пообщаться. Вербовать его не приказывали. Он был давно завербован и провел в Китае десять лет. Только что вернулся в Советский Союз. Теперь его проверял Комитет госбезопасности.

У этого китайца оказалась трагическая судьба. После событий на острове Даманский наша военная разведка забросила на сопредельную территорию двух агентов. Их взяли в Китае через сутки. Осудили, дали по десять лет тюрьмы. Сидели они в камерах-одиночках.

Длинными вечерами китаец рассказывал Александру свои истории тюремного сидельца.

— Как же вы с ума не сошли? — однажды спросил Ерохин.

Китаец горько усмехнулся.

— Мне давали читать цитатники Мао Цзэдуна. Вот такое чтение. Оно и спасло.

Потом Александр Иванович часто возвращался в мыслях и воспоминаниях к тому агенту-китайцу. Пока он сидел в тюрьме, у него умерла жена, а у товарища по несчастью супруга попросту его не дождалась, вышла замуж за другого. У нее давно другая семья, дети.

Вроде бы никто конкретно и не виноват. Так сложились обстоятельства. Умело сработала контрразведка. Такое случается. И тем не менее…

Изломанная судьба агента-китайца навсегда поселилась в сердце Ерохина. Возможно, с этого и надо начинать службу в разведке. Выпускникам академии, которым завтра предстоит работать с агентами, полезно пообщаться с ними сегодня. Особенно с такими, как этот китаец, несчастными, проваленными, отсидевшими на нарах не один год. Весьма полезная была бы стажировка для офицеров. Во всяком случае, для Ерохина она оказалась именно такой.

…В 1981 году майора Александра Ерохина отозвали в Москву. К тому времени наши войска активно разворачивались в Афганистане, и ему поручили комплектование разведорганов и подразделений специального назначения для отправки «за речку».

Три года он честно комплектовал органы, занимался их проблемами, делами, заботами, но, откровенно говоря, мечтал вырваться на оперативную работу. Начальство хоть и с неохотой, однако пошло навстречу. После соответствующей подготовки его направили сотрудником аппарата военно-воздушного атташе в Великобритании. Шел 1984 год.

В этом году сотрудник Лондонской резидентуры КГБ полковник Олег Гордиевский стал заместителем руководителя разведаппарата. Впрочем, «соседские» назначения не очень интересовали Александра Ерохина. У него своих забот полон рот. Первый год пребывания в Лондоне — это в основном изучение города, знакомство с контрразведывательной обстановкой, выполнение пока несложных заданий. Хотелось с первых шагов основательно настроиться на длительную работу. Ведь британская командировка — второй его выезд за рубеж, и Александр Иванович чувствовал в себе силы и желание принести пользу Отечеству. И это были не высокие слова.

А в это время Гордиевский уже назначен исполняющим обязанности резидента КГБ в Великобритании. Потом его якобы перед утверждением в должности резидента вызвали в Москву. Там, почувствовав опасность, с помощью своих английских хозяев он бежал из СССР. А осенью 1985 года, используя информацию предателя, правительство Великобритании объявило персонами нон грата 31 работника советского диппредставительства и выслало их из страны. Среди них, конечно же, были сотрудники КГБ и ГРУ, работающие под дипломатическим прикрытием.

И хотя Ерохин приехал в Лондон всего год назад, Гордиевский не забыл и его. Александр Иванович возвратился в Москву и вновь предстал перед светлыми очами начальника управления кадров генерал-лейтенанта Изотова. Тот, увидев Ерохина, поморщился:

— Я же тебе говорил, не надо ехать к этим лицемерам. Нет, ты поехал. Впрочем, стол твой не занят, садись работай.

И вновь три года кабинетной деятельности. Да, нужной, необходимой, но кабинетной. Когда стало невмоготу, вновь попросился в командировку. Начальник управления развел руками.

— Александр Иванович, сам понимаешь, ты в списке Гордиевского. Путь в Европу тебе заказан.

— А я и не прошусь в Европу…

— Тогда что тебе предложить? На войну поедешь?

— На какую?

— Там, где эфиопы с эритрейцами воюют.

— То есть в Аддис-Абебу?

— Да, найдем тебе место в аппарате нашего главного военного советника.

Ерохин вздохнул. Прикрытие так себе, лучше бы устроиться под крыло военного атташе в его аппарате, но там мест не было. И он согласился.

### Аддис-Абеба не Нью-Йорк

Эфиопия — удивительная страна. Во многом к ней применимы эпитеты: «самая, самая» и «единственная».

«Страна людей с обожженными солнцем лицами», как называли ее греки и римляне, являет собой самую древнюю государственность на африканском континенте. Она единственная традиционно христианская страна в Африке.

Государство Эфиопия самое большое по численности населения и единственное среди африканцев, которое не было никогда и никем колонизировано.

А еще она самая высокогорная страна Черного континента, родина кофе и предков «солнца русской поэзии» Пушкина.

Все это Александр Ерохин знал и прежде, еще раз повторил при подготовке к командировке, а теперь ему предстояло познакомиться с Эфиопией на практике.

На дворе стоял 1988 год. Центральная власть, возглавляемая Менгисту Хайле Мариамом, боролась с сепаратистами. Страну преследовали жестокие засухи. Во время голода 1983–1984 годов погибло около миллиона человек.

Задачу вывести Эфиопию из феодального общества в социализм выполнить так и не удалось. Попытки коллективизации сельского хозяйства привели к его дальнейшей деградации и упадку. Ситуация осложнилась из-за обнищания большей части крестьянства.

Советский Союз оказывал большую экономическую помощь Эфиопии. Нашими специалистами был построен крупный нефтеперерабатывающий завод, четыре нефтебазы, тепловая и гидроэлектростанции, предприятие по сборке тракторов, фитопатологическая лаборатория, политехнический институт, несколько профтехучилищ.

Советские геологи провели комплекс разведочных работ и выявили месторождение золота, танталовых руд, газа. В учебных заведениях СССР получили высшее и среднее специальное образование более 20 тысяч эфиопов. Активно развивалось военное и военно-техническое сотрудничество.

Вложив огромные средства в эту страну, руководство Советского Союза естественно желало знать истинное положение дел в Эфиопии, состояние экономики, ход боевых действий в борьбе с сепаратистами, умение добиться стабилизации обстановки.

Именно поэтому полковнику Ерохину поручили найти ценный источник информации и заняться его разработкой. Такой источник вскоре был найден. Им оказался высокопоставленный офицер Генерального штаба, полковник. Он занимался вопросами тылового обеспечения армии.

«Благодаря этому агенту, — вспоминает Александр Иванович, — мы имели постоянную и самую свежую информацию об обстановке на фронте: куда переместилась линия соприкосновения, какие боестолкновения произошли, сколько конкретно танков, бронетранспортеров потеряно.

Докладывал источник и о том, что происходит в Министерстве обороны, в Генштабе. Он ведь присутствовал на различных совещаниях, служебных заседаниях.

Организация встреч с агентом особой сложности не представляла. Я жил с семьей в многоэтажном доме в центре города. Соседи разные, и эфиопы, и иностранцы, работавшие в стране. Людей много. Видеонаблюдения в ту пору в Африке не существовало. И он, переодевшись в гражданку, приходил ко мне домой в условленное время».

Однако главной задачей Александра Ерохина была работа не с местной агентурой, а с иностранцами, которых в Аддис-Абебе оказалось немало. Кроме сотрудников посольств, здесь размещались представительства многих международных организаций.

Ведь Эфиопия — одно из государств — основателей ООН и Организации африканского единства. Является членом африканского банка развития, организации ООН по продовольствию и сельскому хозяйству, международной организации труда, управления Верховного комиссара по делам беженцев, Всемирной организации здравоохранения, Интерпола, МАГАТЭ и других организаций. Разумеется, представители этих уважаемых сообществ находятся в Аддис-Абебе.

Что ж, полковнику Александру Ерохину, как говорится, и карты в руки. Он один из немногих сотрудников резидентуры, который имел опыт работы с европейцами. Ведь это была его третья зарубежная командировка — позади Германия, Великобритания, да и работу с китайцами в разведцентре в Алма-Ате со счетов сбрасывать не стоит. Ну и, разумеется, владение английским языком немаловажное обстоятельство.

«У нас в резидентуре, — рассказывает Ерохин, — в основном были молодые офицеры. Как правило, с первой командировкой, максимум со второй, и то с африканской. Им было сложно найти подход к европейцу-западнику. Поэтому я и получил такую задачу.

Скажу сразу: в большинстве своем они не были нашими агентами. Просто со многими у меня сложились прекрасные, человеческие отношения. И они давали нужную, полезную информацию на доверительной основе.

Знакомился с ними на мероприятиях, которые проводило советское посольство, другие диппредставительства и, конечно же, в местах досуга. Так что по вечерам приходилось, оставив семью, идти туда, где отдыхали европейцы. То есть в ресторан. Там обязательно встретишь несколько белых, как говорили эфиопы. Раз пришел, второй… Уже знакомые лица, махнул рукой: «Здорово!» Надо быть открытым. В Европе все белые, особого отношения друг к другу нет, а там совсем иное отношение. Спрашивают: «Ты кто?» — «Русский». — «О-о!» И уже возникает интерес, а потом и доверие. А это очень важно».

Среди доверенных лиц Александра Ерохина были люди разных национальностей — американцы, канадцы, шведы, швейцарцы, испанцы.

В самых добрых отношениях он был с настоятелем англиканской церкви в Аддис-Абебе отцом Колином. Казалось бы, сколь далеки их интересы, служителя церкви и разведчика. Что такое мог знать настоятель, чего не ведал советский полковник? Оказалось, мог. На поверку вышло, что у англиканской церкви весьма не плохо поставлена система информирования о событиях в мире.

Когда в августе 1990 года войска Саддама Хусейна ударили по Кувейту, в первые дни немного было известно о подробностях наступления иракских сил, потерях в боевой технике с той и с другой стороны. От Эфиопии до Персидского залива не ближний свет, и закрытые данные добыть не просто, но они нужны. Ерохин отправился к своему знакомому настоятелю. В успех дела не очень-то и верил. Однако ошибся. Отец Колин владел серьезной информацией о событиях в Кувейте. И, разумеется, поделился ею с Александром Ивановичем по старой дружбе.

Активность Ерохина не осталась незамеченной. Судя по всему, она крайне раздражала американцев. Однако Аддис-Абеба не Нью-Йорк и не Вашингтон, и здесь подставить ножку советскому разведчику достаточно сложно. Но очень хочется. И тогда цэрэушники решили действовать чужими руками, а точнее, руками своего агента — офицера КГБ Александра Запорожского.

Он начинал в управлении внешней контрразведки, побывал в первой загранкомандировке в Эфиопии, хорошо владел ахмарским языком. В 1985 году приехал в Аддис-Абебу во второй раз, но теперь уже начальником контрразведки резидентуры. В его обязанности как раз и входило наблюдение за поведением сотрудников советского диппредставительства за рубежом. Кто таков Ерохин и чем занимается, Запорожскому было прекрасно известно. Тем не менее ему удалось убедить своего шефа, резидента КГБ, направить письмо «соседскому» руководителю Владимиру Луговому. Представители Комитета госбезопасности были крайне обеспокоены моральным обликом полковника Ерохина, он посещал «злачные» места, водил дружбу с иностранцами.

К счастью, Александру Ивановичу повезло на руководителя. Военный атташе Советского Союза в Эфиопии полковник, а потом и генерал-майор Луговой был человеком опытным и высокопрофессиональным. Он умело руководил своими подчиненными, знал их сильные стороны и весьма успешно использовал их в работе.

Владимир Васильевич — интеллигент в самом высоком смысле этого слова.

«Я не помню случая, — говорит Александр Ерохин, — чтобы в самые сложные, тяжелые моменты, а таких было достаточно, он повысил голос на подчиненного, сорвался, вышел из себя. Всегда спокоен, уверен, энергичен, готов к действию. И что очень важно, внимателен к каждому сотруднику. Ведь в нашей работе бывало разное, не всегда приходит успех. А Владимир Васильевич всегда поймет, всегда поможет».

Понял генерал Луговой своего подчиненного и в тот раз. О том, что приехала «телега» из КГБ, рассказал, успокоил, отправил работать дальше. Да иначе и быть не могло. Походы в так называемые злачные места он утверждал сам. Ведь сидя в аппарате главного военного советника связей с западниками не заведешь, а значит, и разведданных не добудешь. И на выходе получишь ноль.

Это потом, через много лет, когда предателя Запорожского выманят из США и арестуют прямо у трапа самолета, станут ясны истоки его столь заботливого отношения к моральному облику коллеги из ГРУ Ерохину.

### Военный переворот

…Командировка в Асмару, во 2‑ю революционную армию у Александра Ерохина заканчивалась 15 мая 1989 года. В этот день он сбирался убыть на самолете в Аддис-Абебу. Беспокоило одно: оставались кое-какие незавершенные дела. И он решил задержаться еще на денек, как говорят, «замести хвосты».

С раннего утра следующего дня Александр Иванович усердно занимался «хвостами», а когда часов в одиннадцать рядом с их штабным домиком бухнула пушка БМП, он понял: революция, то бишь военный переворот, о котором так долго говорили в Аддис-Абебе, начался.

Откровенно говоря, это не было новостью для Ерохина. В армии зрело недовольство центральной властью. И данные о том, что готовится выступление военных, приходили из разных источников. Один из западных информаторов сообщил об этом Александру Ивановичу еще неделю назад. Неизвестен был только день и час. И, судя по всему, он настал.

Как выяснилось позже, путч начался в столице. Когда Менгисту Хайле Мариам убыл с рабочим визитом в Германскую Демократическую Республику, заговорщики собрались в Генеральном штабе. Министр обороны отказался поддержать заговорщиков, и его тут же застрелили.

Кстати говоря, первой о начавшемся перевороте военному атташе Луговому сообщила жена Ерохина Татьяна Алексеевна. Она с дочерью Анной из окна квартиры увидела, как от президентского дворца в сторону здания Министерства обороны спускалась колонна танков.

Мятежников поддержал командующий 2‑й революционной армией Демиссис Булто.

Вскоре путч в Аддис-Абебе был подавлен, но командарм-два сдаваться не собирался. Более того, он желал двинуть свою армию на столицу и свергнуть режим Менгисту.

Военных советников, которые располагались в Асмаре, разделили на три группы. В штабе армии оставили десяток человек во главе с советником командующего армией генералом В. Красноштаном. Среди них оказался и полковник Ерохин.

Впрочем, он беспокоился не столько о себе, сколько о жене и дочери. Ведь дом, где жила его семья в Аддис-Абебе, располагался рядом со зданием Министерства обороны, а окна квартиры выходили во двор военного ведомства. Узнав, что здание Минобороны окружили танки, разволновался. Но оказалось, зря. Как только началось движение войск, семьи вывезли в посольство.

Когда стало известно о выступлении военных, генерал Красноштан встретился с командующим армией Булто. Тот приказал советским советникам не выходить за территорию штаба. Им выделялась автомашина, и один раз в день в сопровождении дежурного офицера они могли выезжать за продуктами. Красноштан, конечно же, попросил уточнить, долго ли их будут держать взаперти. «Пока не возьму столицу», — ответил командарм. «А когда планируете взять?» — «Года через полтора-два».

Что ж, весьма заманчивая перспектива. Командировка в Асмару у Александра Ивановича могла затянуться.

Однако наполеоновским планам командарма Булто не суждено было сбыться. Правда, это станет известно примерно через час. А сейчас выстрелила пушка боевой машины пехоты, стоявшей у КПП штаба, а в ответ… Все, что получили штабные офицеры в ответ, заставило советников упасть на пол и прижаться к стене их здания. С той стороны ударили автоматы, крупнокалиберные пулеметы, гранатометы. Штабные домики тоже стали огрызаться огнем.

Советники понимали, чем грозит им желание верных правительству частей подавить путчистов. В горячке боя их могли запросто расстрелять или забросать гранатами. Как, впрочем, на их глазах забросали гранатами соседнее здание.

Генерал Красноштан приказал оружие не применять до последнего. Если уж эфиопы ворвутся к ним в комнату и начнут стрельбу, открывать огонь в ответ.

Однако Ерохин являлся не просто советником, он был разведчиком. К счастью, командарм оставил им радиостанцию, и Александр Иванович успел передать в Аддис-Абебу две шифрограммы — одну в начале боя, другую в конце.

«В ходе штурма, — вспоминает полковник Ерохин, — уничтожили всех, кто оказал сопротивление. Одиннадцать генералов и старших офицеров во главе с командармом расстреляли и трупы выложили перед входом».

Командировка Ерохина закончилась через три дня. Их вывезли из Асмары самолетом.

Потом начались жестокие репрессии. Контрразведка Менгисту Хайле Мариама вылавливала, пытала и расстреливала каждого, кто мог быть причастен к попытке переворота. Более 600 генералов и старших офицеров погибло в застенках.

Изменилось и отношение к нашим советникам. Таким образом, собственные провалы Менгисту пытался переложить на чужие плечи.

Командировка в Эфиопию для полковника Александра Ерохина завершилась в 1991 году. По итогам работы он был награжден орденом, а жена получила благодарность от министра обороны и ценный подарок.

### Его нелегкий хлеб

Три года в воюющей Эфиопии дались не просто, но впоследствии принесли свои плоды. Теперь полковник Ерохин считался специалистом по кризисным районам. А в кризисах, как известно, никогда недостатка не было.

Уже летом 1993 года несколько групп боевиков численностью до 250 человек, действуя одновременно с таджикской и афганской территорий, напали на 12‑ю заставу Московского погранотряда. Костью в горле у бандитов была эта застава. Расположенная на одном из ключевых участков таджикско-афганской границы, она препятствовала засылке бандгрупп и переброске наркотиков.

Пограничники приняли неравный бой. Под прикрытием массированного огня минометов, горных орудий, гранатометов и стрелкового оружия бандиты непрерывно атаковали заставу. Через несколько часов тяжелого боя большинство пограничников погибло, остальные были ранены и контужены.

Оставшиеся в живых 18 человек во главе с лейтенантом Андреем Мерзликиным с боем вырвались из окружения.

Когда застава была очищена от боевиков, перед прибывшими предстала страшная картина: в окопах, на территории лежали тела 22 защитников 12‑й заставы и троих военнослужащих 201‑й дивизии.

Бандиты потеряли до 70 человек. Часть трупов они унесли с собой. Тела 35 террористов были оставлены вблизи заставы.

Трагедия 12‑й погранзаставы потрясла Россию. Подобного не должно было повториться. В Таджикистан срочно вылетели несколько групп специалистов Министерства обороны. В составе одной из них ожидаемо оказался полковник Александр Ерохин. Ибо одной из важнейших задач было укрепление органов разведки.

Александр Иванович работал в тесном контакте с начальником разведки группы пограничных войск России в республике Таджикистан полковником Ромасом Янкаускасом. По агентурным данным пограничников, бандиты на сопредельной афганской территории вновь сосредотачивали силы для очередного удара.

Янкаускас попросил помочь. Агентурные данные следовало проверить другими видами разведки. Авиаторы подняли самолеты, однако они оказались бесполезны. Государственную границу с Афганистаном нельзя было нарушать, а пролет вдоль границы ничего не дал. Могла сработать только космическая разведка. Когда ее данные передали Янкаускасу, он искренне поблагодарил коллег из Министерства обороны. А для Ерохина самым радостным стало известие о том, что бандитам так и не удалось провести еще одну вылазку.

Три месяца находился в командировке в Таджикистане Александр Ерохин. Возвратился в Москву 4 октября, включил телевизор… А там танки бьют прямой наводкой по зданию Верховного Совета. «Да что ж такое, — подумал он тогда, — хотел домой вернуться, а попал из огня да в полымя, с войны на войну».

Выходит, что судьба сделала очередной зигзаг, и теперь война стала частью его жизни. То, что случилось дальше, стало лишь подтверждением этой мысли. В следующем году полковника Ерохина командируют на Балканы, в Белград. Приедет он туда в качестве старшего помощника военного атташе России.

Острый межэтнический конфликт на территории Боснии и Герцеговины продолжался. Постоянно приходили сообщения о боевых действиях. Александр Иванович до сих пор помнит фрагменты шифрограмм, которые направляла белградская резидентура в Центр.

«С 1 по 3 ноября 1994 года хорватские войска принимали участие в операции Цинцар в районе Купреса».

«21 ноября авиация НАТО нанесла удар по аэродрому Удбины, контролируемый краинскими сербами».

«23 ноября авиация Североатлантического альянса обстреляла ракетами объект ПВО армии Сербской Краины».

«29 ноября подразделения Сплитского корпуса хорватской армии начали наступление на позиции сербов в районе горы Динара».

«Сложно там было работать, тяжело, — признается Александр Иванович. — Но могу признаться, что за два года службы в Белграде многое сделано.

Часто выезжал с Боснию и Герцеговину. По минным полям приходилось передвигаться и в Вуковаре, и в Сребреннице. А как иначе? Были недели, когда информацию в Центр давали по несколько раз в день. А чтобы ее давать, надо знать, о чем ты пишешь, что анализируешь».

Работая в Белграде, Александр Иванович, признаться, считал, что после этой командировки он будет завершать свою службу. Но в 1996 году впервые была учреждена должность военного атташе России в Хорватии. Ерохину предложили возглавить военный аппарат, и он согласился.

Вот как о том времени вспоминает сам полковник Ерохин. «Обстановку в регионе я хорошо знал, и меня назначили в Хорватию переводом. Жену оставил в Белграде, прилетел в Москву, прошел инструктаж, получил новый паспорт, в самолет и в Загреб.

Я был единственный из всего будущего аппарата военного атташе. За три года развернул атташат, завел связи.

Хорваты в первый год глаз с меня не спускали. Ну, как же, приехал русский полковник, да еще из Югославии. Пришлось убеждать, как важно установить отношения между нашими странами, в том числе и в сфере военной. Немало сил было потрачено, чтобы наладить деловые контакты.

Впрочем, Хорватия страна небольшая и, естественно, в военном плане не представляет для нас опасности. Иное дело — блок НАТО. Вот этим альянсом мы и занимались».

В 1999 году закончилась последняя зарубежная командировка полковника Александра Ивановича Ерохина. Десять лет провел он в кризисных районах. К счастью, стороной обошли его войны в Афганистане, Чечне. Впрочем, ему хватило и других войн — в Эфиопии, в Таджикистане, на Балканах. Главное, что он вернулся с них живым и здоровым.

### «Рафик Мустафа!»

Майор Михаил Коноваленко шел по улице. Он возвращался к себе домой в служебную квартиру. Стоял прекрасный летний день, и настроение у офицера было под стать погоде. Жена послала его в магазин купить молока, хлеба, сыра, и он, затоварившись, спешил на улицу маршала Бирюзова.

— Михаил Иванович! — окликнул его кто-то с тротуара.

Коноваленко пригляделся, яркое солнце било ему прямо в глаза, мешало смотреть, и он узнал в окликнувшем их факультетского особиста. Тот подошел поближе, протянул руку, поздоровался.

— Смотрю, ты уже с покупками, а я еще только в магазин.

Майор отмахнулся:

— Да так, по мелочи, жена послала.

Особист широко раскинул руки и тряхнул авоськой:

— Аналогично шеф, как говорит мультяшный персонаж.

Коноваленко усмехнулся. Что тут скажешь, умеют эти ребята подойти к человеку.

— Ну, что, с успешным окончанием академии!

Михаил согласно кивнул: «Спасибо!»

— Хотел спросить, да все как-то упускал: у тебя родственники за границей есть?

— Есть. Родной брат мачехи, которая воспитывала меня с семи месяцев, поскольку мама умерла. Он полковник, воевал в составе Армии Людовой. После войны остался в Польше. Да я пишу об этом в каждой анкете еще с военного училища.

Особист молча слушал и согласно кивал. Впрочем, Михаил и не сомневался, что тот прекрасно осведомлен о его родственнике в Польше. Уж ничего подобного они не пропускают.

— А еще никого нет за границей?

Коноваленко растерянно уставился на собеседника. Вопрос, признаться, немало удивил майора. Его проверяли не раз, и это он отлично знал: и когда поступал в Саратовское военно-химическое училище, и когда подал рапорт в Военную академию химической защиты имени маршала Семена Тимошенко, не говоря уже о Военно-дипломатической академии. Ну, кто бы принял его в это учебное заведение, если бы где-то там, за кордоном, он скрыл родственника.

Однако вопрос прозвучал, и задал его не кто-нибудь, а представитель особого отдела. Пусть даже и в неформальной обстановке.

— Да, что вы, какой родственник? Кроме пана Михала, о котором я уже вам сказал, никого.

— Ладно, добро, — сказал особист и еще раз тряхнул авоськой. — Побегу. А то ты уже с полной сумкой, Михаил Иванович, а я с пустой. Будь здоров!

— И вы будьте… — ответил в унисон Коноваленко и долго смотрел вслед уходящему особисту.

Стало как-то тревожно на душе. Что и говорить, умеют эти ребята поднять настроение. Хрень какая-то. Он твердо знал, нет у него родственника за рубежом. С луны, что ли, свалился? Впрочем, Михаил Иванович знал и другое, особисты просто так от нечего делать подобных вопросов не задают.

На всякий случай, возвратившись домой, он поговорил с женой. Кто знает, может там по ее линии какого-то неизвестного родственника откопали. Но жена повторила то, что Михаил знал давно и не скрывал.

Впрочем, прошел день, другой. Его никуда не вызывали, не дергали. Значит, ложная тревога, решил он, и успокоился.

А вскоре их, выпускников Военно-дипломатической академии 1979 года, вызвали в Главное разведывательное управление. Коноваленко не волновался: он знал, что едет в США под крышу одной из международных организаций, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке.

Вместе со своими сокурсниками Михаил прослушал одну лекцию, другую, а потом им решили устроить перекличку. Его фамилия в списке почему-то отсутствовала. Офицер, проводивший перекличку, только недоуменно пожал плечами и отправил Коноваленко в отдел кадров. Но и там ничего не удалось прояснить.

Страшная тайна открылась значительно позже, когда он вернулся из Афганистана. Оказалось, особист задавал ему вопросы не просто из праздного любопытства. Есть у него еще один родственник за границей, и не в соседней социалистической Польше, а за океаном, в США. Откопал его, уж бог знает где, ретивый и бдительный особист с их родины, с Украины.

— И кто же он, этот родственничек? — спросил обалдевший от такой новости Коноваленко.

То, что майор услышал в ответ, повергло его в шок.

— Брат жены брата жены…

В первые минуты выпускник военного училища и двух академий не мог даже взять в толк, кто это такой. И тогда ему внятно растолковали. «Представь себе, что у твоей жены есть брат. А у этого брата есть жена, у которой тоже есть брат. Вот он и живет в Штатах».

Так неизвестный брат жены брата жены подставил ножку офицеру Коноваленко. Поэтому ни в какой Нью-Йорк Михаил Иванович, конечно, не поехал, но справедливости ради, надо сказать, майора оставили в Центре, в одном из информационных управлений. Впрочем, проработал он там недолго. В декабре 1979 года советские войска вошли в Афганистан, а в январе 1980‑го начал формироваться 249‑й разведывательный пункт. Возглавил его полковник Шамиль Халиков. Одним из офицеров пункта стал майор Коноваленко.

### Советник по связям с местным населением

После дополнительной подготовки на базе Ашхабадского разведпункта семнадцать оперативников прибыли в Афганистан. Расположились в Кабуле, в районе Дар-Уль-Аман, невдалеке от дворца Тадж-Бек. Поставили три палатки. Две большие для солдат и офицеров, одну поменьше — штабную.

Однако Коноваленко прекрасно понимал, никто им не даст возможности засиживаться здесь, в Кабуле. Путь их лежал дальше, в провинции.

Руководство разведпункта сформировало группы по два оперативных офицера. Кому-то достался Файзабад, Кундуз, а майоры Коноваленко и Молохов улетели в административный центр провинции Баглан — Пули-Хумри, что на севере Афганистана.

Разместились они в городке наших советников, который был построен возле развилки дорог Кабул — Термез и Кабул — Кундуз. В одну сторону шоссе уходило в направлении на Баглан, в другую — на Саманган и Мазари-Шариф.

По легенде, Коноваленко являлся советником по связям с местным населением. Это давало прежде всего свободу перемещения и возможность общаться с афганцами, работниками местных партийных и государственных органов, с военнослужащими частей 40‑й армии.

Это только в кино да в поэмах романтично звучит фраза: «Они были первыми». Первым трудно везде, а на войне в особенности. А Коноваленко пришлось и вовсе начинать не с нуля, а, пожалуй, с минус нуля. Если, например, нынешние его сослуживцы по разведпункту, майор Петриченко уже дважды работал в Кабуле, а майор Клоков четыре года служил в должности помощника военного атташе в Тегеране, то Коноваленко был чистым западником: английский язык, подготовка с прицелом на США. Но, как говорят, человек предполагает, а Бог располагает. И майор оказался далеко от небоскребов Нью-Йорка.

Впрочем, он совсем не горевал по этому поводу. Да и времени сидеть и горевать не было. В Кабуле ждали оперативную информацию. Но для того, чтобы ее добыть, надо иметь агентуру. А агенты не грибы, сами по себе не растут. Следует приложить немало труда, дабы они появились: изучить людей, провести вербовку, проверить их, организовать работу, обеспечить безопасность и еще многое другое, что сопутствует работе информаторов. Дело это не только сложное, но и крайне опасное. Ибо на весах — судьба, а порой и жизнь человека.

«Сначала мы вышли на секретаря горкома партии Пули-Хумри, — вспоминает Михаил Коноваленко. — Мужик толковый, бывший инженер, горняк. Он стал нам подсказывать, к кому обратиться, с кем поговорить. Предлагал знающих людей.

Так постепенно стали обрастать агентурой. Конечно, работа опасная. Гибли эти люди, что говорить. Было и у меня такое. Как-то приехал я в районный центр. Там готовилась войсковая операция. Поскольку должность моя официальная — советник по связям с местным населением, вот и собрал человек восемь из местных. Среди них был и наш агент. Поговорил с каждым о том, о сем. Может, с агентом я немножко дольше посидел. Но духи вычислили, наш человек погиб».

Да, развединформация стоила дорого. Гибли не только агенты, но и офицеры разведпункта. Так, в Герате в засаду попала машина разведчиков, которые ехали в 101‑й полк. Пуля вошла в горло Николаю Дегаеву. Он умер мгновенно.

Впрочем, и сам Коноваленко чудом остался жив. Пуля шла прямо ему в живот, но зацепила воздуховод УАЗа и изменила траекторию.

Но все это будет потом, а пока вернемся в начало его деятельности в Пули-Хумри. Ибо отмечена она весьма знаменательной встречей, которая во многом характеризует характер Михаила Ивановича.

Начать, пожалуй, надо с того, что командующий 40‑й армией и два его заместителя поделили между собой территорию страны. И каждый курировал свою зону. Первому заместителю командующего генералу Леониду Печевому достались земли, лежащие севернее перевала Саланг. Как сказал один из его подчиненных: «Печевой был человеком взрывным и взбалмошным. Не по злу грубый, завзятый матерщинник…»

Когда он прибыл в Пули-Хумри, для его встречи командиры частей, советники были построены в одну шеренгу на территории городка. На левом фланге в гражданской одежде, в джинсах и кедах стоял майор Коноваленко.

Генерал шел вдоль шеренги, внимательно вглядываясь в лица офицеров. В выражениях он особенно не стеснялся. Не доходя до конца, он удивленно уставился на Коноваленко, лицо его покраснело и, обращаясь к старшему советнику, Печевой гаркнул:

— Что за х… тут стоит?

— Товарищ генерал-майор, — получил он тут же резкий и твердый ответ, — перед вами не х… а майор Советской армии Коноваленко Михаил Иванович. У вас одна академия Фрунзе, а у меня две. И я на английском языке так покрою вас матом, что станет стыдно за ваши генеральские погоны.

Печевой замер и распахнул рот от удивления. А майор покинул генерала и медленно зашагал к своему корпусу. Оказавшись в своей комнате, он налил стакан водки, выпил его и улегся на кровать.

Утром на совещании произошло невообразимое. Генерал-матерщинник, видимо, осознал, что перегнул палку, извинился перед майором. Михаил Иванович извинения принял.

Так произошло знакомство и началось сотрудничество генерала Печевого и майора Коноваленко. Потом войдет в неписаное правило замкомандующего — ни одну операцию он не проводил без Михаила Ивановича. Более того, когда через несколько лет после окончания Академии Генерального штаба Печевой вновь попадет в Афганистан, то через знакомых будет постоянно передавать приветы Коноваленко.

Но все это произойдет потом, а пока вслед за извинениями генерал ждал информацию о противнике. И информацию эту следовало доложить Коноваленко.

### «За свои данные ручаюсь»

Вообще-то, Михаил Иванович находился в Пули-Хумри всего три недели. За это время надо было решить множественные бытовых проблем — устроиться самим, найти укромное место для радиста, разобраться с возможностями передвижения, но, главное, «въехать» в оперативную обстановку. Казалось, в столь короткий срок сделать это невозможно. Но Коноваленко сделал. У него была проверенная информация по банде в 300 штыков, которая окопалась в кишлаке Хукумати-Даханаи-Гори, что в трех десятках километров от Пули-Хумри.

В полсотне километров северо-восточнее Нахрина квартировал афганский мятежный артиллерийский полк, который вышел из-под контроля командования как раз во время ввода советских войск. Коллаборационисты перебили советников и переводчиков. Какова там обстановка, в полной мере ведал майор Коноваленко.

Были в загашнике у Михаила Ивановича и еще кое-какие ценные данные. Так что генералу Печевому не удалось застать его врасплох.

— Так… — угрюмо произнес замкомандующего, разглядывая развернутую перед ним карту. — И что ты предлагаешь, майор?

— По любой моей информации можно работать. За свои данные ручаюсь, за чужие нет.

То, что случилось потом, превзошло все ожидания. По развединформации Коноваленко была проведена операция. А в Кабуле, в разведпункте получили шифрограмму: «Плато 5 км северо-восточнее Хукумати-Даханаи-Гори. С 20 часов 2 июня ожидается ночевка каравана с оружием и боеприпасами. По имеющимся данным, 3 кпвт, 5 дшк, до 80 единиц стрелкового оружия, большое количество противопехотных и противотанковых мин. Все китайское. Караван использовал маршрут Пешавар — Ваханский проход — Файзабад — Талукан — Кундуз — Баглан. Баглан пройден к утру 1 июня. Доложено генералу Печевому».

Важным было не только то, что полностью подтвердились данные Коноваленко и то, что трофеев оказалось в три раза больше, но сама развединформация оказалась не местной, локальной, а стратегической. Однако ценность ее будет осознана значительно позже. А тогда, в начале войны, ни полковник Халиков, ни штаб 40‑й армии, да и сам командарм и предположить не могли, что вскоре караваны моджахедов станут одной из основных опасностей для частей советской армии и их постоянной головной болью. А уж для военной разведки и подавно. Для оперативных групп, разбросанных по стране, борьба с караванами противника станет важнейшей задачей. Более того, караванная опасность окажется настолько серьезной, что для борьбы с нею на территорию Афганистана будут переброшены силы спецназа ГРУ.

Так вот первым на эту стратегическую опасность указал именно он, майор Коноваленко.

Справедливости ради следует отметить, что Михаил Иванович на своем скромном посту командира оперативной разведгруппы работал не только на сегодняшний день, но и на завтрашний день.

В мае 1984 года его во второй раз пошлют в Афганистан делиться боевым опытом и оказывать практическую помощь более молодым и неопытным коллегам. Он вновь приехал в провинцию Баглан. К тому времени губернатором провинции стал его старый знакомый, бывший моджахед, которого Коноваленко вытаскивал из банды.

Вот как об их встрече вспоминает сам Михаил Иванович.

«Когда закончилась моя первая командировка и я в 1981 году уезжал домой, этот моджахед, с моей помощью перешедший на нашу сторону, вырос до командира батальона защиты революции. А к моему второму приезду возглавил провинцию Баглан.

Помнится, шло совещание, губернатор докладывал обстановку прибывшему из Ташкента заместителю командующего Туркестанским военным округом. Я только прибыл и тихонько прошел в зал. Был в гражданском. Но губернатор, оторвавшись от доклада, увидел меня, узнал и, не скрывая эмоций, радостно воскликнул:

— Мустафа! Рафик Мустафа! — и бросился обнимать меня».

Естественно, такие нежности не понравились генералу. Кто такой этот Мустафа, что ради него губернатор бросил замкомандующего округом.

В перерыве к Михаилу Ивановичу подбежал запыхавшийся порученец.

— Вас приглашает заместитель командующего.

Не успел Коноваленко открыть рот для доклада, как тут же удостоился окрика.

— Вы кто такой? Почему не представились?

Однако он плохо знал Михаила Ивановича. Коноваленко не приемлел такого тона.

— Как я мог представиться, если вы на боевой машине пролетели мимо меня, обдав пылью.

Генерал-лейтенант был ошарашен таким ответом и тон несколько снизил:

— Откуда вы знаете губернатора?

— Так я его сам из банды вытаскивал.

— Как из банды? Вы кто?

— Подполковник Коноваленко. Главное разведывательное управление. Я тут уже второй раз.

— Ах, вот как, — совсем уже примирительно сказал генерал. — Обстановку можете доложить?

— Разумеется, могу.

На следующий день губернатор провинции Баглан устроил пышный прием по случаю приезда его старого друга «Рафика Мустафы». Было много выпито, много сказано добрых слов в честь советского гостя.

А когда после шумного приема Коноваленко вместе с замполитом разведцентра возвращались в свой городок, политработник с интересом спросил:

— Что ж ты тут натворил, Михаил Иванович, если и через четыре года тебя так вспоминают и принимают?

Коноваленко только вздохнул:

— Да, ничего особенного. Просто работал.

### «Духи» скоры на расправу

Оперативную работу майор Коноваленко любил. Более того, можно с уверенностью утверждать, что способности к этому кропотливому, сложному делу были заложены в него от природы. От кого именно перешли эти гены, трудно сказать. Отец его всю жизнь проработал на железной дороге машинистом поездов, а мать — в больнице. Мачеха, воспитавшая его, была домохозяйкой. И тем не менее факт налицо — умел Михаил Иванович разглядеть в том или ином афганце, который, казалось бы, ничем не отличался от других, будущего агента. Впрочем, разглядеть — это полдела, его надо завербовать, убедить работать на себя, подготовить и направить в банду моджахедов. И вот тут наступает момент истины: вернется ли он назад, сумеет ли добыть нужную развединформацию, не разоблачат ли его, не поставят к стенке. Ведь «духи» скоры на расправу. То есть работа эта — тяжкая, нервная, штучная, я бы сказал, ювелирная. Только ювелир, допустив ошибку, испортит камень, пусть и дорогой, драгоценный, а оперативный офицер испортит жизнь агента.

Майор Коноваленко старался сохранить жизнь агентам. И в то же время выполнить боевую задачу. А задач этих было хоть отбавляй. «Духи» подбрасывали их с постоянной регулярностью. Примерно через месяц после прибытия Михаила Ивановича в Пули-Хумри повадились они по ночам вести обстрелы городка советников, а также наши посты и заставы на дорогах. Местность им сопутствовала. С востока к югу вдоль города Пули-Хумри нависал горный массив. С этих гор центральная улица как на ладони. Вот оттуда и угощали душманы свинцом «шурави».

Естественно, начальство строго спрашивало с разведчика Коноваленко: как угомонить моджахедов? А как их угомонишь, когда не знаешь, кто это делает, откуда. Словом, Михаил Иванович искал выход из создавшейся ситуации. Однако выхода пока не было.

Но вот однажды, заглянув к местным хадовцам, Коноваленко увидел на допросе тщедушного, грязного измученного паренька. Чувствовалось допрашивали его давно. Михаил Иванович поинтересовался, мол, кто такой. Ему сказали, что это духовский связной из ущелья Нахрин. «Связной, связной…» — повторял про себя Коноваленко, чувствуя, как начинает вырисовываться интересная задумка. Теперь оставалось уговорить начальника местного ХАДа капитана Арифа Хушдара отдать связного.

Начальник упирался. Действительно, этот «дух» проходил у него по всем учетам.

— Переведи его в умершие или в невиновные… — предложил майор.

Ариф молчал.

— Тебя что, не утомила эта ночная стрельба? Отдай связника, и скоро мы их накроем.

Капитан с трудом согласился. «Дух» уже терял сознание, когда афганцы вывели его к машине Коноваленко. УАЗ направился в полковой медсанбат. Местный доктор откачал пленника, привел его в порядок, и машина покатила в городок советников. Там в гостевом домике уже был накрыт стол, и майора вместе со связником ждал переводчик Равшан Салихов.

— Вот что, Равшан, слушай меня внимательно, — сказал Коноваленко, когда они уселись за стол. — Тебе первое боевое задание. Надо успокоить пленника. Важно, чтобы он привык к своему новому положению.

Коноваленко налил рюмку водки себе и афганцу. Тот пить не стал, но поел. Было видно, что он пришел в себя и с интересом поглядывал на своих спасителей.

— Объясни ему, — кивнул Михаил Иванович переводчику, — бояться не надо. Ничего дурного мы ему не сделаем. Вот поест, отдохнет и может быть свободен на все четыре стороны.

Салихов вопросительно посмотрел на майора: правильно ли он понял командира и тот отпускает пленника. Коноваленко утвердительно кивнул, мол, не сомневайся, все ты правильно понял.

— Но есть одно обстоятельство, Равшан. Скажи, что я прошу узнать, кто обстреливает город, какими силами организуются вылазки, какое у них оружие и где ждать очередное нападение.

Переводчик медленно, чтобы не упустить ни одного слова, объяснил пленнику предложение майора.

— А еще добавь: за каждую информацию он будет получать от меня по 500 афгани. Он согласен?

Салихов перевел. Афганец глянул на Коноваленко и не раздумывая кивнул. Такое быстрое согласие не понравилось Михаилу Ивановичу. «Перестарались хадовцы, он так напуган, что согласится на все». Однако выбора не было.

Поскольку дух оказался неграмотным, пришлось Равшану самому написать за него записку, в которой говорилось, что Устад Башир, проживающий в кишлаке Нахрин, готов помогать советским товарищам. Тут же пленник приложил отпечаток пальца.

Договорились, что Михаил Иванович и Равшан будут ждать его с известиями через три дня.

«Три дня прошли в напряженном ожидании, — напишет позже в своих воспоминаниях начальник и сослуживец Коноваленко Евгений Пешков. — Что бы майор ни делал, он постоянно возвращался к одному вопросу: придет или не придет необычно завербованный агент, и если придет, то с чем? К вечеру третьего дня, когда уже начало смеркаться, он заперся с Равшаном в гостевой и чаще, чем обычно, выходил на улицу, испытывая какой-то нервный зуд от тягостного ожидания. И все же появление агента он прозевал. Вкрадчивый стук в дверь раздался совершенно неожиданно для него, когда он сидел, тупо созерцая развернутую топографическую карту и пытаясь определить, откуда будут проведены очередные обстрелы. Когда Равшан впустил агента, Коноваленко облегченно вдохнул и расплылся в улыбке».

Вскоре начальник оперативной разведгруппы доложил руководству информацию об организаторах обстрелов, привлекаемых духовских силах, огневых позициях и, что самое ценное, о планируемых налетах.

Спланированная спецоперация включала в себя три составляющих: бомбардировку с воздуха близлежащих к Нахрину кишлаков, где и располагались духи, организация ночной засады в ущелье и, наконец, артиллерийское минирование и пристрелка ущелья и вершин.

Все это дало свои результаты. Обстрелы с этого направления стали достаточно редкими.

А вскоре майора Михаила Коноваленко вызвали в Кабул. Командующий армией генерал-лейтенант Юрий Тухаринов вручил ему и еще пяти офицерам разведпункта ордена Красной Звезды.

### Банда была разгромлена

Получать награды приятно. Хотя за каждой из них большой труд, служебные и профессиональные проблемы и их преодоление, опасность погибнуть в любую минуту. Верно говорят, на войне как на войне.

Сложности и те самые проблемы порой создает не только противник, но и закусивший удила начальник.

Как-то в «родной» провинции Коноваленко, Баглане, наши войска совместно с афганской армией проводили операцию. Возглавлял ее незабвенный генерал Печевой.

«Наши два полка, — вспоминает Михаил Иванович, — сработали мобильно: окружили отведенный им район, а афганцы еще два дня не могли замкнуть кольцо. Ну какой уважающий себя душман будет ждать, пока он попадет в ловушку. Они забрались в горы и наблюдают за нами.

А Печевой наседает: «Где противник? Дай разведданные по противнику». Пытаюсь объяснить: «Товарищ генерал, была статика, сейчас динамика. Пока не могу ничего сделать». Печевой сорвался. Заорал: «Приказываю, срочно радиофицируй свою агентуру».

Ну что тут скажешь, как его вразумишь. Отвечаю: «Ваше приказание выполнить не могу».

Он хватает трубку телефона:

— Командующего мне!

И докладывает:

— Товарищ генерал-лейтенант, майор Коноваленко отказывается выполнять мое приказание!

Это в боевых условиях. Меня зовут к телефону. Объясняю: «Печевой приказал снабдить агентуру радиостанциями. Но на это мне надо указание Центра».

Коноваленко не слышал последующего разговора командующего со своим заместителем, но больше генерал таких приказов не отдавал.

Правда, в эту же ночь с гор спустился агент и дал координаты банды. Подняли разведывательную роту по тревоге. Их поддержали вертушки. Главарь моджахедов доктор Миоголь чудом выжил, а банда была разгромлена.

Впрочем, даже если начальство не подбрасывало трудноразрешимые задачи, были и вполне объективные сложности. Взять тот же языковой барьер. У Коноваленко английский язык. Только кому же он нужен в Афганистане. Да, перед вводом войск, казалось бы, этот вопрос продумали. В группе у Михаила Ивановича был узбек-переводчик. И вот из Пакистана, из лагеря подготовки моджахедов приходит афганец, племянник агента. Грех не воспользоваться таким случаем. Агент организует встречу с племянником. Естественно, у Коноваленко множество вопросов по этому лагерю: от его местоположения до методов подготовки. Он задает вопросы на русском, но переводчик слабо знает фарси. На плохом фарси он переводит вопрос Михаила Ивановича агенту. Тот в свою очередь с фарси переводит своему племяннику на пушту. Ответы соответственно идут в обратном порядке.

Пять часов длилась эта изнурительная беседа. Все, что было возможно в подобной обстановке, Коноваленко «вытянул» из племянника. И отпустил его.

Вполне довольный проделанной работой, он отправил в Кабул шифрограмму. Надеялся на благодарность, но вместо нее получил множество замечаний. Разведцентр желал знать о лагере намного больше. Вдогонку пошла команда вызвать агента и допросить вновь.

После подобного случая майор Коноваленко настойчиво попросил прислать к нему еще одного переводчика. Прислали. И это значительно облегчило работу.

Год и восемь месяцев пробыл на войне Михаил Иванович. Перед отъездом его представили ко второму ордену. Хотели к Красной Звезде, но он попросил у командира «звезду шерифа на впалую грудь». Так в шутку среди своих называли в армии орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР».

Командир удивился просьбе Коноваленко, однако возражать не стал. Все знали, что этим орденом награждают скупо. Даже в боевых условиях. Не получил «звезды шерифа» и Михаил Иванович. Когда он вернулся в Союз, ему посоветовали, мол, напиши в Кабул, в разведцентр, попроси, чтобы подготовили новое представление на Красную Звезду. Но Коноваленко писать не стал.

В Москву из длительной командировки на войну он прибыл в октябре 1981 года. Его, как специалиста-химика по первой профессии, оставили в Центре и поручили заниматься проблемами химического оружия вероятного противника.

После второго выезда в Афганистан, в 1984 году, Михаила Ивановича отправили в Анголу. Опять на войну. Теперь старшим группы советских специалистов Африканского национального конгресса (АНК).

### В лагере Панго вспыхнул мятеж

Так уж вышло, что с одним из руководителей АНК полковник Коноваленко познакомился еще в Москве, в аэропорту Шереметьево-2.

1 сентября 1985 года вместе с женой и дочерью он улетал в Луанду. Пройдя пограничный контроль, Михаил Иванович опустился в кресло. Напротив него сидел темнокожий мужчина. И тогда Коноваленко решил проверить свой португальский язык. Эксперимент не очень удался, но, к счастью, выяснилось, что его визави говорил по-английски. Они познакомились. Оказалось, собеседник работает в Замбии. Пришлось задать и следующий вопрос: где? В Африканском национальном конгрессе. Что ж, как говорят в таких случаях, на ловца и зверь бежит. Новый знакомый представился — Изван Пилисо. Коноваленко про себя лишь добавил: начальник разведки и контрразведки АНК. Коллега, одним словом. При подготовке к работе в Анголе Михаил Иванович изучил биографии руководителей АНК, среди которых был и Пилисо.

Этим же рейсом Ил‑62М летел и генеральный секретарь АНК Альфред Нзо. Во время посадки в Будапеште Пилисо представил Коноваленко генсеку. Это оказалось очень кстати, поскольку перед отлетом на беседе в Центральном комитете партии сотрудники международного отдела просили Михаила Ивановича решить ряд наболевших вопросов. Для этого они рекомендовали обратиться либо к Альфреду Нзо, либо к президенту Оливеру Тамбо. Генсек, несмотря на свою занятость, внимательно выслушал нового руководителя группы советских специалистов и обещал помочь. Слово он свое сдержал.

Колония специалистов располагалась в трех небольших виллах. Здесь жили сами офицеры и их жены.

Основной учебный центр располагался в ста километрах от города Маланже. Он был рассчитан на пребывание здесь полутора-двух тысяч человек.

В дальнейшем Коноваленко побывал и в других лагерях АНК, в том числе и в печально известном местечке Панго, что в провинции Кибиши.

Как раз в этом лагере и произошла трагедия, последствия которой пришлось исправлять не только руководителям Африканского национального конгресса, но и советским специалистам.

Год с небольшим назад, в мае 1984 года, в лагере Панго вспыхнул мятеж.

Много лет спустя Ронни Касрилс, начальник военной разведки АНК, напишет книгу «Вооружен и опасен». Она будет переведена на русский язык и издана в России.

«В Панго произошел очень серьезный мятеж, — рассказывает Касрилс, — почвой для мятежа послужила все возрастающая опасность, которую представляли поддерживаемые Южной Африкой силы УНИТА.

Среди обитателей лагеря Панго были опасные деятели. 14 мая они начали действовать и захватили лагерь. Они напали на землянки, в которых жило руководство лагеря. Начался упорный бой. Начальник службы снабжения погиб, а тяжелораненый комиссар, спотыкаясь, ушел в буш. Мятежники нашли его в буше на следующий день. Он был ранен в живот и просил пить. Один из мятежников, Мгедези, ответил на эту просьбу выстрелом ему в голову.

В ходе борьбы за лагерь мятежники убили восемь человек, включая комиссара, и немедленно расстреляли шесть человек из собственных рядов, которые отказались присоединиться к восстанию».

Мятеж в конечном счете был подавлен, и военный трибунал судил зачинщиков. Однако последствия его ощущались еще долго. Важно было понять причины выступления заговорщиков и добиться того, чтобы подобное никогда не повторилось.

Тот же Касрилс, вспоминая те годы, писал: «Положение в наших лагерях улучшалось после тяжелого времени мятежа. И в этом нам очень помогали советские специалисты».

Собственно, с первых своих выездов в лагеря, полковник Коноваленко понял, какие задачи следует разрешить в первую очередь.

«Жизнь в лагерях, — признавался он в беседе со мной, — была очень тяжелая. Курсанты находились в землянках, кроватей у них не было. Спали в финских спальных мешках на цементном полу. Питались на полевых кухнях, которые поставлял Советский Союз».

Однако, прежде чем взяться за преобразование жизни курсантов, следовало решить еще более насущную проблему — организовать выезд в лагеря АНК советских специалистов. Ибо эти выезды практически не осуществлялись из-за опасности быть захваченными диверсантами УНИТА.

Михаил Коноваленко продумал и осуществил план переброски наших специалистов в лагеря. Для этой цели выделялся вооруженный конвой, а также по маршруту движения выставлялись посты из наиболее подготовленных курсантов. Они перекрывали дорогу и защищали ее от нападения.

После того как выезды в лагеря советских специалистов стали регулярными, была пересмотрена учебная программа. Тем более что командующий «Умконто» Джо Модисе и комиссар Крис Хан высказывали определенные претензии к уровню подготовки курсантов. Надо признать, что их претензии оказались вполне справедливыми. И тогда старший группы Коноваленко вместе со своими офицерами предложил иной подход к обучению: шесть месяцев — базовая подготовка, затем три месяца — специализация по следующим воинским специальностям: снайпер, подрывник, комиссар. За полгода инструктора имеют хорошую возможность изучить личные, деловые и профессиональные качества курсантов и рекомендовать их для дальнейшего обучения по той или иной специализации, а также с учетом оперативной необходимости их использования в том или ином регионе ЮАР.

Эти программы и методики были рассмотрены и утверждены руководством АНК и в дальнейшем успешно внедрены в процесс боевой подготовки курсантов.

Разумеется, много сил пришлось потратить Михаилу Ивановичу и на решение тыловых и бытовых проблем в лагерях.

«Мы все-таки добились, — вспоминает Коноваленко, — чтобы для курсантов изготовили кровати и людей подняли с пола. Усовершенствовали работу медсанчасти. И в этом была острая необходимость, так как несколько сотен курсантов заболевали тропической малярией. Дело в том, что местность в районе расположения лагеря оказалась низменная с большим количеством комаров. Смогли мы улучшить качество питания. Так что сделать удалось немало».

Надо отдать должное — руководство АНК уделяло большое внимание подготовке курсантов в лагерях. По ходу своей деятельности Коноваленко часто общался с командующим «Умконто» Джо Модисе, начальником штаба Джо Слово, комиссаром Стивом Тшвете. Встречался Михаил Иванович и с президентом АНК Оливером Тамбо.

«Помнится, — рассказывает Коноваленко, — приезд Тамбо в лагерь в Маланже в честь юбилея «Умконто». Президент принимал парад курсантов, который был подготовлен на хорошем уровне. Он остался доволен строевой выправкой курсантов.

Также Оливер Тамбо присутствовал на боевых стрельбах из оружия, включая минометы. Отлично действовали курсанты и на десантно-штурмовой полосе».

…Но на войне как на войне, и в любой момент боевая учеба может превратиться в боевые действия. Так и случилось в октябре 1987 года.

### Сражение в Куито-Куанавале

Об этих событиях руководитель Кубы Фидель Кастро скажет, что «история Африки должна теперь быть поделена на время до сражения в Куито-Куанавале и после него».

Да, важность тех тяжелых, кровопролитных боев в провинции Квандо-Кубанго трудно переоценить. Неспроста местечко Куито-Куанавале назвали «Ангольским Сталинградом».

Еще в августе 1987 года в результате крупномасштабной операции ФАПЛА бандформирования УНИТА оказались в сложной ситуации. Возникла реальная угроза потери УНИТА передовой базы в Мавинге. Спасая от разгрома своего союзника, армия ЮАР в который раз вторглась на территорию Анголы. 47‑я бригада ФАПЛА, пытавшаяся форсировать реку Ламба, была разгромлена южноафриканскими частями. Другие части ангольцев начали отступать.

На помощь им была срочно переброшена бригада кубинцев. К середине ноября кубинские и ангольские части остановили продвижение южноафриканских войск и формирований УНИТА на подступах к Куито-Куанавале.

Пять месяцев мощные гаубицы обстреливали поселок и позиции обороняющихся войск. Южноафриканцы под прикрытием танков продолжали штурмовать укрепления защитников Куито-Куанавале. Однако оборона держалась мужественно.

К тому времени удалось нарастить группировку кубинских войск и подразделений ФАПЛА не только в Куито, но и на других стратегических направлениях. Вскоре южноафриканцы, сконцентрировавшие свои части под Куито, оказались в сложном тактическом положении.

В ходе дальнейших боев в 1988 году кубинские и ангольские войска заставили южноафриканцев не только уйти из Анголы, но и покинуть оккупированную ими Намибию.

Свою лепту в победу над южноафриканцами и унитовцами внесли и воины АНК. Прежде всего большую услугу своим союзникам оказала военная разведка Африканского национального конгресса.

Вот как об этом рассказывает сам Ронни Касрилс: «Битва за Куито-Куанавале на юго-востоке Анголы показала ценность разведывательной информации, которую мы предоставили союзникам. Мы постоянно следили за программой празднования 75‑й годовщины Южно-Африканских сил обороны (САДФ), намеченной на 1987 год. Одним из основных мероприятий года должны были стать широкомасштабные учения сухопутных войск в северной части Канской провинции. Такие дивизионные учения ранее использовались для акклиматизации и подготовки армейских бригад, состоящих из резервистов, к участию в агрессии против Анголы.

…Вскоре на встрече с одним из руководителей ангольской разведки я сказал, что, по нашему мнению, вторжение в Анголу из Намибии неизбежно».

Так, в сущности, и случилось.

Советские специалисты тоже не стояли в стороне во время событий под Куито-Куанавале. Полковник Михаил Коноваленко по просьбе руководства АНК выезжал в лагеря, где участвовал в формировании батальонов из числа курсантов. Эти подразделения отправлялись на фронт, где сражались на стороне правительственных войск Анголы.

Следует отметить, что Михаил Иванович, как старший группы советских специалистов, занимался большим количеством вопросов, но он по-прежнему оставался разведчиком. Более того, опытным разведчиком, поскольку в его офицерском ранце содержался богатый боевой опыт двух афганских командировок.

Именно поэтому «товарища Майкла» и начальника военной разведки АНК Ронни Касрилса связывали не только деловые, служебные отношения, но и настоящая мужская дружба. Не потому ли в своей книге Касрилс с такой теплотой вспоминает редкие минуты отдыха, проведенные среди советских коллег.

«Я иногда ночевал на одной из советских вилл, наслаждаясь домашней пищей, включавшей борщ, черный хлеб, колбасу, соленые огурцы и шпроты. Все это сопровождало аппетитное второе блюдо и заливалось большим количеством водки. Я особенно ценил такие походы в гости после недельного пребывания в Какуламе и с нетерпением ждал возможности расслабиться в маленькой деревянной бане, которую они построили около нашего центра связи».

В такие минуты обсуждались не только бытовые вопросы и проблемы обучения курсантов. Два разведчика говорили и на сугубо профессиональном языке.

«Много времени и внимания, — скажет Михаил Иванович, — мы уделяли подготовке нелегалов. Я имею в виду «белых коммунистов», некоторых высокопоставленных чинов профсоюзов, индусов, которые приезжали из ЮАР. Для них были разработаны краткосрочные специальные курсы, целыми днями, а порой и ночами от нелегалов не отходили наши офицеры-специалисты, занимались с ними. Эта интенсивная подготовка давала свои добрые плоды.

Позже, в 2004 году, когда мне посчастливилось быть в командировке в ЮАР, я встречался с некоторыми из них. Они занимали высокое положение в государственных структурах».

Запомнились полковнику Коноваленко разведчики-нелегалы группы, которую возглавлял Дамьен Де Ланге. Он был инструктором в лагере. Подруга Дамьена, рыжеволосая Сюзанна Весткот, проходила подготовку в качестве радиста.

Еще двое белых парней входили в эту разведгруппу. Касрилс говорил Михаилу Ивановичу, что они были прекрасными пловцами, тренировались на озере каждый день, и он намеревался, кроме выполнения других задач, использовать их для подрыва портовых сооружений и судов.

Эти нелегалы прошли хорошую подготовку в Советском Союзе, на Кубе и в лагере в Маланже. Группа была удачно заброшена на территорию ЮАР. Они не плохо легендировались, однако, как это порой случается, произошла утечка информации и последовал провал. Полиция в ходе обыска в их доме нашла оружие, радиостанцию.

Что ж, в борьбе бывает всякое случается, не только победы, но и неудачи.

…В 1988 году завершилась командировка «товарища Майкла» в Анголу. Он снова вернулся в Центр. Через два года его направят на учебу в Дели, в Национальный колледж обороны Индии. А по возвращении вскоре вновь командируют в Анголу в составе военно-политической комиссии по мирному урегулированию в этой стране.

А поскольку опыт работы в Африке полковником Коноваленко был накоплен солидный, в 1995 году Михаила Ивановича назначили военным, военно-воздушным и военно-морским атташе в Намибии.

В 1998 году он возвратился на Родину, а в 2004‑м уволился в запас.

### Иллюстрации

Военный министр Российской империи князь М.Б. Барклай де Толли создал первые отечественные разведсилы за рубежом

Один из первых военных агентов генерал-майор Ф.В. Тейль Фан Сероскеркен работал в российской дипмиссии в Неаполе, при папском дворе в Ватикане

А.И. Чернышев исполнял должность военного агента в Париже

Военный агент в Саксонии В.А. Прендель

Первый военный разведчик-«крышевик» — артиллерии поручик П.Х. Граббе

Полковник граф Н.П. Игнатьев был направлен военным агентом в Лондон

Генерал-майор П.Х. Витгенштейн успешно работал военным агентом во Франции

Агентурная сеть полковника П.Д. Паренсова состояла из разных по своему положению людей

Первым военно-морским агентом в столице Британии стал генерал-адъютант вице-адмирал Е.В. Путятин

Генерал А.П. Горлов представил Российскую империю в Великобритании

Одиннадцать лет длилась командировка генерал-майора Константина Вогака. Он был военным агентом в Китае

Военно-морской агент в Великобритании И.К. Григорович

В.Н. Шебеко занял пост военного агента в Вашингтоне

В Швейцарии военным агентом служил генерал-майор Д.И. Ромейко-Гурко

Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк — командиры разных лет. В центре стоит П.Н. Енгалычев (позже — военный агент в Германии)

П.Н. Енгалычев (сидит в центре) на Костюмированном балу 1903 года в группе офицеров лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка

Военно-морской агент Российской империи в Германии Е.А. Беренс

В скандинавских странах — Дании, Норвегии и Швеции — военным агентом служил граф А.А. Игнатьев

Полковник О.К. Энкель работал в Италии, в Риме

В 1921–1922 годах А.П. Зеленой — военно-морской атташе в Финляндии

В марте 1920 года П.П. Сытин направлен военным атташе в Грузию

А.И. Русин — морской агент в Японии

Комкор В.К. Путна находился на посту военного атташе в Финляндии, в Японии, в Германии

Л.В. Анципо-Чикунский служил военно-морским атташе в Турции

Помощник военно-воздушного атташе при посольстве СССР в США И.И. Лезжов в поездке по стране

Военный атташе СССР в Алжире генерал-майор А.А. Хоменко (слева)

Полковник М.И. Коноваленко военный, военно-воздушный и военно-морской атташе Российской Федерации в Намибии

Военный атташе Российской Федерации в Хорватии полковник А.И. Ерохин (справа)

### Оглавление

- Предисловие
- Часть первая
- Первые военные агенты России
- «Приобретать наивозможно точные сведения…»
- Талантливый ученый, технолог, конструктор
- «Особые отставники»
- Опыт жестоких поражений
- «Направлять способных, знающих разведчиков»
- Хитро обходя ловушки контрразведки
- «Непризнанные борцы за «свободу совести и слова»
- Корпус «красных» военных агентов
- Усилить зарубежные легальные резидентуры
- Звезда комдива Горева
- «Лазутчики капиталистического мира»
- «Германия готовится начать войну против СССР»
- Мавр сделал свое дело
- «Берия хлестал меня вопросами, как кнутом»
- «Военного атташе СССР — расстрелять»
- Часть вторая
- «Свой долг я выполнил»
- «Родина требует…»
- «Министерство обороны меня тихо ненавидит»
- «Пусть едет в Алжир поработает»
- «Покой нам только снится»
- «Русским сюда вход запрещен»
- «Вы не сдали экзамен»
- «Мы найдем общий интерес»
- Показуха для несведущей публики
- С целью изучения авиационной базы
- «Они арестуют меня…»
- Приказ: открыть границу для всех
- Десять лет в кризисных районах
- «Вы назначены переводчиком»
- Обстановка диктовала свои правила
- С чего начинать службу в разведке?
- Аддис-Абеба не Нью-Йорк
- Военный переворот
- Его нелегкий хлеб
- «Рафик Мустафа!»
- Советник по связям с местным населением
- «За свои данные ручаюсь»
- «Духи» скоры на расправу
- Банда была разгромлена
- В лагере Панго вспыхнул мятеж
- Сражение в Куито-Куанавале
- Иллюстрации

  Взято из Флибусты, flibusta.net