### Олег Будницкий
Люди на войне

### Введение

Двадцать второе июня 1949 года Ольга Берггольц провела в селе Старое Рахино на Новгородчине, в котором из 450 мужчин домой вернулись только 50. В этот день она записала: «Читают больше о войне, хотя сами ее только что пережили. Но все кажется, что это — не она, а была какая-то другая, красивая и героическая».

Тексты, вошедшие в эту книгу, — о той войне, что была на самом деле, а не в романах, кино или на экране телевизора. Автор этих строк, будучи профессиональным историком, понимает недостижимость идеала, сформулированного Леопольдом фон Ранке почти 200 лет назад: «Показать, как действительно происходили события, не делаясь судьей прошлого и не поучая современников», однако полагает, что к этому следует стремиться.

Вряд ли кто-нибудь оспорит тот факт, что история войны (а когда речь идет просто о войне, в нашей стране все понимают, какая именно война имеется в виду) вызывает в обществе наибольший интерес — по сравнению с любым другим событием мировой истории. Согласно данным социологов, в начале XXI века 78 % опрошенных россиян назвали победу в Великой Отечественной войне важнейшим событием, которое определило судьбу страны в ХХ веке; 87 % заявили, что гордятся победой (почти по Льву Лосеву: «Хорошего — только война»). При этом 68 % опрошенных полагали, что о Великой Отечественной войне «всей правды» мы не знаем.

С последним утверждением трудно спорить. «Правда» о войне имела свойство столько раз меняться в зависимости от политической конъюнктуры или ведомственных интересов, что буквально голова могла пойти кругом. К примеру, в марте 1946 года Иосиф Сталин в интервью газете «Правда» заявил: «В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также вследствие немецкой оккупации и угона советских людей на немецкую каторгу около семи миллионов человек». Пятнадцать лет спустя, в ноябре 1961 года, Никита Хрущёв в письме премьер-министру Швеции назвал почти втрое большую цифру: «Разве мы можем сидеть сложа руки и ждать повторения 1941 года, когда германские милитаристы развязали войну против Советского Союза, которая унесла два десятка миллионов жизней советских людей?» Наконец, 9 мая 1990 года Михаил Горбачев сообщил, что война «унесла почти 27 миллионов жизней советских людей». Что же касается статистики потерь советских Вооруженных сил, включая крупнейшие сражения Великой Отечественной, то они были обнародованы в книге военных историков «Гриф секретности снят» лишь в 1993 году, без малого через 50 лет после окончания войны.

Или совсем свежий образец радикального изменения отношения еще к одному историческому событию. На протяжении более чем 40 лет в СССР отрицалось само существование секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа. Публикация в 1948 году Госдепартаментом США текста секретных протоколов по трофейной немецкой фотокопии и других документов о советско-германских отношениях накануне войны вызвала оперативный ответ советского Министерства иностранных дел под названием «Фальсификаторы истории», с подзаголовком «историческая справка». Назвав публикаторов документов «фальсификаторами и клеветниками», анонимные авторы «исторической справки» при этом ни словом не упомянули секретные протоколы. В вышедшей 500-тысячным тиражом брошюре не должно было содержаться даже намека на опасный документ. В 1989 году II съезд народных депутатов СССР денонсировал пакт Молотова — Риббентропа, признав секретные протоколы «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания». Денонсировали на основе копий, хотя подлинник хранился в «закрытом пакете» генерального секретаря ЦК КПСС. Однако у Горбачева «рука не поднялась» его обнародовать. Предъявили подлинники «городу и миру» после краха коммунистического режима, на пресс-конференции 27 октября 1992 года.

Тем не менее еще в начале нынешнего века четверть опрошенных социологами граждан РФ отказывалась верить в подлинность протоколов. Но в наши дни — на флоте есть такая команда, «поворот все вдруг» — некоторые российские политические деятели объявили пакт Молотова — Риббентропа величайшим достижением советской дипломатии. Более того, в Государственную думу Российской Федерации внесен законопроект, который признает не действующим на территории России постановление Съезда народных депутатов СССР от 1989 года об осуждении пакта Молотова — Риббентропа. Любопытно, как будет обстоять дело, когда в руках читателя окажется эта книга.

Один из спорных вопросов, который рассматривается в этой книге: кто на самом деле выиграл от пакта Молотова — Риббентропа? В книге, собственно, несколько пересекающихся линий, в том числе международные аспекты истории войны (Мюнхенское соглашение, ленд-лиз), которые в конечном счете повлияли на судьбы героев этой книги. При этом идет ли речь о предвоенной дипломатии или о других сюжетах, я стараюсь показать события через восприятие современников, как главных действующих лиц, так и «сторонних» наблюдателей, иногда удивительно точно их оценивающих. Гораздо точнее, чем тогдашние политики.

Главные герои этой книги — те люди, чьи совокупные усилия в конечном счете привели к победе над нацизмом. Конечно, наряду с усилиями миллионов других людей. Среди них и исторические фигуры (Уинстон Черчилль), и военные, сыгравшие заметную роль, вроде подполковника Леонида Винокура, «с большевистской бесцеремонностью» ворвавшегося в штаб свежеиспеченного генерал-фельдмаршала Паулюса, чтобы потребовать его сдачи в плен, и «голос блокадного Ленинграда» Ольга Берггольц, и вчерашний школьник, минометчик лейтенант Владимир Гельфанд, единственным «приятелем» которого на войне стал дневник, и выпускник пединститута Георгий Славгородский, мечтавший стать настоящим интеллигентом и писателем, но преуспевший совсем на другом поприще — военном.

Очень часто в книгах о войне люди рассматриваются как функция. Я старался показать, какими они были, чем жили. А жили они, как и положено людям, не только войной. Ведь на войне не только воюют. На войне любят, выпивают, играют в карты, воруют, мечтают. Почти во всех случаях я опирался на эго-документы: преимущественно дневники, а также рассказы, записанные по горячим следам событий, на письма военного времени, редко — на воспоминания, написанные «в стол», не для печати. Это, в особенности дневники, наиболее аутентичные свидетельства о Второй мировой / Великой Отечественной войне. Что важно: авторы дневников не знают, как «положено» писать о войне, иногда они не знают, доживут ли до следующего дня, а то и часа.

Еще одна сквозная тема книги — сталинизм и война. Военные историки и историки сталинизма принадлежат как будто к разным «кастам». Существует огромная литература, посвященная 1930‐м годам, существенно меньше, но тоже немало написано о периоде позднего сталинизма, но в период войны сталинизм в литературе если не исчезает, то очень сильно трансформируется. На самом деле «исчезают» скорее историки сталинизма, которые, по словам британского историка Стивена Ловелла, «не знают толком, что делать с периодом войны». Сталинский режим во время войны действительно, с одной стороны, показал свою способность применяться к обстоятельствам, с другой — его сущность принципиально не изменилась. Социум по-прежнему управлялся в значительной степени путем применения насилия: в 1941–1945 годах было осуждено свыше 16 миллионов человек. Это превосходит любой сопоставимый по времени период в советской истории. Особенно наглядно двойственность сталинской политики военного времени демонстрирует история «взаимоотношений» с Церковью: беру слово «взаимоотношения» в кавычки, ибо о «диалоге» говорить не приходится. На самом деле государство использовало Церковь в своих политических, преимущественно внешнеполитических, интересах и одновременно осуществляло репрессии против священнослужителей и обычных верующих, в особенности против тех, кто не желал иметь дела с сергианской церковью. Это была улица с односторонним движением, причем для многих она вела в лагеря.

Однако история сталинизма военного времени — это не только история режима. Это история людей, восприятия ими действительности, отношения к режиму и вождю. Георгий Славгородский, один из тех, кто считал себя бенефициаром (не употребляя, конечно, этого слова) режима, хотел передать свои впечатления о сталинской эпохе будущим поколениям. Владимир Гельфанд поверял свои сокровенные чувства дневнику: «Мой Сталин, бессмертный и простой, скромный и великий, мой вождь, мой учитель, моя слава, гений, солнце мое большое». Другие вовсе не упоминают ни Сталина, ни родину, ни партию. Ольга Берггольц вполне осознавала двойственность собственного существования и поведения; уже в апреле 1942 года она понимала, «какая ложь и кошмар все, что происходит», и предвидела, что «после войны ничего не изменится». Предвидение сбылось. Вынужденная, как и другие писатели, выступать агитатором во время выборов, она констатирует: «Выборы вообще — циничный и постыдный балаган, „демократическая вершина“ которого — неприличная осанна папаше?.. И я, отчетливо сознавая это, буду что-то лопотать на агитпункте перед собранными сюда старухами и бабами — о демократии, о кандидатах и т. д.! Я делаю это по самой простой причине: из страха, из страха тюрьмы. Вот и вся сущность нашей демократии на сегодняшний день». Впрочем, не буду пересказывать книгу.

Наконец, еще одна тема книги — женщины на войне. О женщинах в Красной армии существует обширная литература. Посвящена она преимущественно воинским подвигам представительниц прекрасного пола. О женщинах-снайперах и летчицах написано больше, чем обо всех других женщинах-военнослужащих. Между тем в армии служили почти полмиллиона женщин. И одной из главных проблем, с которыми они сталкивались, как, впрочем, и женщины-снайперы и авиаторы, были взаимоотношения с мужчинами. Очевидно, что отношения мужчин и женщин во время войны коренным образом изменились. И не могли не измениться в условиях, когда около 34 миллионов мужчин были призваны в армию накануне и во время войны, и сложилась ситуация, когда женщины остались без мужчин, а мужчины — без женщин. Причем соотношение женщин и мужчин на фронте и в тылу было прямо противоположным: в тылу был дефицит мужчин, на фронте — женщин. Как и во всех других случаях, гендерные отношения в Красной армии рассматриваются прежде всего на основе эго-документов военного времени.

Перечисленные темы не исчерпывают сюжетов, которые затрагиваются в книге. Остается ее прочесть.

### Как победители проиграли в Мюнхене

Жоржу Клемансо принадлежит высказывание: «Победители всегда свою победу проигрывают». Победители Первой мировой войны проиграли свою победу 30 сентября 1938 года. Проиграли без единого выстрела. Мы знаем как будто все о причинах, обстоятельствах и последствиях подписания Мюнхенского соглашения, с полным основанием именуемого сговором. И все же вновь и вновь возвращаемся к этому событию, по сути, открывшему дорогу к мировой войне. Хотя главное, чего хотели по крайней мере двое из трех представителей держав-победительниц, подписавших договор, — войны избежать.

Колоссальные потери, которые понесли Великобритания и Франция в годы Первой мировой войны, ни в коей мере не могли быть оправданы полученными результатами, а условия Версальского мира скорее провоцировали новые конфликты, нежели их предотвращали. Приходу Адольфа Гитлера к власти в значительной степени способствовало его обещание ликвидировать последствия для Германии Версальского договора, а основная масса немцев поддержала его из‐за обещания сделать это мирным путем. В одной из своих первых речей в должности канцлера он говорил о том, что новая война стала бы «бесконечным сумасшествием» и что новое правительство будет стоять на страже мира. Восстановление германского военного потенциала интерпретировалось как средство поддержания мира, а вермахт именовался «германскими силами мира». Гитлеру без единого выстрела удалось ликвидировать практически все ограничения, наложенные на Германию Версальским договором.

В самом деле, ограничения, наложенные на ведущую европейскую державу, не могли быть вечными, последствия войны рано или поздно подлежали урегулированию, а отношения между бывшими противниками — нормализации. Все это было бы справедливо при одном условии: если бы к власти в Германии пришел не Гитлер. Что собой представляют нацистский режим и сам фюрер, нетрудно было понять опытным политикам. И все же страх войны перевешивал: в памяти чересчур свежа была бойня, начавшаяся с трагического, но вроде бы локального эпизода на Балканах.

После захвата Австрии в марте 1938 года упоенный успехом Гитлер впервые был готов устроить войну. Его целью были завершение «собирания» немцев в Третьем рейхе, а заодно и ликвидация чехословацкого государства. Чехословакия, образовавшаяся в результате распада Австро-Венгерской империи, была самым демократическим и процветающим государством Центральной Европы. Однако национальный состав населения, в котором чехов насчитывалось менее половины (46 %), затем шли немцы (28 %), словаки (13 %) и венгры (8 %), представлял потенциальную опасность для целостности страны в эпоху, когда демон национализма бродил по Европе. Большинство немцев компактно проживало в Судетской области. Немецкое меньшинство, совсем недавно принадлежавшее к главной имперской нации в Австро-Венгрии, испытывало некоторые проблемы. Правда, судетские немцы были представлены в чехословацком парламенте (в 1935 году Судетская немецкая партия набрала наибольшее число голосов на выборах в парламент, опередив «чехословацкие» партии), и их положение не имело ничего общего с теми ужасами, которые расписывала нацистская пропаганда. Их проблемы вполне могли быть урегулированы в рамках демократических процедур. Однако не этого хотели судето-немецкие нацисты, возглавляемые учителем физкультуры Конрадом Генлейном и получавшие прямые указания из Берлина. В 1938 году они шли на обострение вплоть до вооруженного мятежа, сигналом к которому послужила речь Гитлера на партийном съезде в Нюрнберге 12 сентября 1938 года. Мятеж был подавлен войсками с многочисленными жертвами, и положение обострилось до предела. При этом намерение Гитлера покончить с Чехословакией военным путем было абсолютной авантюрой: военные силы рейха были ничтожны по сравнению, например, с армией Франции, имевшей с Чехословакией договор о взаимопомощи. В случае войны вермахт был обречен на скорый разгром, в чем не сомневались сами немецкие генералы. Как теперь известно, некоторые немецкие военачальники и политики даже готовили заговор с целью свержения фюрера и предотвращения военной катастрофы.

В этой обстановке решающую роль сыграл главный архитектор политики «умиротворения» британский премьер Невилл Чемберлен, для которого «сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно», представлялась «ужасной, фантастичной и неправдоподобной». Как вскоре выяснилось, события в «далекой стране» имели самое непосредственное отношение к британцам и не только к ним. 15 сентября почти 70-летний Чемберлен впервые в жизни сел в самолет, чтобы после почти семичасового путешествия встретиться в Берхтесгадене с Гитлером. У него была одна задача — не допустить войны. Гитлер блефовал, заявляя, что ему все равно — будет мировая война или нет. И при этом напоминал, что право народов на самоопределение придумано не им, а еще в 1918 году «для создания моральной основы изменений по Версальскому договору». Он потребовал передачи Германии Судетской области, заверив, что это его «последнее территориальное притязание в Европе».

«Челночную дипломатию» Чемберлена образно и точно охарактеризовал знаменитый русский адвокат Оскар Грузенберг, который жил в эмиграции в Ницце: «Когда „дядька Савельич“ убеждает Гринёва поцеловать ручку у „злодея“ (Пугачёва), он всегда добавляет: „поцелуй и плюнь!“ А тут все целуют взапуски, и никто не сплевывает… Гордый лорд едет в стан разбойников молить о мире всего мира». Чемберлен, впрочем, не заблуждался относительно того, с кем имел дело. Отчитываясь перед кабинетом министров о состоявшейся встрече, он назвал фюрера «ординарнейшей шавкой». Однако, вместо того чтобы дать шавке пинка, он продолжил ее «умиротворять».

А что же Франция? Ведь она более других была заинтересована в сохранении Чехословакии как ее главного союзника в Центральной Европе. Между Францией и Чехословакией был заключен договор о взаимопомощи, и это как раз тот самый случай, когда она обязана была помощь оказать. Однако французы войны не хотели, к тому же они не были готовы действовать в одиночку и ориентировались на позицию Великобритании. При этом Советский Союз, подписавший перекрестное соглашение о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, никем в расчет не принимался. Двадцать первого сентября советский нарком иностранных дел Максим Литвинов сделал в Лиге Наций заявление о том, что Советский Союз готов выполнить свои обязательства по франко-советско-чехословацкому пакту, однако его заявление было проигнорировано. В каком-то смысле оно как будто не имело практического значения, поскольку у СССР не было общей границы ни с Чехословакией, ни с Германией, а Румыния и Польша не соглашались пропустить советские войска через свою территорию. Правда, по мнению Уинстона Черчилля, великие державы и Лига Наций могли добиться такого разрешения от Румынии. Тем не менее, как сам он признавал уже в период холодной войны, «вместо этого все время подчеркивалось двуличие Советского Союза и его вероломство». К советским предложениям «отнеслись с равнодушием, чтобы не сказать с презрением, которое запомнилось Сталину. События шли своим чередом так, как будто Советской России не существовало. Впоследствии мы дорого поплатились за это».

Во второй половине сентября начались интенсивные переговоры, имевшие целью добиться согласия чехов на передачу Германии Судетской области, а также умиротворить Гитлера, который постоянно менял свои требования. В это самое время Гитлер предлагал Польше и Венгрии участвовать в «чешском празднике». Польша в уговорах не нуждалась, она давно претендовала на Тешинскую область, а регенту Венгрии адмиралу Миклошу Хорти Гитлер еще в августе объяснил: «Тот, кто хочет сидеть за столом, должен помогать и на кухне». Двадцать шестого сентября, выступая в берлинском Дворце спорта, Гитлер назвал точную дату передачи Судетской области — 1 октября, одновременно заявив, что не заинтересован в аннексии всей Чехословакии: «Это последнее территориальное требование, которое я должен предъявить Европе… не хотим мы никаких чехов!»

Живший в Париже русский эмигрант Борис Гершун, умный и тонкий наблюдатель, писал об этих днях: «На улице видны были такси и частные автомобили, нагруженные людьми и вещами: всё бежало из Парижа. Деловая жизнь остановилась. Картина незабываемая: предвкушение будущей войны». Французы, потерявшие в годы мировой войны (никто еще не знал, что она — первая) свыше миллиона трехсот тысяч человек, очень не хотели повторения чего-либо подобного. Не хотели воевать и «простые» немцы. Гитлер приказал 2‐й моторизованной дивизии на пути из Штеттина к чехословацкой границе пройти 27 сентября через столицу рейха, рассчитывая на бурную поддержку населения. Войска должны были пройти через центр города, в том числе перед рейхсканцелярией. Американский корреспондент Уильям Ширер записал в дневнике:

> Я вышел на угол Вильгельмштрассе — Унтер ден Линден, ожидая, что увижу там огромные толпы народа и сцены вроде тех, которые описывали в момент начала войны в 1914 году — с криками восторга, цветами и целующими солдат девушками… Но сегодня люди быстро исчезали в метро, а те немногие, кто остался стоять, хранили полное молчание… Это была самая впечатляющая демонстрация против войны, которую я когда-либо видел.

Гитлер приветствовал войска с балкона рейхсканцелярии. Послушать фюрера собралось самое большее две сотни человек, и вскоре он в ярости ушел. В тот же вечер он написал «примирительное» письмо Чемберлену. А затем случилось «чудо»: Гитлер согласился на посредничество Бенито Муссолини и проведение 29 сентября конференции в Мюнхене. Между двумя и тремя часами ночи 30 сентября соглашение, предусматривавшее передачу Судетской области Германии, было подписано. Проект соглашения представил Муссолини, хотя на самом деле его составили Геринг, Нойрат и Вайцзеккер. Подписали документ Чемберлен, Гитлер, Муссолини и французский премьер Эдуар Даладье, которому было явно не по себе. Сопровождавший премьера посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе заметил: «Вот так Франция обращается с единственными союзниками, которые остались ей верны». Чехов на конференцию вообще не допустили, и они были вынуждены согласиться с навязанным им решением.

Первого октября 1938 года вермахт оккупировал Судеты. Чехословакия потеряла около пятой части своей территории, около 5 млн населения (из них 1,25 млн чехов и словаков), а также треть промышленных предприятий. Как писал Черчилль, «немцы были не единственными хищниками, терзавшими труп Чехословакии»: 1 октября польские войска заняли Тешинскую область, а Венгрия «получила кусок мяса за счет Словакии». В начале ноября Венгрия, по решению Германии и Италии, получила также южные районы Словакии и Подкарпатской Руси (современную Закарпатскую область Украины), в которых большинство населения составляли венгры.

А что же остальной мир? Он ликовал! Немцы овациями приветствовали британского премьер-министра, когда он проезжал по Мюнхену. Не потому, что он подарил им Судетскую область: главным подарком был мир. Чемберлен представлялся героем дня. К тому же 30 сентября он провел с Гитлером двустороннюю встречу, и по ее итогам они подписали англо-германскую декларацию, в которой заявили о намерении «содействовать обеспечению мира в Европе».

Когда Чемберлен и Даладье вернулись в свои столицы, вместо гневных демонстраций, которых они опасались, обоих сопровождали бурные проявления восторга, словно, по выражению одного британского дипломата, речь шла о «великой победе над врагом, а не предательстве малого союзника». Предъявив экземпляр Мюнхенского соглашения, Чемберлен заявил, что привез «мир для нашего поколения». Через одиннадцать месяцев началась мировая война… Но пока что приветствовавшая премьера толпа возле его резиденции на Даунинг-стрит, 10 в его честь дружно пела For He’s a Jolly Good Fellow («Он отличный парень»).

Борис Гершун писал из Парижа: «Истерическая радость населения, считавшего войну неизбежной, в сущности начавшейся. Благословения, посылаемые Чемберлену, который на несколько дней стал героем». Даладье, вместо улюлюканья встреченный ликующими толпами, обращаясь к своему статс-секретарю, пробормотал: «Идиоты!»

Свое выступление в прениях о Мюнхенском соглашении, проходивших в британском парламенте, Уинстон Черчилль начал со слов: «Мы потерпели полное и абсолютное поражение». В зале разразилась буря негодования, заставившая его сделать паузу, прежде чем продолжить речь. Черчилль был не одинок: первый лорд адмиралтейства (военно-морской министр) Дафф Купер подал в отставку, заявив: «Премьер-министр считает, что к Гитлеру нужно обращаться на языке вежливого благоразумия. Я полагаю, что он лучше понимает язык бронированного кулака…» Тем не менее подавляющим большинством голосов парламент одобрил политику правительства.

Американский дипломат Джордж Кеннан прилетел в Прагу в день, когда стали известны результаты Мюнхенской конференции. Ему «навсегда запомнились толпы людей на улицах со слезами на глазах: они оплакивали потерю независимости, которой их страна наслаждалась всего двадцать лет». Он не сомневался в том, что Германия не удовольствуется Судетской областью, и информировал Вашингтон: «Немцы смогут без особых трудностей одержать верх». Накануне немецкого вторжения американский посол в Лондоне попросил пражских коллег помочь одному из его сыновей попасть в Прагу, чтобы на месте «ознакомиться с происходящим». Просьба разозлила Кеннана, поскольку молодой человек, не имея официального статуса, собрался в Прагу в самый неподходящий момент. Тем не менее Кеннан выполнил просьбу коллеги и показал нежданному гостю всё, с чем тот захотел ознакомиться, после чего «с удовольствием» с ним распростился. Как оказалось впоследствии, время он потратил не напрасно: молодого человека звали Джон Кеннеди, и Кеннану еще довелось послужить под его началом.

Менее чем через полгода выяснилось, что мюнхенское соглашение для Гитлера — всего лишь клочок бумаги, и поколению, которое Чемберлен назвал «нашим», мира не видать. Четырнадцатого марта 1939 года, фактически по указанию из Берлина, Словакия провозгласила независимость; на следующий день германские войска оккупировали Чехию, объявленную отныне протекторатом Богемии и Моравии. Президент Чехословакии Эмиль Гаха, сменивший отправившегося в эмиграцию Эдварда Бенеша, накануне был вызван в Берлин и под угрозой военного вторжения, в том числе бомбардировок Праги, «сдал» страну. Гитлер не отказал себе в удовольствии переночевать в Градчанском замке, старинной резиденции императоров Священной Римской империи.

Произошедшее означало крах политики умиротворения. Когда британское и французское правительства заявили о своих гарантиях независимости Польши, очевидного следующего объекта нацистской агрессии, до начала мировой войны оставалось всего пять месяцев…

Прямым следствием Мюнхена стала утрата «малыми» странами Восточной и Центральной Европы веры в союзнические гарантии Англии и Франции. Некоторые из них переориентировались на Германию. Мюнхен, продемонстрировавший Сталину, что с ним в европейской политике не считаются, усилил его подозрительность в отношении западных демократий и побудил искать другие способы обеспечения безопасности страны. В конечном счете это и привело его к решению подписать соглашение с Гитлером, именуемое обычно пактом Молотова — Риббентропа, которые были лишь исполнителями воли своих руководителей. Нет никаких сомнений, что это соглашение стало одним из последствий Мюнхена. Правда, между двумя договорами было существенное различие: если «мюнхенцы» хотели предотвратить войну и были готовы ради собственной безопасности принести в жертву своего союзника, то Сталин пошел на раздел с Гитлером Восточной Европы. Секретный протокол к пакту о ненападении был подготовлен по его инициативе.

Историю делают люди. Интересно проследить, что стало с «мюнхенцами» — теми политиками, чья неспособность предвидеть последствия своих действий привела в конечном счете к мировой бойне. Невилл Чемберлен в мае 1940 года был вынужден уступить кресло премьер-министра своему оппоненту Уинстону Черчиллю. В ноябре 1940 он умер от поздно диагностированного рака. Эдуар Даладье ушел в отставку с поста премьера в марте 1940 года. После оккупации нацистами Франции был арестован правительством Виши и наряду с некоторыми другими французскими министрами и военными в 1942‐м предан суду как «поджигатель войны»: ведь именно он объявил войну Германии 3 сентября 1939 года и отклонил мирное предложение Гитлера от 6 октября 1940-го. Однако процесс, организованный коллаборантским правительством по инициативе немцев, неожиданно превратился в разбирательство того, почему Франция оказалась не готова к войне. Процесс был прекращен по указанию Гитлера, а все подсудимые приговорены к пожизненному заключению декретом маршала Петена. После окончания войны Даладье вернулся в политику, но больших высот не достиг: был членом Палаты депутатов, затем мэром Авиньона. Умер в 1970 году.

Возможно, хуже всего пришлось людям, из‐за которых, по версии Гитлера, мир был поставлен на грань войны в сентябре 1938-го — судетским немцам. Да и вообще немцам, имевшим несчастье в 1945 году оказаться в Чехословакии. Лидер судетских нацистов, обергруппенфюрер СС и гауляйтер Судетской области Конрад Генлейн был захвачен американцами и 10 мая 1945 года покончил с собой, перерезав вены стеклами собственных очков. Согласно декрету президента Бенеша, судетские немцы лишались чехословацкого гражданства и подлежали депортации из страны. Всего в 1945–1946 годах из Чехословакии было депортировано более 3 миллионов человек, а их собственность была конфискована. И хотя Бенеш заявлял, что «перемещение немецкого населения, разумеется, должно производиться ненасильственно и не по-нацистски», депортация сопровождалась многочисленными убийствами, изнасилованиями и грабежами.

Не лучше обстояло дело в Праге. Восемнадцатого мая 1945 года начальник политотдела дислоцированной в городе 4‐й танковой армии Н. Г. Кладовой докладывал: «Местное население свою злобу и ненависть к немцам выражало в самых разнообразных, подчас довольно странных, необычных для нас формах». «Необычными формами» было сожжение немцев на кострах, поочередный расстрел из мелкокалиберной винтовки, подвешивание за ноги на столбах. «В районе техникума жители города, раздев по пояс 15 немок и вымазав их краской, заставили работать по исправлению мостовой, при большом скоплении народа. После этого немки были выведены за город и расстреляны… Злоба и ненависть к немцам настолько велики, что нередко нашим офицерам и бойцам приходится сдерживать чехословацкое население от самочинных расправ над гитлеровцами».

Сбылось пророчество Джорджа Кеннана, сделанное им в 1939 году: «В случае поворота исторической судьбы возмездие чехов может оказаться ужасным».

После падения коммунистического режима президент Чехословакии Вацлав Гавел принес судетским немцам извинения. Не уверен, однако, что взаимное прощение или хотя бы забвение прошлых обид в самом деле произошло.

Рассказывают, будто российский премьер Петр Столыпин, перефразируя Макиавелли, говаривал: «В политике нет морали, но есть последствия». Последствия Мюнхенского соглашения неплохо демонстрируют, что бывает, когда политики ведут себя так, будто мораль в самом деле не имеет значения.

### Кому помог Пакт Молотова — Риббентропа

Третьего июля 1941 года, на двенадцатый день войны, Иосиф Сталин наконец обратился к народу. В своей речи, среди прочего, он счел необходимым объясниться по поводу подписания пакта о ненападении с нацистской Германией:

> Могут спросить: как могло случиться, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп…

> Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии.

На этом тема была закрыта, и какое-либо ее обсуждение в интерпретации, отличной от сталинской, приравнивалось к контрреволюционной агитации. Председатель Верховного суда СССР Иван Голяков разъяснял в июне 1942 года: «В качестве базы для клеветнических измышлений используется и внешняя политика Советского Союза. Под маской выражения патриотических чувств указывается на якобы неправильное заключение договора о ненападении с Германией. В извращение политического значения этого акта Советской власти говорится, что Германия-де вытянула все ресурсы из СССР, обескровила его, а потом, воспользовавшись нашими же ресурсами, напала на Советский Союз». Поясню: в военное время широко применялась статья 58–10, часть 2, предусматривавшая смертную казнь за «контрреволюционную агитацию», к которой приравнивались критические оценки властей, сделанные даже в частных разговорах.

Сталин, разумеется, не упомянул о секретных дополнительных протоколах к пакту, и до конца 1980‐х годов советским руководством категорически отрицалось само их существование.

Кто же на самом деле выиграл от 22‐месячной «передышки» и насколько были верны расчеты, побудившие Сталина (ибо Молотов был лишь исполнителем его воли) подписать пакт с нацистской Германией?

Поворот от антифашистской пропаганды к «дружбе» с гитлеровской Германией был для советских людей совершенно неожиданным. Теперь на страницах «Правды» они могли прочесть поздравление Гитлера Сталину по случаю его 60-летия и пожелание доброго здоровья ему, «а также счастливого будущего народам Советского Союза». Риббентроп в отдельной поздравительной телеграмме напоминал «об исторических часах в Кремле, положивших начало решающему повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними». Сталин поблагодарил Гитлера за поздравления и «добрые пожелания в отношении народов Советского Союза». Риббентропу он ответил более выразительно: «Благодарю Вас, господин министр, за поздравления. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

Характер и результаты «дружбы» были очевидны многим современникам и вызывали их категорическое неприятие. Ольга Берггольц записала в дневнике: «…Когда немецкие танки на нашем бензине шли на Париж, — я всей душой протестовала против этого, ощущая гибель Парижа, как гибель какой-то большой части своей души, как наш позор — нашу моральную гибель».

Однако попробуем отрешиться от морали и обратимся к практическим последствиям пакта. Политикам, как и генералам, свойственно готовиться к прошлой войне. Санкционируя договор с Германией, Сталин как будто играл от противного: в Первую мировую Россия воевала в союзе с Англией и Францией и потерпела крах. Теперь он словно хотел оказаться в роли «третьего радующегося». Об этом говорит и логика действий, об этом говорил Георгию Димитрову сам Сталин 7 сентября 1939 года: «Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. д.)… Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга… Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии… До войны противопоставление фашизму демократического режима было совершенно правильно. Во время войны между империалистическими державами это уже неправильно. Деление капиталистических государств на фашистские и демократические потеряло прежний смысл».

Однако стратегия русской дореволюционной дипломатии, которой пренебрег Сталин, «дружить через одного», имела более чем серьезные основания, так же, как военный союз самодержавной России и республиканской Франции: и в Петербурге, и в Париже опасались, что не справятся с Германией поодиночке в случае войны.

Падение Парижа через десять месяцев после подписания пакта стало для него шоком. По свидетельству Хрущёва, Сталин «буквально бегал по комнате и ругался, как извозчик. Он ругал французов, ругал англичан, как они могли допустить, чтобы их Гитлер разгромил». Молниеносный разгром Франции означал крах надежд Сталина на затяжную войну на Западе.

Это было самым важным последствием пакта: второй (точнее — первый) фронт войны с нацистской Германией, отсутствием которого Сталин уже в ноябре 1941 года, среди прочего, объяснял неудачи Красной армии, был ликвидирован в июне 1940-го. На европейском континенте Советский Союз остался с Германией один на один. Точнее, с Германией и ее союзниками. Причем с Германией, многократно усилившейся. К середине 1941 года Германия оккупировала ряд европейских стран общей площадью 1922 тыс. квадратных километров с населением 122 млн человек. Это позволило ей почти удвоить экономический потенциал. К примеру, в оккупированных странах (в годовом измерении) железной руды добывалось в 6,5 раза больше, чем в Германии и Австрии, медной — более чем в 2 раза, бокситов — в 12,6 раза; чугуна и стали выплавлялось существенно больше. В Германии и Австрии ежегодное производство автомобилей составляло 333 тыс. штук, в оккупированных странах — 268 тыс. Для сравнения: в СССР в 1939 году произвели (с учетом автобусов) 201 687 машин, в 1940‐м — 145 390. И это лишь одна из многих позиций.

По словам одного из руководителей немецкой военной экономики Ганса Керля, «война на Западе резко изменила военно-экономическую обстановку в Германии… Норвегия, Голландия, Бельгия и главным образом Франция накопили в своих портах за первые семь месяцев войны огромные запасы стратегического сырья: металлов, горючего, резины, сырья для текстильной промышленности и т. д., которые теперь оказались в руках немцев в качестве военных трофеев. Промышленность этих стран также была хорошо снабжена сырьем и могла выполнять крупные немецкие заказы, не нуждаясь в новом сырье. База производства железа и стали была значительно расширена тем, что угольные шахты, рудники и сталелитейные заводы Голландии, Бельгии, Франции и Польши достались нам почти невредимыми. Германии, таким образом, была предоставлена исключительная возможность развить свою экономику за счет крупнейших промышленных предприятий захваченных стран».

Вдобавок Германия во многом решила вопрос с трудовыми ресурсами: польские военнопленные были направлены для работы в сельском хозяйстве, французские и бельгийские — в промышленности.

СССР в 1939–1940 годах присоединил территории общей площадью 460 тыс. кв. километров с населением около 23 млн человек. В экономическом отношении они не шли ни в какое сравнение с теми странами, что оказались под контролем Германии.

Пришлось обходиться собственными ресурсами. Советским правительством для наращивания производства вооружения и боеприпасов и в целом подготовки армии к войне было сделано очень много. Опережающими темпами наращивалось производство продукции тяжелой промышленности, в особенности в восточных районах страны. В 1940 году объем военной продукции возрос более чем на треть. Военная промышленность развивалась в три раза быстрее, чем вся остальная. Расходы на оборону в 1940 году составили 32,6 % бюджета, достигнув самого высокого уровня в истории советского государства. Надо, однако, понимать, что это была сталинская экономика и вложения далеко не всегда давали ожидаемый эффект. Так, от 25 до 45 % военного бюджета в предвоенные годы шло на финансирование авиапрома. К лету 1941 года производственные мощности советских авиазаводов в 1,5 раза превзошли германские. Однако переход к новым моделям самолетов проходил негладко, а их сборка стахановскими темпами нередко приводила к тяжелым последствиям.

К началу войны парк советских ВВС на 82,7 % состоял из морально устаревших и изношенных машин. Наладить качественную массовую сборку новых самолетов за несколько месяцев было невозможно. В результате каждый третий самолет, выбывший из строя в первый год войны, был списан из‐за производственных дефектов. Всего за время войны советские ВВС потеряли 88,3 тыс. боевых самолетов; 45,2 тыс. из этого числа составили небоевые потери.

Активно развивалась советско-германская торговля. С декабря 1939 года по конец мая 1941‐го Германия импортировала из СССР 1 млн тонн нефтепродуктов, 1,6 млн т зерна (в основном кормового), 111 тыс. т хлопка, 36 тыс. т жмыха, 10 тыс. т льна, 1,8 тыс. т никеля, 185 тыс. т марганцевой руды, 23 тыс. т хромовой руды, 214 тыс. т фосфатов, а также некоторые другие товары. В импорте Германии СССР занимал пятое место после Италии, Дании, Румынии и Голландии. Многие импортированные из СССР продукты прямо или косвенно могли быть использованы в военных целях. Прежде всего это касается нефтепродуктов, в которых германская военная экономика испытывала острую потребность. В самой Германии, а также в союзных и оккупированных ею странах добывалось в год около 10 млн т нефти. Для сравнения: за 1940 год Германия получила из Советского Союза 657 тыс. т нефтепродуктов.

Однако это не была улица с односторонним движением. СССР получил образцы новейших германских самолетов (некоторых по нескольку штук, всего 35 единиц), в том числе «Дорнье-215», «Мессершмитт-109», «Мессершмитт-110», «Юнкерс-88», «Хейнкель-100», «Бюккер-131», «Бюккер-133», «Фокке-Вульф-58». Советский Союз закупал различные изделия для авиационной промышленности: мониторы для самолетов, стенды для испытания моторов, винты для самолетов, поршневые кольца, таксометры, высотомеры, самописцы скорости, систему кислородного обеспечения на больших высотах, сдвоенные аэрофотокамеры, приборы для определения нагрузок на управление самолетом, радиопеленгаторы, самолетные радиостанции с переговорным устройством, приборы для слепой посадки, самолетные аккумуляторы, комплекты фугасных, осколочно-фугасных и осколочных бомб и другие. Это было особенно ценно в связи с «моральным эмбарго», наложенным американской администрацией на торговлю с СССР в ответ на бомбардировки советской авиацией жилых районов Хельсинки во время советско-финской войны. Соответственно, американские авиафирмы прекратили поставки в СССР передовой техники и технологий. «Моральное эмбарго» было снято в январе 1941 года, когда Белый дом получил сведения, что в Германии обсуждаются планы нападения на СССР.

Советские авиастроители скопировали термические антиобледенители для советских бомбардировщиков ДБ-3 с «Юнкерсов». Капоты истребителей МиГ-3 — с «Мессершмиттов». По немецким образцам были спроектированы и некоторые другие элементы конструкций советских самолетов; из Германии были поставлены многие другие технологии военного назначения.

СССР закупал значительное количество оборудования для нефтеперерабатывающей промышленности, никелевых, свинцовых, медеплавильных, химических, цементных, сталепроволочных заводов. Из Германии поставлялось оборудование для рудников, в том числе буровые станки и 87 экскаваторов. В 1940–1941 годах поступило 6430 металлорежущих станков, в то время как общее число импортированных Советским Союзом из всех стран станков за 1939 год составило 3458.

Всего с января 1940 года по 22 июня 1941‐го СССР поставил Германии товаров на сумму 597,9 млн германских марок; из Германии были осуществлены обратные поставки на 437,1 млн марок; как видим, положительное сальдо составило 160,8 млн.

Новый виток в форсировании тяжелой индустрии и рост военных расходов тяжким бременем легли на плечи советских людей. Денежная эмиссия, сокращение производства товаров народного потребления быстро привели к инфляции и дефициту, точнее, их усугубили. Практически одновременно было развернуто очередное наступление на крестьянство, активная часть которого брала в аренду колхозные земли, а выращенную продукцию сбывала на рынке, тем самым в значительной степени решая проблему снабжения населения продовольствием. В мае 1939 года Политбюро решило остановить «разбазаривание» колхозных земель. Арендованные земли в течение лета и осени были изъяты и возвращены в «общественное пользование», что вовсе не означало, что кто-то будет их обрабатывать. Советско-финская война, поставки топлива и продовольствия в Германию внесли существенную лепту в развитие кризиса снабжения 1939–1941 годов. Пик кризиса пришелся на зиму 1939–1940 годов. Чтобы купить хлеб, люди занимали очереди с ночи.

> Тов. Молотов, — писали главе советского правительства из Орджоникидзеграда (Бежицы) Орловской области в январе 1940 года, — Вы в своем докладе говорили, что перебоя с продуктами не будет, но оказалось наоборот. После перехода польской границы в нашем городе не появлялось ряда товаров: вермишель, сахар, нет вовсе сыра и колбасы, а масла и мяса уже год нет, кроме рынка. Город вот уже четвертый месяц находится без топлива и без света, по домам применяют лучину, т. е. первобытное освещение. Рабочие живут в нетопленых домах… Дальше самый важный продукт, без которого не может жить рабочий, это хлеб. Хлеба черного нет. У рабочих настроение повстанческое.

> Иосиф Виссарионович, — обращалась к Сталину женщина из Нижнего Тагила в феврале 1940 года, — что-то прямо страшное началось. Хлеба, и то, надо идти в 2 часа ночи стоять до 6 утра и получишь 2 кг ржаного хлеба, белого достать очень трудно… Я настолько уже истощала, что не знаю, что будет со мной дальше. Очень стала слабая, целый день соль с хлебом и водой… Не хватает на существование, на жизнь. Толкает уже на плохое. Тяжело смотреть на голодного ребенка.

Большая война еще не началась, а население уже несло потери, превышающие потери некоторых великих держав во время Второй мировой войны. Заметно возросла смертность: в 1938 году умерли 3,483 млн человек, в 1939‐м — 3,829 млн, а в 1940‐м — 4,205 млн (в границах СССР до сентября 1939 года). Нетрудно подсчитать, что в 1940 году умерло на 700 тыс. человек больше, чем в 1938‐м. А ведь 1938 год был далеко не самым благополучным: это второй год Большого террора, в течение которого были расстреляны более 300 тыс. человек, а избыточная смертность заключенных составила около 100 тыс. человек. Ожидаемая продолжительность жизни у мужчин в 1940 году сократилась до 38,6 года, у женщин — до 43,9 года. Основными жертвами полуголодного существования стали дети: около 55 % всех умерших в 1939–1940 годах составили дети до 5-летнего возраста. Недосчиталась армия и потенциальных солдат: по моим подсчетам, с сентября 1939‐го по июнь 1941 года умерли около 700 тыс. мужчин и подростков возрастов, которые подлежали мобилизации во время войны.

Несомненным выигрышем был как будто территориальный: границы СССР существенно отодвинулись на запад. Вопрос в том, насколько защитимы были новые границы, насколько принципиален был этот территориальный выигрыш в условиях маневренной войны и современных средств передвижения? Если в августе 1939 года у Германии и СССР не было ни одного сантиметра общей границы, то теперь Советский Союз граничил с Третьим рейхом и его союзниками на колоссальном расстоянии от Баренцева до Черного моря. Ответ был получен в первые недели войны: в приграничных сражениях с 22 июня по 9 июля 1941 года войска Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов потеряли убитыми и ранеными около 600 тыс. человек, а также свыше 11,7 тыс. танков, около 4 тыс. самолетов и 18,8 тыс. орудий и минометов. Из 170 советских дивизий, принимавших участие в приграничных сражениях, 28 были полностью уничтожены. К 10 июля противник потерял 79 058 человек убитыми и ранеными, 1060 орудий и минометов, 826 самолетов и 350 танков. Наиболее тяжелые потери понес Западный фронт: 417 790 человек из 627 300, причем свыше половины от общего числа (341 073) составили безвозвратные потери. За неполные три недели были потеряны Литва, Латвия, почти вся Белоруссия, значительная часть Молдавии, Украины и Эстонии. Вильнюс был взят 24 июня, Минск — 28‐го, Львов — 30-го, Рига — 1 июля 1941 года.

Немалое значение имело отношение к происходящему населения присоединенных к СССР территорий. Значительная часть жителей «освобожденных» или «добровольно присоединившихся» территорий рвения в защите нового отечества не проявила. Они массово дезертировали из Красной армии, а то и стреляли в спину ее бойцам. В результате значительная часть жителей присоединенных территорий, призванных в РККА, была переведена в трудовые батальоны.

Через два месяца после начала войны Ольга Берггольц констатирует: «Мы были к ней абсолютно не готовы, — правительство обманывало нас относительно нашей „оборонной мощи“. За восемь лет Гитлер сумел подготовиться к войне лучше, чем мы за 24 года». Через три месяца, услышав о сдаче Киева, она пишет: «Боже мой, Боже мой! Я не знаю — чего во мне больше — ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, — к нашему правительству. Этак обосраться!»

Любопытно, что Сталин использовал для оценки собственной деятельности тот же неблагозвучный глагол, что и поэт, только гораздо раньше. После падения Минска он заявил соратникам: «Ленин оставил нам великое наследие, мы — его наследники — все это просрали». Вождь поторопился. Как поторопился начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта генерал Франц Гальдер, записавший в дневнике на 12‐й день войны, 3 июля 1941 года: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Россия справилась с Гитлером и пережила Сталина.

История — не компьютерная игра, ее невозможно запустить заново. Мы можем предполагать, что было бы, если бы… но оценивать лишь то, что произошло в действительности. На мой взгляд, заключение пакта с гитлеровской Германией, используя высказывание Антуана Буле де ла Мёрта по другому поводу, было «хуже, чем преступление — это была ошибка». Ошибка, за которую пришлось заплатить своими жизнями миллионам людей.

### Война Уинстона Черчилля

Внук седьмого герцога Мальборо Уинстон Спенсер Черчилль начал свою личную войну против нацистской Германии уже в 1933 году. Выступая в апреле в палате общин, Черчилль в ответ на требования немцев предоставить им «равенство в вооружениях» говорил:

> Немцы требуют равенства в вооружении и равенства в организации армий и флотов… Это чрезвычайно опасные требования. Ничто в жизни не вечно. Но если Германия достигнет полного равенства в военном положении со своими соседями в то время, когда ее собственные претензии еще не удовлетворены и когда она находится в том настроении, которое мы могли с прискорбием наблюдать, мы, несомненно, окажемся недалеко от возобновления всеобщей европейской войны.

С тех пор едва ли не в каждой речи в парламенте Черчилль указывал на германскую опасность и необходимость подготовки Британии к войне. Как много лет спустя писала газета «Дейли телеграф», последовало «семь долгих лет сопротивления слепых и расчетливых его предупреждениям о растущей гитлеровской опасности». Семь лет Черчилль был вынужден довольствоваться словами без возможности действовать: руководство его партии держало нарушителя дисциплины и возмутителя спокойствия подальше от реальной власти. Лишь с началом войны, 3 сентября 1939 года, Черчилль был назначен Первым лордом Адмиралтейства; в мае следующего года, в самый тяжелый для его страны час, он стал премьер-министром и оставался во главе правительства вплоть до победы.

Деятельность Черчилля в годы Второй мировой войны сделала его национальным героем — возможно, самым выдающимся за всю историю Британии. Вот что писал после смерти Черчилля английский историк А. Л. Раус:

> Из всех деятелей прошлого, перед которыми наша нация в огромном долгу за руководство и сохранение нашей независимости в опасные времена, — таких как Елизавета I, Дрейк, Кромвель, Мальборо, Старший и Младший Питты, Нельсон, — мы всего более в долгу перед Черчиллем, потому что мы никогда не находились в таком опасном положении, как в 1940 году.

Нет смысла в краткой главе даже пытаться сколь-нибудь подробно проанализировать роль Черчилля во Второй мировой войне и истории ХХ века. Задача, которую ставит перед собой автор, — познакомить читателей с основными моментами биографии Черчилля и некоторыми его чертами как политика и человека — как они представлялись его современникам. Возможно, это поможет понять, почему именно Черчилль оказался «человеком на своем месте» в самый тяжелый для Британии — и не только Британии! — час.

Уинстон Черчилль родился 30 ноября 1874 года. Его отцом был Рандолф Черчилль, сын седьмого герцога Мальборо, впоследствии ставший заметным деятелем консервативной партии, депутатом парламента и министром; матерью — леди Дженни Черчилль, урожденная Джером, дочь американского миллионера. Уинстон закончил Хэрроу — одну из самых престижных частных школ Великобритании. Будущий премьер и лауреат Нобелевской премии не выделялся в школе особыми достижениями и проявил некоторые способности лишь в написании сочинений.

По окончании школы он избрал карьеру военного, но попытка поступить в пехотное училище, имевшее одно несомненное преимущество перед кавалерийским — оно требовало меньше расходов, — не удалась. Черчилль не выдержал вступительных испытаний. Лишь с третьего захода ему удалось поступить в кавалерийскую школу военного училища Сэндхерст. Окончив его в 20-летнем возрасте, Черчилль был зачислен в 4‐й гусарский полк. А дальше начались путешествия и приключения.

Тридцать лет спустя после их начала Марк Алданов писал в очерке, посвященном Черчиллю:

> Он участвовал в пяти кампаниях, в Азии, в Африке, в Америке, сражался на бронированном поезде; спасаясь из плена, пережил истинно сказочные приключения; это довольно необычно для британского премьера, — Черчилль, вероятно, скоро будет премьером. Министром он стал в тридцать два года, а сорока лет от роду распоряжался британским флотом в пору величайшей войны в истории.

Проницательный Алданов на этот раз ошибся в прогнозе: Черчилль стал премьером только через тринадцать лет после того, как знаменитый романист предрек ему этот пост. Алданову удалось подметить многие черты личности Черчилля, хотя кое в чем они явно утрированы:

> Главная его особенность всегда была в преобладании волевого начала над логическим. Он принадлежит к опасной породе государственных деятелей, которые руководятся правилом «не размышляйте, а действуйте». Точнее говоря, он сначала действует, а потом размышляет. От роли мудрого созерцателя Черчилль прочно застрахован темпераментом. Он слишком живой человек для того, чтобы быть человеком государственным; но можно сказать также с полной уверенностью, что многочисленные разочарования никак не приведут его к скептицизму или к бездействию. Основная черта Черчилля, разумеется, честолюбие… У британского премьера есть разные возможности для того, чтобы удивлять мир. Близкий к Черчиллю лорд Беркенхед как-то сказал: «Великий Дизраэли не отказывался от имени авантюриста. Не откажусь от него и я: вся наша жизнь — авантюра». Это, конечно, игра словами. Уинстон Черчилль отнюдь не авантюрист в дурном смысле слова. Но он игрок, и игрок очень азартный. Черчилль любит повторять слова Наполеона: «Если мои адмиралы постоянно терпят поражение, то это происходит оттого, что кто-то им внушил, будто можно вести войну без риска».

«Некоторая легкость в мыслях, — замечал в том же очерке Алданов, — не мешает ему быть, насколько могу судить о нем, чрезвычайно порядочным и благородным человеком».

Сухая хронология необыкновенных похождений молодого офицера, сменившихся стремительной карьерой молодого политика, выглядит так: на рубеже 1895–1896 годов Черчилль проводит несколько недель на Кубе и в качестве волонтера принимает участие в боевых действиях испанских войск против кубинских повстанцев; тогда же он публикует свои первые военные корреспонденции в одной из британских газет: впоследствии литературные заработки станут одним из главных источников его дохода. В 1896 году Черчилль вместе со своим полком отправляется в Индию; в 1897–1898 годах сопровождает в качестве военного корреспондента британский контингент, действующий против восставшего племени патанов; его военные очерки составили книгу «Повесть о малакандской полевой армии, 1897 год. Эпизод пограничной войны». Вслед за этой книгой 23-летний Черчилль издает роман «Саврола». Качество этого произведения не вызвало разногласий у критиков и биографов — Черчилль не был рожден романистом.

В 1898 году неугомонный потомок Мальборо был уже в Судане, где британская армия вела войну против последователей покойного к тому времени пророка Махди, нанесшего жестокое поражение англичанам в 1885 году. Здесь Черчилль вновь находился в роли военного корреспондента; он был прикомандирован к уланскому полку и принимал участие едва ли не в последней кавалерийской атаке британской армии против пехоты в сражении при Омдурмане. Впрочем, Черчилль был вооружен не саблей, а маузером и в ходе боя застрелил нескольких дервишей. Однако при этом лейтенант британской армии был неприятно удивлен тем, что товарищи по оружию добивали после сражения раненых, о чем и написал в одной из своих корреспонденций. Ответственность за жестокости и вандализм в ходе суданской кампании он возлагал на командующего Герберта Китченера. Неудивительно, что вскоре Черчилль подал в отставку. Суданские впечатления Черчилля нашли отражение в новой книге — двухтомнике «Речная война».

В следующем году Черчилль снова в Африке, на этот раз в Южной: он корреспондент газеты «Морнинг пост» на театре Англо-бурской войны. Вместе с командой бронепоезда он попал в окружение и плен. Черчиллю удалось бежать; он скрывался в шахте, затем ему удалось сесть на товарный поезд и добраться до территории, контролируемой португальцами. Эти приключения сделали Черчилля на некоторое время едва ли не самым популярным человеком в Англии. Разумеется, последовала новая книга, и опять в двух томах.

В 1900 году началась политическая карьера Черчилля. Он был избран в палату общин от консервативной партии; Черчилль оставался в палате 64 года (!). Правда, он не всегда представлял консерваторов: в 1904 году Черчилль перешел к либералам, а в 1924‐м вернулся в консервативную партию, дважды совершив крайне рискованный, по британским понятиям, политический кульбит. Следует заметить, что это не увеличило его популярности среди консерваторов во время «второго пришествия» в партию.

В 1906–1908 годах Черчилль — заместитель министра колоний; в 1908–1910‐м — министр торговли; 1910–1911‐м — внутренних дел; с 1911‐го по 1915‐й — Первый лорд Адмиралтейства, то есть морской министр. Черчилль провел в жизнь обширную программу по переоснащению британского флота и подготовке его к надвигающейся войне с Германией. Однако успехи Черчилля на военно-морском поприще были перечеркнуты крайне неудачной операцией по захвату Дарданелл, предпринятой по его инициативе в 1915 году. Тяжелые потери и жесткая критика за катастрофу вынудили его уйти в отставку и едва не поставили крест на политической карьере. Черчилль «хлопнул дверью» и в качестве обычного офицера отправился во Францию, в действующую армию. Правда, в окопах он провел всего около четырех месяцев, после чего вернулся к парламентской деятельности.

Вновь войти в правительство Черчиллю пришлось в 1917 году, когда его пригласил на пост министра военного снабжения возглавивший кабинет Дэвид Ллойд Джордж. Будет уместно привести здесь характеристику, которую дал своему будущему министру и коллеге по либеральной партии Ллойд Джордж:

> Уинстон Черчилль — один из наиболее замечательных и загадочных людей своего времени. Когда я стал премьером, он уже в течение нескольких месяцев не был министром, но все еще оставался видным членом либеральной партии. Его плодовитый ум, его несомненное мужество, его неутомимое прилежание и основательное изучение военного искусства сделали бы его полезным членом военного кабинета. Здесь его импульсивный и неуравновешенный характер мог бы находиться под контролем, его мнения подвергались бы обсуждению и проверке, прежде чем перейти в действие. Люди с его темпераментом и горячим умом требуют сильного тормоза.

В 1918 году Черчилль сменил пост министра военного снабжения на должность военного министра и министра авиации, который занимал до 1921 года. В эти годы, во время революции и Гражданской войны в России, «русская тема» стала одной из важнейших в деятельности и размышлениях Черчилля. Он отдавал должное усилиям России в войне и писал впоследствии в очередной книге «Мировой кризис»:

> В начале войны Франция и Великобритания во многом рассчитывали на Россию. Да и на самом деле Россия сделала чрезвычайно много. Потерь не боялись, и все было поставлено на карту. Быстрая мобилизация русских армий и их стремительный натиск на Германию и Австрию были существенно необходимы для того, чтобы спасти Францию от уничтожения в первые же два месяца войны. Да и после этого, несмотря на страшные поражения и невероятное количество убитых, Россия оставалась верным и могущественным союзником. В течение почти трех лет она задерживала на своих фронтах больше половины всех неприятельских дивизий и в этой борьбе потеряла убитыми больше, чем все прочие союзники вместе взятые…

Однако

> Россия упала на полдороге, и во время этого падения совершенно изменила свой облик. Вместо старого союзника перед нами стоял призрак, не похожий ни на что, существовавшее до сих пор на земле. Мы видели государство без науки, армию без отечества, религию без Бога. Правительство, возымевшее претензию представлять в своем лице новую Россию, было рождено революцией и питалось террором. Оно отвергло обязательства, вытекавшие из договоров; оно заключило сепаратный мир; оно дало возможность снять с восточного фронта миллион немцев и бросить их на Запад для последнего натиска.

В. И. Ленин как-то назвал Черчилля величайшим ненавистником Советской России. Это совершенно справедливо. Черчилль ненавидел советскую власть и лично Ленина. Выход России из войны, инициированный большевиками, он назвал «актом убийства». Выступая 11 апреля 1919 года на публичном митинге в Лондоне, он говорил, что «гибель каждого английского и французского солдата, убитого в прошлом году (то есть в 1918‐м. — О. Б.), — дело рук Ленина, результат не имеющего параллелей в мировой истории предательства по отношению к союзнику».

Идеалы и практика большевиков противоречили всему, во что верил и что защищал Черчилль.

> Навеки погибли империя Петра Великого и либеральная Россия, о которой так долго мечтали и Дума, и только что созванное Учредительное собрание. Вместе с царскими министрами канули во тьму кромешную либеральные и радикальные политики и реформаторы… Верховный большевистский комитет, эта нечеловеческая или сверхчеловеческая организация, как вам угодно, — это сообщество крокодилов, обладавших образцовым интеллектом, взял власть 8 ноября… Пока еще не было проведено более детальное разрешение политических вопросов, в массы был брошен лозунг: «грабь награбленное». Крестьян поощряли на убийства помещиков и захват их поместий: на огромной территории распространились массовые и индивидуальные убийства и грабежи.

Мог ли предполагать Черчилль, что ему придется обсуждать в Кремле планы совместных действий против Германии с самым кровожадным из этого «сообщества крокодилов», пожравшим всех остальных? А потом еще и разделить с ним ужин? Поистине, прав был ироничный Николай Глазков: «Век двадцатый, век необычайный…»

Как-то в разговоре с Борисом Савинковым Черчилль назвал армию Деникина «моя армия». Русские политики, прослышав об этом, обиделись; обижаться было нечего. Дело было не только в том, что Черчилль, во многом вопреки мнению своего премьера, оказывал деникинцам материально-техническую и военную помощь. Похоже, в его бестактной фразе заключался двойной смысл. Позднее Черчилль писал:

> Было бы ошибочно думать, что в течение всего этого года мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских. Напротив того, русские белогвардейцы сражались за наше дело. Эта истина станет неприятно чувствительной с того момента, как белые армии будут уничтожены и большевики установят свое господство на всем протяжении необъятной Российской империи…

Впечатления 1917–1920 годов наложили серьезный отпечаток на отношение Черчилля к СССР в дальнейшем, и, видимо, он принимал решения, сообразуясь не только с конкретной политической ситуацией, но и с собственными неприятными воспоминаниями. Во всяком случае, большевизм остался для него врагом номер один. До тех пор, пока с этой позиции его не вытеснил нацизм. Но так случилось в будущем.

Пока же Черчилль вернулся в лоно консервативной партии, в 1924 году был избран от нее в парламент и получил портфель министра финансов (1924–1929). При активном участии Черчилля в 1925 году ради восстановления роли Лондона как мирового финансового центра был введен золотой стандарт фунта стерлингов. Правда, по отзывам специалистов, министром финансов Черчилль был отнюдь не лучшим. В 1929 году на выборах победили лейбористы, и их лидер Рамсей Макдональд получил возможность сформировать однопартийное правительство. Естественно, лишился своего поста и Черчилль. Места в правительстве для него не находилось десять лет — даже когда кресло премьера занимали консерваторы Стенли Болдуин и Невилл Чемберлен. Причины тому были как личные — Черчилль был чересчур ярок и, возможно, излишне агрессивен в понимании его однопартийцев, — так и политические: он расходился с партийными лидерами во взглядах на важнейшие внешнеполитические проблемы.

В том числе на самую важную и тревожную в 1930‐е годы — проблему германской угрозы.

В 1934 году, выступая в палате общин, Черчилль с тревогой указывал на растущую мощь германского военно-воздушного флота и предрекал, что к концу 1935 года «германская авиация будет почти равна по числу самолетов и по своей боеспособности оборонительным воздушным силам нашей метрополии». И это в то время, когда

> ни одна страна не является столь уязвимой, как наша, и ни одна не сулит грабителю большей наживы… Мы с нашей огромной столицей — этой величайшей мишенью в мире, напоминающей огромную жирную дорогую корову, привязанную для приманки хищников, — находимся в таком положении, в каком мы никогда не были в прошлом и в каком ни одна другая страна не находится в настоящее время…

Внимание Черчилля к авиации, как и вообще к военной технике, было не случайным и вполне оправданным. Авиация действительно сыграла решающую роль в период «битвы за Англию». Еще в годы Первой мировой войны Черчилль приложил руку к созданию «сухопутного линкора» — танка. В 1930‐е у него имелся консультант по военно-техническим и научным вопросам — профессор экспериментальной физики Оксфордского университета Фредерик Линдеман; их сотрудничество продолжилось и в годы Второй мировой войны. Предостережения Черчилля по поводу угрожающего роста германской авиации были поначалу проигнорированы премьер-министром Стенли Болдуином. Но вскоре он был вынужден признать свою ошибку. Тем не менее это не добавило Черчиллю популярности в консервативной партии.

Одну из самых ярких своих речей по внешнеполитическим вопросам Черчилль произнес в марте 1936 года на заседании комиссии по иностранным делам. В ней он затронул основополагающие принципы британской внешней политики, из которых исходил в своей деятельности.

> На протяжении 400 лет, — говорил Черчилль, — внешняя политика Англии состояла в том, чтобы противостоять сильнейшей, самой агрессивной, самой влиятельной державе на континенте… Если подойти к вопросу с точки зрения истории, то эту четырехсотлетнюю неизменность цели на фоне бесконечной смены имен и событий, обстоятельств и условий следует отнести к самым примечательным явлениям, которые когда-либо имели место в жизни какой-либо расы, страны, государства или народа. Более того, во всех случаях Англия шла самым трудным путем. Столкнувшись с Филиппом II Испанским, с Людовиком XIV при Вильгельме III и Мальборо, с Наполеоном, а затем Вильгельмом II Германским, ей было бы легко и, безусловно, весьма соблазнительно присоединиться к сильнейшему и разделить с ним плоды его завоеваний. Однако мы всегда выбирали более трудный путь, объединялись с менее сильными державами, создавали из них коалицию и таким образом наносили поражение и срывали планы континентального военного тирана, кем бы он ни был, во главе какой бы страны ни стоял. Так мы сохранили свободу Европы, защитили развитие ее живого, многообразного общества и вышли из четырех ужасных битв с растущей славой и расширяющейся империей… В этом замечательная инстинктивная традиция английской внешней политики. Сегодня все наши мысли исходят из этой традиции…

Отвлекаясь от политики, замечу, что в этой речи, как и во многих других ставших знаменитыми публичных выступлениях Черчилля, чувствуется некая литературность, которую можно было бы даже назвать напыщенностью, если бы… Во-первых, если бы его речи не были так хороши, во-вторых, если бы они не столь соответствовали моменту, и, наконец, в-третьих — если бы между словом и делом не было такой короткой дистанции. Блистательный Исайя Берлин писал об ораторском стиле Черчилля:

> Его языку присущ смелый, веский, довольно равномерный, легко распознаваемый ритм, хорошо поддающийся пародии (и самопародии), как всякий ярко выраженный индивидуальный стиль… То, что он говорит, всегда звучит как литература, как публичное заявление, обращенное ко всему миру, — без интроспективных колебаний и напряжений, связанных с личной жизнью.

Но предупреждений Черчилля, несмотря на их логичность и ораторский блеск, не слушали. Правительство Невилла Чемберлена проводило печально известную политику «умиротворения» Гитлера, которая привела к подписанию Мюнхенского соглашения, означавшего капитуляцию Англии и Франции перед германскими притязаниями.

> Мы без войны потерпели поражение, последствия которого будем испытывать очень долго, — констатировал Черчилль. — Мы пережили ужасный этап нашей истории, когда было нарушено равновесие Европы… Для меня невыносимо сознание, что наша страна входит в орбиту нацистской Германии, попадает под ее власть и влияние и что наше существование отныне станет зависеть от ее доброй воли или прихоти… Не думайте, что это конец. Это только начало расплаты. Это только первый глоток, первое предвкушение той горькой чаши, которую нам будут подносить год за годом.

Дальнейшее известно. Гитлер, не удовольствовавшись Судетской областью, уже в марте следующего года захватил всю Чехословакию; попытки создать антигитлеровскую коалицию с участием Англии, Франции и СССР летом 1939 года провалились; Чемберлен продолжал колебаться, и Сталин в конечном счете выбрал Гитлера; первого сентября началась Вторая мировая война. Третьего сентября военно-морское министерство оповестило флот: «Уинстон вернулся»: под давлением обстоятельств Чемберлен был вынужден пригласить Черчилля в правительство, и почти четверть века спустя тот вновь занял кабинет, который оставил после Дарданелльской катастрофы.

Десятого мая 1940 года, вскоре после захвата нацистами Норвегии и Дании, в день атаки германских войск против нейтральной Голландии и начала разгрома Франции, Черчилль был приглашен к королю. Цель приглашения была очевидна. Чемберлен должен был уйти; его политика полностью провалилась; Англии в этот час нужен был человек c бульдожьей хваткой; его имя было известно всем.

> Меня немедленно провели к королю, — вспоминал Черчилль. — Его величество принял меня весьма любезно и пригласил сесть. Несколько мгновений он смотрел на меня испытующе и лукаво, а затем сказал: «Полагаю, вам неизвестно, зачем я послал за вами?» Применяясь к его тону, я ответил: «Сир, я просто ума не приложу». Он засмеялся и сказал: «Я хочу просить вас сформировать правительство». Я ответил, что, конечно, сделаю это.

На 66‐м году Черчилль достиг вершины, о которой мечтал всю свою политическую жизнь. «Взобрался» он на нее в самый трудный и неблагоприятный момент. Это могло смутить кого угодно, но не самого Черчилля:

> Таким образом, — подвел он черту, — вечером 10 мая в начале этой колоссальной битвы я был облечен величайшей властью в государстве, которым я с тех пор управлял во все большей мере в течение пяти лет и трех месяцев, пока шла мировая война… В эти последние, насыщенные событиями дни политического кризиса мой пульс бился все так же ровно. Я воспринимал все события такими, какими они были. Но я не могу скрыть от читателя этого правдивого рассказа, что, когда я около трех часов утра улегся в постель, я испытывал чувство большого облегчения. Наконец-то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию… Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь. Поэтому, с нетерпением ожидая утра, я, тем не менее, спал спокойным, глубоким сном и не нуждался в ободряющих сновидениях. Действительность лучше сновидений.

Самое забавное заключается в том, что все эти утверждения, которые в устах другого человека показались бы хвастовством, были правдой.

Три дня спустя Черчилль выступал в палате общин с просьбой о вотуме доверия вновь сформированному правительству и произнес свою, возможно, самую знаменитую и, несомненно, самую короткую речь:

> Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота, — заявил премьер, обращаясь к парламентариям. — Перед нами испытание жесточайшего характера. Перед нами долгие, очень долгие месяцы борьбы и страданий.

> Вы спрашиваете, какова наша политика? Я отвечу: вести войну на море, на суше и в воздухе, со всей нашей мощью и со всей той силой, которую Бог может даровать нам; вести войну против чудовищной тирании, равной которой никогда не было в мрачном и скорбном перечне человеческих страданий.

> Такова наша политика. Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа — победа любой ценой, победа несмотря на все ужасы; победа, независимо от того, насколько долог и тернист может оказаться к ней путь; без победы мы не выживем. Необходимо понять: не сможет выжить Британская империя — погибнет все то, ради чего она существовала, погибнет все то, что веками отстаивало человечество, к чему веками стремилось оно и к чему будет стремиться. Однако я принимаю свои обязанности с энергией и надеждой. Я уверен, что люди не дадут погибнуть нашему делу.

> Сейчас я чувствую себя вправе потребовать помощи от каждого, и я говорю: «Пойдемте же вперед вместе, объединив наши силы».

Шесть недель спустя капитулировала Франция. Великобритания осталась в одиночестве; многие предрекали, что ей придется склониться перед Германией. Выступая 19 июля 1940 года с победной речью в рейхстаге, Гитлер для начала предрек, что Черчиллю скоро придется искать убежища в Канаде, а затем во имя разума предложил прекратить войну. «Мне тяжело думать о жертвах, которых она потребует… — заявил свежеиспеченный миротворец. — Возможно, мистер Черчилль отвергнет это мое заявление, сказав, что оно порождено лишь страхом и сомнением в окончательной победе. В этом случае я избавлю себя от угрызений совести в отношении того, что последует».

Мало кто рассчитывал, что Англии удастся оказать серьезное сопротивление. Кое-кто из капитулировавших французских генералов говорил: «Через три недели Англии свернут шею, как цыпленку».

Черчилль был уверен в себе и в английском народе. Он заявил: «Мы будем биться на пляжах, мы будем биться на десантных площадках, мы будем биться на полях и на улицах, мы будем биться в горах. Мы никогда не сдадимся».

Биться на пляжах не потребовалось; в период воздушной Битвы за Британию в августе и сентябре 1940 года немцы потеряли 1733 самолета, из них 595 было сбито за одну неделю. Выступая в декабре 1941 года в канадском парламенте, и отнюдь не в роли беженца, Черчилль счел уместным «расквитаться» с битыми генералами, сравнивавшими Англию с цыпленком: «Вот так цыпленок! Вот так шея!» — подытожил он.

Яркие зарисовки работы и быта Черчилля в самый трудный период для Великобритании, когда она сражалась один на один с гитлеровским рейхом, оставил личный представитель президента Франклина Рузвельта Гарри Гопкинс. По поручению Рузвельта, желавшего разобраться, на что в действительности способна Англия и ее лидер, Гопкинс посетил Британские острова в начале 1941 года. Надо сказать, что по отношению к Черчиллю он был настроен не очень доброжелательно. Когда один его знакомый, хорошо ориентировавшийся в ситуации, посоветовал Гопкинсу не тратить времени на того или другого министра в английском кабинете, а «сосредоточить все свои усилия на Черчилле», поскольку «именно Черчилль является английским военным кабинетом и никто, кроме него, не играет никакой роли», Гопкинс, которому надоело слушать разговоры о всемогущем премьере, пробормотал: «Я полагаю, Черчилль убежден в том, что он является величайшим человеком в мире». Похоже, он был недалек от истины.

После первого посещения премьера Гопкинс писал Рузвельту: «Дом 10 на Даунинг-стрит имеет несколько неряшливый вид, потому что находящееся рядом здание Казначейства порядочно пострадало от бомбардировки. Премьер-министру больше не разрешают здесь ночевать… Все говорят мне, что он работает по пятнадцать часов в сутки, и я вполне этому верю». Большинство стекол в доме было выбито, и Черчилль позднее признался Гопкинсу, что хорошей бомбы резиденция премьер-министра просто не выдержит.

Гопкинса ввели в столовую.

> Появился круглый улыбающийся краснолицый джентльмен, протянул мне полную, но тем не менее внушающую доверие руку и поздравил меня с приездом в Англию. Короткий черный пиджак, полосатые брюки, ясный взгляд и мягкий голос — таково было мое впечатление от лидера Англии, когда он с явной гордостью показывал мне фотографию своей красивой невестки и внука.

> Завтрак был прост и хорош. Его подавала очень простая женщина, видимо, старая прислуга семьи. Суп, холодное мясо (я, по мнению премьер-министра, взял к нему недостаточно желе, и он мне добавил), свежий салат, сыр и кофе, легкое вино и портвейн. Он нюхал табак из маленькой серебряной коробочки — ему это нравилось.

> С явной гордостью он рассказал о своей собственной роли в войне до настоящего времени. По его словам, он не знал, сможет ли Англия выдержать натиск после падения Франции, но был в этом уверен.

Именно так — «не знал, но был уверен»!

Черчилль высказал надежду, что с помощью США Англия сможет господствовать в воздухе, и «тогда Германии со всеми ее армиями придет конец». Черчилль считал, что «в этой войне никогда не будет противостоящих друг другу крупных сил». Это очень важное заявление, во многом позволяющее понять отношение Черчилля к проблеме второго фронта; по-видимому, он полагал, что Германия может быть поставлена на колени с помощью только систематических бомбардировок и экономической блокады.

На следующий день, в субботу, Гопкинс был приглашен в один из загородных домов, куда выезжал Черчилль на уикенд. Работа не прекращалась и здесь, загородные резиденции премьера были снабжены необходимой аппаратурой.

Гопкинс был удивлен огромной разнице в образе жизни Черчилля и Рузвельта. Вот его впечатления в пересказе Роберта Шервуда:

> Даже если кругом был ад кромешный, это редко чувствовалось в непосредственном окружении Рузвельта, где царило спокойствие. Черчилль же всегда, казалось, находился на командном пункте опасного плацдарма, и в его разговоре постоянно слышался гром орудий. Где бы он ни был, там был фронт, а ум его был занят битвами не только текущей войны, но и всех прошлых времен, от Канн до Галлиполи. Для того чтобы заставить Рузвельта не спать до полуночи, нужны были либо Пирл-Харбор, либо выборы, либо очень напряженная игра в покер. Черчилль же набирал полный темп примерно к 10 часам вечера. Зачастую после того, как его замученные сотрудники добирались до постели в два или три часа ночи, их через час снова поднимали сообщением о совершенно новом проекте, план которого необходимо составить немедленно… Много говорили о потреблении Черчиллем алкоголя. В этом отношении его можно считать единственным в своем роде. Он пил с правильными перерывами во все время своего бодрствования; причем алкоголь не оказывал заметного влияния ни на его здоровье, ни на умственную деятельность. Те, кто утверждает, что напитки действовали на него, очевидно, никогда не имели случая спорить с ним поздно ночью по какой-либо проблеме, требующей знания фактов, когда все присутствующие падали от усталости. В потреблении спиртных напитков его можно было сравнить только с богами Олимпа. Его главные помощники… и не пытались состязаться с ним в потреблении шампанского, шотландского виски и бренди (он ненавидел коктейли, а его виски по сравнению с американским было слабым), и им приходилось мобилизовывать все свои резервы энергии, чтобы не отставать от него в работе.

Гопкинсу пришлось присутствовать при обзорах военного положения, которые устраивал Черчилль; представитель президента США знал о красноречии британского премьера, его умении удерживать внимание аудитории по часу и более; однако осведомленность английского лидера, свободное оперирование множеством цифр и фактов, причем с совершенной точностью, не могли не удивлять.

В очередном послании Рузвельту Гопкинс писал:

> Черчилль олицетворяет правительство во всех смыслах этого слова: он определяет большую стратегию, а нередко решает и частные вопросы; рабочие доверяют ему; армия, флот и воздушные силы до единого человека поддерживают его; политические деятели и высшие слои общества делают вид, что он им нравится. Я не преувеличиваю, подчеркивая, что он — единственный человек в Англии, с кем вам следует провести исчерпывающий обмен мнениями.

Во время поездки по стране Гопкинс заметил, с каким благоговением британцы относились к Черчиллю. «Людям хотелось буквально прикоснуться к краю его одежды. Он был знаменитым человеком на этих островах в течение тридцати лет до войны, но они не доверяли ему пост первого министра короля, пока не оказались на краю гибели». Замечу, несколько забегая вперед: однако, едва опасность миновала, они предпочли ему другого политика.

В очередном послании Гопкинс, подытоживая личные впечатления и беседы с Черчиллем (а он провел с премьером двенадцать вечеров в течение своих первых двух недель пребывания в Англии), писал:

> Ваш «бывший военно-морской деятель» (так Черчилль подписывал письма Рузвельту) — не только премьер-министр, он — направляющая сила стратегии и ведения войны во всех ее основных проявлениях. Он пользуется поразительным авторитетом во всех классах и группах английского народа. Особенно большой авторитет имеет он среди военнослужащих и трудового люда… Дух народа и его решимость сопротивляться вторжению выше всяких похвал. Как бы свирепо ни было нападение, вы можете быть уверены, что они будут сопротивляться, и сопротивляться эффективно. Немцам придется сделать что-то большее, чем убить несколько сот тысяч человек, для того чтобы разгромить Великобританию.

«Битва за Британию» оказалась хорошим уроком. Гитлер так и не решился вторгнуться на острова.

Остается удивляться, как человек, начавший войну на 66‐м году жизни и завершивший на 71‐м, мог справляться с теми безумными перегрузками, которые выпали на его долю. Многие современники указывали на привычку Черчилля спать час или полтора днем, после чего он мог работать до трех часов утра. Однако немало людей позволяют себе прилечь после обеда, и если бы это было универсальным рецептом, оставалось бы только порадоваться за человечество. Сам Черчилль на вопрос о секретах его работоспособности отвечал: «Я никогда не стоял, когда можно было сидеть, и никогда не сидел, когда можно было лежать».

Секрет остался неразгаданным; возможно, природа изготовила штучный экземпляр человеческой породы.

Особого внимания заслуживает проблема взаимоотношений Англии с СССР. При всей своей склонности к возвышенной риторике Черчилль был прежде всего прагматиком. Россия в обличье СССР по-прежнему могла служить противовесом усиливавшейся Германии. Черчилль расценивал германскую угрозу как наиболее опасную для его страны, а потому, будучи последовательным антикоммунистом, он без колебаний начал искать контакты с советской стороной.

В 1934 году Черчилль, не занимавший в то время никаких постов в правительстве, встретился с советским послом в Англии И. М. Майским и откровенно объяснил ему свою позицию. Позднее, в 1938‐м — первой половине 1939 года, когда предпринимались попытки заключить тройственное соглашение между Англией, Францией и СССР, Черчилль выступал его сторонником. Однако «мюнхенская» политика с одной стороны и решение Сталина, что союз с Гитлером принесет ему больше дивидендов, с другой, привели к неудаче переговоров.

Черчилль указывал на «ошибочность и тщетность хладнокровных расчетов советского правительства и колоссальной коммунистической машины» и на «их поразительное незнание собственного положения». Он полагал, что «они проявили полное безразличие к участи западных держав, хотя это означало уничтожение того самого второго фронта, открытия которого им суждено было вскоре требовать». Главу в своей «Истории Второй мировой войны», посвященную нападению Германии на Советский Союз и непосредственно предшествовавшим ему событиям, Черчилль не без злорадства назвал «Советы и Немезида».

> Война — это по преимуществу список ошибок, — писал он, — но история вряд ли знает ошибку, равную той, которую допустили Сталин и коммунистические вожди, когда… они лениво выжидали надвигавшегося на Россию страшного нападения или были неспособны понять, что их ждет. До тех пор мы считали их расчетливыми эгоистами. В этот период они оказались к тому же простаками.

Конечно, советское руководство предпринимало немалые усилия для укрепления обороноспособности страны. Однако история оценивает не столько намерения, сколько результат. Огромные людские и территориальные потери наглядно продемонстрировали внешнеполитические и стратегические просчеты Сталина и его советников.

Черчилль, конечно, был заинтересован во вступлении СССР в войну против Германии или, по крайней мере, в прекращении советских поставок нацистам. Однако Сталин не шел ни на какие контакты, а советская пресса обличала «англо-французских поджигателей войны». В марте 1941 года Черчиллю стало ясно, что Гитлер готовит нападение на СССР весной или летом. Он отправил Сталину послание о переброске германских танковых соединений в Польшу, предлагая тому самому сделать выводы. Однако британскому послу в Москве Стаффорду Криппсу удалось передать текст Черчилля Сталину лишь 22 апреля. Черчилль был раздражен этой задержкой и неисполнительностью дипломата.

Дело было не в Криппсе. Летом 1941 года английский посланник рассказывал корреспонденту Би-би-си Александру Верту:

> В Лондоне не представляли, с какими трудностями мне приходилось здесь сталкиваться. Там никак не хотели понять, что не только Сталин, но даже Молотов избегали меня как чумы. В течение нескольких месяцев перед войной я имел встречи только с Вышинским, притом совершенно неудовлетворительные. Вам я могу сказать, что Сталин не хотел иметь никаких дел с Черчиллем, настолько он боялся, как бы об этом не узнали немцы. Не лучше обстояло дело и с Молотовым.

Тем не менее 22 июня 1941 года в 9 часов вечера в речи, которую начал готовить в 11 часов утра, а закончил за 20 минут до выступления, Черчилль заявил: «Сейчас не время морализировать по поводу безумия стран и правительств, которые позволили разбить себя поодиночке, когда совместными действиями они могли бы спасти себя и мир от этой катастрофы». Он утверждал:

> Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока, с божьей помощью, не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига. Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь… Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем.

В этом же выступлении Черчилль подчеркнул, что ведущаяся война — не классовая, и если Гитлер рассчитывал нападением на Россию расколоть фронт демократий, ведущих против него борьбу, то он просчитался. В то же время британский премьер ясно дал понять, что его взгляды на коммунизм не изменились. Просто нашлось нечто еще более худшее:

> Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма. У него нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству. По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое сказал о нем.

Помощь, предложенная Черчиллем в личном послании Сталину, была, разумеется, принята; правда, очень скоро советская сторона стала воспринимать эту помощь как должное и требовать все новых поставок, а также скорейшего открытия второго фронта в Европе. Второй фронт был открыт только в 1944 году. Возможно ли это было сделать раньше? Вероятно, высадка могла быть осуществлена и ранее; сопутствовал бы ей успех и каких жертв бы она потребовала, никому не известно. Аргументы Черчилля, который считал, что понимает в десантных операциях больше, чем кто-либо другой, подробно изложены в его «Второй мировой войне». Он не хотел расплачиваться за недостаточно подготовленную высадку кровью своих солдат. В это время лилась кровь русских солдат. Черчилль отдавал должное их героизму, но считал, по-видимому, что сохранение их жизней — проблема советских руководителей.

Он не говорит этого прямо, однако как еще можно расценить следующие слова: «Советское правительство полагало, что русские оказывают нам огромную услугу, сражаясь в своей собственной стране за свою собственную жизнь. И чем дольше они сражались, тем в большем долгу они нас считали. Это была не беспристрастная точка зрения». Беспристрастной точки зрения не было ни у кого. Рассудит ли этот спор история? Вряд ли. У нее ведь нет сослагательного наклонения.

Переписка Сталина с Рузвельтом и Черчиллем дает богатую информацию о взаимоотношениях союзников и о масштабах американской и английской помощи Советскому Союзу; споры о том, мог ли СССР выиграть войну в одиночку и способны ли были справиться с Гитлером Великобритания и США без содействия Красной армии, кажется, стихли за бессмысленностью. Войну выиграла коалиция; этого не отменить и не переиначить.

Конечно, немалую роль в межсоюзнических отношениях играло мнение лидеров антигитлеровской коалиции друг о друге; то, что Черчилль думал о Сталине, он высказал в своих военных мемуарах. Милован Джилас записал любопытное и предельно откровенное высказывание Сталина о Черчилле; дело было накануне высадки союзников в Нормандии. На встрече с югославскими коммунистами он между делом сказал:

> А вы, может быть, думаете, что мы, если мы союзники англичан, забыли, кто они и кто Черчилль? У них нет большей радости, чем нагадить своим союзникам, — в Первой мировой войне они постоянно подводили и русских, и французов. А Черчилль? Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Да, копейку из кармана! Ей-богу, копейку из кармана! А Рузвельт? Рузвельт не такой — он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль? Черчилль — и за копейкой.

Восемнадцатого июля 1945 года в Потсдаме Сталин во время обеда, который он давал Черчиллю, извинился за то, что не поблагодарил Англию за помощь в снабжении во время войны. И заявил, что Россия приносит благодарность за это. Двадцать третьего июля Черчилль устраивал заключительный банкет для советской и американской делегаций на Потсдамской конференции. Сталину вздумалось собрать автографы некоторых из присутствующих, и он стал их обходить с меню в руках. Когда он подошел к Черчиллю, тот наполнил два бокала коньяком и предложил один из них Сталину. «Мы одним духом осушили бокалы и одобрительно посмотрели друг на друга».

Интересно, пришлось ли Черчиллю заглянуть в книгу Джиласа, вышедшую в 1961 году? В то время бывшему премьеру шел 87‐й год, и он был не в лучшей форме…

Потсдамскую конференцию начал в качестве британского премьера Черчилль, а завершил Клемент Эттли: на первых послевоенных парламентских выборах лейбористы одержали безоговорочную победу. Один из ближайших сотрудников Черчилля Ричард Пим вспоминал о том, как недавний национальный кумир воспринял известие о своем поражении:

> Когда были получены первые результаты, Черчилль принимал ванну. Я пошел в ванную комнату и прочел ему результаты из первых десяти или двенадцати округов. Они были явно неблагоприятны для консерваторов. Он немного подумал и потом сказал: «Очень возможно, что произошел сдвиг, но избиратели имеют полное право нас выбросить. Такова демократия. За это мы и сражались… Дайте мне полотенце!»

При всем авторитаризме, свойственном Черчиллю как руководителю, ему и в голову не приходило подвергнуть сомнению такие основополагающие британские ценности, как демократия и парламентаризм. Вот некоторые из его высказываний на эту тему: «Назначение парламента — заменить кулаки аргументами»; «Парламент не основан на единогласии. Демократические собрания не основаны на единогласии. Они действуют большинством голосов».

Члены кабинета во времена его премьерства побаивались шефа. Постоянный заместитель министра иностранных дел Александр Кадоган как-то записал в дневнике: «Как все эти люди боятся премьер-министра. И я тоже…» Однако это не означало, что Черчилль признавал только свое мнение и был неспособен прислушаться к разумным аргументам. Министр снабжения Оливер Литтлтон вспоминал, что по поводу какого-то его предложения Черчилль пришел в ярость и заявил: «Никогда я не слышал более идиотского предложения, выдвигаемого старшим министром короля». Однако предложение оказалось вполне реальным и было поддержано членами кабинета. Черчилль с ворчанием подытожил: «Короче говоря, мы единодушно приняли идиотское предложение министра снабжения».

После войны Черчилль много лет оставался на политической арене. Пятого марта 1946 года он выступил с речью в американском городе Фултоне, в которой произнес знаменитую фразу о «железном занавесе», опустившемся над Восточной Европой, и призвал к единству западного мира перед лицом коммунистической угрозы. Вряд ли можно говорить, что Черчилль «провозгласил» холодную войну: он констатировал факт. В 1953‐м, говоря об атомном оружии, он заявил: «Возможно, что, когда развитие оружия массового уничтожения позволит каждому убить всех остальных, никто не захочет никого убивать вообще».

В 1951‐м, после победы консерваторов на выборах, Черчилль вновь стал премьер-министром; в отставку он ушел в 1955‐м, когда ему было за восемьдесят. Он отказался от титула герцога, поскольку тогда ему пришлось бы перейти в палату лордов, а покидать палату общин он не хотел. Но время брало свое, и Черчилль покинул парламент за несколько месяцев до смерти, в возрасте 89 лет.

Черчилль умер 24 января 1964 года; проводить его в последний путь собрались огромные толпы людей. Пресса отмечала, что таких почестей не удостаивался никто из англичан, кроме монархов. Это было данью не только выдающемуся политическому деятелю, но и «типичному англичанину, который своим красноречием, юмором, откровенностью и здравым смыслом вдохновлял британский народ, когда он оказался один на один с гитлеровской Германией в 1940 году». Газета «Обсервер» писала: «Поскольку он олицетворял наши лучшие национальные качества, мы устроили ему похороны, которые отвергли смерть и почти граничили с ликованием».

Клемент Эттли, заместитель премьер-министра в течение всей войны, а затем премьер-министр лейбористского правительства, пришедшего к власти в 1945‐м, писал о своем шефе и сопернике: «Он имел способность служить символом, фигурой, которая что-то значила для каждого отдельного бойца… История отвела ему задачу, для выполнения которой он был идеальным лицом. Уинстону изумительно посчастливилось… И, пожалуй, самая подкупающая черта в его характере — то, что он сам всегда это подчеркивал…»

Черчилль много писал. Кроме уже упомянутых книг, его перу принадлежат биография его отца «Лорд Рандолф Черчилль» (1906, в 2 т.), «Мировой кризис» (1928–1931, в 6 т.), «Мальборо, его жизнь и время» (1933–1938, в 4 т.), «История народов, говорящих на английском языке» (1956–1958, в 5 т.). Но его главная книга — 6-томная «Вторая мировая война» (1948–1954), она послужила поводом для присуждения Черчиллю Нобелевской премии по литературе.

Конечно, Черчилль работал над этой книгой не один — в подборе документов, проверке и подготовке фактического материала ему помогал целый штат секретарей. Однако, несмотря на фундаментальность, книга носит личный характер, и в ней отчетливо чувствуются стиль и темперамент Черчилля. Книга Черчилля, конечно, крайне субъективна. «Не следует думать, — писал он в предисловии к первому изданию, — что я ожидаю, чтобы все согласились с высказываемыми мною взглядами… Выступая со своим свидетельством, я руководствуюсь теми принципами, которые исповедую». После его смерти газета «Дейли телеграф» писала, что «как историк он стоит наравне с Маколеем и Гиббоном — с тем, однако, преимуществом, что он был лично и непосредственно заинтересован в своих темах». Ко «Второй мировой войне» это относится больше, чем к какой-либо из других его книг.

В сорок один год Черчилль увлекся живописью. В статье «Живопись как развлечение» он писал: «Я должен признаться, что люблю яркие краски… Когда я попаду в рай (похоже, Черчилль был уверен, что с Богом он договорится. — О. Б.), я намерен провести значительную часть первого миллиона лет, занимаясь живописью, чтобы по-настоящему ее познать. Но там мне понадобится еще более яркая палитра, чем здесь, на земле…» Яркие краски были свойственны не только живописи, но и прозе Черчилля, не говоря уже о его речах.

Принципы Черчилля можно принимать или отвергать; можно соглашаться или не соглашаться с его оценками людей и событий. Ясно одно: без его книги нельзя представить историографию Второй мировой войны, так же как без личности Уинстона Черчилля — историю ХХ века.

### Изобретая отечество: история войны с Наполеоном в советской пропаганде 1941–1945 годов

Двадцать второго июня 1941 года советские люди узнали, что война, которую им предстоит вести, будет походить на Отечественную войну 1812 года. В своем выступлении по радио заместитель председателя Совета Народных Комиссаров СССР, народный комиссар иностранных дел СССР В. М. Молотов сказал: «Не первый раз приходится нашему народу иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны».

В том же номере «Правды» от 23 июня 1941 года, в котором появился текст выступления Молотова, была опубликована статья Емельяна Ярославского под названием «Великая отечественная война советского народа». Неутомимый борец с религиозными пережитками писал: «В 1812 году русский народ разгромил величайшего из полководцев — Наполеона, заставив его бежать с жалкими остатками разбитой армии из России. Весь народ тогда поднялся против врага. Крестьяне и крестьянки вооружились, чтобы изгнать поработителей. И армия, которая прошла через всю Европу, утверждала свое господство в Сирии, в Египте, на Средиземном море, — эта армия была разбита в боях славными русскими полководцами Кутузовым, Багратионом и другими. Она была разбита в отечественной войне, в которой принимали участие миллионы крестьян».

Впервые эпитет «великая» применительно к начавшейся войне появился в статье Ярославского, но он все-таки был фигурой не того масштаба, чтобы определить ее название, впоследствии вошедшее в историю. Решающую роль сыграло выступление И. В. Сталина 3 июля 1941 года, в котором война была охарактеризована как «великая», «всенародная Отечественная» и «Отечественная освободительная».

Между тем еще за четыре года до начала Великой Отечественной войны определение «отечественная», тем более с заглавной буквы, к войне 1812 года в советской литературе не применялось. Напомню, что обращение к дореволюционной истории, «отмененной» было большевиками, началось после выхода постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР» от 15 мая 1934 года. Однако это возвращение было непоследовательным. В статьях и книгах, появившихся в связи со 125-летним юбилеем войны 1812 года, она отечественной не называется. Авторы пишут о «войне 1812 года». Такая половинчатость наблюдалась и в отношении других исторических сюжетов.

Русский эмигрант, историк и философ Георгий Федотов иронизировал по поводу одной из передовиц «Правды» за 1937 год, в которой говорилось о «славе русского народа», в особенности о Ледовом побоище: «В этой реабилитации национальной славы есть какие-то границы, какое-то неискорененное чувство коммунистических приличий. Оно выражается в характерном умолчании. Кто, собственно, разбил рыцарей на Чудском озере? Но под чьим водительством? Стыдливое молчание. Еще недавно Дмитрий Донской был причислен к национальным героям России в связи с памятью о Куликовской битве. Ледовое побоище остается анонимным. Не потому ли, что герой его был канонизован Церковью? Это очень отягощающее обстоятельство, конечно; и для восстановления в правах Александра Невского пока недостаточно и цитаты из Маркса. Поживем — увидим».

Для того чтобы увидеть — в прямом смысле слова — образ недавно замалчиваемого Александра Невского, ждать пришлось совсем недолго: в 1938 году на экраны вышел фильм С. М. Эйзенштейна «Александр Невский». Тогда же было восстановлено в правах и определение «отечественная» применительно к войне 1812 года. Произошло это в книге академика Е. В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию» (М.: Соцэкгиз, 1938).

Для советского руководства история была прикладной наукой, так сказать, «наукой прямого действия». Федотов с иронией писал по поводу упомянутой выше передовицы «Правды», в которой обильно цитировался Карл Маркс: «Противопоставляемый гитлеровскому германизму, бедный Маркс делается апологетом русского народа и русской государственности, жестоко им ненавидимой». В передовице центрального большевистского органа, среди прочего, говорилось:

> В недавно опубликованных отрывках из «Хронологических выписок» К. Маркса сжато и красочно рассказано о том, как немецкие «псы-рыцари» шли походом на славян, грабили их, жгли, резали население и ссорились из‐за дележа добычи. Но русский народ выступил против немецких рыцарей. Он разбивает их на льду Чудского озера, так что прохвосты были окончательно отражены от русской границы.

«Урок Гитлеру!» — суммировал смысл приведенной цитаты Федотов.

Попытаемся проследить, каким образом история Отечественной войны 1812 года использовалась с целью мобилизации населения для отпора врагу, какие методы практиковались советской пропагандистской машиной, какие именно аспекты истории первой Отечественной войны привлекали внимание советских руководителей и, соответственно, пропагандистов разного толка — от журналистов до профессиональных историков.

«Актуализация» исторических сюжетов не была новостью для советских историков. В предисловии к первому изданию «Нашествия Наполеона…» Тарле писал:

> Стодвадцатипятилетняя годовщина одной из величайших войн русской (и всемирной) истории застает народы Советского Союза во всеоружии и в полной моральной и материальной готовности защищать свое социалистическое государство, свою политическую самостоятельность от любого посягательства. Вместе с тем никогда за все эти 125 лет так открыто и беззастенчиво враги не говорили о своем намерении напасть на нас и расчленить нашу территорию, никогда они не наводняли наши города таким количеством разнохарактерных шпионов, вредителей и диверсантов, как именно теперь. Никогда, наконец, так много не писалось в германской фашистской прессе о возможности «избежать ошибки Наполеона», как именно в настоящее время.

В заключении к монографии Тарле еще раз вспоминал о фашистах:

> Могут ли быть теперь великому русскому народу страшны фашистские хищники, поджигатели войн? «Затем ли свергнули мы льва, чтоб пред волками преклоняться?» — спрашивал Байрон после падения наполеоновской империи. Затем ли русский народ победил непобедимого гиганта, чтобы через 130 лет уступить свое достояние или право распоряжаться собою ничтожным в умственном и нравственном отношении пигмеям, сильным исключительно безнаказанностью, которую до поры до времени встречает их наглость?

Изменение политики государства влияло на тексты историков. Зигзаги советской политики предвоенного времени отражены и в предисловиях к знаменитой книге Тарле «Наполеон», впервые опубликованной в 1936 году. В предисловии к очередному изданию, подписанному в печать 15 марта 1939 года в Социально-экономическом издательстве, автор писал:

> Современный фашизм пытается связать себя в том или ином виде с Наполеоном и в Италии, и в Германии. Муссолини полагает, что он — прямой наследник и Римской империи, и Наполеона. О курьезнейшей карикатурности этих сопоставлений так много говорилось уже вне Италии, что в последнее время итальянский «дуче» что-то приумолк. Что касается Гитлера и особенно Геббельса, который специализировался по части создания всяких «исторических» фальсификаций, то здесь отношение к Наполеону двойственное: с одной стороны, он — поработитель германского отечества, но, с другой стороны, заслуживает одобрения и подражания. <…> Умственная отсталость всех этих итальянских Фариначчи и немецких Геббельсов, разглагольствующих о Наполеоне, такова, что им и в голову не приходит вся разница в исторической обстановке. <…> Нынешние немецкие дегенераты, поражающие убогостью своего мышления и общим индивидуальным своим ничтожеством, строят свою «идеологию» на борьбе против тех перспектив, которые открыла человечеству Великая Октябрьская социалистическая революция в СССР, и идут они в поход с таким затхлым старьем, которое даже при Фридрихе II было уже съедено молью и отбрасывалось даже этим хищником, как совершенно не нужный идеологический хлам.

В том же году «Наполеон» вышел в Государственном издательстве военной литературы. Книга была подписана в печать 26 июня 1939 года. К тому времени отношения между СССР и Германией начали меняться, происходило взаимное «прощупывание», приведшее, в конечном счете, к подписанию пакта Молотова — Риббентропа. Неудивительно, что процитированные выше пассажи были исключены из предисловия, хотя некоторые антифашистские инвективы (но «без перехода на личности») остались. В предисловии к следующему изданию «Наполеона», выпущенному Госполитиздатом в 1941 году (подписано в печать 9 мая 1941 года), упоминания о нацистах исчезли: все еще продолжался период «советско-германской дружбы», до конца которой оставалось совсем недолго.

Лозунг Отечественной войны и напоминания о славных боевых традициях русского народа прозвучали из уст советского руководства в первые же часы начавшейся войны. Народ призывали подняться на борьбу «за родину, за честь, за свободу». Эти призывы были вполне рациональны. В стране, две трети населения которой составляли крестьяне (ядро Красной армии), призыв защищать, скажем, преимущества колхозного строя мог привести к прямо противоположным результатам.

Интересно, что в первом варианте выступления Молотова 22 июня 1941 года слов об Отечественной войне 1812 года не было. Доступные нам материалы не дают возможности понять, как шла работа над текстом этой речи, принимал ли в его составлении участие кто-нибудь, кроме самого народного комиссара иностранных дел, когда в тексте появилось упоминание об Отечественной войне и судьбе Наполеона в России. Мне неизвестно также, был ли знаком Молотов или его помощники с заявлениями российских государственных и политических деятелей в связи с началом предыдущей войны с Германией — Первой мировой. Ведь и ту войну тогдашние российские власти и печать пытались трактовать как «вторую Отечественную». Однако идеологически, а местами текстуально речь Молотова звучала как парафраз того, что было произнесено в Государственной думе Российской империи 26 июня 1914 года. Глава правительства И. Л. Горемыкин тогда говорил: «За всю многовековую историю России, быть может, только одна Отечественная война, только 1812 год равняется по своему значению с предстоящими событиями». Лидер кадетов П. Н. Милюков заявил: «Наше дело — правое дело: мы ведем борьбу за освобождение нашей родины от иноземного нашествия, Европы и славянского мира от германского преобладания…»

Но название «второй Отечественной» за Первой мировой войной не закрепилось. Проигранные войны не имеют шансов на славное имя.

Провозглашение войны, начавшейся 22 июня 1941 года, Отечественной вызвало оперативную реакцию историков и публицистов. За речью Сталина от 3 июля 1941 года последовал шквал публикаций в газетах и журналах, публикация брошюр, лекции и выставки. Первенствовали, разумеется, историки, хотя свою лепту внесли также писатели и журналисты. Только в «Известиях» за июль 1941 года Отечественная война 1812 года упоминалась тринадцать раз, а непосредственно первой Отечественной войне было посвящено четыре статьи.

Одна за другой стали выходить в свет брошюры. Одиннадцатого июля в Сталинграде была подписана к печати брошюра В. Ильинского «Разгром наполеоновских армий» (в серии «Из героического прошлого нашей родины»), 12 июля в Ленинграде — брошюра Б. М. Кочакова, Ш. М. Левина, А. В. Предтеченского «Великое народное ополчение», 14 июля в Москве — брошюра Л. Н. Бычкова «Партизанское движение в Отечественной войне 1812 года», напечатанная также в Архангельске (19 сентября) и — без указания имени автора — в Йошкар-Оле (10 октября); 18 июля в Ленинграде — брошюра Д. Е. Червякова «Партизанское движение в Отечественной войне 1812 года», 31 июля в Харькове — анонимная брошюра «Отечественная война 1812 г.» (в выходных данных в качестве места издания указан Киев), 18 сентября в Москве — небольшая книга В. К. Сивкова «Разгром Наполеона в России в 1812 году». Двадцать пятого июля в Ростове-на-Дону был сдан в печать сборник «Могучее народное ополчение», в который вошла статья П. В. Бабенышева «Ополчение на Дону в Отечественную войну 1812 года».

Нетрудно заметить, что историки и публицисты повышенное внимание уделяли темам партизанской войны и народного ополчения. Это была, несомненно, прямая реакция на речь Сталина 3 июля 1941 года, в которой вождь потребовал не «оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего», а все ценное имущество, которое не может быть вывезено, включая хлеб, — уничтожать. Он говорил о необходимости формировать в занятых врагом районах «партизанские отряды, конные и пешие», «диверсионные группы… для разжигания партизанской войны всюду и везде», а также создавать в «каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага», по примеру Москвы и Ленинграда, — народные ополчения.

Упомянутыми выше брошюрами список работ, посвященных истории партизанской войны и действий народного ополчения в период Отечественной войны 1812 года, появившихся только в 1941‐м, далеко не исчерпывается. Одной из первых откликнулась М. В. Нечкина, опубликовавшая неделю спустя после речи Сталина в «Комсомольской правде» статью «Бессмертные традиции народного ополчения». В статье, разумеется, цитировался соответствующий фрагмент речи Сталина. Наряду с рассказом о сражениях с половцами и монголо-татарскими завоевателями Нечкина писала о том, как в 1812 году «крестьяне уходили в леса, зарывали хлеб в землю, угоняли скот, жгли оставленные дома и все имущество»; о том, как создавались партизанские отряды, которые «крошили по кусочкам армию Наполеона, считавшуюся непобедимой». По словам Нечкиной, «деревня была начеку, зорко следила за подозрительными лицами, вылавливала шпионов. Крестьяне хитростью заманивали французские отряды, угощали, не жалели спиртного, когда враги пьянели, хватали их оружие и расправлялись с ними». Другим примером борьбы неистощимых «на хитрости и выдумки» крестьян, приведенным Нечкиной, была уловка «партизана Фигнера», который, отлично владея французским языком, переодевшись в форму французского офицера, «втерся проводником к французскому полковнику, шедшему с орудиями». Фигнер завел французский отряд в засаду, где его поджидали партизаны. «По условному знаку партизаны выскочили, набросились на неприятеля, забрали обоз, орудия и всех французов взяли в плен». По логике изложения получалось, что штабс-капитан А. С. Фигнер, отлично владевший французским, был одним из неистощимых «на хитрости и выдумки» крестьян! В таком же лубочном стиле были выдержаны и некоторые другие публикации, направленные на возрождение патриотических традиций.

В тот же день, что и текст Нечкиной, в «Правде» была напечатана статья секретаря Союза советских писателей А. А. Фадеева под названием «Герои партизанской войны», в которой упоминался опыт «Отечественной войны 1812 года», когда «партизанские отряды крестьян по частям истребляли армию Наполеона, лишали ее пищи, огня, крова, уничтожали ее обозы, овладевали ее оружием и боеприпасами и довели эту „непобедимую“ армию до полного истощения и обнищания». В вышедшей днем раньше в «Красной звезде» статье Б. Розанова, специально посвященной партизанам 1812 года, среди прочего говорилось, что «наша социалистическая отчизна» свято хранит традиции Отечественной войны 1812 года.

В брошюрах, подготовленных к печати в июле — сентябре 1941 года, подчеркивается разумность и стратегическая обоснованность отступления русской армии в 1812‐м, речь идет о создании народного ополчения, всенародной партизанской войне и, говоря современным языком, тактике выжженной земли, применявшейся русскими крестьянами: «Крестьяне сжигали посевы, запасы хлеба и корма для лошадей, вооружались топорами, рогатинами, вилами, косами, серпами, ковали копья, уходили в леса <…> Таким образом, война с Наполеоном приобрела характер народной отечественной войны за национальную независимость».

Пожар Москвы неизменно трактовался как патриотический акт: «Опустошение Москвы и ее сожжение — результат патриотизма народа, который во имя защиты родины шел на громадные жертвы, уничтожая все жизненные средства, чтобы они не достались неприятелю»; «Пожар Москвы в 1812 г. после занятия ее французами был проявлением патриотизма со стороны населения столицы <…> „Пусть лучше сгорит, но не достанется врагу!“ — вот лозунг, которым они руководствовались. Это было совершенно аналогично тому, что делали крестьяне той полосы России, которая была охвачена вторжением наполеоновских полчищ, когда они сжигали деревни, стога сена, скирды, хлеба».

Во всех случаях те или иные положения подкреплялись цитатами из установочного выступления Сталина 3 июля 1941 года.

Особая роль в войне на «историко-пропагандистском фронте» принадлежала Е. В. Тарле. Он одним из первых откликнулся на выступление Сталина 3 июля, причем, в отличие от большинства коллег, темой его статьи «Война отечественная, война освободительная», опубликованной в «Известиях», стали отмеченные вождем международные аспекты войны и перспективы освобождения Европы.

Сталин в своей речи говорил:

> Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами.

Три дня спустя Тарле в газетной статье писал:

> Второй раз в нашей истории освобождение русской земли от вторгнувшегося неприятеля перерастает, можно с уверенностью сказать, в освобождение Европы, наша вторая отечественная война уже сейчас в глазах порабощенных народов стала началом великого всеевропейского освобождения. И это освобождение коснется не только тех народов, которые подверглись непосредственному военному нападению и были раздавлены, но и тех, которые пали жертвой внутренней измены и которые, стиснув зубы, ждут возможности выпрямиться во весь рост и расплатиться сполна с гитлеровскими наемниками, поставленными править ими и шпионить за ними. Но и этого мало. Близятся сроки, когда эта война окажется войной освобождения также и для самого германского народа.

Но не только выступления Сталина оказывали влияние на тематику публикаций Тарле и на трактовку им ряда исторических событий. Можно допустить, что случалось и наоборот. Основания для подобного предположения дает заметное сходство не только некоторых идей, но и лексики, используемых в статье Тарле «Война отечественная, война освободительная» и в речи Сталина накануне 24‐й годовщины Октябрьской революции 6 ноября 1941 года.

Если Тарле пишет, что «Гитлер и его головорезы осуществляют сознательный, планомерный, обдуманный возврат к самым темным и варварским временам раннего средневековья», то Сталин говорит о «средневековых еврейских погромах» и называет гитлеровскую партию, помимо прочего, «партией средневековой реакции».

В статье историка читаем:

> Вся континентальная Европа состоит либо (в подавляющем большинстве случаев) из государств, растоптанных, разграбленных, измученных голодной военной саранчой, которая была на них брошена гитлеровской шайкой, — либо из сообщников и соучастников гитлеровских преступлений, надеющихся поживиться в случае победы и утверждения господства германского фашизма.

В речи вождя та же мысль звучит так:

> Немецкие захватчики поработили народы европейского континента от Франции до Советской Прибалтики, от Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Советской Белоруссии до Балкан и Советской Украины, лишили их элементарных демократических свобод, лишили их права распоряжаться своей судьбой, отняли у них хлеб, мясо, сырье, превратили их в своих рабов, распяли на кресте поляков, чехов, сербов и решили, что, добившись господства в Европе, они могут теперь строить на этой основе мировое господство в Германии.

Тарле называет Гитлера «презренной карикатурой на Наполеона», Сталин говорит, что Гитлер «походит на Наполеона не больше, чем котенок на льва».

Наконец, самое важное в контексте нашей темы: Тарле противопоставляет Наполеона Гитлеру, подчеркивая, что, в отличие от «гнусного, чудовищного ига», наложенного на европейцев «немецко-фашистскими извергами», «владычество Наполеона в покоренных странах было ознаменовано не только деспотическим самовластием, но и некоторыми реформами, имевшими, безусловно, прогрессивное значение в то время». Сталин высказывается в том же духе, но еще резче: «Наполеон боролся против сил реакции, опираясь на прогрессивные силы, Гитлер же, наоборот, опирается на реакционные силы, ведя борьбу с прогрессивными силами».

Если в предыдущих фрагментах можно говорить о совпадении, о том, что и Тарле, и Сталин используют расхожие образы и общие места, то здесь случайность исключена. Сталин, как показал О. Н. Кен, контролировал работу историка над биографией Наполеона и вынудил его в предвоенные годы внести существенные коррективы в трактовку исторической роли Бонапарта. Если в первом издании книги (1936) читателю предлагалось подумать, «в чем Наполеон явился „завершителем“ революции, а в чем — ее ликвидатором», то во втором издании (1939) автор уже безоговорочно утверждал, что Наполеона «ни в какой степени нельзя считать „завершителем“ революции, а с полным правом необходимо считать ее ликвидатором». В рамках европейской политической традиции, по наблюдению О. Н. Кена, «Наполеон сближается с Луи-Наполеоном, с „бонапартистской контрреволюцией“, так что естественным оказывается вопрос (формулируемый Тарле в издании 1939 г. — О. Б.): „В каком же отношении стоит этот бонапартизм к современному фашизму?“».

Поэтому слова Тарле о прогрессивных реформах Наполеона в цитированной выше газетной статье (если они, конечно, не были согласованы с заказчиком) были некоторым отступлением от прежней указанной ему линии. Как бы то ни было, теперь Сталин де-факто санкционировал и даже усилил «новую старую» линию в оценке историком Наполеона. Противопоставление Наполеона Гитлеру станет одним из лейтмотивов текстов Тарле, созданных им в годы войны.

Как убедительно продемонстрировал О. Н. Кен,

> война с Германией побудила Тарле радикально пересмотреть взаимоотношения бонапартизма с «современным фашизмом». Во введении к изданию 1942 года Тарле развернул позитивные характеристики личности («ясный и светлый ум» и др.) и деятельности Бонапарта, присутствующие в первом варианте. В новом введении был впервые развит тезис не только о революционной, но и цивилизующей роли наполеоновских завоеваний.

Речь шла у Тарле о таких нововведениях наполеоновской власти на завоеванных территориях, как

> установление строгой законности в судах и администрации <…>, равенство всех граждан перед гражданским и военным законом, правильное ведение финансовых дел, отчетность и контроль, расплата звонкой монетой за все казенные поставки и подряды, проведение прекрасных шоссейных дорог, постройка мостов и т. д.

Полагаю, что причина подобных изменений кроется во влиянии войны не столько на Тарле, сколько на его заказчика, что и позволило историку вернуться к своему исходному, настоящему, а не искаженному по указанию Сталина взгляду на роль Наполеона в истории. Тем более что теперь это совпадало с задачами антигитлеровской пропаганды.

Европейский, освободительный контекст Великой Отечественной войны с прямой отсылкой к речи Сталина от 6 ноября 1941 года подчеркнут Тарле в брошюре «Гитлеровщина и наполеоновская эпоха»:

> Можно смело сказать, за всю свою великую историю никогда, даже не исключая и 1812 г., русский народ до такой степени не являлся спасителем Европы, как в настоящее время. И никогда ни одно слово, исходившее из седых исторических стен Кремля, не получало такого могучего общемирового резонанса, до такой степени не «ударяло по сердцам с неведомой силой», — как лозунг речи 6 ноября о грозном, беспощадном, заслуженном возмездии, об истребительной войне против истребителей, то есть о самой справедливой из всех войн, которые когда бы то ни было и где бы то ни было велись.

В завершение сюжета о взаимоотношениях Сталина и Тарле повторю еще раз, что не только указания вождя влияли на тексты историка, но и тексты Тарле «абсорбировались» и использовались при подготовке некоторых фрагментов речей Сталина.

> Русский народ, — писал Тарле в заключении к «Нашествию Наполеона на Россию», — не есть народ обыкновенный, заговорили передовые люди России (вроде В. Каразина) после двенадцатого года. В нашу эпоху русский народ повел все другие народы, населяющие наше великое государство, на борьбу по созданию первого в мировой истории социалистического строя, не знающего ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых.

Не из этого ли фрагмента текста историка заимствовал Сталин идею (отчасти и лексику) своего знаменитого тоста от 24 июня 1945 года в честь русского народа?

> Я пью, — говорил он на приеме после Парада Победы, — прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Перу Тарле принадлежит наибольшее количество работ, посвященных Отечественной войне 1812 года, изданных или переизданных в период Великой Отечественной. Кроме переизданий «Наполеона» (1942) и «Нашествия Наполеона на Россию» (1943), в 1941 году шесть раз издавались сокращенные варианты «Нашествия…», в 1941–1942 годах в «Библиотеке красноармейца» четыре раза переиздавалась его брошюра «Михаил Кутузов», и это не считая газетных и журнальных статей, в том числе специально предназначенных для красноармейцев.

Кульминации противопоставление Наполеона Гитлеру, так же, как антинемецкая риторика, достигает в предисловии к изданию «Нашествия…», вышедшему в свет в 1943 году:

> В самых необузданных мечтах своих великий завоеватель, пришедший в Россию в 1812 г. с целью покорить и поработить ее, не задавался такими чудовищно жестокими и, в то же время, нелепыми целями, как те, которые ставят перед собой тупые и гнусные палачи гитлеровской шайки <…> Много пришлось перетерпеть русскому народу от наполеоновского нашествия, но речи не может быть о каком бы то ни было сопоставлении поведения наполеоновской армии на русской земле со всеми бесчисленными злодеяниями подлой гитлеровской орды <…> [Наполеон] издавал суровые приказы против мародерства и против каких бы то ни было насилий над мирным населением. Конечно, эти приказы (особенно с третьего месяца войны) очень мало исполнялись, но все-таки до самого конца похода солдаты наполеоновской армии знали, что производить грабеж открыто нельзя, начальство не велит. Если бы Наполеону сказали, что какой-нибудь из его маршалов издал приказ вроде приказа генерала фон Рейхенау от 15 октября 1941 г. об убийстве населения занятых мест и о планомерном истреблении всех русских художественных и исторических ценностей, то он подумал бы, конечно, что этот маршал окончательно сошел с ума.

Тарле писал, что, если в составе наполеоновской армии наибольшими грабителями были немцы, а наиболее дисциплинированными — французы, в особенности императорская гвардия, то в ходе настоящей войны наиболее гнусные злодеяния над мирными жителями совершали элитные немецкие части, составленные из «наиболее оголтелых, озверелых, потерявших всяческий человеческий облик мерзавцев». Общий вывод историка звучал так:

> И в основных целях нашествия, и в характере действий неприятеля на русской территории существовала огромная разница между войной 1812 г. и Великой Отечественной войной. Между колоссом, возглавлявшим «великую армию» в 1812 г., и трусливым фашистским дегенератом, который посылает свою банду на смерть, лично пребывая в уютном берхтесгаденском бомбоубежище, — нет и не может быть ни малейшего сходства, как бы этого сходства «фюрер» ни жаждал. В одном отношении война 1812 года походит на Великую Отечественную войну: пламенный патриотизм и героизм русского народа готовят захватчикам такое же страшное поражение. На этот раз к чувству вражды по отношению к врагу примешивается еще и чувство ненависти, беспредельного презрения, доходящего до гадливости, чувство омерзения, заставляющее смотреть на подлых немецко-фашистских извергов как на грязных животных, как на своего рода чумных крыс, подлежащих беспощадному уничтожению.

Сюжеты, связанные с историей войны 1812 года, которые рассматривались советскими историками и публицистами, определялись преимущественно политическими задачами. Так, если в 1941 году особое внимание уделялось партизанской войне и организации народного ополчения, то в 1942‐м число публикаций, посвященных этим проблемам, резко сокращается, зато публикуется почти десяток брошюр и статей о М. И. Кутузове в связи с введением ордена имени прославленного полководца и со 130-летней годовщиной Бородинского сражения.

Что вполне естественно, Кутузов и далее оставался наиболее часто упоминаемым героем Отечественной войны 1812 года. Кульминации число публикаций о Кутузове достигло в 1945‐м в связи с его юбилеем — 16 сентября (по новому стилю) 1945 года исполнялось 200 лет со дня рождения полководца. В 1945 году число брошюр и статей о фельдмаршале превысило два десятка. Если говорить о других героях Отечественной войны 1812 года, то они редко удостаивались внимания. Собственно, можно говорить лишь о Денисе Давыдове, П. И. Багратионе и «кавалерист-девице» Надежде Дуровой.

Публикации В. Н. Орлова о Д. В. Давыдове появились еще в предвоенное время, в том числе подготовленный им основательный том «Военных записок» поэта-партизана, что существенно облегчило последующую работу пропагандистов. В 1941–1942 годах несколькими изданиями в Москве, Ленинграде и Свердловске в сокращенном варианте вышел «Дневник партизанских действий» Давыдова. В предисловии к свердловскому изданию (подписанному в печать 20 января 1942 года) некто А. Котов, не мудрствуя лукаво, писал: «В дни, когда весь советский народ ведет Отечественную войну с зарвавшимся врагом, славные партизанские традиции Дениса Давыдова оживают вновь в беспримерной по своему героизму борьбе наших советских партизан. Народ разжег партизанскую войну всюду, где бы ни ступила вражья нога». Процитировав соответствующий пассаж о партизанской борьбе из выступления Сталина по радио 3 июля 1941 года, автор предисловия заключал:

> Сотни тысяч народных мстителей в тылу неприятеля поднялись на борьбу с фашистскими захватчиками. Горит земля под ногами врагов на Украине, ничего доброго не сулят фашистам леса Белоруссии, боевой партизанский клич Дениса Давыдова — «теснить, беспокоить, томить, жечь неприятеля без угомона и неотступно» — снова звучит на Смоленщине. Все выше и выше поднимается священный огонь партизанской борьбы, выжигающий скверну немецко-фашистского нашествия. Советский народ, ведущий победоносную Отечественную войну с фашистскими варварами за родину, за честь, за свободу, с любовью вспоминает о героях Отечественной войны 1812 года. Их боевой дух, несгибаемая воля к победе и поныне живут в русском народе, в Красной Армии Советского Союза, защищающей священную землю своей родины.

Публикации по истории Отечественной войны 1812 года или упоминания о ней в том или ином контексте и далее носили преимущественно ситуативный, «назидательный» характер. Так, в связи с вступлением Красной армии на территорию Польши в «Блокноте агитатора Красной армии» была напечатана статья «Русские солдаты за границей», в которой говорилось о заграничных походах русской армии 1813–1814 годов:

> Русская армия прошла многие страны и везде оставила о себе добрую память. При вступлении русских войск в Варшавское герцогство главнокомандующий русскими армиями Кутузов издал приказ, в котором говорилось: «Смотреть за нижними чинами, чтобы не заводили ссор с обывателями, не озлобляли их упреками или бранными словами». Офицер Михайловский в своих воспоминаниях о походах 1813 года писал: «Жителям герцогства нельзя было жаловаться на русских: армия наша соблюдала величайший порядок».

Какова была эффективность пропагандистской работы на историческом материале, конкретно на материале Отечественной войны 1812 года? Ответить на этот вопрос вряд ли возможно. Общим местом является утверждение, что в годы Великой Отечественной войны история стала «средством „духовной мобилизации“ советского народа». Подобные умозаключения основываются, как правило, на заявлениях самих историков или политработников, статистических материалах, вроде числа прочитанных лекций, изданных брошюр, статей и т. п. Так, автор статьи, специально посвященной «историко-патриотическому воспитанию в годы Великой Отечественной войны» и опубликованной совсем недавно в ведущем российском историческом журнале, уверенно пишет: «Результатом проводившейся в стране огромной совместной работы по историческому просвещению и воспитанию историей стал стремительный рост интереса к событиям прошлого, расширение исторической эрудиции у советских граждан. Проявлений этого — множество». В качестве примеров этого «множества» сообщается, что когда войска 3‐го Украинского фронта, освобождавшие Болгарию, проходили мимо памятника русским солдатам — участникам войны 1877–1878 годов, политработники рассказали солдатам о значении Русско-турецкой войны для освобождения балканских стран от турецкого ига и провели митинг; что «проходя памятники участникам Отечественной войны 1812 г., советские солдаты всегда отдавали им воинские почести, проводились собрания и митинги, рассказывающие о войне с Наполеоном». Вслед за утверждением, что «многочисленные отклики фронтовиков на работу историков и писателей красноречиво свидетельствуют о том, что она была необходимой составляющей формирования патриотического сознания», также следует ряд примеров.

Нетрудно заметить, что все приведенные в доказательство «расширения исторической эрудиции» советских граждан факты свидетельствуют о деятельности тех же политработников или, точнее, о своевременно предоставленных ими отчетах. Отрывочные сведения о восприятии историко-патриотической пропаганды, которые можно найти в дневниках и воспоминаниях современников, принадлежат, как правило, сравнительно образованным городским жителям, часто — творческим работникам и вряд ли отражают настроения большинства населения. Это большинство было не слишком образованным, и дневники или воспоминания, оставленные «простыми» людьми, встречаются крайне редко. Согласно переписи 1939 года, на каждую тысячу жителей СССР приходилось статистически 77,8 человека со средним образованием (включая неполное среднее — 7 классов и неполное высшее) и 6,4 — с высшим. Данные по РСФСР немногим отличались от общесоюзных: на каждую тысячу жителей приходилось 76,9 человека со средним образованием и 6,6 с высшим.

Выяснить влияние чтения на сознание людей так же сложно, как понять, насколько читались многочисленные публикации на тему истории Отечественной войны 1812 года. Исключение здесь составляют книги Тарле, пользовавшиеся огромной популярностью. Однако их покупателями и читателями опять-таки были люди преимущественно городские и образованные. Интересные и вполне реалистичные сведения об отношении к лекциям на исторические темы и о методах их организации привел М. Г. Брагин, автор биографии М. И. Кутузова. Выступая на заседании Лекционного бюро при Комитете по делам высшей школы при СНК СССР, проходившем под председательством А. Я. Вышинского 4 августа 1943 года, он поднял вопрос «о проникновении нашей работы в массы». По его данным, «на лекции в Политехническом музее о Кутузове присутствовало 30–40 чел., на лекции на заводе в Кунцеве присутствовало 3 тыс. чел.». Столь разительная разница легко объяснима: посещение лекций в Политехническом музее было делом добровольным, что же касается завода, то вряд ли можно сомневаться, что была проведена «организационная» работа, о необходимости которой говорил и сам Брагин. Он же заметил, что «хотелось бы иметь лекции об иностранных армиях, лекции на злободневные темы. Вот эта злободневность массы больше всего интересует».

Выступая на заседании, Вышинский сообщил, что «возникновению этого дела мы обязаны инициативе тов. Сталина». Адресатом публичных лекций должен был стать «средний советский активист», который и есть «полк советской интеллигенции», «характер лекций должен определяться средним уровнем советского интеллигента». Правда, согласно Вышинскому, речь шла о низшем слое советских относительно образованных граждан: квалифицированных рабочих, квалифицированных мастерах, младших офицерах Красной армии. Как правило, они имели образование в объеме 7 классов или ниже. Вышинский специально подчеркивал, что речь не идет об организации лекций для учителей или научных работников.

Насколько можно судить по записям современников, отношение интеллигенции к возрождению традиций прошлого и апелляции, в числе прочего, к истории Отечественной войны 1812 года было смешанным, чаще скептическим, хотя в целом как будто позитивным.

Услышав в начале декабря 1941 года по радио симфонию Чайковского «1812‐й год», московский журналист Н. К. Вержбицкий не преминул заметить, что она «была запрещена 24 года, ибо в ней есть царский гимн „Коль славен“: „Славься ты, славься, наш русский царь“ и т. п.» Он же весьма скептически оценивал уровень «наглядной агитации» на материале произведений Л. Н. Толстого: «Выставка „Героизм русского народа в произведениях Л. Толстого“, устроенная в полутемном проходе метро („Охотный ряд“), производит жалкое впечатление. Случайные цитаты, случайные репродукции».

Вержбицкий был «из бывших», однако зигзаги советских историков в интерпретации российской истории, так же как ставшие неожиданными для многих нововведения вроде погон, вызывали скептическую реакцию вполне советских молодых людей, выросших при советской власти и/или ей преданных.

Узнав о введении орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского, журналистка Ирина Эренбург (дочь писателя) записывает: «Как будто орденами можно победить?» Не исключено, что ее реакция на учреждение новых орденов объяснялась текущими событиями: цитируемая запись от 26 июля 1942 года начинается со следующих фраз: «Сводка: ожесточенные бои. Ростов, Цымлянская (так! — О. Б.), Новочеркасск. Воронеж. Значит — сданы».

Накануне нового 1943 года военный переводчик, недоучившийся студент ИФЛИ 21-летний старший лейтенант Владимир Стеженский прочел в немецком историческом журнале заметки по истории России, в которых проводилась мысль об азиатском характере Московии, а после записал в дневник собственные размышления о советской исторической науке:

> При всей неразберихе и разноголосице, которые господствовали в течение долгого времени в нашей исторической науке, фашистским историческим писакам нетрудно сейчас состряпать свою «Историю России», ссылаясь на труды наших историков и издеваясь над откровениями, которые в последнее время столь популярны, вроде превращения Ивана Четвертого в народолюбивого демократа и гуманиста. А вполне объективная историческая концепция вряд ли когда-нибудь у нас утвердится. Хоть и издевались у нас над принципом Покровского, что «история есть политика, опрокинутая в прошлое», но этого принципа все-таки придерживаются. Менялась наша политика, менялись и исторические концепции.

Внешние изменения, в том числе погоны, которые, по замыслу советского руководства, должны были поднять авторитет командиров, встречали со смешанными чувствами: недоумение и скептицизм постепенно вытеснялись, уступая место самоуважению. Ироничный одессит Борис Сурис записывает в марте 1943 года: «Наши нацепляют погоны, в штабе вызвездило, аж глазам больно. Кое на ком погоны сидят, как ермолка на свинье, но вообще зрелище внушительное и солидное».

Капитан Михаил Коряков, журналист, отправленный в пехоту за посещение церкви, вспоминал, что, когда полк резерва, в котором он служил, оказался (дело было уже в 1945 году) недалеко от Бунцлау, где умер и был похоронен Кутузов, замполит отправил его собирать материалы о кутузовских местах для последующего использования в политбеседах.

> Покойно и мягко несла нас машина по дороге, обсаженной вековыми дубами, — вспоминал Коряков. — Думалось: может, таким же теплым весенним вечером ехал по этой дороге в коляске старый Кутузов. Может, эти дубы, тогда молодые, простирали ветви над эскадроном, который вел Николай Ростов. Нет чувства сильнее, нежели чувство национальной гордости, — грудь распирало от радости, что вот, спустя сто с лишним лет, мы, русские, снова вступаем в Бунцлау, и я еду искать в этом городе памятники русской славы.

Коряков писал воспоминания за границей, он стал «невозвращенцем» в 1946 году, так что никакого давления не испытывал.

Еще раз повторю: все цитированные выше тексты принадлежат интеллигентам, составлявшим в то время количественно очень незначительную часть советского общества. Труднее всего понять, как реагировали на историко-пропагандистские усилия власти крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения и костяк Красной армии.

Редкий случай услышать голоса крестьян дает дневник М. М. Пришвина, жившего в годы войны в деревне недалеко от Переславля-Залесского и ставшего для крестьян «своим». Пришвин записывает (возможно, не без литературной обработки) диалог двоих крестьян, именуемых им, вероятно, условно, Иваном Кузьмичом и Петром Кузьмичом.

> Иван Кузьмич говорил: — Как уменьшился орден Ленина с тех пор, как появились ордена Александра Невского, Суворова и Кутузова, вы заметили? Просто удивительно: драли нас, драли нас, четверть века гнали нас, строили, строили, и все разрушено. А что раньше наживали, и что к этому за четверть века прибавили — все до основания, и остаются только ордена царских генералов…

> Петр Кузьмич на это сказал: — Мало кто понимает, в чем тут дело, но как я понимаю, иначе нельзя понимать. Наша картина показывает нам картину прежних времен. Наговорили нам тогда, что есть у нас родина, отечество, герои, царь, Бог и все это разное. А как нынче всмотришься, все это был обман: ничего не было, и Кутузов, и Суворов — ничего особенного, просто высшие чиновники: выбор счастья пал на них. Только тогда были вовсе глупые люди и все верили в обман, а теперь все стали умные, никто не верит, но по необходимости веры выдумывают и оправдание мудреца, который сказал: если бы не было Бога, то его надо было бы выдумать. Вот и выдумываем теперь Суворова, Кутузова, родину, отечество.

Цитированный уже мною Георгий Федотов еще в 1937 году писал, что «официальная Россия, бесспорно, нуждается в оформлении своего национального сознания», и указывал, что противоречия, которые предстоит преодолеть «ковачам русского национального синтеза», едва ли преодолимы, ибо, когда «Ленина надо мирить с Карамзиным, тут воображение отказывается работать».

В период Великой Отечественной войны историками (вместе с другими деятелями культуры) — по прямому указанию или по намекам сверху — была предпринята, прежде всего на материале истории Отечественной войны 1812 года, попытка примирить условную «Россию Карамзина» с Россией Сталина, изобразить отечество, которое бы отвечало представлениям различных слоев советского/русского общества. Насколько эта попытка оказалась успешной, как на самом деле советские люди воспринимали усилия армии пропагандистов, одним из передовых отрядов которых были историки, — это вопрос, на который еще предстоит ответить.

### Репрессии против верующих накануне и во время Великой Отечественной войны

Верхней хронологической границей подавляющего большинства исследований по истории сталинизма является, как правило, 1941 год. Существенно меньшее, хотя тоже немалое, число работ посвящено послевоенному периоду. Война, по словам Стивена Ловелла, обычно рассматривается историками сталинизма в качестве «катастрофической интерлюдии между двумя фазами сталинизма: турбулентной и кровавой эрой 1930‐х годов и глубокими заморозками поздних 1940‐х… Невоенные историки (nonmilitary historians) не знают толком, что делать с периодом войны».

В полной мере это относится к репрессивной политике военного времени. В 1941–1945 годах, включая предвоенные и послевоенные месяцы, судами общей юрисдикции, военными трибуналами и разного рода специальными судами (не считая осужденных Особым совещанием при НКВД) было осуждено свыше 16 миллионов человек. Это превосходит любой сопоставимый по времени период советской истории. Однако история репрессий военного времени остается исследованной довольно фрагментарно.

В настоящей главе я рассматриваю особенности репрессий против «служителей культа» и «простых» верующих накануне и в период Великой Отечественной войны, преимущественно на ее начальном этапе. В литературе, посвященной отношению советских властей к религиозным институциям (прежде всего к Русской православной церкви) во время войны, преобладают исследования об изменениях в политике власти, нежели о ее преемственности. Это вполне объяснимо, но, на мой взгляд, нередко приводит к искажению реальной картины.

Формально верующих преследовали не за исполнение религиозных обрядов или пропаганду религии, а за «контрреволюцию». Так, проверявший работу Чкаловского областного суда по делам о контрреволюционных преступлениях представитель НКЮ СССР указал на недопустимые формулировки в приговоре к расстрелу за «антисоветскую агитацию» грузчика ИТК-3 в Орске Емельяна Дегтярева. В приговоре облсуда от 14 сентября 1941 года говорилось: «15 июня 1941 года восхвалял религию и духовенство», «проводил антисоветскую агитацию религиозного характера, восхвалял царский строй и религию, призывая заключенных встать на защиту религии». «Нет нужды доказывать, — заключал проверяющий, — что такая недопустимо небрежная формулировка, из которой можно сделать вывод, что Советское государство, якобы, преследует религию, является политически вредной».

Думаю, не надо пояснять, что советское государство занималось именно этим.

Дела против верующих квалифицировались, как правило, по статье 58–10 Уголовного кодекса РСФСР и соответствующим статьям УК союзных республик, иногда по статье 58–14 (контрреволюционный саботаж).

Статья 58–10 (пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений) была наиболее «популярной» «контрреволюционной» статьей. Статья 58–10, часть 1 в мирное время предполагала наказание в виде заключения на срок не менее 6 месяцев. Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекли за собой применение «высшей меры социальной защиты», предусмотренной частью 2 статьи 58–10, — расстрела.

Статья 58–14 (контрреволюционный саботаж), то есть «сознательное неисполнение кем-либо определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата», влекла за собой лишение свободы на срок не ниже одного года, а при особо отягчающих обстоятельствах — расстрел.

Основным «поставщиком» дел по священнослужителям и верующим был НКВД. «Церковники и сектанты» состояли на учете в НКВД наряду с «участниками антисоветской деятельности бывших политпартий, организаций и групп, троцкистско-бухаринской агентурой иноразведок; эсерами всех оттенков; меньшевиками; анархистами; участниками антисоветской деятельности буржуазно-националистических партий, организаций и групп; бывшими офицерами, жандармами, полицейскими, политбандитами и др.; бывшими кулаками, помещиками, торговцами, фабрикантами и т. п.». В статистических материалах НКВД соответствующая графа именовалась «по окраскам учета». Лексика после начала войны нисколько не изменилась. Не изменились и первоочередные объекты репрессий.

Русская православная церковь (РПЦ), крупнейшее религиозное объединение на территории СССР, в 1930 году насчитывала около 30 тысяч приходов, 163 епископа. К 1941 году число действующих храмов сократилось до 3732, причем 3350 из них находились на территориях, вошедших в состав СССР в 1939–1940 годах. К 1941 году, по разным оценкам, число репрессированных священнослужителей составило от 50 до 140 тыс. человек, а общее число «репрессированных за веру» — около 350 тыс. В РСФСР в 25 областях не было ни одного действующего храма, в 20 — от одного до пяти. На Украине были закрыты все православные церкви в шести областях, по одной действовали в трех. В Киевской епархии оставалось в 1940 году два прихода с тремя священниками. Для сравнения: в 1917 году в епархии насчитывалось 1710 церквей и 1435 священников. В 1939 году из архиереев на своих кафедрах оставались Патриарший местоблюститель митрополит Московский и Коломенский Сергий, митрополит Ленинградский Алексий (Симанский), архиепископы — Петергофский Николай (Ярушевич) и Дмитровский Сергий (Воскресенский). Двое последних были агентами НКВД. Точнее, НКВД считал их своими агентами. По наблюдению О. Ю. Васильевой и И. Соловьева, «положение самого митрополита Сергия (Страгородского)… напоминало марионеточное управление». Церковь не являлась юридическим лицом, не имела собственного счета, издательства, какого-либо канала по взаимодействию с властью. Не лучше было положение других конфессий и разного рода религиозных групп.

В конце 1939‐го и в 1940 году РПЦ неожиданно оказалась востребована властью в связи с присоединением Западной Белоруссии и Западной Украины, а затем прибалтийских республик, Бессарабии и Северной Буковины. На этих территориях действовали 3350 православных храмов, а приступить к немедленной ликвидации религиозных институций на вновь присоединенных территориях было политически нецелесообразно. На священнослужителей присоединенных областей властями было сочтено необходимым «распространить марионеточную по существу юрисдикцию в условиях нового для них общественного строя». Выполнять решение Сталина, принятое по представлению НКВД (формально — Московской патриархии), были направлены архиепископы Николай (Ярушевич) и Сергий (Воскресенский), управляющий делами Московской патриархии. Николай возглавил учрежденный 28 октября 1940 года по указу митрополита Сергия (Страгородского) Западный экзархат, в который входили западноукраинские и западнобелорусские епархии. Он был возведен в сан митрополита Волынского и Луцкого, затем Киевского. В конце 1940 года Сергий (Воскресенский) прибыл в Ригу, в начале 1941‐го был назначен митрополитом Виленским и Литовским, а затем возглавил Прибалтийский экзархат, учрежденный 14 марта 1941-го. В декабре 1940 года временное управление Кишиневской епархией было поручено епископу Тульскому Алексию (Сергееву).

«Колонизаторская» миссия РПЦ на присоединенных в 1939–1940 годах территориях дала Церкви отсрочку, однако не изменила конечных целей советского государства по ликвидации религиозных институций. Закрытие храмов и аресты священников продолжались, хотя и не с прежней интенсивностью. К примеру, в 1939–1940 годах в Пермской (с 1940-го — Молотовской) области было закрыто 139 православных молитвенных зданий. В первой половине 1941 года были закрыты 32 церкви и 5 часовен, включая единственный еще действовавший в Молотове храм. Последнее решение о закрытии церквей было принято Молотовским облисполкомом 20 июня 1941 года. В области осталось, по разным оценкам, от 6 до 11 храмов. Мнения исследователей о числе действующих православных храмов на «старых» советских территориях накануне войны расходятся: от 100 до 350–400. В любом случае это число было ничтожным.

Массовое закрытие храмов загнало верующих в подполье: любое молитвенное собрание могло быть квалифицировано как контрреволюционное сборище, а группа верующих приравнена к контрреволюционной организации. В этом случае к статье 58–10 добавлялась статья 58–11: «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению… контрреволюционных преступлений, приравнивается к совершению таковых и преследуется уголовным кодексом по соответствующим статьям». Это служило отягчающим обстоятельством наряду с «использованием религиозных пережитков» и могло подвести под расстрел. В случае с группами «церковников и сектантов» задача сотрудников НКВД и прокурорско-судейских работников облегчалась тем, что верующие не возносили молитв за здравие советских вождей. Любые критические слова в адрес власти интерпретировались как антисоветская агитация, которая и объявлялась главной целью «организации». К этому иногда добавлялись — в зависимости от усердия следователей и их способности выбить нужные показания — террористические намерения или подготовка вооруженного восстания, которые приписывали деятельности представителей любых конфессий.

Согласно статистике НКВД, в 1939 году были арестованы 987 «церковников и сектантов», в том числе 414 «служителей культа». По мнению М. В. Шкаровского, на сокращение арестов в десятки раз по сравнению с 1937–1938 годами повлияло «улучшение государственно-церковных отношений». От Церкви в этих отношениях зависело очень мало, если вообще что-либо зависело; она не имела возможности каким-либо образом повлиять на эти отношения. Резкое сокращение репрессий против священнослужителей и мирян имело другие причины. Год 1939‐й уникален в истории репрессивной практики. Большой террор был остановлен, как и начат, практически одномоментно, постановлением ЦК и СНК от 17 ноября 1938 года «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Началась интенсивная чистка НКВД от «ежовцев»; ответственность за «перегибы» была возложена на исполнителей. В рамках так называемой бериевской оттепели в 1939 году были освобождены около 110 тысяч человек, а вновь арестованы 44 731 (в 15 раз меньше, чем в предыдущем году), причем 65,6 % всех арестов были произведены в западных областях Украины и Белоруссии. Таким образом, резкое снижение числа арестованных среди верующих (речь идет об абсолютных цифрах: по моим подсчетам, доля арестованных «церковников и сектантов» среди всех арестованных осталась практически неизменной по сравнению с 1938 годом — чуть более 2 %) объясняется «феноменом 1939 года». Можно было бы предположить, что соотношение арестованных среди «церковников и сектантов» соответствует доле арестованных на «старых» и новообретенных советских территориях, однако это не так. В 1939 году в западных областях БССР и УССР был арестован «всего лишь» 51 «служитель культа».

Аресты священников в присоединенных в 1940 году прибалтийских республиках также носили «точечный» характер: НКВД интересовали участники Белого движения и причастные, хотя бы в прошлом, к какой-либо политической деятельности. Так, в Эстонии и Латвии в 1940–1941 годах арестовали по 16 служителей православной церкви и причастных к ней. Почти все арестованные были расстреляны, погибли при невыясненных обстоятельствах или умерли в заключении. Показательно дело отставного епископа Печерского Иоанна (Н. А. Булина), арестованного 18 октября 1940 года в Петсери (Эстония). В 1932 году епископ Иоанн, отстаивавший интересы русских прихожан, был отстранен от службы в Эстонской православной церкви в результате конфликта с ее руководством. Он жил у родных как частное лицо. После ареста Булина поместили в тюрьму в Таллине, затем перевезли в Ленинград. Его обвинили в том, что он «в проповедях с амвона выступал против Советского правительства и Коммунистической партии», а также состоял «председателем комиссии для собирания материалов по биографиям погибших при Советской власти в России русских архипастырей, пастырей и церковных деятелей с целью издания их потом в печати». Восемнадцатого апреля 1941 года Ленинградским областным судом Булин был приговорен к смертной казни. Его расстреляли 30 июля. Патриарший местоблюститель митрополит Сергий признал Иоанна в звании епископа Печерского и в письме главе Эстонской апостольской православной церкви митрополиту Александру (Паулусу) от 13 декабря 1940 года предложил определить ему архиерейское служение, не ведая, что тот уже почти два месяца находился в тюрьме.

Таким образом, львиная доля «церковников и сектантов» в 1939–1940 годах была арестована на «старых» советских территориях. Они по-прежнему оставались одной из главных мишеней НКВД. В инструкции зам. наркома НКВД УССР А. З. Кобулова начальнику УНКВД новообразованной Сумской области от 3 июля 1939 года предписывалось «срочно приступить к выявлению на территории области сектантских групп: иеговистов, адвентистов, евангельских христиан, баптистов, церковников ИПЦ, старообрядцев, тихоновцев и еврейских клерикальных организаций. Взять в активную разработку руководящий состав религиозных обществ — попов, дьяконов, архимандритов, раввинов, проповедников сект, мобилизовав внимание агентуры на выявление их связей и практической антисоветской деятельности». Понятно, что это не было личной инициативой Кобулова.

В 1940 году число арестов «церковников и сектантов» возросло по сравнению с 1939‐м более чем в два раза: был арестован 2231 человек, включая 910 «служителей культа». Число арестованных по религиозным мотивам было даже несколько выше: в отношении еврейских организаций в скобках пояснено: «сионисты, клерикалы». Статистика, очевидно, неполна, но позволяет проследить динамику репрессий.

По словам протоиерея В. А. Цыпина, после разгрома Польши, когда «потенциальный противник вышел на границы нашего государства», «над страной нависла грозная военная опасность, которая побуждала к единению, к преодолению вражды и ненависти… В последние предвоенные месяцы давление на Русскую Православную Церковь ослабло, волна репрессий утихла». Статистика арестов свидетельствует об обратном: действия НКВД-НКГБ, отвечавших за «взаимодействие» с религиозными институциями в условиях нарастания военной угрозы, были прямо противоположными и вполне предсказуемыми — расширение и ужесточение репрессий. В первом полугодии 1941 года были арестованы 1618 «церковников и сектантов». Власть по-прежнему видела в «служителях культа» и верующих ненадежные и враждебные элементы. Надо сказать, что она приложила немало усилий, в особенности в 1930‐е годы, чтобы превратить их в таковые. Теперь пришло время пожинать плоды собственной политики.

Репрессивные органы относили священнослужителей и верующих любых конфессий и религиозных групп к противникам советской власти. НКВД никогда не прекращал борьбу с ними: вопрос заключался в масштабах репрессий и степени их жестокости. Репрессии против верующих становились предметом специальных исследований, им уделялось внимание в общих работах по истории РПЦ и некоторых других религиозных объединений и в работах по истории репрессий в целом. Оценки числа репрессированных «за веру» существенно разнятся.

Исследователи репрессий против верующих обращаются преимущественно к следственным делам и довольно редко — к судебным материалам. Между тем основным «инструментом» репрессий в предвоенный период были суды общей подсудности. В значительной мере они сохраняли эту роль в первые полтора года войны. Всего по делам о «контрреволюционных преступлениях» судами всех видов в 1941–1945 годах были осуждены 640 629 человек; 108 024 из них осуждены верховными судами союзных и автономных республик, краевыми и областными судами. К этому числу следует прибавить 28 326 человек, осужденных лагерными судами, лагерными отделениями и постоянными сессиями верховных судов союзных и автономных республик, краевых и областных судов. Львиная доля дел о контрреволюционных преступлениях, рассмотренных судами общей подсудности, приходится на 1941–1942 годы — в этот период были осуждены 72 694 человека, а с учетом постоянных сессий «гражданских» судов в лагерях — почти 90 тыс. Наибольшую часть дел о контрреволюционных преступлениях в 1941–1945 годах рассматривали военные трибуналы. Всего ими были осуждены 471 988 человек. Однако во второй половине 1941 года, когда в условиях военного времени резко возросла численность и расширилась компетенция военных трибуналов, судами общей подсудности было рассмотрено наибольшее число дел о контрреволюционных преступлениях.

Материалы военных трибуналов в основном остаются недоступными для исследователей. В то же время архивы Наркоматов юстиции СССР и РСФСР, Верховного суда (далее — ВС) СССР неплохо сохранились и в значительной своей части открыты. Эти материалы и являются преимущественно источниковой основой настоящей статьи.

Надзорные дела ВС СССР содержат сведения об окончательном решении судеб осужденных, включая историю прохождения жалоб или прошений о помиловании. В наиболее полную на сегодняшний день базу данных по жертвам политических репрессий, включающую более трех миллионов человек, нередко попадают сведения только по первому делу репрессированного, в частности, если сведения взяты из региональных книг памяти. В случае повторного осуждения лагерным судом сведения зачастую отсутствуют. Кроме того, в надзорных делах ВС СССР представлены данные по всей стране, всем конфессиям и религиозным группам.

Статистика репрессий против верующих в судебной системе не велась. Во всяком случае, нам не удалось ее обнаружить. Поэтому «техническая» сложность работы с надзорными делами ВС СССР заключается в том, что приходится просматривать дела по статьям 58–10 и 58–14 de visu. Разумеется, дела надзорного производства — выборка, но, на мой взгляд, достаточно репрезентативная для понимания особенностей карательной политики в военный период в отношении верующих.

Смертные приговоры религиозным активистам выносились в первой половине 1941 года едва ли не чаще, чем любым другим «контрреволюционерам». Приведу несколько характерных дел, приговоры по которым были вынесены весной 1941 года, однако утверждены уже после начала войны.

Трофим Кармальский 23 марта 1941 года был приговорен к расстрелу ВС Татарской АССР за то, что, «являясь членом религиозной секты старообрядцев и будучи враждебно настроенным к Существующему Советскому строю систематически среди населения используя религиозные предрассудки верующих вел контрреволюционную агитацию по адресу Сов. власти и ВКП(б), занимался вербовкой новых лиц в антисоветскую сектантскую организацию». Среди прочего ему вменялось распространение «провокационных слухов о войне». Расстрелян Кармальский был 24 июля 1941 года, через месяц после того, как война на самом деле началась.

Павел Куркин-Курка 9 мая 1941 года был приговорен Орловским облсудом к расстрелу за то, что «на протяжении ряда лет вел к. р. агитацию, используя при этом религиозные предрассудки масс». Расстрелян 30 июля 1941-го. Тем же судом 20 апреля 1941 года был приговорен к расстрелу Григорий Подымов за то, что он, «состоя ряд лет в группе сектантов (евангелистов)», под видом религиозных обрядов «систематически и организованно проводил контрреволюционные сборища». Расстрелян 2 августа 1941 года.

Верховным судом Туркменской ССР 16 мая 1941 года были приговорены к расстрелу Мулла Курамбаев, Юсуп Метчан, Мулла Оразметов, Матгафур Абдурахманов, Абдурахман Бабаниязов. Осужденные якобы «под видом отправления религиозных обрядов неоднократно созывали нелегальные сборища, где обсуждались вопросы вооруженного выступления против Советской власти». Девятого июля 1941 года приговор был утвержден председателем ВС СССР.

Десятого мая 1941 года Вологодским облсудом по статьям 58–10, ч. 2 и 58–11 был приговорен к расстрелу «служитель религиозного культа (священник)» Николай Милонов. Согласно обвинительному заключению, Милонов,

> возвратившись в 1934 г. из лагеря за отбытием срока наказания, установил связь с к/р организацией, руководимой архиепископом Ряшенцевым, и по его поручению проводил к/р работу среди религиозно настроенных лиц, используя религиозные предрассудки масс. В течение 1939–40 гг. Милонов под видом молений на частных квартирах устраивал к/р сборища, на которых систематически велась к/р агитация.

По тому же делу к различным срокам заключения были приговорены 15 участников «контрреволюционных сборищ», в их числе 11 женщин. Первого августа 1941 года священник был расстрелян.

Архиепископ Варлаам (в миру Виктор Степанович Ряшенцев, 1878 г. р.), упомянутый в деле Милонова, в 1920–30‐х годах неоднократно арестовывался, провел несколько лет в тюрьмах и лагерях. С 1933‐го находился в ссылке в Вологде, где совершал тайные богослужения дома; создал небольшие женские монашеские общины из числа монахинь закрытых обителей. Одиннадцатого ноября 1940 года был арестован, 26 августа 1941‐го Вологодским облсудом приговорен к расстрелу. Расстрел был заменен Президиумом ВС СССР на 10 лет заключения в лагере. Скончался в тюрьме в Вологде 20 февраля 1942 года.

В первом полугодии 1941 года, в особенности после начала войны, массовым явлением было осуждение верующих в лагерях. Они нередко держались группой, к тому же некоторые отказывались выходить на работу в воскресенье и в религиозные праздники. Последнее подпадало под статью 58–14 (контрреволюционный саботаж). Репрессии носили исключительно жестокий характер, им подвергались верующие независимо от пола и возраста.

Четырнадцатого мая 1941 года Архангельский облсуд приговорил к расстрелу Анну Базилюк, отбывавшую наказание в Ягринлаге НКВД, — за отказ от работы по религиозным убеждениям. К тому же она «в бараке среди заключенных высказывала контрреволюционные измышления, направленные против Советской власти, против руководителей Советского Правительства, восхваляя при этом царский строй». Расстреляна 2 августа 1941 года.

Прохор Буров 27–28 мая 1941 года был осужден лагерным судом по статьям 58–10, ч. 1 и 58–14 к расстрелу. Буров, «отбывая наказание в Нижне-Амурском лагере НКВД, систематически вел среди заключенных к. р. агитацию, исходя, якобы, из своих религиозных убеждений. Не работая сам, Буров призывал и других заключенных не работать в воскресные дни». Слова «в воскресные дни» зачеркнуты, что создавало впечатление полного отказа от работы и усиливало обвинение. Тридцатого июня 1941 года ВС СССР приговор был оставлен в силе, 28 июля — приведен в исполнение.

Семнадцатого июня 1941 года лагерной сессией Куйбышевского облсуда были приговорены к расстрелу Макар Фиошкин, Петр Попадьин, Никифор Голиков, Михаил Комаров, которые якобы «внедряли в массу заключенных свои религиозные убеждения, призывали заключенных не работать в воскресные дни и религиозные праздники». Двадцать четвертого июля 1941 года приговор был утвержден ВС СССР, 6 августа — приведен в исполнение.

Согласно указаниям НКЮ, в информации о делах не должны были цитироваться антисоветские высказывания, послужившие основанием для обвинения, они должны были излагаться в самом общем виде. В очень немногих делах надзорного производства сохранились документы, позволяющие понять, что именно служило основанием для вынесения смертных приговоров верующим.

Двадцать шестого марта 1941 года Архангельский областной суд приговорил заключенных Пинежского лагеря П. П. Басова, А. К. Скудину, А. П. Паранову по статьям 58–10, ч. 2 и 58–11 к расстрелу, Н. Н. Андрееву и М. Н. Клевачева — к тюремному заключению сроком на 10 лет. Они обвинялись в том, что «организовались в контрреволюционную сектантскую группу, как баптисты и сектанты в прошлом. Под предлогом религиозных убеждений систематически проводили сборища в бараках и на работе, на которые привлекали и других заключенных. На сборищах читали выписки из евангелия и целую массу рукописей написанных Парановой и Скудиной в стихах и прозой, явно контрреволюционного содержания с призывом бороться с Советской властью».

ВС РСФСР заменил Басову расстрел на 10 лет тюрьмы. Анастасия Паранова и Александра Скудина подали прошения о помиловании. В прошении, датированном 25 мая 1941 года, Паранова писала:

> Обвинялась я в следующем: 1. Писание контрреволюционных рассказов и отправка их на волю моей матери а) «Город вольный» (Который я писала просто, как религиозный рассказ), б) рассказ о «От Архангельска до Карелихи [нрзб.]» — описание Севера и этапа — этап был очень тихий — шли старушки, погода благоприятствовала, но было в этапе несчастье — одна женщина бежала и в побеге была ранена. Этим случаем я делилась с моей матерью. (Рассказы мать не получила.) 2. Разговор с з/к Зильберт о голоде 1933 года в городе Саратове. Это я рассказывала о переживаниях нашей семьи и близких — об этом я призналась на следствии и суде. 3. Ряд разговоров религиозного характера с заключенными. Признала полностью — правда разговоры эти были свидетелями переданы не точно — очевидно по причине их незнания вопросов, о которых был разговор. 4. Систематическая контрреволюционная связь с другими баптистами. Связь признала полностью, но как связь не с целью контрреволюции, а чисто религиозную. <…> Прошу партию и правительство в лице Президиума Верховного Совета Союза Социалистических республик — оказать мне помилование — желаю жить, трудиться, радоваться — быть полезным человеком нашей страны <…> Отбывая срок наказания по ст. 58 пункт 10–11 в Кулойлаге НКВД Пинежского отделения на лаг. пункте Карелиха с 11/I 1938 года по 10/XII 1939 года 2 года работала в плановой части — статистиком и нормировщиком. <…> Жила я в женском общежитии среди исключительно уголовных женщин — их жизнь, наполненная пороками и преступлением, страшно тяжело мною переживалась; она оскорбляла меня и я часто украдкой плакала и этим горем мне не с кем было поделиться — тогда я написала религиозный рассказ «Город Вольный» — где описывались видимые мною пороки. Этот рассказ я попыталась прочесть сотрудникам з/к Жукову и Хохову (они уважали меня), но они не пожелали читать его до конца. Тогда я послала этот рассказ матери, но она не получила его. <…> В хоз. части работали молодые люди, которые с любопытством расспрашивали меня о моих убеждениях — я… отвечала. Удовлетворив свое любопытство, они смеялись надо мной, и были случаи, стыдно сказать — я плакала. <…> В общежитии я жила совместно с з/к, з/к Скудиной и Андреевой и мы совместно восстанавливали на бумаге наше любимое: евангелие и гимны — приложено в деле, но эти записки читать никому не давали. Убедительно прошу Президиум Верховного Совета Социалистических республик отменить мне данный приговор, заменив таковой соответствующим сроком. Хочу жить, радоваться, быть полезной нашей советской родине… Еще и еще и еще прошу снисхождения — дарование мне жизни (мне не верится в расстрел). Я много виновна перед законом и моей совестью и все же прошу прощения и обещаю быть разумным и полезным человеком.

В прошении о помиловании Александра Скудина подчеркивала, что, вопреки приговору, она не была «руководителем и организатором баптистской группы, ни в прошлом, ни в настоящем». «Религиозную агитацию среди своих единоверцев баптистов» она не считала

> большим преступлением перед советским правительством, зная, что на воле есть собрания баптистов, на которых проповедуется евангелие и поются эти гимны и до моего сознания не доходило еще то, что обмен с единоверцами религиозной писаниной можно считать за агитацию, так как они уже сагитированы, т. е. уже верующие, я смотрела на это просто, как на поддержание духа в трудную минуту. …В отношении клеветы на Советское правительство, как на власть от Антихриста… никак не могу взять на себя эту вину, так как это убеждение противоречит моему евангельскому убеждению, что всякая власть от Бога и ужиться одно с другим эти убеждения не могут.

Радоваться жизни ни Анастасии Парановой, ни Александре Скудиной не довелось: 22 июля 1941 года Президиум Верховного Совета СССР отклонил их прошения о помиловании. 1 августа обе женщины были расстреляны.

Анастасия Паранова (1910 г. р.) до своего ареста 29 декабря 1936 года работала экономистом областного земельного управления в Саратове. Пятого июня 1937 года была приговорена Саратовским облсудом к 8 годам заключения в лагере за антисоветскую агитацию (не мог же советский суд приговорить за веру!). Каких-либо сведений об Александре Скудиной обнаружить не удалось. В базе данных о жертвах политических репрессий содержатся сведения лишь о первом осуждении Парановой, по которому она была реабилитирована 24 декабря 1957 года.

В первые дни войны аресты подозрительных, в том числе активных верующих, начались по всей стране, включая местности, находившиеся за тысячи километров от театра боевых действий. В Москве 22 июня (не позднее 7 часов утра!) по предписанию начальников управлений НКГБ и НКВД по Москве и Московской области были приготовлены списки на немедленный арест 1077 человек, в том числе троцкистов (78), бывших членов антисоветских политических партий (82), «сектантов-антивоенников» (91). К 17 часам того же дня «на основании имеющихся агентурно-следственных материалов» в Москве уже проводилось «изъятие активнодействующего контрреволюционного элемента». В порядке «изъятия» «контрреволюционного элемента из гор. Ленинграда» 25 августа 1941 года было намечено арестовать 27 «церковников, сектантов, католиков и клерикалов» и еще 38 выслать.

В целом динамика поступления дел по контрреволюционным преступлениям в верховные, краевые, областные и окружные суды союзных республик за 1941 год (без Украины, Белоруссии, прибалтийских республик и Молдавии, оккупированных противником) выглядела следующим образом:

> РСФСР: I квартал — 5248 (100 %), II — 4846 (92,3 %), III — 13 310 (253,6 %), IV — 8895 (169,5 %). По 8 союзным республикам (Азербайджан, Грузия, Армения, Туркмения, Узбекистан, Таджикистан, Казахстан, Киргизия): I квартал — 1092 (100 %), II — 1182 (108,2 %), III — 4172 (384,4 %), IV — 4198 (384,4 %).

> Всего: I квартал — 6340 (100 %), II — 6028 (95,1 %), III — 17 482 (275,7 %), IV — 13 093 (206,5 %).

Снижение поступления дел по контрреволюционным преступлениям в 4‐м квартале 1941‐го и в 1942 году в суды общей подсудности объясняется передачей с конца ноября 1941‐го значительной части таких дел в Особое совещание при НКВД и преобразованием ряда судов общей юрисдикции в военные трибуналы.

Резкий рост числа арестованных сразу после начала войны объяснялся вовсе не активизацией «контрреволюционеров». Арестовывали тех, кто находился на учете. Об этом ясно говорилось в отчете Молотовского областного суда о работе во второй половине 1941 года: «В мирное время были терпимы на свободе люди, в отношении которых имелись не совсем ясные материалы об их преступной деятельности. В военной же обстановке эти элементы на свободе терпимы быть не могут. Они были арестованы и преданы суду». Если в первом полугодии Молотовским облсудом приговоры выносились в среднем по 83,1 дела в месяц, то во втором — по 239,6. Кировский областной суд рапортовал о расстрелах участников Степановского мятежа в Нолинске в 1918 году, воров-рецидивистов, деятелей «православно-монархического подполья».

Волна репрессий, прокатившихся по стране во втором полугодии 1941-го — начале 1942 года, по ряду параметров напоминает «второе издание» Большого террора. Как и в 1937–1938 годах, репрессии носили превентивный характер и осуществлялись на всей территории страны, обрушившись на «подозрительных» не только в прифронтовых районах, но и на территориях за тысячи километров от театра боевых действий; объектами репрессий прежде всего стали определенные категории населения; наконец, период Большого террора напоминает крайняя жестокость приговоров. Если число осужденных судами РСФСР по 58‐й статье во втором полугодии 1941 года возросло в 1,4 раза по сравнению с первым, то число приговоренных к смертной казни — почти в 11,5 раза.

Во втором полугодии 1941 года были арестованы 1480 «церковников и сектантов». Можно с уверенностью утверждать, что число репрессированных по этой категории было существенно выше. Сведения по второму полугодию явно неполны в связи с оккупацией нацистами Украины, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии, ряда областей РСФСР. В статистических сведениях НКВД за тот год даже отсутствует традиционная таблица со сведениями о числе арестованных по территориальным и структурным органам НКВД.

В литературе встречаются утверждения, что с первых дней Великой Отечественной войны «кое-что начало меняться» в отношении религии и Церкви, прекратилась антирелигиозная пропаганда, а советское государство начало «поиски новых отношений с религиозными организациями»; изменилась государственная политика по отношению к Московской патриархии: действительность заставила Сталина, руководство ВКП(б) «перейти к диалогу во имя единства верующих и атеистов в борьбе с общим врагом России». «Уже в первый период войны… практически прекратились аресты священнослужителей».

Причина сравнительно небольшого числа арестов священников объясняется прежде всего тем, что «арестовывать стало практически некого», ибо к началу войны подавляющее большинство священников уже были репрессированы. Только в 1937 году были репрессированы как минимум 33 382 «служителя религиозного культа», а всего по категории «духовенство, сектанты» — 37 331 человек. В 1938 году по категории «сектантско-церковная контрреволюция» — 13 438 человек. По-видимому, большинство из них были расстреляны. На территории современной Новгородской области в 1937–1938 годах «было расстреляно не менее 83 % священников, служивших на приходах Московской патриархии на начало 1937 г.: 298 человек из 362» (судьба еще нескольких десятков неизвестна); из 315 храмов, действовавших на начало 1937 года, осталось три. Аналогичная картина наблюдалась и в других областях. В Орловской области с 1 октября по 31 декабря 1937 года были осуждены «1667 церковников и сектантов, в том числе расстреляно 1130 человек, а к концу 1941 года всего осуждено по религиозным мотивам 1921 человек, из них 1209 к расстрелу… С октября по декабрь 1937 года в Орловской области практически все духовенство было ликвидировано». К началу войны в современных границах области остались две действующие церкви.

Очевидно, что исследователи пишут о легальной, «наземной» части РПЦ. Между тем результатом массового закрытия храмов стало «расширение сферы церковного подполья». На нелегальное положение были вынуждены перейти не только отрицавшие «сергианство», но и лояльные Московской патриархии священнослужители и верующие. Священник из Осинского района Пермской (с 1940 года — Молотовской) области В. Д. Мокрушин ввиду отсутствия в Пермской епархии в 1939 году правящего архиерея был вынужден для рукоположения в сан съездить в Москву. Однако служить ему пришлось недолго: война застала Мокрушина в должности санитара психиатрической больницы в Молотове. С 1940 года он окормлял небольшую группу верующих, собиравшихся в «домашней церкви» на квартире А. А. Бурдиной. Двадцать первого июля 1941 года Мокрушин был арестован. Двадцать восьмого ноября Молотовский облсуд по статьям 58–10, ч. 2 и 58–11 приговорил священника нелегальной церкви и четверых прихожан (среди них — трех женщин) к расстрелу. Среди прочего подсудимых обвиняли в том, что они «клеветали на условия жизни трудящихся», то есть вели разговоры на общие для подавляющего большинства населения СССР темы. Мокрушина расстреляли 21 мая 1942 года, остальным заменили смертную казнь на 10 лет лагерей. Впрочем, легальное положение и патриотические проповеди ни от чего не гарантировали. Так, 20 марта 1942 года по обвинению в антисоветской агитации был арестован священник Алексеевской часовни в поселке Пожва Молотовской области К. П. Кунахович. Более года спустя ОСО НКВД осудило его на пять лет лишения свободы в качестве «социально опасного элемента».

Наряду с арестами «подучетного элемента» после начала войны пересматривались ранее вынесенные или измененные приговоры с ужесточением наказания, если это было возможно.

Двадцать седьмого марта 1941 года судебной коллегией по уголовным делам Вологодского облсуда был приговорен к расстрелу Иван Штылик, который, по мнению суда, «систематически на протяжении 1939–40 г. среди окружающего его населения, используя религиозные убеждения, проводил контрреволюционную клеветническую агитацию пораженческого характера». Двадцать второго апреля 1941 года ВС РСФСР приговор изменил, заменив расстрел лишением свободы на 10 лет. Седьмого июля 1941 года это решение было обжаловано, а 13 августа первоначальный — расстрельный — приговор был оставлен в силе тем же Верховным судом РСФСР.

Служивший в церкви поселка Елатьма недалеко от Касимова Рязанской области священник Николай Анатольевич Правдолюбов был арестован 26 февраля 1941 года. Правдолюбов происходил из семьи потомственных священнослужителей. Он освободился после пятилетнего заключения в лагере в 1940 году. Его отец протоиерей Анатолий Авдеевич Правдолюбов и старший брат, преподаватель техникума Владимир, были расстреляны в 1937 году. Шансов на то, чтобы выжить или хотя бы остаться на свободе, тем более на прежнем месте жительства, у Николая Правдолюбова было немного. Однако он согласился, по просьбе прихожан, после смерти священника, служившего в елатьменской церкви, занять его место. Двадцать восьмого июня 1941 года Рязанский облсуд приговорил Н. А. Правдолюбова к расстрелу. Его обвинили в том, что в проповедях, произнесенных в церкви в период с декабря 1940‐го по февраль 1941 года, он «призывал верующих к борьбе с советской властью». Находясь в рязанской тюрьме, Николай Правдолюбов стал терять рассудок (очевидно, сказались методы ведения следствия и последствия отравления газами во время Первой мировой войны). Он кричал на всю тюрьму, обращаясь к жене Пелагее: «Поля, спаси меня от Сталина!» Тринадцатого августа 1941 года священника выволокли на тюремный двор и расстреляли.

Уже 24 июня 1941 года в Новосибирске начались аресты верующих — «истинно-православных христиан», «активных церковников», баптистов. Приговоры, вынесенные областным судом (всех судили за «антисоветскую агитацию»), были крайне жестокими: к расстрелу приговорили 13 из 24 проходивших по делу «истинно-православных христиан», 4 из 9 представших перед судом баптистов, троих пожилых прихожан единственной оставшейся в Новосибирске кладбищенской церкви. Методы ведения следствия ничем не отличались от 1937 года. Приговоренный к 10 годам лишения свободы по делу баптистов А. М. Зеронин в жалобе в ВС РСФСР писал: «Фактически моя вина в том, что я являюсь верующим в бога. Никогда в никаких к-р. организациях не состоял и никакой агитации не вел. Протокол допроса меня вымышлен лицом, проводившим расследование. Меня же заставили подписать протокол путем физического насилия. Меня так избили, что я оглох». Похоже, что его апелляция не пошла дальше местного управления НКВД.

Двадцать седьмого июня 1941 года был арестован возведенный в сан архиепископа в марте того же года Николай (Могилевский). В 1925–1927 и 1932–1937 годах он находился в заключении. Освободившись из лагеря, жил на покое в Егорьевске Московской области, затем в Киржаче Ивановской, время от времени наезжая в Москву. Был близок к Патриаршему местоблюстителю Сергию, исповедовал его и помогал в ведении дел Московской патриархии. Служил время от времени в московских храмах. Николая вывезли в Саратов; во время следствия он находился в тюрьме. Архиепископа обвиняли в том, что он, отбыв наказание, «возобновил антисоветскую деятельность». «Снабжал приезжавших епископов западных областей Украины, Белоруссии и прибалтийских республик антисоветской клеветнической информацией о положении религии в СССР с целью вызова недовольства среди верующих». В марте 1941 года на встрече с епископами, приезжавшими из западных областей УССР, заявил: «Большинство епископов в СССР находятся в ссылках… Советская власть усиливает свое давление на Церковь и верующих». Епископу Острожскому Симону (Ивановскому) Могилевский якобы говорил: «Вас на Западной Украине ждет то же, что пережили мы здесь. Будьте готовы к разгрому церкви и к террору над духовенством, к колхозным насилиям и к другим подобным прелестям».

Двадцать восьмого августа 1941 года Особое совещание приговорило Николая по статьям 58–10, ч. 2 и 58–11 к пяти годам ссылки в Казахстан. Приговор на фоне прочих на первый взгляд кажется «вегетарианским». На самом деле шансы 64-летнего архиепископа пережить ссылку были невысоки. Его продержали в тюрьме полгода, затем в арестантском вагоне отправили к месту назначения. Охранники вытолкали Николая на станции города Челкар Актюбинской области зимой в одном белье и рваном ватнике. Выжил он чудом и милостью добрых людей.

Председатель ВС УССР К. Т. Топчий в докладной записке о делах, рассмотренных в период с 15 июля по 1 августа 1941 года, писал: «Из рассмотренных Верховным Судом контрреволюционных дел обращают на себя внимание дела о деятельности разных антисоветских церковных групп, которые в последнее время расширили свою деятельность». Наиболее масштабным из приведенных Топчием процессов было рассмотренное Запорожским областным судом дело Красновского — бывшего епископа Московской епархии «и других в количестве 6-ти человек (все бывшие монашки и попы)». Все подсудимые были приговорены к расстрелу за то, что являлись «участниками контрреволюционной организации „Тихоновцев“, организовали подпольную церковь на квартире одного из членов этой организации, проводили подпольно религиозные обряды, собирались на нелегальные собрания, на которых проводили контрреволюционные разговоры, заявляли… что советская власть послана человечеству за грехи». Епископ Клинский, викарий Московской епархии Гавриил (В. В. Красновский) был арестован еще 9 апреля 1941 года. В конце 1920‐х годов он «отделился» от митрополита Сергия (Страгородского); с 1936‐го жил в Геническе, служил тайно. Епископа Гавриила и других осужденных по этому делу расстреляли 18 августа 1941 года.

Архиепископ Вологодский Стефан (Н. И. Знамировский) «отделился» от митрополита Сергия (Страгородского) в 1927 году, однако уже в 1929‐м с ним воссоединился. Неоднократно арестовывался, находился в заключении и ссылке. Освободился после трехлетнего заключения из Верхне-Човской колонии в Коми АССР в июне 1941 года, за неделю до начала войны. Девятого августа 1941 года был вновь арестован и отправлен обратно в колонию. Семнадцатого ноября 1941 года ВС Коми АССР приговорил его к расстрелу за «проведение во время заключения в ИТК к/р агитации, направленной на поражение существующего строя и восстановление капиталистического строя и религии, проведение в лагере треб и молебнов». Расстрелян в Сыктывкаре 18 марта 1942 года.

Тринадцатого июля 1941 года был арестован архиепископ Куйбышевский Андрей (А. А. Комаров), однако 7 сентября его освободили в связи с прекращением дела. Возможно, начал сказываться поворот в отношении к РПЦ.

Большинство репрессированных в годы войны за веру — «простые» люди. По-видимому, относительное большинство из них — «истинно-православные христиане», не принимавшие «сергианскую» церковь. Многие верующие были повторно осуждены в лагерях. Характерной чертой многих дел была высокая доля женщин и исключительная жестокость приговоров.

Карагандинский облсуд как будто поставил истребление верующих женщин-заключенных на конвейер. Седьмого августа 1941 года постоянная сессия Карагандинского облсуда при Карлаге приговорила Наталию Твердохлебову, Магдалину Сницер и Веру Дворникову по статьям 58–10, ч. 2 и 58–14 к расстрелу за то, что они «в целях контрреволюционного саботажа под видом религиозных убеждений отказывались от выхода на работу, проводили к/р агитацию, направленную на поражение Советского Союза в войне, дискредитирующую коммунистическую партию и Советскую власть».

Сницер (1894 г. р.), неграмотная крестьянка из Каменец-Подольской области, отбывала в Карлаге годичное заключение за невыполнение мясопоставки государству.

Двенадцатого августа 1941 года постоянной сессией Кароблсуда при Карлаге по статье 58–14 за «дезорганизацию лагерного производства», что выражалось все в том же отказе от выхода на работу по религиозным убеждениям, были приговорены к расстрелу сразу восемь женщин: Надежда Фролова, Александра Бурцева, Пелагея Уколова, Анна Меняйлик, Евгения Першина, Совета Грищук, Анна Глушанкова и Дарья Чернова. Одна из смертниц отбывала двухлетний срок заключения, еще три — трехлетний.

Тринадцатого августа к расстрелу тем же судом по той же статье была приговорена Феодосия Жихарева.

На следующий день, 14 августа 1941 года, постоянной сессией Карагандинского облсуда при Карлаге по тем же статьям и тем же основаниям к расстрелу были приговорены Е. В. Михаленкова и Софья Ковтун, отбывавшие наказание в Бурминском отделении Карлага.

Двадцать пятого августа 1941 года тем же судом за «контрреволюционный саботаж под видом религиозных убеждений» были приговорены к расстрелу Дарья Дьяченко, Матрена Дмитриева, Прасковья Рыжкова-Печенкина, Парасковья Татарикова (в том же деле именуется также Татарыковой), Анна Каспрук.

Почти все осужденные — малограмотные или неграмотные крестьянки. Прошений о помиловании они не подавали.

В заседаниях 14 и 17 октября 1941 года Верховный суд Казахской ССР утвердил смертные приговоры всем, кроме юной Дворниковой (1923 г. р.), которой расстрел заменили десятью годами лагерей. Ее расстреляли годом позже по приговору того же суда по той же статье. В составе Судебной коллегии по уголовным делам ВС Казахской ССР, утвердившей смертные приговоры, двумя из трех участников заседаний были женщины — М. В. Фалеева и Н. П. Морозова, причем Фалеева председательствовала в заседании от 14 октября.

Пятнадцатого ноября 1941 года Л. П. Берия направил Сталину записку с просьбой разрешить НКВД привести в исполнение приговоры к смертной казни, вынесенные военными трибуналами округов и судами общей юрисдикции, не дожидаясь их утверждения высшими судебными инстанциями. Процедура утверждения приговоров занимала несколько месяцев, причем высшей инстанцией на самом деле была комиссия Политбюро ЦК ВКП(б), куда ВС СССР направлял свои решения. В результате в тюрьмах НКВД «скопилось» 10 645 человек, приговоренных к расстрелу. Речь шла о тыловых районах; в прифронтовой полосе право утверждения приговоров военных трибуналов к высшей мере наказания принадлежало военным советам фронтов, с немедленным приведением приговоров в исполнение. Сталин завизировал записку, и уже 17 ноября 1941 года вышло постановление ГКО, практически дословно ее повторявшее.

В порядке выполнения постановления ГКО 25 ноября 1941 года в подвале Ряжского райотдела НКВД были расстреляны 36 заключенных Ряжской пересыльной тюрьмы. Расстреливали сотрудники Управления НКВД по Рязанской области и Ряжского райотдела НКВД. Треть расстрелянных, 12 человек, были «активными верующими». Среди них один мужчина и одиннадцать женщин. Все женщины принадлежали к общинам истинно-православных христиан, все (за исключением 59-летней учительницы Анны Георгиевской) были крестьянками, жили до ареста в различных селах Рязанской области, в большинстве своем в селах Куймань («контрреволюционная группа церковников селения Куймань») и Парой. К расстрелу они были приговорены в сентябре и октябре 1941 года в различных заседаниях судебной коллегии по уголовным делам Рязанского облсуда и Военного трибунала (далее — ВТ) войск НКВД Московской области.

Замена смертной казни заключением встречается в делах верующих за 1941‐й — начало 1942 года крайне редко. Для этого был необходим на самом деле вопиющий повод. Так, 18 июля 1941 года Кировский облсуд приговорил Анастасию Перешеину по статье 58–10, ч. 2 к расстрелу. Верховный суд РСФСР на заседании от 12 августа 1941 года оставил приговор в силе, отметив, что осужденная «единоличница, церковница, судима в 1941 г. за невыполнение государственных обязательств… Проживая в дер. Перешеинцы Оричевского р-на систематически среди населения проводила контрреволюционную агитацию, используя при этом религиозные предрассудки граждан, клеветала на политику Партии и Советского Правительства».

Приговор опротестовал председатель Верховного суда СССР И. Т. Голяков, обративший внимание на то, что «к.-р. высказывания Перешеиной имели место в 1939 г., а следовательно, не были связаны с военной обстановкой». Основанием для смертного приговора в 1941 году стало то, что в 1939‐м Перешеина отказалась принимать участие в выборах в Верховный Совет СССР, мотивировав это тем, что она «не гражданка, а христианка и советскую власть не признает». В результате Перешеиной заменили расстрел десятью годами лишения свободы. Этот случай воспринимается как история со счастливым концом. Из текста заключения Верховного суда РСФСР по ее делу бесспорно следует, что отягчающими обстоятельствами были социальный статус и религиозные убеждения Перешеиной («единоличница, церковница»).

Происхождение из духовного звания служило «черной меткой». В агентурных сводках НКВД обязательно отмечалось происхождение автора антисоветского (пораженческого) высказывания, к примеру, «иподьякон» или «дочь священника». Напротив, Верховный суд Грузинской ССР на заседаниях 18–19 февраля 1941 года оправдал некоего Торун Билал оглы, обвинявшегося в антисоветской агитации и провокационных выпадах против советской власти. Важным аргументом в пользу обвиняемого было то, что, вопреки обвинительному заключению, он не был сыном муллы.

Верующие имели все основания не любить советскую власть, и власть вполне отдавала себе в том отчет. Проводница на железной дороге якобы произнесла такую речь:

> Конец большевизма близок, бог посылает избавление верующим от гнета, скоро будет возможность реставрации монархии и монастырей. Наше правительство не русское, а еврейское и грузинское. Мы сейчас в рабстве, чем же хуже будет рабство немцев?

> Коммунизм и религия вместе несовместимы. Погибнет коммунизм, и расцветет религия. У всех живет вера освобождения от безбожников.

Сводки НКВД — источник, требующий весьма критического отношения. Однако пораженческие или, скажем осторожнее, выжидательные настроения среди части верующих фиксируют и некоторые современники.

Василий Гроссман записывает в конце сентября 1941 года в деревне Каменка, где-то на границе России и Украины:

> Хозяева — три женщины. Смесь украинского и русского говора… — Старуха все спрашивает: «А правда, что немцы в бога веруют?» — Видно, в селе немало слухов о немцах. «Старосты полоски нарезают» и пр. Весь вечер объясняли им, что такое немцы. Они слушают, вздыхают, переглядываются, но тайных мыслей своих не высказывают. Старуха потом тихо говорит: «Що було, мы бачылы, що будэ побачымо».

Михаил Пришвин записывает 4 июля 1941 года в Ярославской области, что одна из крестьянок распространяет слух, будто Москву не будут бомбить «из‐за того, что в ней много верующих». И заключает: «Ай же! Какая это государственная ошибка, если верующие граждане ждут защиты веры своей у иноземцев!».

Однако государство преследование верующих ошибкой отнюдь не считало. Патриотические заявления Патриаршего местоблюстителя не произвели на власть видимого впечатления. Каких-либо усилий для их распространения власти не предприняли, хотя и не препятствовали рассылке машинописных и рукописных копий по приходам. Возможности церковных иерархов для распространения патриотических воззваний были технически весьма ограничены: в распоряжении Патриаршего местоблюстителя была пишущая машинка, а митрополит Ленинградский вынужден был вести делопроизводство от руки. Иметь технический аппарат ему было разрешено лишь в декабре 1943 года. Позднее НКВД распространял патриотические обращения иерархов РПЦ преимущественно на оккупированных или подвергавшихся угрозе оккупации территориях.

Однако лучшими агитаторами за советскую власть оказались нацисты. Гроссман записал разговор двух женщин летом 1942 года в районе Сталинграда: «— Ось цей Гитлер то настоящий антихрист. А мы раньше казали — коммунисты антихристы».

Исчезновение со страниц газет и журналов антирелигиозной пропаганды объяснялось прежде всего давлением со стороны союзников: им стремились угодить если не на деле, то хотя бы на словах. Первое упоминание о патриотической деятельности РПЦ появилось в советской печати 16 августа 1941 года. Почин положила «Правда». Несомненно, сама публикация с позитивным упоминанием деятельности верующих появилась не случайно. Столь же несомненно, что обнаружить это упоминание мог только очень внимательный читатель. В разделе «Фонд обороны» в маленькой корреспонденции из Харькова, озаглавленной «Взносы растут с каждым днем», наряду с информацией о внесении в фонд обороны трудящимися Харькова 4 млн 184 тыс. рублей, золотых изделий двумя испанскими эмигрантами, а также гражданами Межейка и Высоцкой, сообщалось: «В сберкассу Кагановичского района поступило следующее заявление от гражданина В. Е. Секалова: „По решению церковного совета Казанской религиозной общины (тихоновской ориентации) перечислено 11 007 рублей в фонд обороны. Совет просит опубликовать в местной прессе“».

Это была не единственная публикация на «религиозную» тему в этом номере «Правды». Ей были посвящены две специальные заметки: «Выступления католического духовенства Голландии против фашистов» и «Преследования католиков в оккупированной Польше». В последней заметке сообщалось, что германскими фашистами были арестованы или сосланы более половины священников Лодзинской области, «под арестом оказался также епископ». «Немцами были запрещены венчания по католическим обрядам. Многие монастыри и церкви превращены в гостиницы и дансинги». Последний текст можно было бы счесть провокацией: сравнения напрашивались.

Патриарший местоблюститель в послании от 22 июня 1941 года писал: если «молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объяснится еще и лукавыми соображениями насчет возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена родине и своему пастырскому долгу». Он, несомненно, предвидел, что немало священнослужителей будет не слишком опечалено исчезновением советской власти. Но вряд ли мог предположить, что кошмар материализуется так скоро и так «близко». Бывший управляющий делами Московской патриархии, экзарх Прибалтики митрополит Сергий (Воскресенский) уклонился от эвакуации, спрятавшись в крипте Рижского собора, пошел на сотрудничество с оккупантами и занял однозначно антисоветскую позицию.

Не способствовала повышению доверия власти к Церкви и деятельность на оккупированной территории иерархов меньшего калибра, так же как сотен священников, служивших в стремительно открывавшихся при содействии или при молчаливом согласии оккупантов храмах. Всего их на оккупированной территории РСФСР, Белоруссии и Украины было открыто свыше восьми тысяч.

После оккупации Ростова-на-Дону немцами в июле 1942 года живший на покое архиепископ Ростовский Николай (Амасийский) возглавил епархиальное управление. В это время в городе оставался один действующий храм. Престарелый архиепископ Николай (1859 г. р.) неоднократно подвергался арестам и ссылкам, из последней ссылки — в Казахстан — вернулся в 1941 году. Его сын священник Николай Николаевич Амасийский в 1937 году был приговорен к десяти годам лагерей и в 1938 году умер в заключении. К моменту освобождения города в феврале 1943 года в Ростове-на-Дону действовали 8 храмов, в Ростовской области — 243. Епископ Таганрогский Иосиф (Чернов) также вновь возглавил епархию. Чернов вернулся в Таганрог в декабре 1940 года, отбыв пятилетнее заключение в лагере в Коми АССР. Из Таганрога был выслан в Азов, где работал сторожем и истопником в детских яслях.

Так что на одной чаше весов лежали слова Патриаршего местоблюстителя Сергия (Страгородского), а на другой — дела Сергия младшего (Воскресенского). Судя по всему, словам Сергия «старшего» советская власть не слишком доверяла. Эвакуация Патриаршего местоблюстителя из Москвы 14 октября 1941 года вместе с лидером обновленцев митрополитом Александром Введенским и старообрядческим архиепископом Иринархом (Парфеновым) носила не слишком добровольный характер (Сергий был болен) и больше напоминала высылку. Об этом говорил и первоначальный пункт назначения — Чкалов (Оренбург). Она была осуществлена с единственной целью — не допустить возможности захвата и дальнейшего использования церковных иерархов немцами. Лишь тяжелая болезнь престарелого местоблюстителя привела к изменению места пребывания: им стал Ульяновск, в то время районный центр Куйбышевской области с населением 110 тыс. человек.

Ранней весной 1942 года в репрессивной политике наметился медленный разворот. Первые признаки смягчения репрессий появились в начале 1942 года, а с марта того же года ВС СССР в большинстве случаев стал заменять смертные приговоры другими мерами наказания, иногда на удивление мягкими. Это было вызвано прагматическими причинами: людские ресурсы страны оказались конечны. Не хватало людей для формирования запланированного количества воинских частей и соединений, для работы в промышленности. Резервы искали где только можно. Например, в лагерях. В записке на имя Сталина от 13 марта 1942 года главный кадровик Красной армии Е. А. Щаденко предлагал пересмотреть дела заключенных в возрасте до 45 лет «с целью высвобождения годных для службы в Армии не менее 250 000 человек». В марте 1942‐го было принято решение о «добровольной мобилизации» в армию женщин. Курс Верховного суда на «либерализацию» объясним: рациональнее было отправить осужденных в армию или на производство, нежели расстрелять.

Динамика снижения числа смертных приговоров за государственные преступления, вынесенных судами РСФСР, выглядела следующим образом: после пиковых 41,5 % в IV квартале 1941 года во II квартале 1942‐го их доля снизилась до 21,6 %, в III — до 13,8 %.

В отношении верующих действовали дополнительные факторы — давление союзников и необходимость противостоять немецкой пропаганде, эксплуатировавшей тему преследования верующих в СССР. По инициативе Берии Политбюро ЦК ВКП(б) 10 марта 1942 года постановило издать книгу-альбом «Правда о религии в СССР» с материалами, изобличавшими варварское отношение немцев к Православной церкви и духовенству и, напротив, показывавшими лояльное отношение к Церкви советского государства. План книги был составлен начальником 3‐го Управления НКВД СССР Н. Д. Горлинским. Книга под названием «Правда о религии в России» была издана Московской патриархией (часть тиража была отпечатана в типографии «Союза воинствующих безбожников») в конце июня 1942 года. Она была предназначена в основном для распространения за границей. Шестнадцатого сентября 1942‐го митрополит Киевский Николай (Ярушевич) и епископ Калужский Питирим (Свиридов) занесли экземпляры книги в американское, британское и китайское посольства в Куйбышеве. Разумеется, это было сделано по поручению и под контролем НКВД.

Распоряжением коменданта Москвы неожиданно (об этом было объявлено по радио в 6 часов утра в субботу) было разрешено беспрепятственное движение по городу на Пасху в ночь с 4 на 5 апреля 1942 года. По данным НКВД, в Москве и Московской области в православных храмах на пасхальные богослужения собрались более 160 тыс. человек. Это был скорее очередной жест в отношении союзников, нежели уступка значительной части населения. Британский посол в Москве Арчибальд Кларк Керр сообщал, что Кремль «показал свое истинное отношение к религиозным празднованиям на Пасху, включив фотографии пасхальной службы в московских церквях в рассылку для публикации за границей, а не в СССР». Не сомневались в истинных целях властей и некоторые прихожане. Все «отрицательные» и «антисоветские» высказывания, зафиксированные агентами НКВД, сводились преимущественно к тому, что неожиданная уступка верующим была сделана в угоду союзникам. Профессор-хирург Розен возмущался появлением «в святом алтаре наших храмов каких-то фотографов… заведомые безбожники стоят у престола Божия со своими лейками… все это, конечно, делается для наших союзников, чтобы показать им полное благополучие нашей церкви». Впрочем, чтобы прийти к таким выводам, не обязательно было быть профессором. Рабочий Лихов из Перова так оценивал намерения властей: «Это все сделано для того, чтобы показать зарубежным странам, что советская власть верующих не притесняет, теперь службы в оставшихся церквах проходят с большим успехом и даже с архиереем, причем их фотографируют и посылают в разные концы света фото». К аналогичным выводам пришли колхозник Е. Е. Беликов из Мытищинского района и домохозяйка А. М. Сурская из Перова.

Отмена комендантского часа на Пасху и подобные жесты властей не означали радикального изменения их отношения к верующим, которые по-прежнему находились под подозрением. НКВД отслеживал, к примеру, такие события, как «нелегальные моления» на Пасху на дому у пенсионера Белова в селе Мягково Коломенского района, в котором участвовали семь человек, и в доме церковницы Ксении Егоровны Хохловой в деревне Козлове Малоярославецкого района. На собрании в доме Хохловой к тому же проводилось освящение куличей. Член «группы по спецработе в Москве „Серафим“», видимо, «освещавший» верующих, доносил, что ночной сторож цеха шапок меховой фабрики райпромтреста Филина, беспартийная, «открыто высказывает свои религиозные антисоветские убеждения».

В ходе освобождения от оккупантов зимой и весной 1942 года 27 районов Московской области в числе прочего «антисоветского элемента» НКВД арестовал 10 «служителей религиозного культа». Кроме того, в качестве «социально чуждого элемента» арестовали 15 бывших «служителей религиозного культа» и 16 «детей служителей религиозного культа».

Смягчение карательной политики, начавшееся с марта 1942 года, вызвало протест немалого числа судебных работников, которых совсем недавно тот же самый Верховный суд СССР ориентировал на ее ужесточение. Зам. председателя ВС РСФСР С. А. Пашутина критиковала ВС СССР за либеральное отношение к осужденным, выразившееся в замене «ВМН лишением свободы лицам классово чуждым Советской власти: б[ывшим] кулакам, белогвардейцам, служителям религиозного культа (курсив мой. — О. Б.), немцам и лицам, неоднократно судившимся за контрреволюционные преступления».

Год спустя после начала войны одна из высших чиновниц в российской судебной иерархии не ведала о каком-либо изменении официальной политики в отношении «служителей культа». Причина очевидна: реального изменения политики в отношении верующих не произошло.

Какое-либо влияние религии или религиозных институций в армии не допускалось. К примеру, военной цензурой Сталинградского фронта конфисковывались направленные на фронт «религиозные» письма наряду с «упадническими», содержащими «побуждение к дезертирству», «жалобы семей военнослужащих», «сообщения о результатах бомбежек вражеской авиацией». Все они маркировались как содержащие «отрицательные высказывания».

Открыть и содержать свой лазарет прихожанам Князь-Владимирского собора в Ленинграде не разрешили: «подобная конкретная благотворительная деятельность осталась под запретом и после начала войны. Приходам позволяли перечислять деньги только в общие фонды: Красного Креста, обороны и т. п.» В апреле 1943 года по предложению епископа Калужского Питирима местные «церковники» приняли шефство над одним из госпиталей. Это быстро вызвало соответствующую реакцию НКГБ. Уже 12 мая 1943 года зам. наркома НКГБ СССР Б. З. Кобулов докладывал А. С. Щербакову: «НКГБ СССР приняты меры к недопущению впредь попыток со стороны церковников входить в непосредственные сношения с командованием госпиталей и ранеными под видом (курсив мой. — О. Б.) шефства».

Мало что в этом отношении изменилось и после «примирения» с Церковью в сентябре 1943 года. Капитан М. М. Коряков, военный корреспондент при штабе 6‐й воздушной армии, 21 мая 1944 года сообщил старосте церкви местечка на Волыни, в котором стояла редакция его газеты, о кончине патриарха Сергия. В тот же день в церкви отслужили панихиду. Это было интерпретировано его начальством как то, что Коряков панихиду заказал. В ходе проработки ему разъяснили «политику партии»: «Если мы сейчас даже с такой сволочью, как Черчилль, находимся в коалиции, то могли войти на время в соглашение и с попами… после войны мы сведем счеты и с поповской сволочью». Коряков был отстранен от литературной работы как «идеологически чуждый человек» и отправлен в пехоту.

Снижение масштабов и смягчение жестокости репрессий против «церковников и сектантов» не означало их прекращения. В 1942 году были репрессированы 1106 человек. При этом численность населения, оказавшегося на оккупированных территориях, в то время достигала своего максимума — приблизительно 68 млн человек. Не прекращались репрессии даже в блокадном Ленинграде. По данным Управления НКВД по Ленинградской области на 1 октября 1942 года, с начала войны в Ленинграде было «вскрыто и ликвидировано 625 контрреволюционных групп и формирований, из них 7 церковносектантских». В июне — июле 1942 года были арестованы 18 членов нелегальной общины иосифлян во главе с архимандритом Клавдием (К. С. Савинским). Третьего августа 1942 года ВТ войск НКВД Ленинградского округа приговорил архимандрита Клавдия, монахиню Евдокию (Е. П. Дешкину) и А. Ф. Чистякова к расстрелу (казнены 18 августа), остальных 15 подсудимых — к различным срокам заключения.

Продолжалось истребление верующих женщин в лагерях. Свердловский облсуд 4 июля 1942 года приговорил к расстрелу Елену Стребкову, Марию Кузнецову, Анну Гаврилову и Дарью Назарову за то, что они «под прикрытием религиозных убеждений категорически отказались выходить на работу». Осужденные отказались не только подписать приговор, но и выслушать его. Четырнадцатого сентября 1942 года их расстреляли. Двадцать девятого июля 1942 года Карагандинский облсуд приговорил к расстрелу Марию Быковскую, Агафью Буркину, Афимию Гудееву-Атапину, Елену Дуванскую за организацию «контрреволюционной группы», в которую они «вовлекали новых участников, проводя среди заключенных под видом религиозных собеседований антисоветскую агитацию». Все «агитаторы», трое из которых были неграмотными, а одна — малограмотной, были расстреляны 20 октября 1942 года.

ВС Мордовской АССР 20 июля 1942 года приговорил к расстрелу девять женщин — Акулину Бакурееву, Анастасию Балахонову, Матрену Малышенкову, Феклу, Ольгу и Прасковью Минькиных (возможно, родственников), Василису Огареву, Наталью Пакшину, Раису Старостину по статьям 58–10, ч. 2, 58–11 и 58–14. Председатель ВС РСФСР рекомендовал применить смертную казнь только в отношении «организатора контрреволюционной группы», которой была сочтена Пакшина, заменив ее остальным осужденным новым сроком заключения. Однако это вызвало протест зам. председателя ВС СССР, не усмотревшего в деле каких-либо смягчающих обстоятельств. Возможно, сыграла роль бескомпромиссная позиция осужденных, не выразивших никакого раскаяния. Пакшина, согласно выписке из дела, заявила следующее:

> Я являюсь верующей в господа бога и подчиняюсь только власти господней, а не советской. Власть была, есть и будет господней, и она не изменится, изменяются только люди. Советскую власть я не признавала и не признаю, а следовательно, и ненавижу ее, так как это власть несправедливая, в коллективном труде работать не желаю, советская власть настроила разные колхозы только для издевательства над народом и для того, чтобы морить народ с голоду.

Все осужденные были из крестьян-единоличников, неграмотные или малограмотные. Пятнадцатого октября 1942 года все они были расстреляны.

В 1943 году число репрессированных «церковников и сектантов» снизилось до 539, однако в статистике НКВД появились в качестве отдельных категорий мусульманское духовенство и «муссекты» (43), буддийское (9) и еврейское (2) духовенство. Снижение числа репрессированных было вызвано становившимся все более очевидным поворотом в государственной политике в отношении РПЦ. В январе 1943 года Церкви впервые разрешили открыть счет для сбора пожертвований на оборону страны, что означало де-факто «дарование» РПЦ статуса юридического лица. Четвертого сентября 1943 года состоялась встреча Сталина и Молотова с митрополитами Сергием (Страгородским), Алексием (Симанским) и Николаем (Ярушевичем), во время которой иерархам было сообщено о радикальном изменении государственной политики в отношении РПЦ. Сталин намеревался использовать РПЦ прежде всего для достижения внешнеполитических целей.

С Церковью не примирились, ее использовали. Курировал РПЦ тот же полковник НКВД Г. Г. Карпов, только теперь он именовался председателем Совета по делам РПЦ при СНК. Показательно отношение к просьбе митрополита (вскоре ставшего патриархом) Сергия об амнистии арестованных иерархов. Сергий поднял вопрос об этом во время встречи со Сталиным, тот предложил передать список Карпову. Патриарх передал список из 26 архиереев 28 октября 1943 года. Он, конечно, не мог знать, что 25 из них были расстреляны в 1937–1938 годах. В живых оставался только архиепископ Николай (Могилевский). Казалось бы, освободить находившегося на положении «вольного ссыльного» в Казахстане архиепископа Николая не составляло труда. Однако увидеть своего исповедника или узнать о его освобождении патриарху не довелось: архиепископ был освобожден по решению Особого совещания при НКВД лишь 19 мая 1945 года.

«Примирение» не изменило принципиального отношения НКВД к «служителям культа» и верующим как враждебным элементам. Продолжалась, как и до «примирения», «агентурно-оперативная работа» по выявлению «антисоветского элемента среди церковников». УНКГБ по Ленинградской области докладывало, что во втором полугодии 1944 года на «антисоветский элемент среди церковников в гор. Ленинграде заведено представляющее оперативный интерес агентурное дело „Теософы“», продолжалась работа по агентурному делу «Иосифляне», были выявлены «отдельные факты вражеской работы антисоветского элемента из числа церковников и сектантов среди молодежи». Шла «зачистка» освобожденных территорий от «ненадежных элементов», выявление и наказание коллаборационистов. Сотрудничество с оккупантами носило массовый, хотя во многих случаях вынужденный характер: только в Краснодарском крае по состоянию на 25 марта 1943 года по обвинению в коллаборационизме содержались под стражей свыше 10 тыс. человек. Учитывая эти обстоятельства, прокуратура СССР и ВС СССР в 1942–1943 годах приняли ряд постановлений, разъясняющих, что лица, «занимавшиеся своей профессией», не подлежат привлечению к уголовной ответственности. Практически все «занимавшиеся своей профессией» служители Церкви были вынуждены в той или иной форме взаимодействовать с оккупантами. Среди них были и коллаборационисты, и люди, стремившиеся максимально дистанцироваться от «политики», и патриоты, оказывавшие помощь партизанам.

Немало священников ушли с оккупантами. Оставшиеся, независимо от своего поведения в оккупации, оказывались в «зоне риска». В 1944–1945 годах были арестованы и осуждены сотни служителей церкви.

Остановлюсь на весьма показательной судьбе трех архиереев. Архиепископу Черниговскому Симону (Ивановскому) в сентябре 1943 года удалось избежать принудительной эвакуации немцами. В ноябре он был вызван в Москву, включен в состав Священного Синода РПЦ. Вернулся в Чернигов 21 января 1944 года, однако 29 января был арестован сотрудниками НКВД и этапирован в Киев. Ему припомнили участие в Белом движении (Симон был военным священником в армии генерала П. Н. Врангеля); также его обвинили в произнесении проповедей антисоветского содержания во время немецкой оккупации. 25 октября 1944 года архиепископ Симон был приговорен ВТ войск НКВД Киевского военного округа к десяти годам лагерей.

Епископ Таганрогский Иосиф (Чернов) эвакуировался с отступавшими немцами в Умань. В ноябре 1943‐го был арестован гестапо за то, что не хотел разорвать каноническую связь с Московской патриархией. Его продержали в тюрьме до начала января 1944 года. После освобождения Умани епископа Иосифа воспринимали едва ли не как героя сопротивления. В составе группы местных интеллигентов он был приглашен на обед к председателю Уманского горсовета в честь знаменитого британского журналиста Александра Верта, которого сопровождал Борис Полевой. Автору «Повести о настоящем человеке» епископ напомнил «подгулявшего запорожца с репинской картины». «Своим благородным баритоном» архиерей провозгласил тост «за нашу защитницу и спасительницу Красную армию, очищающую от басурман святые православные земли». Патриарх Сергий вызвал Чернова в Москву. Он выехал в столицу уже после смерти патриарха, но был арестован в Киеве 4 июня 1944 года. Чернова этапировали в Ростов-на-Дону. Девятнадцатого февраля 1946 года ВТ войск НКВД Северо-Кавказского военного округа приговорил его к десяти годам лагерей. Епископа обвинили в том, что он организовал тайный монастырь «иоаннитов» (последователей секты почитателей Иоанна Кронштадтского) в Азове в 1940 году, а также в высказываниях «в духе неизбежности изменения в СССР политического строя».

Епископ Белгородский и Гайворонский Панкратий (Гладков) в декабре 1943 года по вызову патриарха, как будто планировавшего назначить его викарием Московской епархии, ездил в Москву. В январе 1944 года он был арестован в Нежине и этапирован в Киев. Четвертого октября 1944 года ВТ войск НКВД Киевского военного округа приговорил Гладкова к пятнадцати годам лагерей. Суд проходил в закрытом режиме, без участия обвинения, защиты и вызова свидетелей. Приговор был предрешен и согласован с Особым совещанием в Москве. Дальнейшая судьба епископа Панкратия неизвестна. После 15 допросов, «часть из которых были ночными, а другие продолжались, с некоторыми перерывами, более суток», Гладков признался в сотрудничестве с СД и гестапо. Заседание ВТ по его делу, назначенное на 21 июля 1944 года, не состоялось ввиду отсутствия подсудимого, который почему-то в тюрьме «уже не содержался». Без особого риска ошибиться можно предположить, что епископ Панкратий был не в том состоянии, чтобы его можно было «предъявить». Вполне вероятно, что епископ не был отправлен в лагерь и умер в тюремной больнице.

Аресты архиепископа Симона (Ивановского) и епископа Панкратия (Гладкова) вскоре после поездок в Москву и встреч с патриархом, и по дороге в столицу епископа Иосифа (Чернова), которого патриарх планировал определить на какую-то кафедру (против чего возражал Карпов), трудно счесть совпадением. Похоже, таким способом полковник Карпов проводил свою «кадровую политику».

В 1945 году численность арестованных, проходивших по статистике НКВД как «религиозный антисоветский элемент», достигла 1961 человека, из них 921 были «служителями культа». Более всего было арестовано «сектантов» (989), за ними шли православное (690) и католическое (201) духовенство, мусульманское духовенство и «муссекты» (74), буддийское духовенство (7). Не прекратились репрессии против верующих и по окончании войны, а соответствующая графа сохранялась в отчетности НКВД (какие бы названия ни носила эта организация) по меньшей мере до 1953 года.

Настоящая глава, разумеется, не исчерпывает тему репрессий против верующих, ни тем более тему репрессий в годы Великой Отечественной войны в целом. Полагаю, что дальнейшее изучение архивов судов разного уровня, прокуратуры, союзного и республиканских Наркоматов юстиции позволит лучше понять характер и масштабы репрессий, а также выяснить судьбы многих жертв, в том числе тех, кто был репрессирован «за веру».

Обращение вождя к «братьям и сестрам» вовсе не означало реального изменения отношения власти к населению: социум по-прежнему управлялся в значительной степени через насилие, а «братьев и сестер», в особенности «приписанных» к определенным категориям населения, сотнями расстреливали в первые месяцы войны. Война стала стимулом проведения террористической кампании, она же стала ее ограничителем: невозможно было одновременно воевать с внешним противником и вести «внутреннюю войну». Во всяком случае, в прежних масштабах. Масштабы репрессий против верующих, так же как степень их жестокости, в ходе войны существенно снизились, но никогда не прекращались.

### Ленд-лиз: факты и мифы

С интервалом в два года человечество, во всяком случае европейцы и североамериканцы, отмечают юбилеи двух великих войн: 100-летие окончания Первой мировой и 75-летие окончания Второй. В России не принято сопоставлять эти две войны: одна закончилась бесславно, а ее побочным продуктом стала русская революция, приведшая к крушению империи и установлению большевистского режима, другая завершилась победой и привела к превращению Советского Союза в сверхдержаву. Между тем кое-какие проблемы, решавшиеся в ходе войн Россией императорской и Россией советской (как бы она официально ни называлась), были схожи, и анализ того, каким образом они решались, позволяет в какой-то мере понять, почему в одном случае дело закончилось катастрофой, а в другом — триумфом. Правда, оплаченным чрезвычайно высокой ценой.

Остановлюсь на одном весьма показательном аспекте — заграничном снабжении армии и промышленности, прежде всего военной.

Вскоре после начала мировой войны (еще никто не знал, что она первая) выяснилось, что императорская Россия к войне не готова. Тем более она была не готова к войне столь затяжной. Страна была вынуждена прибегнуть к массированным закупкам за рубежом. Армия нуждалась в винтовках, патронах, снарядах; военная промышленность — в качественной стали, цветных металлах, химикатах, современных станках. Не хватало средств связи, транспортная система не выдерживала колоссально возросшего объема перевозок. К примеру, в конце 1916 года не хватало 5 тысяч паровозов и 30 тысяч вагонов.

Для получения валюты, а затем для обеспечения внешних займов и поддержания курса рубля (и фунта стерлингов, в котором кредитовалась Россия) пришлось прибегнуть к продаже золота, позднее — к депонированию его в Английском банке. Американский финансовый рынок после денонсирования Русско-американского торгового договора в 1911 году был для России практически закрыт вплоть до апреля 1917 года. В результате за годы войны внешний долг России вырос приблизительно на 8 млрд золотых рублей (4 млрд долларов), в то время как на момент начала войны он составлял около 5 млрд рублей.

Но дело было не только в деньгах: британская промышленность не справлялась с выполнением заказов для своей армии и армий союзников. Российские заказы (через британских посредников) в значительной степени размещались на американском рынке, что только усугубляло проблему доставки заказанных и уже оплаченных грузов. Тоннажа на доставку на всех не хватало. К моменту большевистского переворота в США находилось около 500 тысяч тонн грузов, готовых к отправке в Россию, но если туда и поступивших, то уже в период Гражданской войны — для нужд белых армий.

Во время Второй мировой войны Советский Союз нуждался в заграничных поставках в сопоставимой с императорской Россией степени. К осени 1941 года были оставлены территории, на которых добывалось 63 % угля, 71 % чугуна, 58 % стали и проката, производилось 38 % зерна и 84 % сахара, большая часть военной техники и вооружения.

Потребности, с одной стороны, существенно изменились: стрелковое оружие и артиллерийские орудия занимали сравнительно небольшое место в общем объеме поставок, советская промышленность оказалась вполне способной обеспечить Красную армию качественной артиллерией, однако по многим позициям перечень готовой продукции и материалов, запрашиваемых у союзников, производит эффект дежавю: взрывчатые вещества, средства связи, автомобили, локомотивы, рельсы, металлы, химикаты, металлорежущие станки, проволока, обувь и многое другое, что заставляет усомниться во многих декларировавшихся советской властью достижениях индустриализации. Новостью по сравнению с императорской Россией явилась потребность СССР в импорте продовольствия: результат оккупации противником хлебопроизводящих областей и коллективизации, приведшей к резкому падению сельхозпроизводства.

При этом в период Второй мировой войны проблема заграничного снабжения была решена с гораздо большей эффективностью.

Во-первых, уже к началу ноября 1941 года был урегулирован вопрос финансирования заграничных поставок: на СССР был распространен закон о ленд-лизе. В общей сложности СССР получил за годы войны снабжения из Великобритании, США и Канады на общую сумму около 13 млрд долларов, из них 11,3 млрд приходились на США. Номинально это в три с лишним раза больше, чем помощь царскому и Временному правительству. Правда, с учетом инфляции — в два с лишним раза. При этом кредит был беспроцентным, а военная техника и различные материалы, уничтоженные, утраченные или использованные во время войны, не подлежали оплате. Полностью или частично подлежало оплате имущество, оставшееся после войны и пригодное для использования в гражданских целях.

В современных ценах стоимость поставок по ленд-лизу составляет около 200 млрд долларов.

Во-вторых, был решен вопрос доставки. Вероятно, самым известным — в силу трагических событий, связанных с северными конвоями, — стал наиболее короткий маршрут через Северную Атлантику до Мурманска и Архангельска. Однако по этому маршруту было перевезено менее четверти всех грузов (22,6 %).

Наибольшее число грузов (47,1 %) было перевезено по тихоокеанскому маршруту: суда грузились в портах западного побережья США и прибывали в Петропавловск-Камчатский, Магадан и Владивосток.

Вторым по объему перевозок был «персидский коридор»: грузы (23,8 %) доставлялись от берегов США и Англии через Персидский залив и Иран. Напомню, что Иран был оккупирован советскими и британскими войсками. В Иране, чтобы обеспечить доставку грузов к советской границе или к иранским портам на южном берегу Каспийского моря, союзникам пришлось проложить шоссейные и железные дороги. Здесь же были сооружены аэродромы, с которых советскими летчиками перегонялись самолеты в СССР, а также авиамастерские и автосборочные предприятия.

Американские самолеты перегонялись в СССР еще и по маршруту Аляска — Чукотка — Якутия — Красноярск. Отсюда истребители доставлялись к линии фронта по железной дороге, бомбардировщики продолжали путь по воздуху.

Была решена и проблема тоннажа: в США наладили массовое производство сухогрузов типа «Либерти» (паспортная грузоподъемность 8300 т). Для сравнения: средняя грузоподъемность судна транспортного морского флота СССР на начало 1946 года составляла 3100 т. За счет максимального упрощения и унификации судового оборудования и применения электросварки срок постройки судов был сокращен с 230 до 42 суток. Абсолютный, поистине «стахановский» рекорд продолжительности постройки «Либерти» составил 111 часов 30 минут. Учитывая ускоренную подготовку сварщиков, американцы острили, что «Либерти» варили парикмахеры. В 1943 году в день со стапелей сходили в среднем три судна такого типа; тогда же начались их поставки в СССР (38 судов). Всего с сентября 1941 года до конца войны было спущено на воду 2770 сухогрузов типа «Либерти». Суда были рассчитаны на пять лет эксплуатации, на практике их использовали до 1960‐х годов: так, изготовленный «стахановскими» темпами «Роберт Пири» был списан в 1963 году. В 1974 году в СССР оставались в эксплуатации 19 судов типа «Либерти».

Всего с июня 1941‐го по сентябрь 1945 года союзники направили в СССР 17,5 млн т различных грузов, доставили к месту назначения 16,6 млн т (разницу составляют потери при потоплении судов).

Вопрос о значении ленд-лиза вызывал и вызывает споры.

В СССР это был вопрос идеологический: самое передовое социалистическое государство получало помощь от капиталистов! Это не укладывалось в картину мира советского человека. Масштабы помощи союзников сначала замалчивались, а после окончания войны преуменьшались. В марте 1943 года американский посол в Москве адмирал Уильям Стэндли заявил, что «российские власти, по-видимому, хотят скрыть факт, что они получают помощь извне. Очевидно, они хотят уверить свой народ, что Красная армия сражается в этой войне одна». Лишь после этого заявления, вызвавшего дипломатический скандал и в конечном счете отставку посла, в советских газетах появилась информация о масштабах поставок союзников.

Однако довольно полная и точная информация ТАСС «О поставках СССР вооружения, стратегического сырья, промышленного оборудования и продовольствия США, Великобританией и Канадой» за период с 22 июня 1941‐го по 30 апреля 1944 года была опубликована в «Правде» лишь 11 июня 1944-го. С начала войны до 1 июля 1943 года поставки Советскому Союзу из Канады производились в счет обязательств Великобритании и по Соглашению о кредите между СССР и Канадой от 8 сентября 1942 года. С 1 июля 1943 года Канада осуществляла поставки Советскому Союзу самостоятельно в соответствии с соглашением между СССР и Канадой о предоставлении Канадой военных поставок Советскому Союзу и канадским законом «О взаимопомощи Объединенных Наций».

Позиция властей коррелировала с отношением общества к западной помощи. Девятого марта 1943 года корреспондент Би-би-си в Москве Александр Верт записал в дневнике: «После бурных пятичасовых телефонных переговоров русская цензура пропустила текст выступления Стэндли. Сотрудники отдела печати (Наркоминдела) смотрели сердито. Главный цензор Кожемяко побелел от гнева, ставя свою визу на телеграмме. Его мать умерла в Ленинграде от голода… Другой русский сказал сегодня: „Мы потеряли миллионы людей, а они хотят, чтобы мы ползали перед ними на коленях только за то, что они посылают нам тушенку. А сделал ли когда-нибудь `добренький` конгресс что-либо такое, что не отвечает его интересам? Не говорите мне, что ленд-лиз — это благотворительность“».

Возможно, лучше многих понял психологические основы недоверчивого отношения к союзникам, и это касалось не только поставок по ленд-лизу, Михаил Пришвин. Его потрясли масштабы применения военной техники в ходе высадки союзных войск в Нормандии 6 июня 1944 года. В своем дневнике он записал:

> Вторжение в Европу Нового Света лично для меня демонстрирует машину (11 тыс. действующих самолетов) на службе человеку для защиты его жизни. (Это явилось по сравнению с нашей «героической» борьбой)…

> Теперь наконец-то я понял причину скептического отношения к союзникам. Причина заключается в моральном чувстве от ужасных страданий, принятых на себя народами России. Мы ищем компенсации нашей жертвы, а союзники вместо жертвы берут в руки карандаш, вычисляют и вместо жертв людьми дают машины, делающие жертву ненужной, бессмысленной. — Как бессмысленной! — орет душа российская. Между тем это факт: все величие, вся необычайность и особенность исторического вторжения состоит в том, что человек США сделал машину орудием спасения людей… И вот нате вам, русские, вторжение союзников в Европу: чем это не серьезное дело, чем это не организация, в которой не люди служат машине, а именно машина в руках человека является спасительным средством.

Разница между разгневанными сотрудниками Наркоминдела и властями заключалась в том, что последние, в отличие от первых, были хорошо осведомлены о масштабах и значении помощи. В 1947 году председатель Госплана СССР Николай Вознесенский в книге «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» сообщил, что поставки союзников составляли 4 % от советского производства военного времени. Это была «лукавая» цифра. И не только потому, что объем поставок был преуменьшен почти в два раза. Замалчивалось ключевое значение заграничного снабжения для отдельных — причем важнейших! — видов производства военной продукции.

Поставки по ленд-лизу можно разделить на заметные невооруженным глазом и «невидимые» для широкой общественности. В памяти людей остались прежде всего поставки продовольствия (американскую тушенку иронически называли «вторым фронтом»), автомобилей, обуви, сукна, самолетов. Масштабы этих поставок были более чем внушительными.

Мясные консервы, поставленные союзниками, составили 108 % от советского производства (664 600 т), сахар-песок — почти 42 % (610 000 т), обуви поставили 16 млн пар. Поставки союзников практически закрыли два слабых места Красной армии — транспорт и связь. В начале 1941 года в Красной армии насчитывалось 257,8 тыс. грузовых автомобилей. За 1941 год было произведено 46 100 грузовых машин. Потери только в 1941 году составили 159 тыс. автомобилей. Союзники поставили 409 500 автомобилей (в литературе приводятся и другие данные — 427 386 и 477 785) — прежде всего грузовиков («студебеккеров»), что в 1,5 раза превосходило советское производство в годы войны. Кроме того, были поставлены 1900 паровозов (советское производство — 446 штук), свыше 11 000 вагонов (в СССР произведено немногим более 1000), 622 000 т рельсов.

Также по ленд-лизу было поставлено 35 800 радиостанций, 5899 приемников, почти миллион миль полевого телефонного кабеля (им можно было бы несколько раз обмотать Землю по экватору). Импорт телефонного кабеля в 1943 году втрое превысил его производство в СССР. В 1942–1943 годах поставки союзников позволили оснастить радиостанциями 150 дивизий, полевыми телефонами — 329 дивизий. Четырехсотваттные радиостанции полностью обеспечили надежной связью советские штабы фронтов, армий и аэродромов (советская промышленность стала выпускать их только в конце 1943 года). В 1942–1943 годах СССР получил 445 английских и американских радиолокаторов, 200 станций высокочастотного телефонирования. Станции ВЧ в СССР в то время не производились, что касается радиолокаторов, то в нашей стране тогда лишь приступили к разработке опытных образцов.

Союзники поставили 22 195 самолетов, большинство которых превосходило по качеству советские аналоги. Прославленный советский ас трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин сбил 48 из 59 уничтоженных им немецких самолетов, летая на американском истребителе «Аэрокобра» (Р‐39). На «Аэрокобрах» летали и другие прославленные советские асы: дважды Герои Советского Союза Николай Гулаев (57 сбитых самолетов противника), Григорий Речкалов (56), Дмитрий Глинка (50), Александр Клубов (34) и другие. Всего в СССР было поставлено свыше 4500 «Аэрокобр».

Критически важными были поставки продовольствия. Они буквально спасали от голодной смерти. Так, в Архангельске в первую военную зиму от голода и болезней умерли 20 тыс. человек — каждый десятый житель города. Смертность была бы еще выше, если бы не 10 тыс. тонн канадской пшеницы, оставленных в городе. Для этого потребовалось личное разрешение Сталина. Наиболее тяжелое положение с продовольствием сложилось в СССР в 1943‐м — первой половине 1944 года. Красная армия освободила огромные территории, на которых проживали миллионы жителей. Между тем, при отступлении нацисты применяли тактику выжженной земли: то, что не удавалось вывезти, уничтожали. К этому добавилась засуха в Сибири, Поволжье и на Северном Кавказе. В ноябре 1943 года скудные нормы выдачи продуктов были негласно сокращены почти на треть. В заявке союзникам на поставки с июля 1943‐го по июль 1944 года продовольствие потеснило металлы и отдельные виды вооружений. Чистый вес ввезенных в СССР за это время сельскохозяйственных товаров составил 1,8 млн тонн. Среди прочего американцы отправили в СССР 25 % всей произведенной в США свинины.

Не менее (а то и более) важная часть поставок оставалась «невидимой» для большинства населения.

Характерно, что согласно первому (Московскому) протоколу о ленд-лизе поставки военной техники должны были составить 20 %, остальное — оборудование, металлы, химикаты и пр. Взрывчатых веществ союзники поставили около половины от количества произведенных в СССР, алюминия — по разным оценкам, от 106 до 125 %. Алюминий использовался при производстве самолетов, танковых моторов и в других критически важных отраслях. Из США в годы войны было поставлено 38 100 металлорежущих станков, из Великобритании — 6500. В СССР в 1941–1945 годах было произведено 115 400 металлорежущих станков, однако поставленные по ленд-лизу существенно превосходили их по качеству. Союзники снабжали СССР высокооктановым бензином (свыше 20 % от советского производства), поставили 4 нефтеперегонных завода.

По советским заказам производили и поставляли неожиданную на первый взгляд продукцию, например 257 723 498 (с точностью до штуки!) пуговиц. Это имеет вполне рациональное объяснение: изготовление пуговиц — это расход цветного металла, электроэнергии, рабочего времени. Когда пуговицы производят за рубежом, эти ресурсы экономятся и могут быть направлены на другие цели.

Сошлюсь в оценке значения ленд-лиза для военной экономики СССР на мнение более чем компетентного человека — маршала Георгия Жукова. В частном разговоре, зафиксированном прослушкой КГБ (содержание разговора было сообщено тогдашнему первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущёву), он говорил:

> Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали! Разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью? А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Однако в вышедших впоследствии в советское время мемуарах «маршал Победы» писал, разумеется, о пресловутых 4 %. Никаких иллюзий лидеры стран антигитлеровской коалиции относительно друг друга не питали. Рузвельт писал Черчиллю 28 октября 1942 года после очередной размолвки со Сталиным:

> Меня не особенно тревожат полученные нами ответы или отсутствие ответов из Москвы. Я решил, что они не пользуются даром речи для тех же целей, для каких мы им пользуемся. Я вполне убежден, что русские продержатся эту зиму и что нам следует решительно осуществлять наши планы как в смысле снабжения их, так и отправки военно-воздушных сил для участия в боевых действиях на их фронте. Я хочу, чтобы мы имели возможность сказать г-ну Сталину, что мы выполнили наши обязательства на 100 %.

Впоследствии Черчилль писал, комментируя ситуацию:

> Теперь, когда оглядываешься назад, создается впечатление, что поведение Советов отчасти объяснялось надеждой, что, если им удастся продержаться зиму, они смогут отказаться от любой непосредственной военной помощи со стороны Запада, которую они считали пагубной и способной умалить их престиж. Я считаю, что мы по крайней мере заслуживаем похвалы за наше терпение в условиях постоянных оскорблений со стороны правительства, которое надеялось сотрудничать с Гитлером, пока он не напал на него и чуть не уничтожил.

Сталин откровенничал по поводу союзников в разговоре с Милованом Джиласом:

> Возможно, вы думаете, что как раз потому, что мы с англичанами союзники, мы забыли о том, кто они такие и кто такой Черчилль. Для них нет ничего более приятного, чем обманывать своих союзников. Во время Первой мировой войны они постоянно обманывали русских и французов. А Черчилль? Черчилль — это такого рода человек, что, если за ним не смотреть, он вытащит у тебя из кармана копейку. Да, копейку, из твоего кармана! А Рузвельт? Рузвельт не такой. Он засунет руку только за более крупными монетами.

Неудивительно, что союз распался вскоре после окончания Второй мировой войны. Не стало Гитлера — не осталось и оснований для сохранения антигитлеровской коалиции.

Своеобразной — и ироничной — эпитафией славному (без кавычек!) союзу периода Второй мировой войны стало то, что среди советских судов, доставлявших военные грузы на Кубу в период Карибского кризиса, были пять сухогрузов типа «Либерти», построенных на американских верфях.

### Фронтовые дневники

Писать историю советского общества, опираясь только на официальные документы, даже не предназначенные для публики и хранившиеся «за семью печатями» в архивах, значит вводить читателя в заблуждение. Точнее, опора на тексты и иные материалы, произведенные властью и ее агентами, приводит, на мой взгляд, к искажению исторической перспективы. Государственная власть смотрела и смотрит на историю, как правило, с точки зрения ее «полезности». Она рассматривается как средство воспитания, доказательства исторических прав — в общем, является частью политики. Государственная власть пытается проводить определенную «политику памяти», управлять памятью о тех или иных событиях. Что иногда удается, иногда нет.

Война (а когда мы говорим или пишем «война», не уточняя, какая, в нашей стране все понимают, что речь идет о Второй мировой, именуемой у нас Великой Отечественной) не является исключением. Это часть советской истории, хотя и в памяти людей, и в исторических исследованиях она как будто выпадает из ее общего хода.

Частная память вытесняется «на обочину», делегитимизируется. Казалось бы, войны это касается в наименьшей степени, ведь в советское время было издано огромное количество военных мемуаров. Однако значительная, если не большая, часть воспоминаний была выпущена военачальниками различных рангов, в частности, в знаменитой серии «Военные мемуары». Тексты тщательно редактировались и согласовывались, да и писались, как правило, не самими генералами и маршалами, а «литературными неграми» (в большинстве своем не особо одаренными). Память о войне тщательно унифицировалась.

> Военные мемуары стали чем-то вроде замогильных записок, сочиняемых генералами-шатобрианами, — писал бывший командир пулеметной роты Зиновий Черниловский, — тогда как солдаты — Некрасов или Быков — сосредоточились на художественном видении войны. Где, мол, тот командир роты, который отважится показать эту величайшую из войн как ее участник. Просто и буднично, то есть не как «человек с ружьем», а много проще и обыденней, в духе известной французской поговорки: на войне как на войне…

Ситуация начала меняться в перестроечные годы, а в постсоветской России произошла настоящая «революция памяти». Число текстов о войне стало возрастать в геометрической прогрессии, степень их откровенности — тоже. Вышли сотни мемуарных книг. Энтузиастами военной истории были записаны тысячи рассказов ветеранов. Оказалось, что некоторые рядовые великой войны писали воспоминания о своем военном опыте, не рассчитывая на публикацию. Писали для детей, внуков, «в стол» — для истории. Иногда побудительным мотивом написания текстов была официальная ложь о войне и соучастие в этой лжи «назначенных» ветеранов.

«Ни в одной стране нет таких замечательных ветеранов, как в нашем родном и любимом СССР», — писал Василь Быков. Они «не только не способствуют выявлению правды и справедливости войны, но наоборот — больше всех озабочены ныне, как бы спрятать правду, заменить ее пропагандистским мифологизированием, где они герои и ничего другого. Они вжились в этот надутый образ и не дадут его разрушить».

Письмо Быкова Николаю Никулину, автору «Воспоминаний о войне», написанных в середине 1970‐х, опубликованных в 2008‐м, датировано 1996 годом. Для Быкова СССР — если говорить об отношении к войне — продолжал существовать. Никулина, начавшего войну под Ленинградом, а закончившего в Германии, побудили написать воспоминания официальные празднества по случаю 30-летия Победы. Его предисловие к рукописи, не предназначавшейся для публикации, датировано 1975 годом. «Это лишь попытка, — писал Никулин, — освободиться от прошлого: подобно тому, как в западных странах люди идут к психоаналитику, выкладывают ему свои беспокойства, свои заботы, свои тайны в надежде исцелиться и обрести покой, я обратился к бумаге, чтобы выскрести из закоулков памяти глубоко засевшую там мерзость, муть и свинство, чтобы освободиться от угнетавших меня воспоминаний». В послесловии, написанном в 2007 году, Никулин заметил по поводу своей еще не опубликованной и более чем жесткой рукописи, что был поражен «мягкостью изображения [в ней] военных событий»: «Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты».

Конечно, к воспоминаниям, написанным через 40, а то и 50 лет после описываемых событий, как и к устной истории (интервью), надо относиться с большой осторожностью. Дело не только в слабости человеческой памяти. Пишут и рассказывают уже другие люди, совсем не такие, какими они были во время войны. Жизненный опыт, окружающая обстановка, прочитанные книги и увиденные фильмы, десятилетия пропаганды — все это не может не отразиться на содержании написанных или наговоренных текстов. Иногда ветераны, сами того не замечая, вставляют в свои рассказы какие-то сюжеты из просмотренных фильмов, иногда полемизируют с прочитанным или увиденным. Не вдаваясь в детали источниковедческого анализа, заметим, что использовать эти «новые мемуары» можно, но верить всему на слово не приходится.

Где же взять достоверные сведения о войне (не будем употреблять всуе высокое слово «правда»), не только о героях и подвигах (чему посвящена львиная доля военной литературы), а о повседневной жизни солдат и офицеров? Ведь на войне не только убивают и умирают. На войне играют в карты, пьют, поют, завидуют, любят, воруют. В общем, живут. При всей огромной литературе о войне, об этом — о жизни на войне, в особенности о жизни «рядового Ивана» — написано менее всего. Кажется, единственной книгой, посвященной этой теме, остается вышедшая 15 лет назад «Война Ивана» (Ivan’s War) британского историка Кэтрин Мерридейл.

Ответ на заданный выше вопрос как будто ясен: следует обратиться к источникам личного происхождения времен войны — дневникам и письмам. Здесь-то и начинается проблема. Письма цензуровались, причем об этом было хорошо известно военнослужащим. Следовательно, письма проходили «двойную цензуру» — внутреннюю и внешнюю. Война — не самое лучшее время для ведения дневников, к тому же принято считать, что вести их запрещалось.

Комиссар роты, которой командовал Зиновий Черниловский, увидев у него записную книжку, отобрал ее и бросил в печурку: «Помни, комроты, товарищ Сталин приказал: всех, кто будет вести дневники, — расстреливать». «Не знаю, был ли такой приказ, — писал Черниловский более полувека спустя, — но дневников я больше не вел. Как и все».

Как оказалось — не все. Да и приказа, запрещающего вести дневники, пока не обнаружено. Видимо, запрещали вести дневник исходя из общих соображений секретности. Кто-то вел дневник, несмотря на запрет, кто-то не знал о существовании такого запрета, как, к примеру, сержант Борис Комский.

К тому же нет таких приказов, которые бы в СССР — в данном случае, к счастью для историков, — не нарушались. Инженер, рядовой Марк Шумелишский вел записи на отдельных листках, иногда не проставляя даты. Он понимал, что записывать свои впечатления, а в особенности мнения, опасно. «Очень многое из того, что хотелось бы записать и осмыслить потом на конкретных примерах, нельзя <…> все записывать нельзя. Запись, попавшая гадине, может причинить зло». Дело не в том, что Шумелишский опасался доноса. Он боялся, что враг может использовать его критические записи в своих целях. Критика, считал он, для будущего. «Это как бы потенциальная критика».

С Ириной Дунаевской проводили профилактические беседы сотрудники СМЕРШ, но, не обнаружив в ее записях ничего секретного (номеров частей, имен), вести дневник не запретили.

Некоторые авторы дневников вели их еще в довоенное время и не оставили эту привычку на фронте; для других именно война послужила побудительным мотивом вести записи о величайшем событии в их жизни, в котором им довелось участвовать. Фронтовые дневники, считавшиеся до последнего времени явлением уникальным, на мой взгляд, могут быть переведены в другую категорию — явления весьма редкого. Особенностью источников этого рода является то, что их нечасто сдавали в государственные архивы. «Частная память» хранилась, как правило, частным образом — среди семейных бумаг. Иногда, впрочем, дневники обнаруживаются и в государственных архивохранилищах, в том числе в архивах учреждения, с которым подавляющее большинство советских людей предпочитало дел не иметь. Там они фигурируют в качестве вещественных доказательств. Так, литератора, военного корреспондента Даниила Фибиха арестовали, а затем отправили в лагерь за дневниковую запись о том, что Лев Троцкий был хорошим оратором.

Почему красноармейцы вели дневник? Некоторые «писатели» были не без литературных претензий и, возможно, намеревались использовать дневники при подготовке будущих книг: выпускник средней школы сержант Борис Комский сочинял стихи и мечтал о литературной карьере. Рядовой Давид Кауфман (впоследствии известный как поэт Давид Самойлов) был студентом московского Института философии, литературы и истории (ИФЛИ), готовился стать профессиональным литератором и уже опубликовал первое стихотворение в «толстом» журнале. Впоследствии Кауфман напишет одно из самых известных стихотворений о войне: «Сороковые, роковые…»

Инженер Марк Шумелишский «снова и снова» задавал себе вопрос:

> На кой черт я все время пытаюсь вести какие-то записи? Все время преследует идея собрать материал и со временем написать хорошую правдивую книгу, которая отобразила бы истинные настроения определенных групп людей в тылу в это великое время. Книгу, конечно, можно будет написать много лет спустя, когда все будет пережито, передумано и оценено. Но сейчас необходимо записывать много мелочей.

Старший лейтенант Борис Сурис выписывает фамилии немцев из попавшего к нему списка личного состава одного взвода — Ниттель, Либольд, Вагнер, Винклер, Вольф, чтобы «не пришлось себе ломать голову над фрицевскими фамилиями, когда буду писать ррроман». Ироничный одессит подтрунивает над собственными литературными амбициями и пишет «роман» через три «р». Однако же намерения были вполне серьезными, позднее в тексте дневника появляются записи о стилистических особенностях произведений Пристли, Дос Пассоса, Хемингуэя (Сурис читал их в переводах). Ближе всего ему был — конечно же! — Хемингуэй. Романа будущий искусствовед не написал, зато сподобился написать несколько рассказов, увидевших свет уже в XXI веке, через двадцать лет после его смерти.

Писательские амбиции были свойственны и автору обширного дневника сержанту Николаю Иноземцеву — будущему советскому академику-экономисту, спичрайтеру Леонида Брежнева, и рядовому, в прошлом — преподавателю литературы в Ейском педагогическом училище Василию Цымбалу. Цымбал еще до войны посылал свои литературные опыты Горькому, но тот их не одобрил.

Ирина Дунаевская вела дневник с детства (уничтожила его, уходя в ополчение в июле 1941 года). Из ополчения ее, как и других женщин, быстро отправили домой, в Ленинград. Она возобновила дневник, ставший блокадным. Но и его уничтожила в апреле 1942 года, когда вновь ушла на фронт — на сей раз всерьез и надолго. В армии снова, по укоренившейся привычке, стала записывать впечатления о своих «трудах и днях», переживаниях, об окружающих. Впрочем, и ей не были чужды литературные амбиции: «Если меня покалечат, и я не смогу работать, напишу книгу о себе — обыкновенной девчонке, выросшей между войнами и участвовавшей в Отечественной войне. Я знаю — я смогу это сделать». «Девчонка», однако, была не совсем обыкновенной: вряд ли кто-нибудь еще на всех фронтах Великой Отечественной читал на сон грядущий Шатобриана, подобно студентке филологического факультета Ленинградского университета Ирине Дунаевской, досадовавшей, что читать приходится по-русски, ибо «где же его по-французски найдешь».

Сержант Павел Элькинсон начал вести дневник по конкретной причине. Двадцать восьмого августа 1944 года он записал:

> Наконец долгожданный день полного изгнания немцев с нашей земли на нашем участке фронта настал. Вот он, Прут, вот она, граница. Всего 6 дней прошло с того времени, как мы наступаем, а как много сделано. Полностью очищена Бессарабия. Заключен мир с Румынией. Завтра перейдем границу. Разве думал я когда-нибудь, что придется побывать за границей. Оказывается, пришлось. Как хочется запомнить все увиденное и коротко записать. Ведь такое в жизни случается всего один раз…

Элькинсону, служившему разведчиком в артиллерии, довелось изрядно «попутешествовать» по Европе: с августа 1944‐го по май 1945 года он побывал в Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии и Австрии.

Насколько репрезентативны эти тексты? Можно ли судить о военном опыте миллионов красноармейцев на основании нескольких дневников? Это вечный вопрос для историков. Сколько источников надо проанализировать, чтобы утверждать: это — типично, а это — нет? Очевидно, что эти несколько текстов не отражают опыта всех бойцов Красной армии. В то же время нет смысла сомневаться в том, что несколько молодых людей, чьи дневники рассматриваются в этой главе, ставшие волею судеб участниками великой войны и зафиксировавшие тогда же свой опыт на бумаге, «социологически» подобны многим своим сверстникам. Точнее, первому советскому городскому поколению. Все они — жители крупных городов (Москвы, Ленинграда, Киева, Запорожья, Днепропетровска, Одессы). Все — выпускники десятилетки, студенты или выпускники вузов.

Они были стопроцентными советскими патриотами. Те, кто постарше, пошли добровольцами в народное ополчение или армию. Выпускников школ, тоже стремившихся поскорее попасть на фронт, как правило, призывали в положенные сроки.

Виктор Залгаллер, студент механико-математического факультета Ленинградского университета, в декабре 1940 года по комсомольскому призыву перешел в Ленинградский же авиационный институт. Смысл призыва был ясен: вероятность войны была весьма высока, и военно-воздушные силы нуждались в специалистах. Однако послужить в авиации Залгаллеру не пришлось: вскоре после начала войны он записался в артиллерийское училище, а 4 июля 1941 года, на следующий день после выступления по радио И. В. Сталина, пошел в народное ополчение. Он был не одинок: из авиационного института ушли в ополчение 400 человек.

Вот картинка, отложившаяся в его памяти: «Идем строем в штатском. По тротуару идут жены. В строю из газетного кулька ем вкусную свежую сметану».

Глупость начальства, позволившего отправиться на фронт рядовыми четырем сотням будущих специалистов по авиационному делу, трудно переоценить. Особенно при том чудовищном уровне потерь в советской авиации, свыше половины которых были так называемыми «небоевыми». Конечно, 400 человек вряд ли в корне изменили бы ситуацию, однако это наверняка был не единственный подобный случай. Товарищ Залгаллера Петр Костелянец пошел все-таки в артиллерийское училище, резонно заметив, что воевать надо уметь. Залгаллер счел, что пойти в училище — это трусость. Потенциальный специалист по авиационному делу вначале угодил в артиллерию, затем стал связистом.

Один из самых показательных случаев истинного советского патриотизма — история Марка Шумелишского. В 1941 году ему исполнился 31 год. Это был человек, «сделавший себя сам». В 1922‐м, в 12-летнем возрасте, начал работать, так как мать лишилась заработка и семья голодала. Более 12 лет служил в Госбанке — курьером, конторщиком, счетоводом, бухгалтером, экономистом. В школе не учился, занимался самообразованием. В 1932 году поступил на вечернее отделение МВТУ им. Н. Э. Баумана, затем перешел на дневное и в 1938‐м получил диплом инженера-механика. В том же году начал работать на московском заводе «Компрессор». В первый год войны был мастером, заместителем начальника цеха, изготовлявшего рамы направляющих для ракетных установок, известных под названием «Катюша».

Этот человек занимался предельно важным для армии делом и был, конечно, освобожден от призыва. К тому же у него была сильная близорукость. Однако Шумелишский рвался на фронт. Он неоднократно посещал военкомат, настаивая, чтобы его призвали. Подчеркну, что было это отнюдь не в первые дни войны, когда многие наивные энтузиасты боялись на войну «не успеть».

После очередной неудачной попытки уйти в армию 11 октября 1941 года Шумелишский записал: «Вообще, на человека, изъявляющего желание идти в армию при наличии возможности этого избежать, смотрят как на идиота, даже в военкомате».

В мае 1942 года Шумелишский все-таки добился своего и ушел добровольцем на фронт.

Для весьма критически оценивавшей окружающих и методы управления Красной армией Ирины Дунаевской коммунистические идеалы были бесспорными: накануне наступления с целью прорыва блокады Ленинграда она подала заявление в партию.

Одна из основных тем солдатских дневников — смерть. Жизнь на войне всегда проходила под знаком смерти. Смерть на войне редко бывала героической, чаще — будничной, иногда — глупой. И всегда отвратительной. В ней не было никакой «эстетики», как это нередко можно увидеть в современных фильмах о войне.

«Первые позиции, — вспоминает о 14 июля 1941 года Виктор Залгаллер. — Недалеко дурно пахнет. Кружатся мухи. Из земли торчат нос и губы плохо зарытого трупа. И нос и губы черные. Жарко. Обстрел. Что-то прилетело и закачалось на ветке — кусок человеческого кишечника».

Смерть могла настичь где угодно: группу офицеров стрелкового полка, при штабе которого служила Дунаевская, убило прямым попаданием снаряда в командный пункт. Их изуродованные трупы привезли на полковой перевязочный пункт (будто они нуждались в перевязке!) на дровнях.

> С [майора] Бейгула кто-то успел стянуть валенки. У [старшего лейтенанта] Фогеля спустились брюки — видны были желтое тело и редкие волосы в нижней части живота. Жуть! Кто-то натянул край полушубка — прикрыть наготу, но заледеневшая пола приняла прежнее положение. А глаза убитого, черные, увеличенные, страшные остановившимся взглядом смотрели на нас.

Заметим, что дневники, как правило, вели люди, не находившиеся на передовой и не вступавшие в непосредственный контакт с противником. Борис Сурис и Ирина Дунаевская — военные переводчики, Борис Тартаковский — политработник; со временем стал политработником и Борис Комский. Марк Шумелишский служил в артиллерии по технической части.

Ситуации на войне бывали разные. Сурис пошел «в поиск» за языком вместе с разведчиками, что закончилось для него осколочным ранением. Тартаковскому приходилось сражаться на передовой в тяжелые дни кровопролитных боев на Кубани, когда каждый способный носить винтовку был наперечет. Дунаевская несколько раз была ранена (один раз довольно тяжело).

Тем ценнее записи, непосредственно относящиеся к боевым действиям. Среди доступных нам дневников выделяются в этом плане тексты Бориса Комского и Павла Элькинсона. Они лапидарны, лишены литературных изысков и точно передают атмосферу (я бы даже сказал, лихорадку) боя. Позволю себе привести обширные цитаты из кратких, дышащих достоверностью дневников Комского и Элькинсона.

Киевлянин Борис Комский начал свою войну в июле 1943 года. Его и его товарищей по Орловскому пехотному училищу (находившемуся в то время в эвакуации в Средней Азии — в Чарджоу) накануне выпускных экзаменов, не присвоив офицерских званий, бросили на Курскую дугу. Комский был сначала минометчиком, а после того как его миномет был уничтожен попаданием немецкого снаряда, оказался в пехоте. Лапидарные записи Комского, сделанные в июле — августе 1943 года, в разгар одного из самых кровавых сражений в мировой истории, по существу — хроника гибели его взвода и полка.

> 22 июля

> Заняли огневую в глубокой лощине. Выпустили уже по десятку мин. Немец все время лупит по нам из артиллерии. Саша Оглоблин ранен в голову. Ушел в санбат. Вчера убили начштаба полка. За день мой миномет выпустил 45 мин. Это пока рекорд. Только что принесли тело сожженного заживо мл[адшего] л[ейтенан]та, попавшего в окружение с 12 ранеными.

> 23 июля

> Сегодня — тяжелый день. За него немец далеко оторвался и, видимо, окопался и подтянул силенки. Прошли километров 15. Он все время лупит из артиллерии и минометов. Наша рота на марше только потеряла 3 человека — 1 убит.

> 26 июля

> Впереди важная ж. д. станция в 12 км от Орла. Мы должны ее взять. Батальон сильно поредел. Осталось не больше 2 взводов. Комбату оторвало обе ноги, и он умер. Начштаба ранен. Под вечер старшины несли в термосах обед на передовую. Один из них играл на губной гармошке, другой сокрушался, что скоро надо нести ужин. Обоих убило.

Поредевший полк свели в один батальон. Однако просуществовал он недолго:

> 3 августа

> Тяжелый день. Старшина Тыркалев, провоевавший два года, подорвался на минах. Рекомендовал меня в партию, а вчера написал мне боевую характеристику на медаль «За отвагу». Трое ранены. Пьяный комбат кап[итан] Форнель без артподготовки повел под бешеный огонь батальон, от батальона остались рожки да ножки, а ведь это уже сводный батальон со всего полка. Сам Форнель убит.

6 августа Комскому, как вскоре выяснилось, повезло — его ранили. Задним числом он записал обстоятельства боя в районе какой-то сожженной дотла деревни на Орловщине:

> Один за одним выбывают люди. Наши опять остались где-то сзади. Ошков пополз к ним, обещал вернуться за нами: нас человек 5. По моему пулемету бьют немецкие пулеметы. Они нас видят, только пошевелишься — очередь. Мой второй номер Гриншпун тяжело ранен в ногу. Заговорил «Ванюша» («Ванюша» — разговорное название германского реактивного миномета Nebelwerfer. — О. Б.), Гриншпуна выносить некому и некуда. Ошкова нет. Я на минуту приподнялся, вижу — наши пошли лощиной слева, метрах в 700 от меня, добраться к ним крайне трудно: рожь кончилась. Все же приказал двум оставшимся ползком на палатке тащить Гриншпуна, а сам хотел поползти к нашим. И тут пришла и моя очередь: осколок мины стукнул в правую руку, санитар перевязал. Я спокойно, даже без усиленного сердцебиения, ожидал конца, спокойно отнесся к ранению и видел, как осколок вырвал клок мяса вместе с гимнастеркой. Я пополз рожью назад. Он все лупит по мне из пулемета, даже на колени стать нельзя. Кое-как добрался за обратный скат и пошел во весь рост… К вечеру добрался до санроты.

Комский оказался в госпитале. И здесь узнал о гибели всех своих товарищей:

> 19 августа

> Тяжелый день. Пришел ко мне Годик Кравец, которого тоже привезли в наш госпиталь. Его ранило в ногу осколком 9 августа, через 3 дня после меня. Это был роковой день для нашей роты. По прихоти начштаба батальона, полного дурака, начали «улучшать» позиции и нарвались на заград[ительный] огонь немецких минометов. Убиты Яша Малиев, Исламов, Ошков, Михайлов, мл[адший] лейтенант Кушнерев. Из роты осталось 5 человек, из нашего взвода — никого. Это известие страшно подействовало на меня. Главное дело — Яша Малиев, дорогой товарищ, золотой парень. А вечером дивизии вывели на отдых и формировку. Сколько голов положено понапрасну из‐за косности командиров.

Битва на Курской дуге была, конечно, мясорубкой. Однако Красная армия продолжала нести тяжелые потери и в дальнейшем. Противник упорно сражался до конца. Особенно тяжелые бои шли в Венгрии. Одиннадцатого ноября 1944 года Павел Элькинсон записал:

> Идут очень жестокие бои. Что ни день, то труднее. Враг не сдает без боя ни метра своей земли. Почти каждый день теряем лучших своих людей. 4/XI первые ночью вошли в г. Цеглед. Здесь убило нашего нач[альника] разведки. Что значит судьба человека. Ведь всего 1 минута, как я стоял с ним вместе. Я только отошел, как около него разорвалась мина.

Смерть могла поджидать и тогда, когда противник как будто не оказывал серьезного сопротивления. Три человека из части Элькинсона погибли, прикоснувшись к проволоке, протянутой вдоль берега Дуная, по которой противник пустил ток высокого напряжения (23 ноября 1944 года).

Часть Элькинсона двигалась по направлению к Будапешту. «Место красивое, курортное. Много садов, виноградников. Пьем вино и идем дальше», — записывает он 24 ноября.

Однако идиллия продолжалась недолго. На следующий день в дневнике сержанта Элькинсона, судя по коротким записям, не склонного к унынию и рефлексии, появляется, едва ли не в первый раз, нотка отчаяния:

> Снова разгорелся сильный, жестокий бой. Когда этому будет конец. Проклятый фриц не хочет отступать. Весь день, не переставая, бомбят самолеты. Это не очень-то и приятная штука. К исходу дня пошли на нас танки. Погода плохая, туманная, так что подошли они к нам метров на 350, тогда их только заметили. С трудом отогнали их. Опять сегодня одного убило, двоих ранило. Какие должны быть нервы, чтобы смотреть и испытывать это каждый день и беспрерывно третий год. Так в голове невольно и ходит: когда же твоя очередь?

Наши герои, в отличие от бабелевского альтер-эго Лютова, овладели «простейшим умением — умением убить человека». На войне убийство — это как бы и не убийство, а работа. К тому же: если не ты его, то он тебя. И все-таки… иногда, читая дневники или воспоминания, как будто ощущаешь, что от этой работы солдатам не по себе. Точнее: как будто бойцы не могут забыть, что немцы — тоже люди. Хотя и опыт войны, и пропагандисты говорили об обратном. Напомню эренбурговское из его знаменитой статьи «Убей» — «мы поняли: немцы не люди».

Иногда немцы — это какие-то фигурки вдалеке:

> На горке нагло появились два немца с небольшим минометом, пробуют стрелять в нас. Но мы пристреливаем их залпом из карабинов (Залгаллер, 4 сентября 1941 года).

Иногда того, кого ранили или убивали, доводилось видеть в лицо. Так случилось с Борисом Комским в бою 5 августа 1943 года:

> Пошли в атаку. Немцы побежали. Наш взвод вырвался вперед — во взводе 8 человек. Прошли деревню. Немцы отступают по ржи. Наши бегут за ними. Я присел на колено, выстрелил из винтовки. Один фриц упал. Ликую. Бегу вперед. Вижу — двое отстали. Командую своим: окружать. Один поднял руки. Бегу ко второму, нагнал, оказывается — тот, в кого я стрелял: ранен в голову. Сует мне в руки индивидуальный пакет. Не перевязал. Здоровый фриц с орденом и орденской лентой. Снял автомат, обыскал. Кто-то кричит: «Снимай часы — чего смотришь». И верно — думаю; снял.

Эти часы еще очень пригодятся сержанту Комскому. И вовсе не для того, чтобы следить за временем. Не прошло и десяти дней после описанного выше боя, как Борис Комский отдал часы старшей сестре госпиталя, в котором лечился, получив взамен сало, консервы и хлеб. «Упитываю себя», — записал сержант. Состоявшийся обмен, на мой взгляд, свидетельствовал об обворовывании персоналом раненых. Ибо трудно представить другой источник появления излишних продуктов у старшей сестры госпиталя, находившегося в разоренной орловской деревне. Кормили раненых, по словам Комского, неважно, а в столовой (в которой есть приходилось стоя) царил «жуткий беспорядок». Раненые спали на полу в хате с разбитыми окнами, вчетвером на двух матрасах, самими же ранеными набитыми соломой. «Болит душа — так ли должны обращаться с ранеными солдатами», — записал Комский. Не обсуждая здесь эту тему, замечу, что в дневниках многих военнослужащих рассыпаны свидетельства о воровстве и коррупции в армии. Это их возмущает, но воспринимается как неизбежное, можно сказать, историческое зло. По словам одного из сослуживцев Давида Кауфмана, то, что старшина ворует сахар, конечно, нехорошо: «Но этот грех прямо считай — первородный».

Вернемся, однако, к вопросу об отношении военнослужащих к противнику, к немцам не en masse, а в отдельности. В том числе к тем, кого приходится убивать. 11 ноября 1944 года Павел Элькинсон записывает: «Хлопнул сегодня еще одного. Это 4-ый. Жалости никакой».

Борису Сурису, напротив, было жаль немца, которого он допрашивал в конце января 1943 года в период боев на Дону:

> Это был красивый, полный молодой парень лет двадцати, у него были белокурые волосы и приятный баритон. Он был тяжело ранен в грудь, сидел, весь сутулясь, и часто откашливался. Он рассказывал, как его прогнали из организации Hitlerjugend: они с товарищами сорвали и сожгли знамя со свастикой, за это они имели по три месяца заключения в концлагере. Его было очень жалко, но ничего нельзя было сделать: он был тяжело ранен, а у нас не было возможности с ним возиться. Я его отвел в балочку, недалеко от штаба… На следующее утро я ходил смотреть на него: его уже разули и очистили карманы. Он лежал лицом вверх, запрокинувшись на бугорке земли, и был совсем не похож на себя. Волосы откинулись назад и вмерзли в снег, а кровь вокруг головы была очень яркого красного цвета. Его мне было очень жаль, но ничего нельзя было сделать.

Видимо, под впечатлением от зрелища разутого и ограбленного трупа расстрелянного им пленного ироничный Сурис вносит свою «поправку к Эренбургу»: «Убей немца и очисть его карманы!»

Ирина Дунаевская, ставшая свидетельницей избиения пленного немца ее непосредственным начальником, майором Резником, записывает: «Очень противно». Видимо, этот случай был не единичным, и вскоре в ее дневнике появляется еще одна запись на ту же тему: «Отвратительно мне избиение военнопленных Резником. Мне их не жалко, просто мерзко». Это была не только эмоциональная реакция на избиение обезоруженного противника: дух интернационализма, обязательная составляющая мировоззрения советского интеллигента, оказался весьма живучим. Находясь на лечении в госпитале, Дунаевская спорила с начальником отделения доктором Чечелашвили, презиравшим «фрицев» «как таковых», и доказывала ему, что «не в их национальности дело, а в их понятиях и поступках, которые им навязал их фюрер, истребив несогласных!»

Залгаллер, хладнокровно «пристреливавший» немецких минометчиков, 20 июля 1942 года слышит радиопереговоры наших танкистов, их дыхание.

> В памяти остались страшные слова:

> — Тут двое сдаются.

> — Некогда, дави.

> И я слышу, как дышит водитель танка, убивая людей.

Не немцев — людей.

В 1945 году в предместье Данцига тот же Залгаллер видит лежащего у перекрестка раненого немецкого солдата: «Лица нет, дышит сквозь кровавую пену. Кажется, в доме рядом есть люди, только боятся выйти. Стучу рукояткой пистолета. Говорю, чтобы перевязали раненого».

Что ему этот раненый немец? Ему, видевшему трупы умерших от голода в блокадном Ленинграде и людей, жаривших котлеты из человечины и не стеснявшихся этого? Почему сержант Элькинсон записал, что не испытал никакой жалости к убитому им немцу? Почему он вообще упомянул о жалости, словно все же должен был ее испытывать? Особенно учитывая, что вся его семья, за исключением брата (служившего в армии и тяжело раненного в первые дни войны), была расстреляна немцами в Запорожье.

Похоже, что человеческое не так легко вытравливается. Даже в нечеловеческих обстоятельствах.

Введение к истории о жизни на войне обернулось рассказом о смерти. Ну что ж, в следующей главе поговорим о любви.

### Мужчины и женщины в Красной Армии (1941–1945)

За последние двадцать лет в странах, образовавшихся на месте СССР, произошла не только «архивная революция». Произошла «революция памяти». В особенности это касается истории Второй мировой, или, как ее по-прежнему называют в постсоветских государствах, Великой Отечественной войны. Опубликованы сотни мемуарных текстов, как написанных в свое время не для печати, так и созданных после крушения советской власти. Записаны тысячи интервью с ветеранами войны. Война в воспоминаниях и рассказах ветеранов предстает — что нетрудно было предположить — весьма далекой от официального канона. В особенности это относится к «быту войны», повседневной жизни на фронте.

Как мы уже говорили, к воспоминаниям, написанным через сорок, а то и пятьдесят лет после описываемых событий, а также к устным рассказам (интервью) следует относиться с большой осторожностью. Тем ценнее тексты, написанные некогда в стол, не для печати. Дело не только в том, что мемуаристы были моложе, а временная дистанция от описываемых событий короче. Писавшие для себя, для детей и внуков, для истории пытались противостоять унификации памяти о войне.

Воспоминания бывшего сержанта Николая Никулина написаны в 1975 году; двигала им, по выражению Виктора Шкловского, «энергия раздражения», связанная с юбилейными торжествами по случаю 30-летия победы и официальной ложью о войне, сочившейся с экранов телевизоров и газетных страниц. По словам Никулина, основными проблемами военной жизни были «смерть, жратва и секс». Это были основные темы солдатских разговоров. Между тем обозначенные этими словами проблемы, в особенности проблемы отношений мужчин и женщин на войне, длительное время оставались табу в советской/российской историографии. Об этом не слишком принято было говорить, особенно применительно к периоду Великой Отечественной. Однако то, что более всего занимало солдат, не привлекало внимания историков. Секс не слишком сочетался с такими категориями, как подвиг или самопожертвование. Или верность — ключевое слово и предписанная норма поведения женщины (в меньшей степени — мужчины) во время войны. Между тем именно в этот период в сексуальном поведении советских людей произошли изменения, сопоставимые разве что с сексуальной революцией 1960‐х годов на Западе. Эти изменения мы и попытаемся проанализировать.

Настоящая глава основана преимущественно на источниках личного происхождения: дневниках, воспоминаниях, письмах, интервью, отчасти — на фольклоре военного времени. Но наиболее аутентичными источниками истории «частной жизни» на войне являются фронтовые дневники. Нами используются, помимо опубликованных, неопубликованные фронтовые дневники, выявленные в семейных и частных архивах.

Практически все современники, так или иначе затрагивавшие проблему отношений между полами, отмечали разительные перемены в поведении женщин.

Штурман Галина Докутович отдыхала ранней весной 1943 года после ранения в санатории в Ессентуках и зафиксировала в дневнике картину местных нравов:

> А кругом что делается! Женщины совсем сходят с ума, на шею вешаются. Чуть утро — уже ходят под окнами. А вечером теряют всякий стыд, просто приходят к санаторию и приглашают мужчин в кино, в театр. Целой толпой ожидают у входа. Ребята, конечно, не теряются. (Запись от 11 марта 1943 г.)

Лейтенанту Виталию Стекольщикову бросалось в глаза, сколь многих девушек «испортила война», сколь многие из них стали «не такими» по сравнению с мирным временем. Выражая надежду, что это касается только девушек прифронтовой полосы, тем не менее он мучился сомнениями в верности своей возлюбленной, оставшейся в Рязани:

> Ведь я знаю, что ты такая же молодая, — писал он 1 июля 1943 года Анне Панфиловой, — как они, что ты также хочешь и наслаждаться, что ты тоже, как и они, чувствуешь, как проходят лучшие молодые годы, и что этих юношеских лет уже не вернешь. Вот почему я и думал плохо о тебе, когда видел, как молодые девушки бросаются на шею и отдаются первому встречному мужчине. Но я, конечно, старался так не думать о тебе и отмахивался от таких дум, как от назойливой мухи.

Рядовой Василий Цымбал зафиксировал в дневнике сцены, которые наблюдал по пути из Германии на Дальний Восток. Воинский эшелон шел через весь Советский Союз. 18 мая 1945 года Цымбал записал:

> Повсеместно на протяжении всей дороги я встречаю у всех страшную жажду совокупляться. Ну, солдаты, это известные кобели. Можно еще сделать некоторую скидку женщинам в расцвете сил, мужья которых на войне. Но этой жаждой еще в большей степени охвачены девушки. Совокупляются и за платья, и за чулки, и бесплатно. Совокупляются и на тормозных площадках, и на платформах, и на земле, и просто нагнувшись в каком-либо углу. Знакомства заводятся быстро, дела обделываются тоже стремительно.

Некоторыми женщинами, как это вытекает из текста Цымбала, двигало желание получить в обмен на секс какие-то вещи; но в таких случаях следует скорее говорить о проституции, нежели о «жажде совокупления».

В цитированных выше текстах речь идет о городских женщинах, но столь же заметные перемены произошли и в поведении сельских жительниц. Политработник Борис Тартаковский вспоминал, как в одной подмосковной деревне его сослуживец, мучимый жаждой, постучал в дверь хаты с просьбой дать испить воды и был немедленно взят в оборот открывшей ему молодайкой, не тратившей время на разговоры. Другого сослуживца нагнала «группа молодых бабенок, которые окружили его тесным кольцом, стремясь, как выразилась одна из них, „хоть понюхать мужицкого духа“». Политработник, испугавшись, что дело одним «обнюхиванием» не ограничится, поспешил ретироваться, ссылаясь на свой якобы немолодой возраст.

Сержант, пехотинец и поэт Николай Панченко написал в 1943 году явно «с натуры» стихотворение о страстных «колхозных бабах»:

Мы свалились под крайними хатами —
малолетки, с пушком над губой,
нас колхозные бабы расхватывали
и кормили как на убой.
Отдирали рубахи потные,
терли спины — нехай блестит!
Искусали под утро, подлые,
усмехаясь: «Господь простит…»
А потом, подвывая, плакали,
провиантом снабжали впрок.
И начальнику в ноги падали,
чтобы нас как детей берег.

То, что отношения мужчин и женщин во время войны коренным образом изменились, несложно объяснить: около 34 миллионов мужчин были призваны в армию накануне и во время войны. В стране сложилась ситуация, когда женщины остались без мужчин, а мужчины — без женщин, причем соотношение женщин и мужчин на фронте и в тылу было прямо противоположным: в тылу был дефицит мужчин, на фронте — женщин.

Некоторые современники пытались осмыслить эти драматические перемены. Рядовой Давид Кауфман (впоследствии — поэт Давид Самойлов) записал в дневнике 16 августа 1943 года:

> О римском падении нравов могут говорить только интеллигенты из породы поганых, у которых грех в мыслях, или старые перечницы.

> Просто бабья тоска по мужчине, тоска девушек, не знавших первого поцелуя. Трагедия невест.

Речь шла о женщинах в тылу. Обратимся теперь к основному предмету нашей статьи — «фронтовым девушкам» и отношениям с ними и к ним красноармейцев и командиров (с 1943 года ставших называться офицерами).

В армию и военно-морской флот, согласно данным Министерства обороны, во время войны было призвано 490 235 женщин; женщины призывного возраста до 30 лет направлялись в войсковые части и учреждения, до 45 лет — в тыловые учреждения. Львиная доля женщин (около 430 тыс.) была призвана в армию в 1942–1943 годах. В 1944‐м число женщин, призванных в армию, снижается почти в четыре раза по сравнению с предыдущим годом. Это, несомненно, было вызвано освобождением оккупированной территории СССР и, соответственно, населения, там проживавшего. Таким образом, существенно увеличилась численность мужчин, подлежавших мобилизации. Тем не менее это не привело к демобилизации женщин. На 1 января 1945 года в Красной армии (без ВМФ) числилось 463 503 женщины, причем 318 980 находились на фронтах. Среди них были 70 647 офицеров, 113 990 сержантов, 276 809 рядовых, еще 2057 проходили обучение. Общая численность Красной армии на ту же дату составляла более 11 миллионов человек, еще свыше 915 тысяч военнослужащих находились на лечении в госпиталях. Больше всего женщин служили в войсках противовоздушной обороны (ПВО) — 177 065 человек, еще 70 548 человек служили в местных ПВО НКВД. Далее шли части связи — 41 886 человек, военно-санитарные части и учреждения — 41 224, части ВВС — 40 209 человек. Среди других массовых военных профессий были повара (28 500 человек), водители и обслуживающий персонал в автомобильных частях (18 785 человек).

Некоторое число женщин были приняты в армию в качестве вольнонаемных. Точная их численность неизвестна. Всего вольнонаемный состав (в который входили мужчины старших возрастов и ограниченно годные по состоянию здоровья, а также женщины) насчитывал на 1 января 1945 года 512 161 человека, причем 234 759 из них находились в частях действующих фронтов. Можно предположить, что среди них были десятки тысяч женщин, учитывая то обстоятельство, что мужчин, хоть в какой-то степени способных носить оружие, призывали в армию, а не определяли в вольнонаемные.

О женщинах в Красной армии существует обширная литература. Посвящена она преимущественно воинским подвигам представительниц прекрасного пола. О женщинах — снайперах и летчицах — написано больше, чем обо всех других женщинах-военнослужащих. Между тем снайперы и летчицы представляли героическую, но очень небольшую группу женщин-военнослужащих. Если почитать дневники, воспоминания и интервью ветеранов, несложно убедиться, что они пишут или говорят о женщинах как военных специалистах крайне редко. В основном же представительницы «второго пола» интересовали военнослужащих как женщины, а не в каком-либо ином качестве.

Командование не было озабочено сексуальными потребностями военнослужащих. Отпуска в Красной армии в период войны не практиковались, они предоставлялись, как правило, по ранению или в исключительных случаях — за особые заслуги. Знакомство и какие-то отношения с гражданскими женщинами у бойцов и командиров действующей армии могли быть, как правило, мимолетными. Миллионы мужчин жаждали любви или хотя бы недолгой связи с женщиной. В дневниках военнослужащих — наиболее аутентичном и в то же время наиболее редком источнике — эта тема, даже учитывая присущую российской/советской традиции стыдливость в обсуждении вопросов секса, в том числе «наедине с собой», проходит красной нитью. От романтических мечтаний до записей эротических снов или опасений призванных прямо со школьной скамьи девственников, что им так и не придется познать женщину. Потому что убьют раньше.

С поразительной силой эта жажда любви перед лицом смерти выражена в стихотворении 18-летнего Николая Панченко, датированном 1942 годом:

Я не умру — нет смерти мне,
пока не полюблю.
Я губы красные во сне,
как бабочек, ловлю.
Пусть днем — атаки и броски,
над головой гроза.
Не пули —
острые соски
мне выстрелят в глаза.
И лишь тогда
рази, беда,
топи меня, вода!
Пусть сгинет свет.
Пусть сгинет след.
Пусть будет всё — тогда…

Перейдем, впрочем, от стихов к суровой прозе.

Женщины-военнослужащие в армии подвергались «сексуальной эксплуатации». Их нередко принуждали к сожительству офицеры. Строптивых могли отправить на передовую с высокими шансами быть убитыми или искалеченными. Артиллерист Исаак Кобылянский вспоминал единственную девушку в своем полку, которая «принципиально отказалась от множества предложений, не поддалась принуждению, не испугалась угроз». Это была медсестра, совсем юная ростовчанка Оля Мартынова. В результате ее направили в стрелковый батальон медсестрой санитарного взвода. Через полгода она была убита наповал осколком снаряда. Бывали и менее трагические, хотя и неприятные последствия неуступчивости. Санинструктор Татьяна Казнова перевыполнила все нормы по выносу раненых с поля боя, положенные для награждения орденом, «но никакого ордена не получила, потому что не наградила непосредственного начальника своим вниманием». Встречались такие неуступчивые и принципиальные редко и, как правило, такие случаи ветераны отмечали в своих воспоминаниях. Виктор Залгаллер вспоминал о телефонистке Алевтине Барановой, которая «с поразительным упорством отстаивала достоинство всех женщин». Сержант Борис Комский после знакомства с военным цензором Катей Федоровой убедился, что есть «чистые души, но обстановка, окружающие, абсолютно все стараются загрязнить их, и на общем фоне они не видны». «Я снова верю в чистоту девушки, — записал Комский в дневнике, — хоть знаю, что таких, как Катя, не больше одной на тысячу».

Вообще же идеализм девушек, пошедших добровольно на фронт, рассеивался быстро. Как писал в своих жестких воспоминаниях Никулин, в штабе армии, где он служил, «лишали иллюзий комсомолок, добровольно пришедших на фронт „для борьбы с фашистскими извергами“, пили коньяк, вкусно ели…»

Лейтенант Виталий Стекольщиков, узнав, что его девушка ушла в армию, писал ее отцу 25 августа 1943 года:

> Что заставило Аню сделать этот шаг, мне пока остается неизвестным, но если это было сделано ею добровольно, то не знаю как ваше мнение, а я был против этого и останусь при таком мнении. Я уже насмотрелся, нагляделся и убедился. Есть и у нас такие же, как она, и я ни одной не желал бы очутиться на их месте.

«Технически» формирование своеобразных гаремов при различного уровня штабах выглядело нередко следующим образом:

> Существовал негласный порядок, по которому обо всех прибывших в полк женщинах строевая часть сначала докладывала командиру полка, его заместителю и начальнику штаба. По результатам доклада, «смотрин», а иногда и короткого собеседования определялось, куда (это нередко означало, к кому в постель) направят служить новенькую. Если высокий начальник был в данный момент «холостяком» и предвидел, что сумеет сделать ее своей ППЖ, он приказывал будущему номинальному командиру новоприбывшей: «Зачисли в свой штат и отправь в мое распоряжение».

В годы войны сложился «институт» походно-полевых жен (ППЖ), иногда их называли «трофейными женами». Пример нижестоящим офицерам подавали старшие начальники, начиная с маршала Г. К. Жукова, чьей ППЖ была приставленная к нему военфельдшер Л. В. Захарова. Впоследствии, уже после войны, когда он впал в немилость у Сталина, Жукову пришлось писать унизительную объяснительную записку, в которой он утверждал, что не занимался любовью в служебном кабинете, а награждения Захаровой орденами и медалями и присвоение не положенного ей звания лейтенанта объяснял инициативой командования фронтов, которые он «обслуживал». Другие прославленные маршалы — И. С. Конев и А. И. Ерёменко — в итоге женились на своих фронтовых подругах, причем Ерёменко был старше приставленной к нему военфельдшера Нины Гриб на 30 лет.

Политработники, призванные поддерживать в армии боевой дух и моральные устои, не отставали от строевых командиров. Так, лектор Главного политического управления Красной армии Синянский (лекторы, как и корреспонденты партийных газет, фактически выполняли роль осведомителей ЦК и Главпура) после поездки на Северо-Кавказский фронт написал докладную записку своему начальству о творящихся там безобразиях. Он предлагал заменить начальника Политуправления фронта Емельянова и его заместителя Брежнего (так!), поскольку они подвержены, среди прочего, «чрезмерному увлечению половым вопросом». Речь шла о будущем генеральном секретаре ЦК КПСС Л. И. Брежневе. Возможно, этот донос сыграл определенную роль в том, что в октябре 1942 года при ликвидации института военных комиссаров бригадный комиссар Брежнев вместо ожидаемого генеральского звания был аттестован полковником.

В армии ходили слухи, что женщин направляли на военную службу специально, чтобы удовлетворять сексуальные потребности мужчин. В жалобе одного из командиров на засилье в армии сотрудников НКВД, отправленной на имя Сталина 3 мая 1943 года, говорилось: «От командира отняли женщин. А каждый контрразведчик имеет одну или две». Жалобщик был уверен, что командир имеет право на женщину.

В армии оказались женщины из очень разных слоев общества, разного уровня образования и по разным мотивам. Студентка филологического факультета Ленинградского университета военная переводчица Ирина Дунаевская, будучи в увольнительной в Ленинграде (она служила на Ленинградском фронте), радовалась тому, что купила на Невском Маяковского и Ницше (!). Десятки тысяч женщин-военнослужащих никогда не держали в руках книгу, за исключением разве что букваря. Достижения «культурной революции» сильно преувеличивались советской пропагандой, что для той же Дунаевской было настоящим открытием. Познакомившись с данными об образовании рядового состава, она обнаружила, что мобилизованные из небольших городков или сельской местности в подавляющем большинстве окончили три или четыре класса, нередко всего два. Окончившие семь классов встречались в списках рядового состава «в виде особого исключения». Заметим, что четверть бойцов Красной армии в 1940 году имели образование ниже шести классов. А ведь это были молодые, выросшие при советской власти в период «культурной революции» люди. В дальнейшем, при массовой мобилизации, образовательный уровень военнослужащих неизбежно снижался. Трудно предположить, что уровень образования женщин-военнослужащих в среднем отличался от уровня образования мужчин.

В армию шли и в результате «условного» помилования, согласно которому отбывание заключения можно было заменить военной службой. Шли из патриотических побуждений и для того, чтобы избавиться от жизни впроголодь или устроить свою жизнь: сделать это в тылу, где резко сократилось количество мужчин, было очень сложно. Некоторые девушки, преимущественно деревенские, попав в армию по мобилизации, стремились поскорее забеременеть и вернуться домой, тем более что женихов на селе не предвиделось.

Отношения мужчин и женщин упростились, по выражению медсестры Эстер Маньковой (в замужестве Файн), «до минимума». Бойцы подходили к «этому вопросу», по словам Маньковой, еще проще, чем офицеры, без обиняков спрашивая встретившуюся девушку: «Даешь или не даешь?» В случае отказа миролюбиво посылали «к такой-то матери» и шли спать. Доступ к женскому телу стал «валютой» времен войны. Сержант Николай Иноземцев записал 18 февраля 1944 года характерный диалог: девушка-регулировщица, у которой украли (девушка употребила непечатный синоним) шинель, пообещала сослуживцам: «Кто найдет — получит поллитра и 8 раз».

Женщины были не только пассивными жертвами страстей, обуревавших вышестоящих начальников. Служба в армии давала многим из них, в особенности «из низов», шанс устроить свою жизнь. Лейтенант Борис Назаров на танцах в штабе попробовал ухаживать за девушкой, но наткнулся на жесткий ответ: «Слушай, у меня от больших звезд отбоя нет, а ты с маленькими лезешь». «Женщины в армии соревнуются по части военных званий своих воздыхателей», — замечает Ирина Дунаевская. А многие из них, как заметил младший лейтенант Владимир Кагарлицкий, гордились статусом ППЖ. «…Я спросил у двух военных девушек — вы, говорю, из какой части? А, говорят, ППЖ. Ничего себе?» — с возмущением записал в дневнике Кагарлицкий 2 октября 1943 года.

Война давала шанс не только любителям, но и любительницам любовных утех. Одна из не слишком разборчивых сослуживиц Дунаевской рассуждала об «особой прелести эпизодов случайной военной любви». Находившаяся на другом полюсе социальной лестницы санитарка Варька, служившая в одной роте с Эстер Маньковой, выражалась проще, чем любвеобильная образованная дама. Варька «всегда находилась не в санроте, а в землянке кого-нибудь из командиров. Но и бойцами не брезговала». Когда комиссар полка пытался призвать ее к порядку, посоветовав в конце концов позвать своего парня к себе, а не шляться по чужим землянкам, он нарвался на беззастенчивую реплику: «Если я всех своих парней стану приглашать, очередь будет стоять от санроты до КП (командного пункта)».

Военнослужащие-мужчины были убеждены в тотальной развращенности «фронтовых девушек». «Неужели на фронте нет ни одной честной девушки?» — задавал сам себе вопрос сержант Борис Комский. По воспоминаниям Юлии Жуковой, майор, встретивший прибывшую на фронт команду девушек-снайперов, первым делом спросил: «Ну, зачем вы приехали, воевать или…» Вопрос за него завершила одна из девушек: «б[лядо]вать?» Связист Виктор Залгаллер вспоминал о первой встрече с фронтовой девушкой-телефонисткой: «Она хохотала в трубку и говорила кому-то: „Иди, иди. У меня уже кобыла хвост подняла“». «Раньше я был в части, где не было девушек, и к циничным шуткам не привык», — заключил бывший ленинградский студент.

Борис Комский, познакомившись с приглянувшейся ему военной девушкой, записал в дневнике: «Не могу себе представить, что это чистое лучезарное личико принадлежит такой же бляди». Эта девушка, военный цензор младший лейтенант Римма Окольникова, с которой у него завязался бурный роман, казалась ему совсем другой, но все остальные… Комский познакомился с Риммой в феврале 1944 года. Несмотря на то что они служили в разных частях, влюбленные умудрялись встречаться. В январе 1945 года Комский получил открытку, в которой Римма писала: «Настроение жуткое. Хочется выругаться матом и закурить. Вообще, я скоро… Я скоро… Прости всё, но война… Я не хочу больше ничего понимать…» «А я НЕ МОГУ (выделено в тексте. — О. Б.) ничего понять, — записал Комский. — Что это значит? Что она скоро — станет такой, как и большинство военных девушек? Зачем же она мне тогда?» Роман закончился довольно печально. Когда Комский отыскал свою возлюбленную через несколько недель после окончания войны, она оказалась беременной от одного из своих начальников и как будто успела выйти за него замуж.

Василий Цымбал возмущался поведением девушек, которых было «достаточно много» в его части. «По словам доктора, только одна из них сохранила свою девственность. Остальные ведут себя достаточно распутно. Так мне приходилось слышать, когда одна из них говорила одному командиру, который ей годится в отцы, что она болеет без мужчины» (запись от 22 августа 1943 года). «Много мороки с нашими девушками. Ведут они себя не совсем хорошо, поэтому и отношение солдат к ним неважное», — записывает 14 ноября 1944 года сержант Василий Ермоленко.

Женщины отвечали мужчинам взаимностью. «Даже большие умные командиры — подлецы и развратники!» — записала 31 мая 1943 года Галина Докутович. Ирину Дунаевскую, которой постоянно домогались штабные офицеры, раздражал «окружающий разврат». Впрочем, ее раздражало поведение не только мужчин, но и женщин.

Как и другого ленинградского студента, Виктора Залгаллера, Дунаевскую неприятно поразила грубость и низкий культурный уровень служивших с ней девушек. Для них, принадлежавших к интеллектуальной элите советского общества (жители Ленинграда, студенты лучших вузов «второй столицы»), служба в армии стала своеобразным «хождением в народ». Который оказался совсем не таким, как их прежнее окружение:

> Переселилась в «гарем» — общежитие для женского штабного персонала, — записывает Дунаевская 20 сентября 1942 года, — связистки, санинструкторы, машинистки. Думала, в «женском коллективе» будет спокойней и приятней. Не тут-то было! Лексикон, как у Эллочки-людоедки, к тому же пересыпаемый многоэтажным матом. А я-то воображала, что это прерогатива мужчин.

Наряду с сугубо прагматическим подходом к отношениям с представителями другого пола в армии, разумеется, было немало и отношений вполне романтических.

Люди понимали, что с традиционными нормами морали что-то произошло. Замполит тылового госпиталя капитан Михаил Цымбал писал брату Василию:

> Мне кажется, что ты и сам хорошо понимаешь, насколько война портит нравы людей. Время войны из личных интимных отношений вообще должно быть выброшено. Будем строить дом любви после войны, забыв и простив друг другу всё. Теперь люди живут днем, часом да решают на поле брани судьбу родины. Кто останется в живых, тот должен будет начинать все заново (14 сентября 1943 года).

Культовым во время войны стало стихотворение Константина Симонова «Жди меня», гимн любви и верности. Ему же принадлежит и стихотворение-перевертыш — «На час запомнив имена» (1941). В нем славится женщина, «легко» и «торопливо» заменившая солдату, которому «до любви дожить едва ли», далекую возлюбленную и согревшая его «теплом неласкового тела». Практически ко всем популярным песням военного времени о любви и верности («Темная ночь», музыка Н. Богословского, слова В. Агатова, 1943) неизвестные стихотворцы из народа сочиняли альтернативные варианты (иногда в двух версиях — мужской и женской). Эти песни-перевертыши пользовались немалой популярностью, и записи их текстов нередко встречаются в солдатских дневниках и воспоминаниях.

Приведу фрагмент альтернативной песни к знаменитой «Темной ночи», впервые исполненной Марком Бернесом в кинофильме «Два бойца» (1943):

Темная ночь. Всех испортила женщин война.
И теперь уж иные слова в этой песне поются.
Муж далеко. Он не видит. Не будет он знать.
И нельзя от жизни не брать, что возможно.
Танцы. Вино. Маскировкой закрыто окно.
И в квартире военных полно, от сержанта и выше.
Ты меня ждешь, а сама с лейтенантом живешь
И от детской кроватки тайком ты в кино удираешь.
Вот и сейчас я в землянке холодной сижу.
А тебя приглашает майор в вихре вальса кружиться.

Альтернативный текст (точнее, тексты, мужской вариант и женский ответ на него) появился и на популярную песню «Моя любимая» (слова Е. Долматовского, 1941, музыка М. Блантера, 1942). Варианты исполнялись на ту же мелодию. Мужской:

Ты пишешь письма часто мне, что я забыл тебя.
Но ты пойми, на фронте я, моя любимая!
Как много их, не перечесть, ждут писем от меня.
И в Омске есть, и в Туле есть моя любимая.
Еще ты пишешь: «Есть уж дочь. Похожа на меня».
Ну что ж, расти. И я не прочь, моя любимая.
«А где отец малютки той», — кто спросит у тебя.
Скажи, погиб на фронте он, моя любимая.
Хотя тобой всегда горжусь, но ждет меня семья.
К тебе я больше не вернусь, моя любимая.

Из женского ответа:

Ты пишешь, что не перечесть
Всех женщин у тебя.
И у меня, однако, есть
Мужей десятка два.
…
Ты прав: всему виной война,
Но я и не сержусь.
И, если ты меня забыл,
Ничуть не огорчусь.
Таких, как ты, — не перечесть —
Таков закон войны.
И в Омске есть, и в Туле есть
Такой подлец, как ты!

В дневнике Василия Цымбала записан другой вариант ответа:

Письмо твое, любимый мой, получено вчера.
Пишу сегодня я ответ, чтоб ты забыл меня.
Я без тебя не пропаду, другого полюблю.
Получше друга я найду и дочку прокормлю.
Хоть дочь похожа на тебя, тебе ее не знать.
Есть мать родная у нее и может воспитать.
А если спросят у меня: «Кто дочери отец?» —
То я скажу: «На фронте есть один такой подлец».
За правду ты меня прости. Всему виной война.
Не будь ее, тогда бы я не встретила тебя.
Но знаю, много вас таких. Но я умнее всех.
Теперь меня не проведешь. Потерян ваш успех.

В цитированном выше стихотворении Симонова, признанного партийным руководством вредным, точно подмечена моральная дилемма времен войны: что нравственно — хранить верность любимому или согреть «теплом неласкового тела» человека, для которого эта близость с женщиной, возможно, станет последней в жизни? Что вообще в отношениях между мужчиной и женщиной морально и аморально перед лицом смерти?

Дневник Ирины Дунаевской дает интересный материал для размышлений на эту тему. Дунаевская вышла замуж за три с половиной месяца до начала войны. Восемнадцатого июня 1941 года ее муж Владимир Грацианский защитил кандидатскую диссертацию (большая редкость в то время!) по биологии. В июле 1941‐го он вступил добровольцем в народное ополчение, 16 сентября был убит.

Дунаевская хранит память и верность любимому, отбиваясь от домогательств сослуживцев. Любопытно ее практическое наблюдение: «Для спокойствия души женщине во фронтовых условиях следует жить в подразделении, командир которого не имеет своего отдельного помещения».

Интеллектуалка и недотрога Дунаевская чувствует себя одиноко среди сослуживцев. «Я не могу жить по широко исповедываемому на фронте принципу „война все спишет“. Я следовала, следую и буду следовать велениям собственной совести, принципам нравственности, не зависящим от того, сколько мне суждено прожить — час, день или долгие годы» (7 ноября 1942 года). Единственным другом становится Израиль Дворкин, старший коллега — переводчик и пропагандист. Однако он хочет чего-то большего, чем дружба. Твердокаменная Дунаевская записывает:

> Дворкин давно твердит, что любит меня. Что ж поделать! Я-то его — нет. Он — славный, я испытываю к нему настоящее дружеское расположение, благодарность за то, что служит мне здесь опорой. А люблю по-прежнему Володю и ни с кем другим физической близости не хочу: нет любви — нет и желания! Соглашаться на мимолетные связи — только душу травить (18 ноября 1942 года).

Наконец у нее возникает симпатия, как будто отличающаяся от просто дружеской, к Самуилу (Миле) Харитону, тоже переводчику и пропагандисту, в мирной жизни — учителю математики. Однако она сдерживает себя:

> Миля очень мил. Но я не выйду замуж до конца войны: обстановка шумная и неуютная, можно снова потерять мужа. А замуж выходить можно раз, можно два, но не до бесчувствия — ведь есть мораль и брезгливость. Ребенок сейчас — нелепость, а аборты, в особенности до первых родов, — гадость (27 августа 1943 года).

Два месяца спустя Миля был тяжело ранен, ему ампутировали обе ноги. Дунаевская, узнав об этом, поспешила в госпиталь. Харитон был без сознания.

> При виде такого страдания колебаться не приходится, — записывает Дунаевская в тот же день, — и я прошу сестру сказать ему, когда он очнется, что приходила ЖЕНА (выделено в тексте. — О. Б.). Оставляю папиросы и письмо, в котором сказано то же самое, что я попросила передать на словах (21 октября 1943 года).

Ни выкурить папиросу, ни узнать, что у него появилась жена, Самуилу Харитону не пришлось: он умер в тот же день, не приходя в сознание.

Дунаевская вспомнила о друге, который может понять и посочувствовать, — Израиле Дворкине. И случайно узнала, что его уже месяц нет в живых. Ему оторвало ногу неразорвавшимся снарядом, и он умер от болевого шока. «Теперь я совсем одна», — констатирует Дунаевская (13 ноября 1943 года).

20 мая 1944 года она записывает:

> Уже третий год я на фронте. Я ни морально, ни физически не в силах больше переносить одиночество — я ведь человек и женщина! На войне же все так краткосрочно, что ни о какой обоснованной, серьезной, глубокой близости не может быть и речи, так как уже завтра может не стать человека, который так или иначе дорог сегодня. Это я уже испытала. Не размениваться же на мелочи. Но и так тоже невыносимо. Неужто я не выдержу! Неужто я не доживу до своей мечты и, не выдержав, разменяю себя на полумысли, получувства, полустрасти (20 мая 1944 года).

А дальше… у Дунаевской стремительно развивается роман со старшим лейтенантом Алексеем Пресняковым, совершенно не похожим на тех мужчин, которые были ей раньше симпатичны. Он на три года ее младше (ему — 22, ей — 25), родом из Саратова, студент автодорожного института. 20 августа они впервые разговорились, 24‐го Пресняков делает ей предложение «по всей мирной форме», 26‐го Дунаевская «решается», 11 сентября они регистрируют свой брак в городе Мадона, где уже существует гражданская администрация. Этот брак был первым зарегистрированным в городе после освобождения, и никто из свежеиспеченных администраторов не знал, как это делается. Дунаевская, как наиболее опытная и уже побывавшая замужем, продиктовала по памяти текст брачного свидетельства, и оно, за номером первым, было выдано молодоженам.

Через две недели Дунаевская фиксирует происшедший с ней «внутренний ПЕРЕЛОМ (выделено в тексте. — О. Б.) — надоело воевать» (27 сентября 1944 года). И, подобно многим другим «фронтовым девушкам», обращается к самому доступному и законному способу отправиться в тыл — пытается забеременеть. Наконец, после разочарований, 8 декабря 1944 года в дневнике появляется торжествующая запись: «Месячных нет. Ура! Я, кажется, беременна». В ней наконец пробуждается сексуальность: в конце июня 1945 года, уже после окончания войны, будучи на изрядном сроке беременности, Дунаевская, встретившись после долгой разлуки со своим Алешей, легкомысленно пропускает мимо ушей предупреждения врача-микропедиатра «быть ночью поосторожнее».

Дунаевская не могла не отрефлексировать (задним числом, приписка к записи от 11 марта 1945 года сделана уже после окончания войны) происшедшие драматические изменения в ее личной жизни, так же, как и свое отношение к этим изменениям:

> Конечно, любовь к Володе остается чем-то отдельным, не поддающимся описанию и неповторимым. Здесь — другое, более приземленное, более простое, более наивное, но и более телесное и властное: может быть, потому что я физически дозрела, а некоторые интеллектуальные критерии, если честно себе признаться, за три года фронта притупились.

Через два года Дунаевская и Пресняков разошлись — уж слишком они были разными.

Возвращение «фронтовых девушек» домой после войны оказалось вовсе не триумфальным. Немногие нашли в армии суженых, большинство вернулись с чувством выполненного долга и бременем — отнюдь не славы, а репутации «испорченных» женщин. Злые языки (эта острота родилась в армии, потом перешла на «гражданку») называли медаль «За боевые заслуги», которой нередко награждались женщины-военнослужащие, медалью «За половые услуги». Многие женщины предпочитали скрывать свое военное прошлое или не слишком его афишировать.

Телефонистка штаба Валя Меньшикова, после войны ставшая студенткой филологического факультета, встретив Виктора Залгаллера, когда-то пытавшегося за ней ухаживать, но вынужденного уступить старшим офицерам, просила его никому не рассказывать, что она служила в армии: «Я и медали спрятала». Военврача Веру Малахову, вскоре после окончания войны вернувшуюся в родной Томск, муж убедил надеть награды (в том числе ордена Красной Звезды и Отечественной войны) на первомайский парад, хотя она возражала — и оказалась права: какой-то прохожий, когда муж немного отстал, отпустил реплику: «А, фронтовая б[лядь]».

Нетрудно заметить, что негативное отношение к «фронтовым девушкам» объяснялось в значительной степени тем, что равенство мужчин и женщин было в СССР декларировано, но психологически не принято ни мужчинами, ни, по-видимому, большей частью женщин. То, что считалось позволительным для мужчин, считалось предосудительным для женщин, касалось ли это отношений с сексуальными партнерами или, скажем, языка. Вся армия, сверху донизу, по точному наблюдению Григория Померанца, не только говорила, но и думала по-матерному. Однако если женщины, применяясь к окружающей среде или в силу своего прошлого опыта и привычек, употребляли ненормативную лексику, это непременно замечалось и осуждалось.

В литературе обращалось внимание на сходство разительных перемен в отношениях между мужчинами и женщинами времен войны с последовавшей в 1960‐е годы сексуальной революцией. Речь шла о событиях в странах Запада. На мой взгляд, процессы, происходившие в СССР, были во многом сходны. Советские люди не только сражались. Они жили, любили, были обуреваемы страстями и желаниями.

Однако сходство изменений в отношениях между мужчинами и женщинами во время Второй мировой войны с аналогичными изменениями периода сексуальной революции носит внешний характер. Они были вызваны разными причинами, в первом случае — катастрофой, приведшей к разрушению традиционного уклада жизни и принятых норм поведения, в том числе в отношениях между мужчинами и женщинами. В послевоенное время наступил период «нормализации» и, если оперировать терминологией революционной эпохи, «контрреволюции». Государство приняло ряд законов, направленных на укрепление семьи, затрудняющих разводы и т. п. Собственно, политика нормализации и «дисциплинирования» начала проводиться в жизнь еще с 1944 года, когда стало ясно, что исход войны решен. Партия приняла на себя функции, в числе прочего, гаранта нравственности общества. Наступила и общественная реакция, «жертвами» которой до некоторой степени стали и «фронтовые девушки».

Перелом в отношении к женщинам, вынесшим тяготы военной службы, начался, по моим оценкам, со второй половины 1960‐х годов, когда победа в Великой Отечественной войне была де-факто объявлена событием, легитимизирующим советскую власть, советскую историю. Я говорю об отношении не к культовым фигурам вроде снайпера Людмилы Павличенко, партизанки Зои Космодемьянской или летчицы Полины Гельман, а обо всех женщинах-военнослужащих, выполнявших в годы войны скромные роли медсестер, телефонисток и шоферов. Важную роль в изменении отношения к «военным девушкам» сыграл, на мой взгляд, культовый советский фильм о войне «Белорусский вокзал» (1970, режиссер Андрей Смирнов, автор сценария Вадим Трунин), в котором как будто впервые в качестве положительного персонажа показана возлюбленная офицера, впоследствии гвардии полковника. На его похоронах встречаются ветераны — главные герои фильма. Эта возлюбленная на языке военного времени — не кто иная, как пресловутая ППЖ. Во время войны она была медсестрой; медсестрой, к удивлению бывших сослуживцев, и осталась. Сама героиня, поправляя своих товарищей, подчеркивает: сестрой милосердия. Замуж она не вышла, одна вырастила дочь, так никому и не сказав, кто ее отец. Отцом был скончавшийся и, по-видимому, так и не узнавший о существовании дочери офицер, с похорон которого начинается фильм. Довольно типичная судьба «военной девушки». Впрочем, судьбы очень многих женщин военного поколения, служили ли они в армии или оставались в тылу, учитывая колоссальные демографические диспропорции, вызванные войной, сложились не слишком счастливо.

### Как взяли Паулюса

Никита Хрущёв четыре раза встречался с «творческой интеллигенцией», чтобы ее, «творческую интеллигенцию», поучить. Поучить тому, как писать стихи, как писать картины и вообще — как родину любить. Встречи длились по многу часов, основным оратором на них был сам первый секретарь ЦК КПСС. Говорил он много, темпераментно и о разном. Во время встречи 7 марта 1963 года Хрущёв, поговорив о поэзии, «перекочевал» на тему антисемитизма, неожиданно коснувшись истории пленения фельдмаршала Паулюса. Привожу этот фрагмент в изложении участника встречи кинорежиссера Михаила Ромма:

> — Вот все акцентируют тему антисемитизма, — говорил Хрущёв. — Да нет у нас антисемитизма и быть не может. Не может… не может… Вот я вам приведу в доказательство пример: знаете ли вы, кто взял в плен Паулюса? Еврей, полковник-еврей. Факт неопубликованный, но факт. А фамилия-то у него такая еврейская. Катерина Алексеевна (Фурцева. — О. Б.), ты не помнишь, как его фамилия? Не то Канторович, не то Рабинович, не то Абрамович, в общем, полковник, но еврей. Взял в плен Паулюса. Это факт, конечно, не опубликованный, неизвестный, естественно, но факт. Какой же антисемитизьм?

> Слушаем мы его, и после этого сюрреалистического крика уж совсем в голове мутно, ничего не понимаем. Хочется спросить:

> — Ну и что? И почему факт не опубликован, интересно знать?

Хрущёв знал, о чем говорил: он был членом Военного совета Южного (бывшего Сталинградского) фронта, приезжал в 38-ю мотострелковую бригаду, захватившую Паулюса, на следующий день после пленения фельдмаршала. По воспоминаниям командира бригады, тогда еще полковника Ивана Бурмакова, «Хрущёв сейчас в обнимку, начал целовать нас.

— Спасибо, спасибо, братки! Фельдмаршалов редко кто берет в плен. Генералов, может, будем брать, а фельдмаршалов — трудно».

Теперь «факт опубликован». «Полковник, но еврей» оказался подполковником, замполитом 38‐й отдельной мотострелковой бригады 64‐й армии Южного фронта Леонидом Винокуром. Суть дела в сжатом виде изложена в представлении подполковника к званию Героя Советского Союза. Наградной лист Винокура подписан начальником политотдела 64‐й армии полковником Матвеем Смольяновым, командующим 64‐й армией генерал-лейтенантом Михаилом Шумиловым и членом Военного совета полковником Зиновием Сердюком. Представление датировано 5 февраля 1943 года: после пленения Паулюса не прошло и недели!

Ниже — текст представления с сохранением стилистических особенностей оригинала:

> 31.1.43 года, в момент окончательного разгрома южной боевой группировки немецких войск в гор. СТАЛИНГРАДЕ и пленении генерал-фельдмаршала ПАУЛИСА с его штабом, тов. ВИНОКУР проявил смелость, храбрость, мужество и большевистскую находчивость.

> Узнав, что генерал-фельдмаршал ПАУЛИС и его штаб 6 армии находится в здании центрального универмага, он в ожесточенном бою с немцами добился полного их окружения, всю боевую технику (пулеметы, пушки, минометы и т. д.) навел на это здание, а сам лично, пренебрегая явной опасностью для жизни, несмотря на усиленную охрану штаба 6 немецкой армии и генерал-фельдмаршала ПАУЛИСА, ворвался в здание, бесцеремонно потребовал от генерал-фельдмаршала ПАУЛИСА сложить оружие и немедленно сдаться в плен.

> Несмотря на то, что все офицеры штаба 6 немецкой армии были вооружены, они были смущены таким дерзким поступком тов. ВИНОКУР и были вынуждены приступить к переговорам о сдаче в плен.

> После прибытия делегации от штаба 64 армии, тов. ВИНОКУР принял участие в окончательном решении всех вопросов, в результате чего командующий 6 немецкой армии и всей Сталинградской группировкой генерал-фельдмаршал ПАУЛИС, его штаб и оставшиеся войска южной боевой группировки были взяты в плен.

В представлении, как всегда бывает с такого рода документами, есть некоторые преувеличения, но «в большевистской находчивости» и лидерских качествах Винокуру не откажешь.

Напомню обстоятельства завершающего этапа Сталинградской битвы. Девятого января 1943 года командованию окруженной 6‐й немецкой армии был предъявлен ультиматум, который был отклонен. Десятого января началось наступление советских войск, целью которого было расчленение 6‐й армии на две части с последующей их ликвидацией. Однако сопротивление противника оказалось столь ожесточенным, что через неделю наступление пришлось приостановить. Двадцать второго января Красная армия его возобновила, что 26‐го привело к расчленению 6‐й армии на две группировки: южную — в центре (здесь находилось командование и штаб 6‐й армии) и северную — в промышленном районе города.

Ликвидация остатков 6‐й армии представляла совсем непростую задачу. Во-первых, советская разведка недооценила численность оказавшихся в окружении войск противника — а их было без малого 100 тыс. человек; во-вторых, несмотря на безнадежность положения, немцы сражались с большим упорством. Вскоре после ультиматума советского командования, передававшегося по громкоговорителям и разбрасывавшегося в тысячах экземпляров с воздуха, то есть ставшего известным немецким военнослужащим, Паулюс издал приказ:

> За последнее время русские неоднократно пытались вступить в переговоры с армией и с подчиненными ей частями. Их цель вполне ясна — путем обещаний в ходе переговоров о сдаче надломить нашу волю к сопротивлению. Мы все знаем, что грозит нам, если армия прекратит сопротивление: большинство из нас ждет верная смерть либо от вражеской пули, либо от голода и страданий в позорном сибирском плену. Но одно точно: кто сдается в плен, тот никогда больше не увидит своих близких. У нас есть только один выход: бороться до последнего патрона, несмотря на усиливающиеся холода и голод.

> Поэтому всякие попытки вести переговоры следует отклонять, оставлять без ответа и парламентеров прогонять огнем.

Паулюс был точен в своих предсказаниях. Из 91 с лишним тысячи немецких военнопленных домой вернулись не более шести тысяч. В первые недели после капитуляции только на приемном пункте в районе Сталинграда умерли 25 354 военнопленных. Командир 6‐й батареи 65‐го артиллерийского полка 36‐й Гвардейской дивизии старший лейтенант Федор Федоров рассказывал: «С 1‐го февраля я не стрелял из орудия, из пистолета добивал в подвалах раненых». Тогда он не видел в том ничего зазорного. Советских солдат не надо было учить «науке ненависти». Тем не менее политработники считали необходимым пресекать малейшие проявления неуместного, как они считали, гуманизма. Среди них был и подполковник Винокур:

> Стоит мотоциклист разведтранспорта и стоит рядом немецкий шофер в нашей красноармейской шинели. Я командиру роты говорю: почему ты дал ему шинель?

> — А ему холодно.

> — А когда ты лежал и когда он в тебя стрелял?

Сопротивление противника было упорным до последних часов сражения, и каждый дополнительный день боев стоил Красной армии десятков, если не сотен, погибших и раненых бойцов. «30‐го [января] невероятно они сопротивлялись. Я говорю, каждый дом пришлось брать», — рассказывал генерал-майор Бурмаков.

Советское командование не знало точно, где находился штаб Паулюса, не было даже уверенности, что командующий 6‐й армией в городе, а не вывезен из котла на самолете. Первые относительно подробные сведения о пленении Паулюса, появившиеся не где-нибудь, а на страницах «Правды», имели мало общего с действительностью. Четвертого февраля 1943 года в «Правде» был напечатан небольшой очерк очень популярного в то время советского писателя Николая Вирты «Как был взят в плен Паулюс». Вирта писал:

> Паулюса взяли в плен с большим искусством. Разведчики точно установили, что командный пункт Паулюса помещается в центре Сталинграда. Было узнано всё — сколько на его командном пункте офицеров, где стоят автомобили штаба, какова охрана. Охрана у Паулюса была велика. Тем не менее она не спасла его от плена. <…>

> Ночью к командному пункту Паулюса прорвались танки и автоматчики. Дом к рассвету был блокирован, а вся охрана уничтожена. <…> Телефонист тщетно взывал к своим частям: провода связи были предусмотрительно перерезаны нашими танкистами и автоматчиками на всех направлениях.

На самом деле военнослужащие 38‐й бригады случайно наткнулись на немецких парламентеров, никаких танков вокруг здания центрального универмага, в котором находился Паулюс, не было. О том, каким образом в конечном счете пошли события, мы знаем из первых уст — из уст непосредственных участников событий, солдат, офицеров и генералов Красной армии, принимавших участие в пленении Паулюса и его штаба. Эти рассказы — в отличие от тысяч интервью с ветеранами через десятки лет после окончания войны — были записаны буквально по горячим следам событий, 28 февраля 1943 года в Сталинграде сотрудниками (точнее, сотрудницами) Комиссии по истории Великой Отечественной войны Академии наук СССР.

Первыми вступили в переговоры с немцами о сдаче и вошли в здание универмага несколько офицеров 38‐й мотострелковой бригады, старшим по должности среди них был старший лейтенант Федор Ильченко, заместитель начальника штаба бригады. Однако немцы хотели вести переговоры с представителями армейского или фронтового командования. Ильченко позвонил командиру бригады.

Генерал-майор Бурмаков:

> Вдруг мне Ильченко звонит, что пришел адъютант Паулюса и просит самого большого начальника для переговоров.

> — А ты маленький с ним пока поговори.

> — Нет, — говорит, — не с армейским начальством говорить не хочет.

> — Если не хотят, сволочи, говорить, хорошо, немедленно все меры принять, блокировать здание, где он находится! Принять меры, чтобы получилось пленение его! Начинайте вести переговоры, а в случае чего — в ход гранаты, полуавтоматы и минометы.

> — Есть, — говорит Ильченко.

> А сам моментально звоню Шумилову о создавшейся обстановке. Он мне говорит: «Подожди на КП у себя. Сейчас выезжает полковник Лукин, начальник штаба Ласкин».

> В это время влетает Винокур.

> — Я сейчас же поеду!

> — Езжай немедленно. Паулюс должен быть пленен. Там действуй, сообразуясь с обстановкой.

> На Винокура я всегда мог положиться.

Мы знаем о Винокуре, на которого «всегда можно было положиться», не слишком много. Родился в 1906 году в Николаеве; член ВКП(б) с 1927 года, с 1928-го — профессиональный партийный работник. С 1930 года — в Москве: работал в Бауманском райкоме партии, инструктором МК [Московского комитета партии], затем заместителем секретаря Куйбышевского райкома. Окончил народное училище, затем, во время службы во флоте, морскую совпартшколу, в Москве — еще и Вечерний университет марксизма-ленинизма. 23 сентября 1938 года Винокур был арестован. В это время он работал заместителем управляющего треста местной промышленности Куйбышевского района Москвы. Его обвиняли сразу по трем пунктам 58‐й статьи: п. 7 (подрыв государственной промышленности, совершённый в контрреволюционных целях), п. 10 (антисоветская агитация), п. 11 (организационная деятельность, направленная к подготовке контрреволюционных преступлений). В совокупности по этим обвинениям приговаривали к расстрелу. Однако Винокуру повезло: арестовали его на излете Большого террора, и спустя год с небольшим, 19 октября 1939 года Военный трибунал Калининского военного округа дело прекратил. Вскоре несостоявшийся «враг народа» был призван в армию и отправлен на войну с Финляндией. С 22 июля 1941 года — полковой комиссар. Воевал сначала на Западном (военком 33‐го мотоциклетного полка 2‐й Московской дивизии народного ополчения, награжден впоследствии медалью «За оборону Москвы»), затем с декабря 1941‐го по март 1943‐го — на Северо-Западном фронте, где был тяжело ранен. В бригаде был с первых дней ее формирования в июне 1942 года. 13–14 сентября 1942 года в районе Авиагородка в Сталинграде, когда командный пункт бригады был отрезан, во главе 18 автоматчиков сдерживал превосходящие силы противника до подхода основных сил, причем немцы, согласно наградному листу, потеряли пять танков и до батальона пехоты. За этот бой был награжден орденом Красного Знамени. За два месяца боев в Сталинграде бригада потеряла почти весь личный состав и, по существу, была сформирована заново. В литературе нередко приводятся сведения о противостоянии командиров и комиссаров. В 38‐й бригаде это был явно не тот случай.

Вернемся, однако, в 31 января 1943 года.

Подполковник Винокур:

> Приехал. Наши войска обложили весь этот дом. Ильченко разъяснил обстановку. Поскольку они требуют представителя высшего командования, я пошел. Взял с собою Ильченко, [майора Александра] Егорова, [капитана Николая] Рыбака, [капитана Лукьяна] Морозова и нескольких автоматчиков. Заходим во двор. Тут уже мы без белых флагов. Я бы с флагом не пошел. Заходим во двор. <…> Со двора стоят их автоматчики. Нас пропускают, но автоматы держат наготове. Должен сознаться, думаю, попал сам, дурак. Пулеметы стоят у входа, стоят офицеры ихние.

> Я через переводчика потребовал немедленно представителя командования. Пришел представитель, спрашивает: кто такие.

> — Я представитель высшего командования Политического управления.

> — Имеете ли право для переговоров?

> — Имею.

Майор Егоров рассказывает, именуя Винокура «полковником Винокуровым» (вероятнее всего, это ошибка стенографистки, но будем следовать документу):

> Мы с полковником пошли, поставили часовых, часовые стояли наши и ихние. Захватили группу наших командиров человек 8. Гранаты захватили в карманы. Пошли во двор. Полно офицеров и солдат очень много. При входе в подвал нас задержали. <…> Полковник говорит:

> — Переговоры переговорами, а ты тут посматривай. Надо обложить здание со всех сторон, распорядись, а я пойду.

> Подошел он и отрекомендовался — уполномоченный войск Рокоссовского. У него попросили удостоверение. А удостоверение у него — зам. командира по политчасти. Как же так? Это, говорит, старое удостоверение. Я уполномочен вести переговоры самим Рокоссовским в рамках тех условий, которые продиктованы были в ультиматуме, согласны?

> …Согласие было дано. Полковник Винокуров сразу приказал сообщить сюда. У нас бойцов около батальона было. Сообщили командиру бригады и в штаб армии.

В комнату, в которой находился штаб 6‐й армии, вошли только Винокур и Ильченко. Переговоры Винокур вел с командиром 71‐й пехотной дивизии вермахта генерал-майором Фридрихом Роске. Роске командовал дивизией пять дней — его предшественник генерал-лейтенант Александр фон Гартман был убит 26 января. Накануне гибели фон Гартман писал: «Я не покончу с собой, но постараюсь, чтобы русские это сделали. Я поднимусь во весь рост на бруствер и буду стрелять во врага, пока не погибну. Моя жена — практичная женщина, она сможет с этим жить дальше, мой сын пал в бою, дочь замужем, эту войну мы никогда не выиграем, а человек, который стоит во главе нашей страны — не оправдал наши надежды». Фельдмаршал Паулюс, узнав о том, что фон Гартман во главе офицеров дивизии лично пошел в бой, отправил к нему своего офицера связи с приказом «вернуться в укрытия и прекратить это безумие». Однако было поздно: генерал фон Гартман уже получил смертельное ранение в голову. Теперь Паулюс, не желая формально быть причастным к капитуляции, объявил себя частным лицом и сложил с себя командование; он переложил переговоры на Роске и своего начальника штаба генерала Артура Шмидта.

Подполковник Винокур:

> Роске предупредил прежде всего, что он ведет переговоры не от имени фельдмаршала. Вот буквально первые его слова.

> В комнате Паулюса было темно, грязь невероятная. Когда я вошел, он встал, небритый недели две, встал обескураженный.

> — Сколько ему лет, по-вашему? — спрашивает меня Роске. Я говорю:

> — 58.

> — Плохо знаете. 53 года.

> Я извинился. В комнате грязно. Лежал он на кровати, когда я вошел. Как вошел, он тут же встал. Лежал в шинели, в фуражке. Оружие свое он сдал Роске. Я это оружие потом передал Никите Сергеевичу, когда он сюда приезжал.

> Больше всего с нами переговоры вел Роске. Телефоны их все время работали. Говорят, были перерезаны провода. Это все вранье. Телефоны мы сами сняли. Станция была на ходу, мы ее передали фронту. Немцы писали, что гарнизон был перебит — все вранье.

«Говорят», что были перерезаны провода, — это о статье в «Правде». Не мог же замполит сказать, что в «Правде» написана неправда. Сами «правдисты», кстати, были в курсе. Двадцать шестого февраля 1943 года на заседании редколлегии газеты вернувшиеся из Сталинграда военные корреспонденты Василий Куприн и Дмитрий Акульшин два с половиной часа рассказывали о своей работе. «Наиболее интересным был рассказ Акульшина о том, как взяли в плен фельдмаршала Паулюса. Сей рассказ существенно отличается от напечатанного у нас 4 февраля репортажа Вирты, причем — ребята клянутся, что Вирта наврал всё», — записал в дневнике заместитель заведующего военным отделом «Правды» Лазарь Бронтман.

В рассказе Акульшина содержатся некоторые любопытные детали, отсутствующие в стенограмме беседы с Винокуром.

По словам Акульшина, когда выяснилось, что в здании универмага находится Паулюс, туда

> подбросили еще немного автоматчиков, а у здания обкома поставили единственную пушку, имевшуюся налицо. Винокур был в куртке и знаков различия не видно. Винокур вошел в подвал. В первой комнате полно генералов и полковников. Они крикнули «Хайль», он ответил «Хайль» (в стенограмме, когда речь идет о приветствиях, видимо, от греха подальше, стоит прочерк; возможно, Винокур считал, что «хайль» — это просто приветствие. — О. Б.). К нему подошел адъютант Паулюса и заявил, что с ним будет беседовать по поручению фельдмаршала генерал-майор Раске (так! — О. Б.). Вышел Раске и представился:

> — Командир 71‐й пехотной дивизии, ныне командующий группой войск (окруженной западнее центральной части Сталинграда) генерал-майор Раске. Уполномочены ли вы вести переговоры? Кого Вы представляете?

> — Подполковник Винокур. Да, уполномочен. Политическое управление Донского фронта.

> — Прошу иметь в виду, что то, что я буду говорить — представляет мое личное мнение, т. к. фельдмаршал Паулюс передал командование войсками мне.

> — Фельдмаршал? Позвольте, но господин Паулюс, насколько мне известно, генерал-полковник!

> — Сегодня мы получили радиограмму о том, что фюрер присвоил ему звание фельдмаршала, а мне — полковнику — генерал-майора…

> — Ах, вот как! Разрешите поздравить господина Паулюса с новым званием.

> Беседа стала менее официальной.

> — Гарантируете ли вы жизнь и неприкосновенность фельдмаршала?

> — О, да, безусловно!

> — Если нет — то мы можем сопротивляться. У нас есть силы, дом заминирован и, в крайнем случае, мы все готовы погибнуть, как солдаты.

> — Дело ваше. Вы окружены. На дом направлено 50 пушек, 34 миномета, вокруг 5000 отборных автоматчиков. Если вы не сложите оружия — я сейчас выйду, отдам приказание и вы будете немедленно уничтожены. Зачем же напрасное кровопролитие?

> — А есть ли у вас письменные полномочия?

> Винокур на мгновение опешил. Конечно, у него не было ничего. Но, не подавая виду, он ответил:

> — Удивлен вашим вопросом. Когда вы мне сказали, что вы Раске, что стали генерал-майором, а не полковником, что командуете группой — я не спрашивал у Вас документов. Я верил слову солдата.

> — О, верю, господин подполковник. А на каких условиях мы должны сложить оружие? (он ни разу не сказал «сдаться» или «сдаться в плен»).

> Винокур опять призадумался, а потом нашелся.

> — Ведь вы читали наш ультиматум?

> — Да.

> — Условия, следовательно, известны.

> — Гут! Гут!

> — Тогда приступим к делу.

Акульшин больше трех месяцев (вечность по сталинградским «нормам») провел в 38‐й бригаде и, как говорилось в представлении корреспондента к награждению медалью «За отвагу», «наряду с выполнением своих прямых обязанностей проявил мужество, геройство и отвагу, воодушевляя своим личным примером на смелую и решительную борьбу с немецким зверьем». Представление было написано не кем иным, как замполитом бригады Леонидом Винокуром 5 февраля 1943 года. Нет оснований сомневаться, что рассказ о пленении Паулюса Акульшин слышал от непосредственных участников и что с ним, проведшим полгода в Сталинграде, Винокур был откровенней, нежели с московскими историками.

Капитан Морозов: «…подполковник завершил пленение генерала Паулюса… Позже приехал генерал Ласкин. Он приехал уже в период завершения этого дела. Потом забрали их на машины и увезли».

Генерал-майор Бурмаков: «Винокур начал вести переговоры. Винокур организовал поездку по частям».

Поездка по частям была организована для прекращения огня. Винокур послал с этой целью капитана Ивана Бухарова. Бухаров говорил Бурмакову, что положение у него было жуткое: он ехал на немецкой машине, рядом два немецких офицера, третий шофер, а он сидит среди них. «Наши увидят, подумают: или в плен попался, или изменник, стрелять будут!» По счастью, пронесло.

Генерал-майор Бурмаков:

> Приехал Ласкин. Поехали с ним сюда. Всюду уже наши, на дворе масса войск стоит. <…> Зашли сюда к Роске. Представили нас, т. Винокур доложил, какие он поставил условия сдачи. Ласкин, как старший начальник, согласился. Они просили оставить им личное оружие. Винокур разрешил. Ласкин на это не согласился — оружие сдать. Потом зашли, посмотрели Паулюса.

Таким образом, генерал Ласкин утвердил условия сдачи, внеся единственное изменение — не разрешил оставить личное (холодное) оружие, что было обещано в ультиматуме, резонно приняв в расчет, что ультиматум был отклонен и за прошедшие три недели ситуация изменилась.

Как это нередко бывает среди военных, задним числом возникли споры о приоритете: кто же сыграл главную роль в пленении фельдмаршала Паулюса? В мемуарах, вышедших в 1977 году, генерал Иван Ласкин, начальник штаба 64‐й армии, склонен приписывать решающую роль себе. Это бывает со старшими по званию. К примеру, в мемуарах отрицается, что Винокур встречался с Паулюсом до приезда Ласкина, но говорится, что только генерал был «допущен к телу» фельдмаршала. Это убедительно опровергается «показаниями» участников событий, причем независимыми друг от друга и записанными сразу после событий.

Пленение фельдмаршала Паулюса — безусловно дело коллективное. Но если все-таки выделить, хотя бы с формальной стороны, того, кому фельдмаршал сдался в плен, то таковым по всем правилам должен считаться тот человек, кому он сдал личное оружие. Таким человеком был Леонид Винокур. Хотя Паулюс и здесь прибег к эквилибристике, передав пистолет через генерала Роске.

Если говорить об «иерархии заслуг» (иерархии, еще раз подчеркну, достаточно условной), современники и участники событий ее хорошо представляли. В частности, командование 64‐й армии, написавшее 4–5 февраля 1943 года представления к наградам за пленение фельдмаршала Паулюса. Подполковника Винокура — к званию Героя Советского Союза, полковника Бурмакова — к ордену Ленина, генерал-майора Ласкина — к ордену Красного знамени.

По словам Винокура, Ильченко и несколько бойцов были представлены к ордену Ленина. Всего представлено было к наградам 248 человек «за этот дом».

В результате указом Президиума Верховного совета от 1 апреля 1943 года Винокура наградили орденом Ленина. Проявился ли в этом, говоря языком Никиты Сергеевича, «антисемитизьм»? Не думаю. Сталинградцев награждали не слишком щедро: к примеру, командующие Сталинградским фронтом Андрей Ерёменко и 62‐й армией Василий Чуйков были награждены орденами Суворова 1‐й степени, хотя явно заслуживали большего. Возможно, в случае Винокура «высшие силы» решили не давать замполиту более высокую награду, чем командиру бригады. Но это всего лишь предположение. Как бы то ни было, Леонид Винокур и Иван Бурмаков были награждены орденами Ленина. Николай Рыбак и Александр Егоров — орденами Красного Знамени, Иван Бухаров — Красной Звезды. Федор Ильченко за участие в пленении фельдмаршала Паулюса не получил награды вовсе.

Бурмаков, уже в должности командира дивизии, был удостоен звания Героя Советского Союза в апреле 1945 года за штурм Кёнигсберга.

Леонид Винокур закончил войну в звании гвардии полковника в должности начальника политотдела той же бригады — ставшей 7‐й гвардейской. Был еще раз ранен и награжден еще двумя орденами — Отечественной войны 1‐й и 2‐й степени.

В 1946 году уволился из армии, работал в Москве в местной промышленности.

Умер Леонид Абович Винокур в Москве в 1972 году, похоронен на Новом Донском кладбище. На надгробии — бронзовый барельеф работы Евгения Вучетича.

Тридцать первое января 1943 года осталось главным днем в его жизни.

### Майор Георгий Славгородский, комбат

В недолгую жизнь Георгия Славгородского вместились самые драматические события русского ХХ века: две мировые войны, революция, Гражданская война, эпидемии, коллективизация, голод начала 1920‐х и начала 1930‐х годов, Большой террор… За тридцать один год, с 1914‐го по 1945‐й, в России (именовавшейся сначала Российской империей, потом СССР) погибло больше людей, чем в любой другой сопоставимый период ее истории. Георгий Славгородский родился 24 августа (по новому стилю) 1914 года, умер в результате смертельного ранения 25 января 1945-го. Он почти выбрался из этого смертельного времени, почти его пережил. Почти…

Строки стихотворения Александра Кушнера «Времена не выбирают, в них живут и умирают» цитируют очень часто. Гораздо реже цитируют последующие рассуждения Кушнера: «Что ни век — то век железный», и что можно умереть от скарлатины в самый невинный век, «в котором горя нет». Дескать, нечего сетовать на время, в котором пришлось жить. Так-то оно так, но в данном случае вполне можно поверить время алгеброй. Точнее, демографией, наукой довольно точной.

Модернизация по-сталински привела к созданию тяжелой промышленности и колхозного строя. И к гибели миллионов людей: потери населения в результате коллективизации, голода начала 1930‐х годов, Большого террора сопоставимы с общим числом погибших в годы Первой мировой войны во всех странах-участницах вместе взятых. Объективные — демографические — результаты этой политики к началу 1940‐х выглядели следующим образом: в конце 1930‐х годов половина всех умерших относилась к самодеятельному населению в возрасте от 16 до 49 лет, причем доля умерших в возрасте от 16 до 29 лет составляла 20 % от умерших всех возрастов. В 1940 году ожидаемая продолжительность жизни в СССР составляла у мужчин 38,6 года, у женщин — 43,9. В РСФСР картина была еще более удручающей: ожидаемая продолжительность жизни мужчин составляла 35,7 года, женщин — 41,9.

Георгий Славгородский других времен не знал. То время, в которое ему довелось жить, он считал замечательным и хотел его запечатлеть — в дневнике, а потом, возможно, в прозе.

> Остаться бы в живых, — записывает он 25 января 1942 года, — чтобы свои впечатления о войне и о предшествующей ей эпохе (сталинской) передать (как сумею) поколениям!

> Я живу в интереснейшую эпоху, и мои беспорядочные мысли о нашем времени будут представлять большой интерес для будущих поколений.

О предшествующей эпохе написать ему не довелось, но он явно считал себя, говоря современным языком, ее бенефициаром. Сельский парень из «середняцкой» семьи сумел получить высшее образование и стать «интеллигентом». За право учиться и работать так, как ему нравится, он был готов сражаться: «я… шёл в бой за право учиться, работать и отдыхать, я завоевал в жизни эти права, я шёл в бой против тех, кто прервал мою жизнь молодого советского интеллигента» (запись от 24.11.1941).

В отношении того, что его записи и «беспорядочные мысли» будут представлять большой интерес, Славгородский не ошибся. Его дневник военного времени не только замечательный источник истории Великой Отечественной войны, но и социальной истории советского общества 1930–40‐х годов. Дневник Славгородского охватывает период с августа 1941‐го по январь 1945 года; довоенная его часть не сохранилась. Однако и автор, и его сослуживцы были «продуктом» 1930‐х, что дает нам возможность составить суждение о людях этого времени. Дневник, как любой документ такого рода, стал неизбежно «портретом» автора.

Георгий Славгородский родился и вырос в семье иногородних крестьян-украинцев в слободе Мальчевской Волошинского (ныне Миллеровского) района Ростовской области. Здесь окончил начальную школу, в 1930 году вступил в комсомол, до 1931 года работал в колхозе. Затем перебрался в районный центр Миллерово (статус города недавний хутор получил в 1926 году). Недолгое время учился там в вечерней школе для взрослых, одновременно трудился чернорабочим на Миллеровском чугунолитейном заводе. Затем отправился в странствия: работал грабарем на шахте в Донбассе, учеником (запасным ткачом) на текстильной фабрике приводных ремней в Ворошиловграде, грузчиком. В 1934–1935 годах учился на рабфаке в городе Оханске Свердловской области, с 1935‐го по 1939 год — на литературном (филологическом) факультете пединститута Перми (переименованной в 1938 году в Молотов). Так что заканчивал он уже Молотовский пединститут. В автобиографии, датированной 15 мая 1944 года, писал: «Годы учебы для меня были и годами работы, самостоятельной жизни: на Каме я разгружал баржи с солью, нагружал баржи железоломом, пилил лес, работал литературным работником в редакции (г. Молотов), давал уроки на всевозможных курсах — все это в дни учебы и на каникулах». Затем недолгое время работал преподавателем русского языка и литературы на учительских курсах в станице Горячеводской Чечено-Ингушской АССР. Не очень понятно, что и как преподавал Славгородский — с орфографией и грамматикой, судя по дневнику, был он в непростых отношениях.

В год окончания Славгородским института началась Вторая мировая война, и ровно в день ее начала, 1 сентября 1939 года, в СССР был принят новый закон о всеобщей воинской обязанности. Среди прочего были отменены отсрочки от службы в армии для студентов и тех, кто ранее от нее был по каким-то причинам освобожден. Это напрямую относилось к учителю Славгородскому. В ноябре 1939 года он был призван в Красную армию. До начала войны успел послужить в пехоте, затем в артиллерии, с мая 1941 года сержант Славгородский служил в воздушно-десантных войсках в должности командира орудия. Его часть дислоцировалась в Конотопе, здесь его застало известие о начале войны.

Георгий Славгородский вел дневник открыто, иногда читал его своим товарищам; изредка, когда у самого не было времени, просил ординарца сделать запись о прошедших событиях. Похоже, ни он, ни его сослуживцы понятия не имели, что вести дневник на фронте не рекомендуется. Более того — если бы дневником Славгородского занялись соответствующие органы, у него могли быть серьезные неприятности, и не столько по случаю критических заметок, сколько из‐за нарушения секретности: в тексте есть и номера частей, и фамилии командиров разного ранга, и прочие записи, которые могли представлять интерес для противника.

Случай Славгородского в этом отношении не уникален: столь же открыто вел дневник сержант, затем лейтенант Владимир Гельфанд. Гельфанд тоже читал иногда фрагменты из своего дневника сослуживцам. Его непосредственный начальник даже советовал ему использовать для записей простой карандаш вместо химического — для лучшей сохранности. Не скрывали, что ведут дневник, и некоторые другие военнослужащие.

Славгородский трепетно относился к книгам, был книгочеем. В период панического отступления летом 1941 года Славгородский заглядывает в чье-то окно: «Книг — целый шкаф, патефон, пластинки… Книги! Мои друзья, простите, сейчас не до вас. Оставайтесь, только не сгорите» (17.08.1941). Оказавшись в ходе отступления в сельской библиотеке, он снова мысленно разговаривает с книгами: «Светил спички, смотрел на полки с книгами и думал: друзья мои, война, жаль мне вас, что вы одни, извините, что я не с вами, останусь жив — я друг ваш верный» (запись от 07.09.1941).

Славгородский много (когда позволяли условия) читал. И постоянно примерял на себя роль писателя. «Прочитал 2-ю кн[игу] „Тихого Дона“, прочитав, поцеловал пожелтевшие листки „роман-газеты“… Как все реально, сжато… Читал и примеривал: как бы я сам стал описывать… И мне казалось, что эта задача мне посильна» (16.10.1941). «Патриотизм, любовь к Родине — это полотно, на котором рисуется картина жизни, — записывает он в декабре 1942 года в Сталинграде. — Я чувствовал себя сегодня Толстым, представителем русской литературы в период великих событий» (17.12.1942). Ни больше ни меньше!

Прочитав биографию Михаила Фрунзе, Славгородский отнюдь не вдохновился, а скорее расстроился: «Великий уже с детства велик! А я гусей с дедом Кирсаном пас! Не будет из меня великого человека. Я оригинальная посредственность! Жалок сам в своих глазах! Черт догадал меня родиться в такой жестокий век с душой и сердцем» (20.08.1943). Нетрудно заметить, что он перефразирует Пушкина. Перепады настроения, переходы от самоуверенности к разочарованию случались у него нередко:

> А жизнью своей я недоволен! С меня не вышел интеллигент, и вся моя учеба пошла прахом! Но разве можно жалеть о несбывшемся?! И кто его знает: может быть придет перо в мои руки, и я тогда ни слова о судьбе своей и для меня тогда вернется всё: «и торжество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь». А сейчас — поворот от лирики к прозе! От любви к войне! Напрасные труды найти честного человека в Армии! Разврат! (23.08.1943)

Ради литературы он был готов пожертвовать военной карьерой: «Но хоть до генерала дослужись в армии, я всегда готов буду сменить штык на перо, „есть“ на „хорошо“. Иначе моя жизнь будет бессмысленна!» (31.12.1942) «Жажда деятельности! Вот почему мне близка мысль партизанской войны в тылу. Но все это не главное, а главное — это литературные мечты» (24.08.1942).

На самом деле главным в жизни Георгия Славгородского стала война. Воевал он храбро, а главное — умело. Уже в первые месяцы участия в боевых действиях проявились его лидерские качества: инициативность, сообразительность, готовность взять командование на себя.

Попав в окружение в Полтавской области в начале октября 1941 года и оказавшись в группе военнослужащих, в которой были несколько командиров, сержант Славгородский именно так и поступил, поскольку никто не решался взять на себя инициативу.

> Я слушал, слушал их и гаркнул: «Ну, б… Я самый младший, я боец, а буду всеми вами б-ми командывать (так в тексте. — О. Б.)! Я поведу!» Что ж, торговаться не было времени: наступала заря и надо было затемно пройти деревни.

> И пошли мы своей компанией впереди, люди за нами. Им все равно кто будет вести, лишь бы они не первые шли, что для них теперь собственное достоинство, лишь бы жизнь спасти…

«Зачем свою жизнь, судьбу в такой обстановке вручать кому-то, когда у самого есть голова на плечах», — резюмировал Славгородский (05.10.1941).

Через две недели окруженцы, ведомые сержантом Славгородским, вышли к своим в районе Великих Сорочинцев, известных каждому школьнику по «Сорочинской ярмарке» Гоголя. Напомню, что Николай Гоголь родился именно в этом селе.

Судить о воинской доблести и умениях Георгия Славгородского мы можем преимущественно по его записям. Но они вполне подтверждаются объективными данными. Начав войну сержантом, Славгородский дослужился до майора, командира батальона. Стал комбатом, не командовав до этого ни взводом, ни ротой. Восхождение тем более впечатляющее, что Славгородский не получил специального военного образования. За его плечами были только двухмесячные курсы политработников, но на этом поприще карьера не задалась: то ли грамотности не хватило, то ли излишняя прямота подвела. Он был награжден орденами Красного Знамени (за «мужество, смелость и умение в руководстве подразделением» при форсировании Южного Буга 22 марта 1944 года) и Отечественной войны 2‐й степени за бои 13–19 августа 1944 года в ходе Висло-Сандомирской операции.

Война обнажает и лучшие, и худшие качества людей; последние — чаще. Славгородский, неоднократно с этим сталкивавшийся, философствовал:

> Война — это ускоренная жизнь, где жизнь борется со смертью, где риск — благородное дело, где одни кровь проливают — другие ордена получают, где сильный побеждает, а слабый погибает, где одному война, а другому рай… где под официальным лепетом и штатной должностью скрываются подлые душонки… Я узнал и услышал погоню за местом, должностью и мне представились во всей наготе чиновничьи страсти, дотоле мне неведомые (31.12.1942).

Страсти во время войны кипели также в отношении наград. В воспоминаниях и дневниках ветеранов это одна из самых болезненных тем. Не обошел ее и Славгородский. По случаю награждения орденом Красного Знамени он записывал:

> Сегодня получил орден, красивый орден; все поздравляют и все любуются его красотой. А мне досадно, что вернули, поскупились дать отечественную. Небось в тылу, в штабах блядей и подхалимов награждают, а строевому командиру, десять раз наперед уже заслужившему его, скупятся (19.05.1944).

Неясно, что вызвало досаду Славгородского: орден Красного Знамени по статусу выше ордена Отечественной войны. Возможно, то, что первую награду (если не считать медали «За оборону Сталинграда») он получил только в мае 1944-го, хотя воевал уже почти три года, участвовал в крупнейших сражениях, был ранен. Войну Славгородский начал на Юго-Западном фронте, участвовал в боях за города Канев и Черкассы, а также в Черниговской и Полтавской областях. Затем участвовал в боях на Калининском фронте в районе Старой Руссы и озера Селигер. Принимал участие в Сталинградской битве (Сталинградский фронт), затем — в Курском сражении (Степной фронт). Третьего августа 1943 года, во время Курской битвы, был ранен под Орловкой. После излечения с ноября 1943 года сражался на 2‐м Украинском фронте, участвовал в боях за Кировоград, Первомайск и другие населенные пункты. Потом воевал в Молдавии (по старой памяти — Бессарабии), Румынии, Польше, в январе 1945 года пересек границу Германии.

Немалое место в дневнике занимает описание боев, в которых участвовал автор, нередко детальное, иногда беглое. Вот типичная сцена периода катастрофических поражений лета 1941 года:

> Мы поднялись в гору, чтоб отходить лесом. Немного не выбрался на горку ефрейтор Кишка из взвода управления. Остановились, нас пули уже не достают, под пулями вытащили тело товарища, тащили попеременно его на плечах. Тяжел безжизненный человек. Спустились в овраг, чтобы пули не доставали, тащили к дороге. Здесь наша пехота. Мы остановились, приспособили плащ-палатку (мою) на винтовки, понесли дальше. Наши в панике бегут. Какой-то капитан, какой-то ст[арший] пол[итрук]. ругаются, кричат, надрываясь заворачивают назад, бьют бегущих наганом по спине. Но всё одно бегут. Мы вынесли на улицу, нас обстреляли минами, и мы бросили товарища на улице. Здесь была машина, можно было взять раненого, но про него забыли уже. В беспорядке, в панике бегут наши по улице (24.08.1941).

Сталинград: «Противник близко, но развалины безлюдны. Мы охотимся за ним, он за нами, стреляем друг другу по амбразурам. Люди день и ночь дежурят у амбразур на холоде: измученные, грязные, обреченные» (07.12.1942).

Воевать было нелегко и тогда, когда война докатилась до границ Германии. Романтики не прибавилось. Первого января 1945 года батальон Славгородского получил задачу овладеть польским селом Кортыница. Комбат записывал на исходе дня:

> Сегодня тоже ночь почти не спал: все хлопоты с 6 роты. Командир роты проявляет беспомощность: пулемет у него в нужный момент, когда подошли немцы, не работал, люди побежали, плачут, что холодно, подрываются на минах вместе с саперами. Назвать распиздяем — боязно, как бы совсем руки не опустил, командир молодой. Досада берет. Злюсь, волнуюсь в себя. Сколько надежд возлагал на эту роту, а вот тебе 17 человек уже нет! …Однако полон решимости, насторожен и добьюсь успеха в бою, не я буду! «Не мытьем, так катаньем». Чувствую, что командование на меня меньше надежд возлагает. Докажу обратное! Отпроситься бы в дом отдыха, набраться энергии… Предприимчивость, энергия — должны в первую очередь характеризовать командира. Лень, бестолковщина и трусость — приводит к гибели, это смерть (01.01.1945).

На 3 января намечена новая атака, немцев нужно выбить с опушки леса. Славгородский — отец-командир, инструктирует командиров рот, заботится о том, чтобы солдаты рано утром были обеспечены горячим завтраком, согласовывает огневую подготовку с артиллеристами. Поначалу — успех, немцы выбиты, взяты 15 пленных, радиостанция, минометная батарея. Однако на следующий день противник неожиданно перешел в контрнаступление.

> Начальство звонит по телефону: восстановить положение, расстреляю, морду набью и прочие угрозы… Люди не подымались, т. к. были напуганы, противника было много, строчили пулеметы, била неугомонная артиллерия противника по Корытнице. …Пошел подымать. Попал под обстрел снайпера, я пробежал, Федора (ординарец Славгородского. — О. Б.) ранило, и на нем загорелась одежа, он пил водку с моей фляжки, чтобы не замерзнуть до наступления темноты…

Еще через день ввели в бой соседний батальон, отбросили немцев, однако «противник пошел в контратаку, люди попятились назад, сдерживаю, пугаю автоматом, упрашиваю и одобряю смелых (Русские ли мы? Неужели мне ком[андиру] б[атальо]на вас гнать в бой). Пошли, пошли…» Опушку леса вновь очистили.

Итог боев за Корытницу и позиции в близлежащем лесу:

> Был батальон, и нет батальона, погибли командиры, хорошие солдаты, все же задача выполнена, не будет суда и придирок!.. Вчера и сегодня получаю людей, комплектую, радуюсь, что еще буду воевать… (08.01.1945)

И вот, как будто специально для иллюстрации, что такое Молох войны, через три дня после гибели батальона Славгородский записывает:

> Вчера день занимался знакомством с солдатами, разбивал их по ротам, выстраивал старых солдат и спрашивал, как кто воевал. Живо откликнулись по этому вопросу, вечером знакомимся с ком[андирами] рот и взводов. Слабенькие ком[андиры] рот… Сегодня ездил на рекогносцировку, где будем делать прорыв, на Фаленцин Стары — старые места. Вечером занимался с ком[андирами] рот по изучению сигналов и построения немецкой обороны. Для них все ново, тренировать их надо. Как я буду с ними воевать?! Спешная подготовка… (09.01.1945)

В общем, батальон погиб — да здравствует батальон!

Для справки — потери стрелковых войск (пехоты) на советско-германском фронте только за 1943–1945 годы составили 546,3 %. Иными словами, личный состав стрелковых частей и соединений Красной армии за это время сменился 5,46 раза. Точными данными за 1941‐й и 1942 годы историки не располагают.

Большая часть дневниковых записей Славгородского, как практически у всех авторов военных дневников, посвящена повседневной жизни на войне.

Одними из центральных в дневнике Славгородского, как и в любом другом солдатском дневнике, были все те же «смерть, жратва и секс». Смерть на войне всегда рядом.

> Сегодня я именинник, 27 лет.

> Хочу жить, а Смерть всегда со мной, а я о ней и не думаю (24.08.1941).

> Теперь становится ясно, что война будет долгой, досадной. Война жестокая, шансов на жизнь мало — печально и обидно (24.08.1941).

> Растеряны, безумны и жалки люди перед лицом смерти (07.09.1941).

> Сохранитесь только мои дневники!

> Переживи только я эту ужасную войну!

> И мы тогда сделаем что-нибудь полезное для людей!!! (25.01.1942)

> Сутки в прифронтовой полосе.

> Тем, кто останется в живых (15.08.42).

Постоянная тема — добыча еды или выпивки. О еде больше говорилось в то время, когда Славгородский был сержантом, особенно в период отступления, в том числе выхода из окружения летом и осенью 1941 года. Здесь многое зависело от расположения местного населения. Иногда приходилось подворовывать, о чем Славгородский пишет подробно и безо всякого стеснения. Ситуация со временем меняется, в особенности когда он становится командиром (с 1943 года — офицером). Проблема еды решается сама собой, да и снабжение Красной армии становится гораздо лучше. Меняется и предмет поисков: «Весь день в поисках за водкой для дня рождения. Ездили в Сташув, оттуда направили в Рытвяны. Там нашли 2,5 литра за сало и сахар. Смешно…» (19.08.1944).

В освобожденной Украине в поисках самогонки и обуви Славгородский с приятелями отравились в ближайшее село, «сделали обыск» у некоего старика, «отрекомендовываясь работниками особого отдела». Однако неудачно: «самогонку нашу попили другие», — меланхолично замечает Славгородский (11.12.1943). В другой раз «делал обыск в квартире, где стоял наш хозвзвод: наговорили, что там много трофейного сахару. Виноградов смастерил мне ложное удостоверение, я одел комбатову шинель, комиссарову шапку и боялся, чтобы меня не узнала хозяйка. Роль сыграл хорошо, но ничего не обнаружили» (06.12.1943). В Западной Украине Славгородский со товарищи и вовсе перестают стесняться:

> На ходу приходится пополнять свое хозяйство, добавили трех лошадей, а с одной вчера вышел скандал: хозяйка опознала, с одной удалось обмануть хозяина. Единоличники, черти, держатся за каждую клячу, не зная того, что придется в колхоз сдавать. «Братья» украинцы искоса смотрят на нас. Есть люди, которые кровно связаны с Россией и с Красной Армией, те наши по духу. Ничего, обработаем (23.07.1944).

Украинец — и по происхождению, и по паспорту — Славгородский считал себя русским и гордился этим. При этом он был не чужд украинской культуре — знал украинский язык, записывал украинские песни, впрочем, как и русские. Возможно, это характерное самоощущение человека, родившегося и выросшего в России.

Прежде чем перейти к последней теме из «триады Никулина», позволю себе сказать несколько слов о характере Славгородского, основываясь на его собственных записях. В нем каким-то образом уживались уверенность в себе, даже самоуверенность, с сомнениями, колебаниями, мучительным самоанализом. Иногда кажется, что это дневник подростка, а не взрослого мужчины. То, перечитав дневник, Славгородский замечает, что он ему «понравился своим содержанием и стилем» (10.08.1943), то называет себя «оригинальной посредственностью» и пишет, что «жалок сам в своих глазах» (20.08.1943). Такие перепады настроения встречаются на страницах дневника довольно часто.

Однажды он даже обвинил в своих проблемах… литературу: «Русская литература и воспитала, и искалечила меня. И кто знает, если б не война, я, может быть, так и остался бы калекой» (27.08.1943). Замечу, однако, что рефлексирующий «почти интеллигент» Славгородский и Славгородский-комбат — как будто два разных человека. Это очевидно из текста дневника. Когда Славгородский, перестав тягаться с Фрунзе, Толстым и Шолоховым, пишет о боевой учебе, которую проводит с вверенным ему батальоном, о воспитании взводных и ротных, о разного рода военных хитростях и придумках, о конкретных обстоятельствах боев, он как будто совершенно забывает о «вечных вопросах». «Увлечение войной» вытесняет все остальное, реальное и надуманное.

Как и подавляющее большинство фронтовиков, Славгородский жаждет любви или хотя бы мимолетной женской ласки. Его призвали в армию в 1939 году, в 25-летнем возрасте, женой он обзавестись не успел. К отношениям с женщинами Славгородский подходит серьезно. У него завязывается мучительный роман с полковой потаскухой (судя по отзывам сослуживцев) Галиной. Впрочем, что собой представляла Галина, на самом деле понять по мужским отзывам вряд ли возможно.

> Да… Какое бы счастье встретить в армии порядочную девушку. Я бы женился на ней без задних мыслей. Но, увы, Галя не из таких! Сегодня я случайно узнал, что она дает всем. В повседневной жизни груба и вульгарна, к ласкам не чувствительна. Странное чувство меня охватило, когда она ночью обозвала меня «кустом заразы» в ответ на мои ласки. Мне было и обидно услышать это и стыдно, что я хотел приласкать такую курву, — записывает Славгородский впечатления об одной из их первых встреч (09.04.1943).

Однако вскоре он начал жить с Галиной как с женой. Записи о взаимоотношениях с ней составляют значительную часть дневника. И Славгородский — вновь проявляя себя не совсем «взрослым» — дает ей прочесть посвященную ей часть дневника. Попав после ранения в госпиталь и наслушавшись рассказов сослуживца о поведении Галины, Славгородский решил с ней порвать и стал записывать в дневник все, что теперь о ней думал. Вернувшись в часть и услышав упреки своей недавней почти жены в том, что он ничего ей не писал и вообще ее забыл, он дал ей прочесть и эти записи. Кто бы ни был прав или виноват в этой истории, но на этом роман закончился.

Еще будучи на излечении, Славгородский завел роман с «Полюшкой», замужней женщиной с ребенком. Ее муж на фронте, известий от него она давно не получала. Возникла ненадолго как бы семья. Славгородский испытывает к Полюшке и ее дочери самые нежные чувства, поддерживает с ней переписку, отдавая себе в то же время отчет в том, что эти отношения условны: если ее муж вернется с войны, Славгородский окажется не у дел.

Характерно, что Славгородский возлагает «ответственность» за существенно «упростившиеся» во время войны взаимоотношения мужчин и женщин исключительно на последних:

> Женщины! Как вы не будьте коварны со мной, а я все же каждый раз буду отдаваться любви сполна. Я не могу любить иначе! Я, как поэт, нуждаюсь в любви и люблю горячо. Как вы не обманывайте меня, я все же бываю счастлив с вами, а вы несчастны в своем разврате! Я чист, как слеза, и ваша грязь ко мне не пристанет! (20.08.1943)

Со временем его отношение к женщинам становится как будто более циничным, во всяком случае, на бумаге. Но он продолжает мечтать о любви, о создании семьи: «Как бы хотелось быть любимым, иметь женщину» (22.08.1944).

И все же главное на войне, конечно, сама война. «Я увлекся как всегда войной, оброс черной бородой, интересуюсь только войной и поведением людей на войне», — записывает Славгородский 19 августа 1944 года. «Увлекся войной» он в ходе ожесточенных боев на Висле в ходе Львовско-Сандомирской операции. Бои, в которых участвовал батальон под его командованием, довольно подробно описаны в дневнике.

Славгородского сочли погибшим, командование представило его к званию Героя Советского Союза. Однако вместо золотой звезды Героя Славгородского наградили орденом Отечественной войны 2‐й степени. Как выяснилось вскоре, кратчайший путь к званию Героя — смерть. Но Славгородский как будто перестает о ней думать. Он воюет с 1941 года, побывал в тяжелейших переделках, был ранен, но не слишком тяжело, а конец войны уже не за горами. Как обычно, в день рождения он делает «итоговую» запись. Вверху, прописными буквами, красным карандашом — МНЕ 30 ЛЕТ. И далее — «Я жив, здоров, не искалечен. Судьба хранит меня» (27.08.1944). Невольно возникает мистическое желание отправить «телеграмму в прошлое»: не пиши этого! Не искушай судьбу!

За три недели до смерти Славгородский записывает: «Война предстоит интересная, наверняка с успехом» (03.01.1945).

Война шла с успехом. Вот только убивали на ней до последнего дня. Георгий Славгородский успел поставить дату и место предполагаемой записи — 23.1.45 г., Шайдельвитц. В тот день батальон под его командованием форсировал Одер. В тот же день майор Славгородский получил смертельное ранение в живот. Двадцать пятого января 1945 года он умер. На следующий день, еще не зная о его смерти, командование полка написало представление на присвоение Славгородскому звания Героя Советского Союза. В наградном листе в разделе «ранения и контузии в отечественной войне» напечатано: «ранен 3.8.43 и 26.I.45 выбыл в госпиталь». Здесь же от руки приписано: «Убит». В конце текста представления к высшей советской награде напечатано на другой машинке: «посмертно». Бюрократическая машина работала не спеша, и звание Героя Советского Союза (посмертно) было присвоено гвардии майору Георгию Славгородскому указом Президиума Верховного Совета СССР 27 июня 1945 года.

Отметим расхождения в датах ранения и смерти Славгородского в записи, сделанной в дневнике его братом Ананием, и в официальных документах. Чему верить? Вероятно, сведения, полученные Ананием Славгородским от сослуживцев брата, точнее, нежели официальные. Да и не слишком вероятно, что представление на звание Героя было написано в день самого боя, как следует из наградного листа.

Славгородский не был бы самим собой, если бы не сомневался постоянно в себе и не сетовал на судьбу. Дело, в котором он достиг очевидных успехов, — военное — его совсем не прельщало. Накануне 1945 года он записывает:

> Я неудачник, война — палка в колесе, я в ней забываюсь и ищу судьбы.

> Я тот [же] только больше прозы во мне.

> О праздниках и пьянках, о фронтовых товарищах и земляках — здесь поэзия (29.12.1944).

Еще раньше, в свой 30‐й день рождения, он писал:

> Мне 30 лет! Кто я? Офицер. В 30 лет я средний офицер, храбрый русский офицер. И всё! А где мои мечты, а где моя семья? (27.08.1944)

Осуществить свои мечты и создать семью Георгию Славгородскому не довелось. Роль, которую он как будто не считал самой важной — «храброго русского офицера», — стала последней и главной в его жизни. Да и что было важнее этой роли с 1941‐го по 1945 год? Георгий Славгородский вовсе не искал героической смерти — он хотел жить, любить, сочинять, выпивать с товарищами, в конце концов. Судьба распорядилась иначе.

Единственным дошедшим до нас текстом, написанным Георгием Славгородским, оказался дневник. Перед нами еще одно — наивное, откровенное и трагическое послание, повествующее о мире, которого уже нет. И о войне, которая была совсем другой, нежели представляет большинство из нас через 75 лет после ее окончания.

### Военный дневник лейтенанта Владимира Гельфанда

Дневник Владимира Гельфанда, в чем-то сходный с некоторыми другими по мотивам, которыми руководствовался при его написании автор («Литературную работу-учебу не прекращу ни при каких обстоятельствах, это моя жизнь», — записал Гельфанд 6 июня 1942 года) и по некоторым затрагиваемым сюжетам, из общего ряда выбивается.

Дневник уникален по нескольким обстоятельствам. Во-первых, по хронологическому охвату и объему записей: он начинается с последних предвоенных месяцев 1941 года, завершается возвращением из Германии, где автор служил в оккупационных войсках, осенью 1946 года. Собственно, Владимир Гельфанд и после войны продолжал вести дневник, но вел его уже не столь систематически, да и события, в нем описанные, интересны скорее как история повседневной жизни советского человека второй половины 1940‐х — начала 1980‐х годов. То есть как уже совсем другая история. Оговоримся сразу: дневники столь широкого временного охвата встречаются, хотя и нечасто. Например, дневники Николая Иноземцева и Бориса Суриса. Однако Николай Иноземцев служил в артиллерии большой мощности, которую задействовали преимущественно при наступательных операциях и которая располагалась сравнительно далеко от передовой. Вследствие этого автор большую часть войны провел в тылу, в ожидании наступления. Борис Сурис был военным переводчиком при штабе дивизии и по роду службы бывал на передовой нечасто. Гельфанд же — и это еще одна черта, позволяющая счесть его дневник уникальным — был минометчиком, во время боевых действий находился практически на самом «передке»; впереди была только пехота. Служба в артиллерии большой мощности предполагала наличие определенного образовательного уровня, не говоря уже о штабной работе; поэтому окружение Гельфанда существенно отличалось от окружения Иноземцева или Суриса. Это самый что ни на есть «простой народ»; среди его сослуживцев было немало весьма малограмотных, а то и просто неграмотных, за которых Гельфанд иногда писал письма. В-третьих, и это, возможно, самое важное: дневник беспрецедентен по откровенности. При чтении дневников нередко ощущается некий внутренний ограничитель: их авторы как бы предполагают постороннего читателя и нередко пишут, словно ориентируясь на него. Случай Гельфанда принципиально иной: временами текст дневника тяжело читать: автор описывает собственное унижение, порой — неблаговидные поступки. С не имеющей аналогов откровенностью он описывает свои сексуальные проблемы и «победы», вплоть до физиологических подробностей.

Уникален дневник и еще в одном отношении: это, пожалуй, единственный известный в настоящий момент текст, подробно описывающий «труды и дни» офицера Красной армии в оккупированной Германии в 1945–1946 годах, его взаимоотношения с немцами (в особенности — с немками), без каких-либо умолчаний и оглядок.

Автор дневника, несомненно, относится к категории графоманов. Не писать он не может, пишет постоянно, при любых условиях. Пишет письма родным и подругам (в основном школьным; впрочем, если где-то случайно знакомится с девушкой, она тоже попадает в список его корреспондентов), пишет стихи, статьи в газеты (настоящие и стенные). Пишет письма для сослуживцев, которые не в ладах с грамотой или же хотят, чтобы им написали «красиво»:

> Несколько дней подряд пишу письма другим лицам. Вот Петру Соколову, нашему командиру роты, написал два письма для его девушки Нины. Потом Калинин попросил ответить его дочурке маленькой, которая просит прислать статью в местную стенгазету, а он не знает, как лучше ответить, чтобы не обидеть ее чувств. Раньше Рудневой девчурке написал. Глянцева жене — два письма, Чипаку — письмо домой и т. д. (15.01.1944).

Но главное — Гельфанд ведет дневник, который называет своим «другом» (07.11.1941). Через год с лишним он пишет, обращаясь к дневнику:

> Дневник, приятель дорогой! А я сегодня пил чай из кореньев! Сладкий, как с сахаром! Жалко, тебе не оставил! Но не беда — тебе достаточно понюхать запах корней — вот они, в руках у меня, чтобы ты убедился в правдивости слов моих. А зачем тебе иные сладости кроме моих, ведь ты переживаешь все наравне со мной — и радости, и горести те же (03.09.1942).

Пожалуй, дневник был на самом деле единственным другом рядового, сержанта, затем лейтенанта Гельфанда. Ибо с людьми он сходился крайне трудно и за годы войны друзей не обрел. Иногда из графоманов вырабатываются писатели — о чем мечтал и на что надеялся Владимир Гельфанд. В подавляющем большинстве — нет. Гельфанд принадлежал к подавляющему большинству. Однако книга, им написанная, все же вышла в свет. Это случилось, увы, после смерти автора. Его первой и единственной книгой стал дневник, который скорее всего рассматривался Гельфандом разве что в качестве литературной «заготовки».

Прежде чем говорить о содержании дневника, несколько слов о его авторе. Владимир Натанович Гельфанд родился 1 марта 1923 года в поселке Ново-Архангельск Кировоградской области в семье рабочего-стекольщика. Отец — Натан Соломонович Гельфанд (1896 г. р.) — в разные годы работал бригадиром на цементном заводе, завхозом средней школы, кладовщиком слесарно-производственной артели в Днепродзержинске и Днепропетровске. Мать — Надежда Владимировна Городынская (1902 г. р.), до революции давала частные уроки русского языка в семьях богатых односельчан в селе Покотилово. В годы Гражданской войны служила некоторое время в Красной армии, где вступила в партию большевиков. По ее рассказам, благодаря этому обстоятельству, а также умению печатать на машинке ее взяли на работу машинисткой в Кремль. Однако впоследствии она вернулась на Украину, вышла замуж, родила сына; общественной деятельностью, судя по всему, не занималась и даже была исключена из партии «за пассивность». Работала воспитателем в детском доме, в различных детских садах, затем, вплоть до начала войны — секретарем отдела кадров завода им. В. И. Ленина в Днепропетровске. В поисках лучшей доли семья несколько раз меняла место жительства, пока не обосновалась в 1933 году в Днепропетровске, который Владимир Гельфанд считал своим родным городом. За три года до начала войны родители Владимира развелись. Во время войны Натан Гельфанд был призван в Красную армию, но вскоре по состоянию здоровья направлен на «трудовой фронт», после чего — в город Шахты, на угольные рудники, где работал вахтером. Мать Владимира Гельфанда эвакуировалась в Среднюю Азию, работала в колхозе.

Владимир Гельфанд окончил восемь классов средней школы и 3‐й курс Днепропетровского индустриального рабфака, то есть приблизительно девять классов. В начале войны вместе с комсомольской организацией рабфака выехал в Апостоловский район Днепропетровской области на уборку урожая. Восемнадцатого августа 1941 года, как вскоре выяснилось, за неделю до захвата города немцами, эвакуировался из Днепропетровска в Ессентуки. В Ессентуках комсомольская организация направила его в ремонтно-восстановительную колонну связи в качестве линейного рабочего, где он работал вплоть до своего призыва в армию.

Призвали Гельфанда 6 мая 1942 года. После трехнедельной подготовки, получив специальность минометчика, он был направлен в действующую армию и попал в 427‐й отдельный артиллерийско-пулеметный батальон, в период отступления после Харьковской катастрофы. Гельфанду было присвоено звание сержанта, и он стал командиром минометного расчета. Первые полтора месяца на фронте вобрали многое: часть, в которой служил Гельфанд, попала в окружение и была разбита. С остатками части он вышел из окружения в районе Сталинграда; после недолгого пребывания на пересыльном пункте его направили в 15-ю Гвардейскую стрелковую дивизию в 50‐й Гвардейский стрелковый полк, где он служил командиром минометного расчета, а также исполнял обязанности замполита и заместителя командира роты по политической части.

Тринадцатого декабря 1942 года Гельфанд был легко ранен, однако возникла опасность гангрены, и его отправили в госпиталь. После выписки 28 февраля 1943 года Гельфанд был направлен в запасной стрелковый полк, после чего 30 апреля 1943 года — на армейские курсы младших лейтенантов 28‐й армии. По окончании курсов Гельфанд, теперь уже младший лейтенант, в сентябре 1943 года был зачислен в 248-ю стрелковую дивизию, а 1 октября назначен на должность командира минометного взвода. 27 января 1944 года Гельфанду было присвоено звание лейтенанта. В конце 1944 года его направили в 301-ю стрелковую дивизию на 1‐й Белорусский фронт, где он служил в той же должности командира минометного взвода; с конца марта 1945 года находился при штабе дивизии, вел журнал боевых действий.

Гельфанд принимал участие в боях за освобождение Украины, в боевых действиях на территории Польши и Германии. По окончании войны служил на различных должностях в оккупированной Германии, в Берлине и его окрестностях. Большую часть времени — в должности помощника начальника транспортного отдела 2‐й танковой армии. Демобилизовался в сентябре 1946 года.

И все это время Владимир Гельфанд вел дневник, невзирая на время и обстоятельства. К примеру, 22 июня 1942 года Гельфанд записывает:

> Сегодня год войны между нашей страной и немецко-фашистскими гадами. Эта знаменательная дата совпала сегодня с первым ожесточенным налетом (за мое здесь пребывание) на эти места.

> Пишу в землянке-окопе. Налеты продолжаются и сейчас. Хаустов, мой боец, окончательно растерялся и даже от испуга заболел. У него была рвота. Руки у него трясутся и лицо перекошено. Он сначала пытался скрыть свою боязнь перед бомбежками врагов, но теперь уже не скрывает, открыто признается мне, что нервы у него не выдерживают. Так ведет себя вчерашний герой, который минувшей ночью матюгался на меня и говорил, что я «сирун» и при первом же бое наделаю в штаны, а его оставлю самого погибать.

> Снаряды неистовствуют — ранило Гореленко, Иващенко, минометчиков Соловьева, старшину и других. Землянка никудышная. Холодно. Условия безобразные. Грустно. Но не писать не могу, хотя темно и пишу ощупью. Руднев, Засыпко со мной. А снаряды ложатся по бокам, и я мысленно прошу рваться их подальше (04.02.1944).

Дневник Владимир Гельфанд вел совершенно открыто, читал выдержки товарищам, получал ценные советы от начальства, в том числе такие:

> Политрук рассказал мне, как вести дневник. После того случая, когда он обнаружил случайно увиденные в дневнике разные глупости, я пишу теперь так, как подсказал мне политрук. Он говорит, что в дневнике надо писать только о работе роты, о ходе боев, об умелом руководстве ротной команды, о беседах с воинами, проводимых политруком, о выступлениях по поводу его бесед красноармейцев и т. д. Так именно я и буду писать впредь (10.09.1942).

Через два дня в дневнике появляется еще более удивительная запись:

> Ночью спал у меня политрук. Сегодня днем тоже. Я теперь выбрался на площадку для миномета из своего окопа. Это, пожалуй, даже удобней для меня. Я в восторге! Ведь если бы не политрук, кто бы руководил моими действиями? (12.09.1942)

Можно было бы подумать, что у Гельфанда что-то с головой, однако причину резкого изменения содержания и тональности дневника проясняет запись, сделанная две недели спустя:

> Впервые здесь я открыто записал, ибо избавился от политрука, когда-то указавшего мне, как писать дневник и что писать в нем! (27.09.1942)

Надо ли говорить, что Гельфанд вновь стал записывать «глупости» (иногда — без кавычек), которые и составляют главную ценность этого обширного текста.

Дневник — это своеобразный «роман воспитания». Начинает его вести почти подросток, юноша с детскими психологией и представлениями о мире. И о войне. Одна из первых записей военного времени: «Война изменила все мои планы относительно проведения летних каникул» (02.07.1941). Всего-то! Поступив рабочим на службу, которая давала освобождение от мобилизации, Гельфанд досадует: «Испугался слез матери, поддался ее просьбам и решил уйти от воинской службы. Что броня? Не лучше ли веселая окопная жизнь на благо Родине моей? Жаркая воинская служба, сопряженная с опасностью, наполненная кровавыми боевыми эпизодами» (07.11.1941). Ему еще предстояло узнать, что такое «веселая окопная жизнь».

Войну заканчивает совершенно другой, а в чем-то тот же человек: он гораздо более опытен, понаторел в практических вопросах, преодолел робость перед женщинами и более чем преуспел на ниве «сердечных побед» в Германии (для последнего, впрочем, достаточно было располагать некоторым количеством еды). Но он все так же одинок, столь же трудно сходится с людьми, умудряется нередко попадать впросак «на ровном месте». И так же мечтает стать писателем, хотя в этом отношении его одолевают все большие сомнения.

Гельфанд принадлежал к поколению людей, родившихся и выросших при советской власти, искренне ей преданных и всерьез воспринимавших партийно-советскую риторику. Не просто воспринимавших — мысливших и говоривших стереотипами и словами, почерпнутыми из газетных передовиц и речей партийных лидеров:

> Собираюсь подать заявление в партию. Хочу идти в бой коммунистом. Буду проводить политическую работу, с которой до некоторой степени знаком и которая мне близка. В бою даю себе клятву быть передовым и добиться звания лейтенанта, которого мне волей случая не довелось получить в училище. Многое еще мне незнакомо, многое непонятно, но буду учиться, чтобы больше знать. Литературную работу-учебу не прекращу ни при каких обстоятельствах, ибо это мой хлеб, моя пища, жизнь моя дорогая.

> Я не умирать еду, а жить и одерживать победу, бить врагов Родины своей! Буду бить их из миномета, из винтовки, а также литературой и политикой — таковы мои мысли и чаяния в данный момент. О смерти не думаю, ибо верю в судьбу свою, которая да сбережет меня от вражеских пуль. Опираясь на эту веру, буду бесстрашен в бою, буду в первых рядах защитников Родины (06.06.1942).

> Мне необходимо выдвинуться. Мой лозунг — отвага или смерть. Смерть, нежели плен. Жизнь за мной должна быть сохранена судьбой. Она обо мне заботится, мое дело завоевать себе бессмертие.

> Я теряю сознание от пореза пальца, при появлении сколько-нибудь значительной струйки крови. Мертвых вид был всегда мне неприятен. В драках я всегда был побеждаем. И теперь я мечтаю о подвиге — жду и даже, больше того — стремлюсь к нему!.. Я, который…

> До сих пор меня не страшили ни разрывы снарядов, ни бомбежки — может быть потому, что это было далеко в стороне от меня, не знаю. Но думаю, надеюсь не подкачать, выдвинуться, отличиться, стать комиссаром и вести военную корреспонденцию с фронта в газеты. Я добьюсь своего, пусть даже ценой жизни, иначе я не человек, а трус и хвастун. Клянусь же тебе, мой дневник, не быть сереньким, заурядным воином, не выделяющимся из общей массы красноармейцев, а быть знаменитым, прославленным или, хотя бы, известным героем Отеч[ественной] войны (28.06.1942).

Разительное отличие жизненных реалий, с которыми с первых же дней в действующей армии сталкивается Гельфанд: трусость командиров, способных бросить своих подчиненных в трудный момент, мародерство, воровство, антисемитизм, недовольство некоторой части сельских обитателей советской властью, — мало влияют на его отношение к этой власти и ее лидерам. Так же, как на восприятие слов, использовавшихся ими. Гельфанд как само собой разумеющееся воспринимает противоречие между жизнью и словами, которыми эта жизнь описывается на страницах газет. Точнее, не считает это противоречием, не видит его, для него это норма, само собой разумеющиеся «правила игры». Ему присуще двойное сознание, свойственное людям сталинской эпохи, да и советской эпохи в целом. Текст дневника и тексты статей, которые он пишет для армейской печати, — наглядный образец использования разного языка для описания одних и тех же событий. Гельфанд знает, что можно, а что нельзя писать «для всех», считает это нормой и не задумывается над этим противоречием.

Пожалуй, только раз, в дни панического отступления к Сталинграду после Харьковской катастрофы, он пишет о несоответствии жизни и ее отражения на страницах газет:

> Хутор Беленский. Так называется это селение. Сегодня мы уже здесь второй день. Войска всё идут и идут. Одиночки, мелкие группы и крупные подразделения. Все имеют изнуренный и измученный вид. Многие попереодевались в штатское, большинство побросало оружие, некоторые командиры посрывали с себя знаки отличия. Какой позор! Какое неожиданное и печальное несоответствие с газетными данными. Горе мне — бойцу, командиру, комсомольцу, патриоту своей страны. Сердце сжимается от стыда и бессилия помочь ликвидации этого постыдного бегства. С каждым днем я все более убеждаюсь, что мы сильны, что мы победим неизменно, но с огорчением вынужден сознаться себе, что мы неорганизованны, что у нас нет должной дисциплины, и что от этого война затягивается, поэтому мы временно терпим неудачи.

> Высшее командование разбежалось на машинах, предало массы красноармейские, несмотря на удаленность отсюда фронта. Дело дошло до того, что немецкие самолеты позволяют себе летать над самой землей, как у себя дома, не давая нам головы вольно поднять на всем пути отхода.

> Все переправы и мосты разрушены, имущество и скот, разбитые и изуродованные, валяются на дороге. Кругом процветает мародерство, властвует трусость. Военная присяга и приказ Сталина попираются на каждом шагу (20.07.1942).

Не удивительно, что Гельфанд с восторгом встречает приказ Сталина № 227 от 28 июля 1942 года («Ни шагу назад!»). Он записывает в начале августа 1942-го:

> Мне вспоминаются мысли мои во время странствования утомительного и позорного армий наших. О, если б знал т. Сталин обо всем этом! Он бы принял меры — думал я. Мне казалось, что он не осведомлен обо всем, что творится, или же неправильно информирован командованием отходящих армий. Какова же моя радость теперь, когда я услышал приказ вождя нашего. Сталин все знает. Он как бы присутствовал рядом с бойцами, мысли мои сходны с его гениальными мыслями. Как отрадно сознавать это (02.08.1942).

Сталин — его кумир. «Безумно люблю, когда товарищ Сталин выступает. Все события в ходе войны становятся настолько ясными и обоснованными логически», — записывает он в начале ноября 1943 года. Три года спустя Гельфанд остается столь же восторженным поклонником вождя:

> Еще раз перечитываю речь т. Сталина накануне выборов кандидатов в депутаты Верховного Совета и поражаюсь, в который раз, ясности ума и простоте изложения сталинской мысли. Еще не было ни одного высказывания т. Сталина, в котором не вырисовывалась бы мудрость, правда и убедительность преподносимых слушателям фактов и цифр. Вот и на сей раз. Кто смеет оспорить или выразить сомнение в правдивости гениального рассказа вождя нашей партии и нашего народа о причинах и условиях нашей победы, о корнях возникновения империалистических войн, о существенном отличии только что минувшей войны от всех других, предшествовавших ей прежде, ввиду участия в ней Советского Союза (14.02.1946).

В этой речи Сталин, среди прочего, говорил о том, что коллективизация «помогла развитию сельского хозяйства, позволила покончить с „вековой отсталостью“».

> «Ваше дело — судить, насколько правильно работала и работает партия (аплодисменты), и могла ли она работать лучше (смех, аплодисменты)», — конспектирует Гельфанд, — обращается под конец к избирателям т. Сталин. И все награждают его такими горячими аплодисментами и любовью, что просто трогательно становится со стороны. Да, он заслужил ее, мой Сталин, бессмертный и простой, скромный и великий, мой вождь, мой учитель, моя слава, гений, солнце мое большое (14.02.1946).

Ни собственный опыт общения с крестьянами, ни личное знакомство с результатами коллективизации не заронили и тени сомнения в верности слов вождя. Впрочем, Гельфанд по малолетству не мог сопоставить советскую деревню до и после коллективизации. Однако и невольное знакомство с уровнем развития сельского хозяйства Германии и в целом с уровнем жизни побежденных не навели его на какие-либо размышления.

А. Я. Вышинский, прокурор на показательных процессах эпохи Большого террора, переквалифицировавшийся в дипломата, вызывал у Гельфанда восторг:

> Вышинский умница. Читал все его выступления на Международной ассамблее и не мог не проникнуться к нему неуемной симпатией. Понятен его успех и прежде, и сейчас. Не помню Литвинова, но Вышинский теперь мне кажется сильнее как дипломат и умнее как теоретик.

> Какой он родной, какой он красивый, какой он, черт возьми, правильный человек! Нет, он похлеще Литвинова! (21.02.1946)

Тем же числом, что и запись в дневнике, датируется письмо Гельфанда к матери, в котором он пишет о Вышинском:

> Вышинского за его ум и смелость люблю, как родного, и даже крепче, ведь только подумай, что он там делает, в Генеральной Ассамблее, как он виртуозно сильно ворочает умами — какими умами! — и доводы его остаются неоспоримыми! Нет, он похлеще Литвинова! (письмо от 21.02.1946)

В общем, Владимир Гельфанд и начал, и закончил войну абсолютно советским человеком. Он вступил в партию на фронте по убеждению, хотел быть политработником, выпускал в училище стенную газету, причем сам писал в ней все статьи, подписываясь именами разных курсантов. Искренне пытался донести до своих товарищей по службе информацию из газет и партийные установки, вызывая раздражение своей настойчивостью.

Красная армия в дневниковых записях Гельфанда нередко предстает плохо организованной и недисциплинированной; случаи мародерства нередки на своей территории; в Германии оно становится тотальным, причем автор дневника принимает в поисках «трофеев» самое активное участие. Отнюдь не однозначно и отношение советского населения к красноармейцам: где-то их принимают радушно и делятся последним, где-то — прохладно, а то и вовсе враждебно. Собственно, к «советскому» население можно во многих случаях отнести лишь по формальному признаку проживания на территории СССР; отнюдь не все считают советскую власть своей. Люди погружены в собственные заботы, они выживают, и не слишком заметно, чтобы их волновала судьба страны.

Первого апреля 1943 года Гельфанд записывает в Зернограде:

> Жители — все рабочие совхозов. В их рассказах уже не услышишь «русские», [слово нрзб.] по отношению к советским и фашистско-немецким войскам, как повсеместно я слышал от жителей всех предыдущих городов и деревень, начиная с Котельниково и кончая Мечеткой, а «наши», «немцы». В этих выражениях не видно резкого отделения себя, тоже русских, от своего народа, общества, армии.

Регион между Котельниково и станицей Мечетинской был не единственным, где жители как бы отделяли себя от советской власти и Красной армии. Человек совершенно другого сорта, нежели Гельфанд, капитан (будущий генерал) Илларион Толконюк, выбираясь в октябре 1941‐го из Вяземского котла, был неприятно удивлен тем, что крестьяне «бойцов Красной Армии… называли „ваши“, а немцев — „они“». Сельское население Смоленщины и Подмосковья оказалось неприветливым и совсем не напоминало «гостеприимных советских людей».

Гельфанда многое возмущает, но жизнь научила наивного идеалиста во многих случаях скрывать свои мысли и чувства. Правда, удается это ему не всегда, и если не удается, то почти с гарантией приводит к неприятностям.

Одной из сквозных тем дневника является антисемитизм, с проявлениями которого и в обществе, и в армии постоянно сталкивается и от которого страдает Гельфанд. Точнее было бы говорить не о проявлениях антисемитизма, а о его массовом характере. Гельфанд записывает 23 октября 1941 года в Ессентуках, куда он эвакуировался из Днепропетровска:

> По улицам и в парке, в хлебной лавке и в очереди за керосином — всюду слышится шепот, тихий, ужасный, веселый, но ненавистный. Говорят о евреях. Говорят пока еще робко, оглядываясь по сторонам. Евреи — воры. Одна еврейка украла то-то и то-то. Евреи имеют деньги. У одной оказалось 50 тысяч, но она жаловалась на судьбу и говорила, что она гола и боса. У одного еврея еще больше денег, но он считает себя несчастным. Евреи не любят работать. Евреи не хотят служить в Красной армии. Евреи живут без прописки. Евреи сели им на голову. Словом, евреи — причина всех бедствий. Все это мне не раз приходится слышать — внешность и речь не выдают во мне еврея.

Записи Гельфанда — так же, как дневники и воспоминания других современников, евреев и неевреев — свидетельствуют, что антисемитизм в стране интернационалистов не был изжит. Советская власть упорно боролась с антисемитизмом, особенно в конце 1920‐х — начале 1930‐х. В годы войны об этом нечего было и думать: в открытую бороться с антисемитизмом означало, по сути, подтверждать один из основных тезисов нацистской пропаганды о советской власти как власти еврейской. Власть, в условиях широкого распространения антисемитских настроений, вряд ли могла это себе позволить. Даже если бы хотела.

Уже будучи в армии, в июне 1942 года Гельфанд нашел две немецкие листовки, призывавшие красноармейцев сдаваться:

> Какие глупые и безграмотные авторы работали над их составлением! Какие недалекие мысли выражены в этих «листовках», с позволения сказать. Просто не верится, что эти листовки составлялись с целью пропаганды перехода наших людей на сторону немецких прохвостов. Кто поверит их неубедительным доводам и доверится им? Единственный правильно вставленный аргумент — это вопрос о евреях. Антисемитизм здесь сильно развит и слова, что «мы боремся только против жидов, севших на вашу шею и являющихся виновниками войны», могут подействовать кой на кого (12.06.1942).

Гельфанд, в тех случаях, когда оказывается среди не знающих его людей, проявляя то ли малодушие, то ли здравый смысл, скрывает свое еврейство. Однажды, к примеру, он представляется «русско-грузином»: «Отец, дескать, русский, мать — грузинка» (28.07.1942). Совсем туго пришлось Гельфанду в госпитале, в котором раненые содержались в ужасных условиях: завтрак подавали в шесть или семь часов вечера, «зато» обед в пять утра; до ужина дело не доходило. Качество еды (вода с манкой, ложка картошки, 600 граммов хлеба и т. п.) состязалось с ее регулярностью:

> Много других ужасающих неполадков существует у нас, но люди (не все, правда) во всем обвиняют евреев, открыто называют всех нас жидами. Мне больше всех достается, хотя я, безусловно, ни в чем тут не виноват. На мне вымещают они свою злобу и обидно кричат мне «жид», ругаются и никогда не дают мне слова вымолвить или сделать кому-либо замечание, когда они сорят и гадят у меня на постели (29.12.1942).

> Зачем я еврей? — записывает однажды в отчаянии Гельфанд. — Зачем вообще существуют нации на свете? Принадлежность к еврейской нации является неизменным моим бичом, постоянным мучением, от которого нельзя сыскать спасения. За что не любят евреев? Почему мне, как и многим другим, приходится иногда скрывать свое происхождение? (09.04.1943)

Весной 1943 года Гельфанд постоянно слышит рассказы жителей освобождаемых районов об уничтожении нацистами евреев. Он тревожится о судьбе родственников, не успевших выехать из Ессентуков и оказавшихся в оккупации. Тревога оказалась не напрасной: все его родственники в Ессентуках были убиты нацистами.

> Насчет немцев я навсегда решил, — записывает он в дневнике, — нет врагов для меня злее немцев и смертельнее их. До гроба, до последнего дыхания в тылу и на фронте я буду служить своей Родине, своему правительству, обеспечившему мне равноправие, как еврею. Никогда я не уподоблюсь тем украинцам, которые изменили Родине, перейдя в стан врага и находясь теперь у него в услужении. Чистят сапоги, служат им, а те их лупят по иудиным собачьим харям (13.03.1943).

Говорят, что характер — это судьба. На формирование характера подростка — а мы застаем автора как раз в момент перехода от подросткового к юношескому возрасту — несомненно оказала воздействие его деспотичная и не терпевшая возражений мать. Надежда Городынская, судя по записям Гельфанда, была любящей матерью, однако она не останавливалась перед самыми жесткими мерами «воспитания» единственного сына, вплоть до битья головой о стену.

Родители Владимира Гельфанда развелись за три года до начала войны, когда он находился в весьма ранимом подростковом возрасте. Он их пытался примирить, надеялся, что родители сойдутся вновь: он время от времени упоминает об этом в письмах военного времени.

Гельфанд расстался с матерью в сентябре 1941 года во время эвакуации из Днепропетровска, потеряв ее во время бомбежки. Через два месяца мать приехала в Ессентуки, где жил у родственников Владимир. Приехала неожиданно, всего на один день. Подходя к квартире тети, Гельфанд

> услышал чей-то знакомый, родной и привычный голос. Кто бы это мог быть? — мелькнула у меня догадка. Неужели «она»? <…> Я прижал ее, бедную маму, к своему сердцу и долго утешал, пока она не перестала плакать. Это были слезы радости, слезы горя, слезы тоски о прошлом и отчаяния перед будущим. Но вот миновали первые минуты этой незабвенной встречи с мамой, и наш разговор [принял] обыденную форму. К маме вновь вернулось прежнее состояние, в котором она пребывала до моего появления… (31.10.1941)

Далее последовал разговор, полный упреков (возможно, в чем-то справедливых), но попытки сына объясниться привели лишь к тому, что лицо матери

> исказилось, приняло зверское выражение. Передо мной была та, прежняя, мать, прежние картины и картинки нашей совместной жизни. И меня бросило в жар при воспоминании об этом. Лицо матери стало чужим и неприятным, каким оно было в минуты наших ссор, когда ею пускались в ход и против меня и стулья, и кочерга, и молоток, и все, что попадалось под руки (31.10.1941).

В семейных ссорах редко бывает «правая» сторона, однако дело не в этом; методы воспитания, применявшиеся матерью Владимира, были весьма своеобразны и вряд ли способствовали тому, чтобы ребенок вырос уверенным в себе. Полученные в детстве психологические травмы, по-видимому, так и не были изжиты Владимиром. Почти пять лет спустя после описанной выше тяжелой сцены в Ессентуках, после окончания войны, Гельфанд записывает:

> Мама нервная и тяжелая. Редко она могла приласкать меня так, как я любил прежде того, но почти всегда ругалась и была холодна. Сердцем я чувствовал, что она меня любит горячо и нежно, но умом такая любовь не укладывалась с ее таким отношением ко мне. В детстве я тоже балован не был душевной настоящей теплотой, но тогда я не встречал еще холодности жестокой со стороны матери, любовные чувства довлели над остальными, и потому скоро забывались и дикие побои (иногда головой о стенку), и злобные упреки, и бойкот всеми способами (01.07.1946).

Как бы то ни было, силой характера Владимир Гельфанд не отличался. Это быстро распознавали его сослуживцы, и, как и в любом закрытом мужском сообществе, где слабейший нередко становится объектом насмешек и издевательств, «жертвой», это почти всегда случалось и с ним. Бойцы его не слушались и когда он, будучи рядовым, назначался старшим, и когда, став лейтенантом, командовал ими уже на законных основаниях. Отчасти это объяснялось его юным возрастом и неопытностью: менее грамотные, но старшие по возрасту и пониманию жизни бойцы не желали ему подчиняться, отчасти «странностью» поведения: непрерывно что-то пишущий командир явно казался им чудаком. Если к этому прибавить идеализм Гельфанда и его борьбу за торжество справедливости, выражавшееся, среди прочего, в писании рапортов начальству, не удивительно, что он часто оказывался в роли изгоя.

Бойцы, чувствуя слабину, этим пользовались. Так, однажды сержант-связист из соседней части выгнал Гельфанда из отрытого им же окопа. Сержант мотивировал это среди прочего тем, что Гельфанд, хоть и командир, из другой части, а потому он не обязан ему подчиняться (11.10.1943). Нашлось бы немало офицеров, которые просто пристрелили бы сержанта на месте (и вряд ли бы понесли за это наказание), автор же дневника предпочел уйти. Видимо, сержант (как и другие бойцы, позволявшие себе выходить за рамки устава по отношению к командиру) чувствовал, что в данном случае пуля ему не грозит.

Гельфанд вполне сознавал свои особенности. Однажды он записал рассказ сослуживца о том, как его семь раз исключали из школы. И прокомментировал:

> Как я теперь жалею, что только раз, да и то на несколько дней, меня исключили из школы. Лучше бы я был в детстве и юности босяком и хулиганом, нежели таким нерешительным в любви и жизни человеком, как теперь (17.07.1944).

Правдоискательство Гельфанда, его стремление привести жизнь в соответствие с газетными статьями и партийными установками отнюдь не способствуют хорошему к нему отношению. И он это вполне сознает:

> Парторг полка дал мне анкету для вступления в партию. Мне остается написать заявление и автобиографию (анкету я заполнил, а остальное не мое дело). Я кандидат уже около 10 месяцев. Пора переходить в члены. Я хочу поспешить, пока меня еще не знают здесь, а то позже разругаюсь или поспорю с кем-либо из начальства, и партии не видать мне тогда, как ушей своих без зеркала (11.10.1943).

Незадолго до конца войны он констатирует:

> Да, судьба не обидела меня, наделив внешностью и умом. Но характер мой портит впечатления первого взгляда и отвращает от меня окружающих. Вот почему мне так нелегко живется на свете, вот почему я нередко бываю обижен своими товарищами зря и несправедливо (22.03.1945).

Похоже, Гельфанд чувствовал себя относительно комфортно (в моральном отношении), если оказывался в силу обстоятельств в одиночестве, скажем, по пути из госпиталя в часть. Или на передовой, особенно в период боевых действий. Последнее утверждение кажется, по меньшей мере, странным, но именно к такому выводу приходишь, читая его записи о боях, нередко сделанные под обстрелом или в короткие перерывы в ходе боев. Вот одна из таких записей:

> Вчера весь день стрелял. Выпустил мин 700, чтоб не соврать. Сколько постреляли «огурцов», как их по телефону именуют здесь, никто нас не спрашивал, но сколько осталось мин — спрашивали ежеминутно…

> На меня же пала и хозяйственная (подвоз мин, водки, продуктов), и боевая (подготовка мин, протирка их, чистка минометов, отрывка щелей, расстановка людей и порядок на батарее, и сам процесс стрельбы), и политическая (раздача и читка газет) работа. Я с удовольствием командовал во весь голос (ветер относил мои команды, и надо было громко кричать), ощущая на себе взгляды проходящих мимо нас бойцов и начальников, восхищавшихся одновременностью выстрелов и красотой стрельбы (11.10.1943).

Гельфанд, похоже, был лишен страха смерти, уверенный, что с ним ничего не случится.

> Немец забил из Ванюши (германский реактивный миномет. — О. Б.). Вот оно! Задрожала земля. Кругом разрывы, но сюда еще не попадает. Да и, ну его! Что суждено, то и будет! Не стану же я из‐за этого бросать пера, что немцу жить тошно стало и он нервничает, стреляет, совершая то здесь, то там огневые налеты на нас (18 или 19 ноября 1943).

Смерть нередко была совсем рядом, но это если и вызывало в нем эмоции, то скорее удивление, чем ужас. Вот один из таких случаев, происшедший, видимо, 18 октября 1943 года. Сам Гельфанд, потерявший счет дням в ходе непрерывных боев, обозначает его как «n число»:

> Когда я лег в окоп отдохнуть — начали рваться снаряды. Я взял в окоп с собой кочан от капусты и принялся его чистить. Вдруг разорвался снаряд. Так близко, что оглушил меня. Окоп завалило, меня присыпало землей и, наконец, что-то больно стукнуло меня по руке, по подбородку, по губе, по брови. Я сразу решил, что тяжело ранен, ибо рукой пошевелить не мог, а по лицу побежали три струйки крови. Несколько минут не мог встать. В голове шумело, и впечатление от всего произошедшего не вылетало из головы. Наконец, я решил пойти сделать перевязку. Когда я вышел, все воскликнули: «Жив?!», и потом: «Ранен!» Я посмотрел на воронку и изумился — снаряд упал как раз на краю окопа у моих ног. Стенку развалило, но ног не зацепил ни один осколочек, а в лицо угодили. Не контузило меня именно благодаря тому, что снаряд упал перелетом, и вся его сила была направлена в сторону от меня. Лицо мое находилось от разрыва на расстоянии моего роста, плюс стенка окопа. Оглянулся я на ящики с минами, что лежали впереди окопа (если считать с нашей стороны, с тыла нашего) — они все были истерзаны осколками. Я чудом — опять чудом — уцелел. А когда я осмотрелся в зеркало, то к радости великой убедился, что только поцарапан небольшим осколочком. Он пролетел, очевидно, один, зацепив лицо в трех местах и, оставшись, кажется, в последнем — в брови. Но он не тревожит меня. А руку только больно ударил плашмя осколок побольше, ибо даже отверстия раны не было, хотя кровь все-таки пошла. Так я отделался и на этот раз.

По меньшей мере дважды вражеские снаряды «достаются» другим: однажды снаряд попадает в окоп, из которого Гельфанда выгнал в недобрый для себя час сержант-связист, в другой раз Гельфанд в связи с усилившимся обстрелом галантно уступает более глубокий окоп девушке-санинструктору и переходит в соседний:

> Окоп был помельче немного того, в котором была Мария, и находился в одном метре справа от нее. Только перешел в окоп — новый заурчал снаряд, зашипел неистово и с остервенением ударил в землю. Я упал навзничь в окопе и, почувствовав страшный удар вдруг в уши, в голову. На минуту я не мог прийти в себя от всего произошедшего, а когда опомнился, понял, что все это сделал снаряд. Пилотки у меня на голове не оказалось, с носа брызнула кровь, и до одури заболело в висках. Сбросив с себя землю, засыпавшую меня, я встал и стал звать Марию. Но она не отзывалась. Было уже темно, и я решил, что ее засыпало в окопе. Когда на мой зов пришли санитары, они обнаружили одно месиво на месте Марии и ее окопа. Снаряд, пролетев на поверхности земли метров шесть и сделав в земле длинную канаву, упал и разорвался в окопе Маруси. Понятно, что от нее осталось одно воспоминание…

> Пилотки я так и не нашел. Лишь наутро я обнаружил ее метрах в трех от спасительного окопа, в котором я находился. Марию наутро раскопали, расковыряли. Нашли одну ногу, почки и больше ничего… Марию зарыли и оставили в земле безо всякого следа и памяти. Я приказал своим бойцам сделать «Т»-образную табличку и, надписав на ней маленький некролог в память Марии, установил его на ее могилке. Так закончила свой жизненный путь Мария Федорова, 1919 года рождения, астраханка, медаленосец и кандидат в ВКП(б), старшина медицинской службы (запись сделана в середине ноября 1943 года).

Согласно данным Министерства обороны, 21-летняя Мария Архиповна Федорова, старшина медицинской службы, погибла 26 октября 1943 года. Владимир Гельфанд был последним человеком, разговаривавшим с Марией, и запись в его дневнике является единственным свидетельством очевидца ее гибели. Заметим, что дневниковые записи Гельфанда, как бы ни относиться к его интерпретации событий, отличаются точностью, подробностью и откровенностью. Еще раз повторим: это ценнейший источник истории повседневной жизни на войне.

Точнее, жизни и смерти.

##### * * *

Владимир Гельфанд вернулся в родной Днепропетровск в начале октября 1946 года. Здесь уже были его родители: мать вернулась в Днепропетровск в 1944 году и поступила на прежнее место работы — на завод им. Ленина в качестве секретаря отдела организации труда. Отец работал комендантом профтехшколы. Родители так и не сошлись, но были вынуждены — нередкая ситуация для послевоенных лет, да и для советской жизни в целом — жить в одной квартире. Отец Владимира Гельфанда умер в 1974 году, мать — в 1982‐м.

Владимир Гельфанд женился на школьной подруге и переехал в Молотов (Пермь), где она училась в медицинском институте. В 1952‐м окончил историко-филологический факультет Молотовского государственного университета. Семейная жизнь Гельфанда в первом браке сложилась неудачно. В 1955 году он оставил жену и 5-летнего сына и вернулся в Днепропетровск.

Вновь женился; во втором браке родились двое сыновей. Всю свою профессиональную жизнь Владимир Гельфанд преподавал в Днепропетровске обществоведение, историю и политэкономию в профессионально-техническом училище. Его жена преподавала сначала русский язык и литературу в школе, затем работала воспитателем в детском саду. Это были не слишком престижные и высокооплачиваемые специальности. Жили нелегко: вчетвером в комнате площадью 10 квадратных метров. Только в конце 1960‐х годов Гельфандам удалось получить отдельную квартиру в новостройке, а в начале 1970‐х перебраться в трехкомнатную, где с ними жила также мать Владимира.

Владимир Гельфанд был по-прежнему неугомонен: организовал в училище небольшой музей истории Великой Отечественной войны, исторический кружок. Публиковался в местных партийных, комсомольских газетах и отраслевой газете для строителей на русском и украинском языках: это были заметки о жизни училища, воспоминания о войне. В 1976 году было опубликовано 20, в 1978‐м — 30 его статей и заметок. Разумеется, тексты о войне не могли выходить за рамки дозволенного. Образчиком самоцензуры является небольшой мемуарный текст, опубликованный в 1980 году в сборнике воспоминаний ветеранов Великой Отечественной войны, составленном на основе писем в главную газету компартии Украины — «Правда Украины» («Нам дороги эти позабыть нельзя: Воспоминания фронтовиков Великой Отечественной». Киев: Политиздат Украины, 1980). По-видимому, это был единственный случай, когда Гельфанду удалось пробиться на страницы республиканской печати. Неясно, по каким причинам он предпочел рассказать не о том, в чем сам участвовал или что сам видел, а — с чужих слов — об истории немецкого женского батальона, захваченного в плен красноармейцами. История была вымышлена солдатом, поведавшим ее Гельфанду, ибо никаких женских батальонов в составе вермахта не было: женщины в немецких боевых частях не служили. Любопытно, однако, как работал механизм внутреннего и внешнего ограничения: в дневнике рассказывается, со слов солдата, якобы участвовавшего в захвате батальона, об изнасиловании пленных немок, причем с разного рода «художественными» подробностями, воспроизводившими, видимо, не более чем сексуальные фантазии красноармейцев. Правда, в отправленном в газету тексте неприглядные детали исчезли, а после дополнительной работы редакторов этот вымышленный эпизод превратился в очередное доказательство гуманизма бойцов Красной армии.

Владимир Гельфанд умер 25 ноября 1983 года в возрасте 60 лет. Он совсем немного не дожил до того времени, когда «цензурный занавес» над советским прошлым сначала приподнялся, а потом и вовсе был сорван. И, наверное, он, с детства грезивший о славе литератора, в самых смелых мечтах не мог себе представить, что его военный дневник (точнее, его немецкая часть), переведенный на иностранные языки, станет бестселлером в Германии и будет цитироваться в десятках работ по истории Второй мировой войны.

В этом, бесспорно, прежде всего заслуга младшего сына Владимира Гельфанда — Виталия, который с 1995 года живет в Берлине. Значительную часть жизни он посвятил систематизации, публикации и популяризации литературного наследия отца. Дневник Владимира Гельфанда за 1945–1946 годы вышел на немецком языке в 2005 году и стал подлинной сенсацией. Пожалуй, впервые немецкие читатели получили возможность увидеть разгром Третьего рейха, оккупацию Германии, взаимоотношения советских военнослужащих и немцев (в особенности — немок, возможно, наиболее болезненную и обсуждаемую в Германии в конце ХХ — начале XXI века тему) глазами советского офицера. Текст подготовлен к печати и снабжен комментариями немецким историком Эльке Шерстяной. Книга вышла под названием «Немецкий дневник 1945–1946», выдержала два издания (2005, 2008), в переплете и в обложке. Тираж превысил 80 тыс. экземпляров. «Немецкий дневник» издан также в переводе на шведский.

И наконец, дневник был издан в России. Виталий Гельфанд позвонил из Берлина на радио «Эхо Москвы» после одной из передач с моим участием, в которой речь шла о солдатских дневниках, в том числе о дневнике его отца. Автор этих строк слетал в Берлин и собственными глазами увидел коробку, набитую записными книжками, отдельными листками, письмами, документами военного времени. Работа по разбору, систематизации и комментированию записей Владимира Гельфанда потребовала нескольких лет, и в 2015 году дневник (750 книжных страниц) вышел в Москве полностью, без изъятий и сокращений.

### Капитан Эммануил Казакевич, начальник разведки дивизии

Союз советских писателей входил в число организаций, которые должны были направить добровольцев в формирующиеся стахановскими темпами в начале июля 1941 года дивизии народного ополчения Москвы. Двенадцать дивизий общей численностью около 140 тыс. человек были сформированы за три дня — беспрецедентный случай в истории военного дела. Дивизии формировались по городским районам. Союз писателей числился за Краснопресненским. Таким образом в составе 8‐й (Краснопресненской) дивизии народного ополчения города Москвы образовалась «писательская рота», в которую вошла, по первоначальному списку, почти сотня литераторов. Важно понимать, что в ополчение набирали людей, не подлежавших мобилизации по возрасту, состоянию здоровья (медосмотр на стадии формирования вообще не проводился) или по другим основаниям.

Среди бойцов «писательской роты» не было звезд советской литературы или же были звезды, уже изрядно померкшие. Вряд ли это случайно: руководство союза явно или неявно проводило «селекцию» добровольцев. Слава 43-летнего Юрия Либединского, автора вышедших в 1920‐е годы повестей о Гражданской войне «Неделя» и «Комиссары», была в прошлом. Да и политически один из лидеров распущенной РАПП (Российской ассоциации пролетарских писателей) оказался под сомнением: почти все бывшие соратники были расстреляны, первая жена отбывала срок в лагере, сестра второй жены (Ольга Берггольц) тоже побывала в тюрьме. Самым старшим среди писателей-ополченцев был 54-летний Павел Бляхин, автор культовой повести о Гражданской войне «Красные дьяволята» (1923–1926): снятый по ее первой части в 1923 году одноименный фильм пользовался необычайной популярностью. Пятидесятилетний Рувим Фраерман, партизан эпохи Гражданской войны, автор «школьной» повести «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» (1939), был довольно известным писателем, однако широкая популярность пришла к нему после войны, в особенности после экранизации повести (1962). Имена подавляющего большинства остальных вряд ли что-либо говорили широкому кругу читателей.

Однако среди писателей-ополченцев, чего не ведали ни сослуживцы, ни руководство Союза писателей, ни они сами, оказались два самых крупных литературных таланта, обязанных своими литературными достижениями войне: потомок обрусевшего датчанина Александр Бек и еврейский поэт, ставший русским прозаиком, Эммануил Казакевич. Еврейский — в данном случае в смысле языка, а не происхождения. Казакевич писал на идише. Александр Бек, не первой молодости (1902 г. р.) — литератор средней руки, писавший в основном на производственные темы, нашел свою главную тему и своих героев на войне. Его повесть «Волоколамское шоссе» (1942–1943) об обороне Москвы, о том, как люди учатся воевать — и убивать, преодолевают страх, становятся солдатами, мгновенно стала культовой и была переведена на все основные языки мира.

Эммануилу Казакевичу в 1941 году исполнилось 28 лет. Он родился и вырос на Украине. Его отец Генах (Генрих) Казакевич был известным еврейским публицистом и литературным критиком. В 1931 году Эммануил уехал из Харькова, где окончил машиностроительный техникум, в Биробиджан. В следующем году туда перебрались его родители. Генах Казакевич был назначен редактором областной газеты «Биробиджанер штерн» («Биробиджанская звезда»), избран членом обкома партии. В декабре 1935 года Казакевич-старший скоропостижно скончался в возрасте пятидесяти двух лет. А через полтора месяца умерла мать Эммануила. В Биробиджане Казакевич-младший работал сначала бригадиром на стройке, затем председателем колхоза, директором театра (список не исчерпывающий), но главное — с 1932 года публиковал стихи на идише, а также переводил на идиш пьесы советских драматургов и кое-что из классического репертуара. Переводил и прозу, в том числе такую своеобразную, как брошюра С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок» (1937) для государственного издательства «Дер Эмес» («Правда»). В 1938 году перебрался в Москву, в 1940‐м был принят в Союз советских писателей. В 1941‐м, несмотря на сильную близорукость, оставив жену и двух маленьких дочерей, вступил добровольцем в ополчение.

Начинающий литературный критик Даниил Данин (Плотке) на сборном пункте ополченцев во дворе одной из арбатских школ увидел по-студенчески неухоженного узкоплечего худого ополченца совсем юношеского вида в синем свитере:

> Он сидел на свеженькой ремонтной доске у стены, и место рядом с ним пустовало. Я устроился на этом месте без всяких там «вы не возражаете?» или «если позволите?». Нам ни минуты не случилось быть на «вы». Обменялись внимательными взглядами искоса, из-под очков, и потом рукопожатием, как уже связанные неизвестным, но единым будущим однополчане. Назвались друг другу. Его имя мне ничего не сказало. Тем меньше мое — ему. Тотчас установили, у кого сколько диоптрий. И тотчас убедились, что по мирному времени — оба белобилетники. Ему было 28, мне — 27. Разговор не запомнился, но остался в памяти жест: он пощупал рукой мой податливый бицепс. Тогда и я пощупал рукой его податливый бицепс. «Не Бальзак!» — сказал он.

Три месяца «не Бальзаки» служили вместе, даже спали в одном шалаше. Дальше пути их разошлись: Казакевича направили в школу младших лейтенантов, Данин не прошел по зрению, хотя — парадоксы армейской медицины — близорукость у Казакевича была немного сильнее.

Казакевичу, одному из немногих писателей-ополченцев, довелось выйти из окружения. При выходе из окружения 9 октября 1941 года он был контужен. Впоследствии его направили на краткосрочные курсы командиров пулеметных взводов. Несмотря на полную «штатскость», он был совершенно уверен в себе. Однажды политрук, в отсутствие Казакевича, заметил, что тот все схватывает на лету. И заключил: «Ему бы не взводом, а полком командовать». Когда товарищ передал эти слова Казакевичу, тот сказал: «Политрук прав». Необычного курсанта заметил и командир учебного полка подполковник Захарий Выдриган, ветеран Первой мировой и Гражданской. Когда Казакевичу присвоили звание младшего лейтенанта, он назначил его своим адъютантом. Между кадровым военным Выдриганом, окончившим, по его словам, лишь церковно-приходскую школу, и членом Союза писателей Казакевичем завязалась дружба. Выдриган, несмотря на скромное образование, был книгочеем, а Казакевич, по словам полковника, был «ходячей библиотекой». Но ценил он своего «ужасного адъютанта», как показало недалекое будущее, не только за это.

Когда в штабе запасной учебной бригады узнали, что в адъютантах у Выдригана член Союза писателей, Казакевича забрали для «использования» в многотиражной газете бригады. Это можно было бы счесть удачей: служба по специальности во Владимире, далеко от фронта, а значит — от смерти. Причем этой службы он не добивался, она сама его «нашла», и подобного рода служба (вполне полезная) стала уделом многих советских писателей. Однако военная биография Казакевича радикально отличается от обычной писательской. И «сделал» эту биографию он сам. В ночь с 25 на 26 июня 1943 года младший лейтенант Казакевич сбежал на фронт, то есть формально дезертировал, рискуя попасть под трибунал. Командиру бригады и начальнику политотдела он оставил письма, в которых объяснял свой поступок. Начальнику политотдела он, в частности, писал:

> Желание, горячее и непреоборимое, быть на фронте, активно бороться в рядах фронтовиков за наше дело — желание, о котором я вам много раз говорил, — вот причина моего внезапного отъезда. С точки зрения житейской мне здесь жилось прекрасно. Но у меня с немцами большие счеты — я коммунист, командир, писатель. Пора мне начать эти счеты сводить.

Поспособствовал «дезертирству» Казакевича на фронт Выдриган, получивший назначение на Западный фронт на должность заместителя командира 51‐й стрелковой дивизии. Выдриган прислал бывшему адъютанту, по сути, подложный вызов. И Казакевич едва избежал трибунала. Но, в общем, пронесло.

Казакевич сбежал на фронт не для того, чтобы писать. И ничего не написал до конца войны, не считая стихов «по случаю». Служил поначалу в 174‐й стрелковой дивизии, куда перевели на ту же должность Выдригана. Однако служил Казакевич теперь не адъютантом, а в разведке. Здесь он получил свою первую награду — медаль «За отвагу». Из наградного листа:

> 10.09.43 г. разведгруппа 508 сп получила приказ произвести ночной поиск и взять пленного. Поиск оказался неудачным. Приказ не был выполнен. Тогда пом. начальника разведотделения лейтенант Казакевич, проявив отвагу и настойчивость, приказал произвести дневной поиск, взяв на себя ответственность за все последствия поиска в дневное время. Он возглавил разведгруппу, организовал поддержку минометов и пулеметов, повел разведчиков на передний край.

> Установив, что из одной траншеи противника ночью был взят язык соседней частью, лейтенант Казакевич пришел к выводу, что противник в этой траншее всю ночь бодрствовал и к утру, очевидно, отдыхает. В этой траншее он и решил организовать поиск, проявив, таким образом, находчивость и предусмотрительность.

> В результате приказ был выполнен: среди бела дня был захвачен в плен вместе с оружием немецкий унтер-офицер, член нацистской партии, награжденный Железным крестом, Альберт К., давший ценные сведения о противнике.

29 сентября 1943 года Казакевич писал жене:

> Я подозреваю, что ты беспокоишься обо мне. Ты привыкла, что я пишу тебе часто. Но в последнее время я не мог тебе писать — мы в непрерывном движении вперед — с боями, в условиях тяжелых, когда каждую минуту хочется писать завещание.

> Но все эти тяготы, все необычайное напряжение нервов и сил бледнеют перед чувством глубокого удовлетворения. Жители встречают нас как дорогих гостей. «Родина пришла», — сказал мне старик, встречая меня (я ездил верхом) у своего двора. Женщины выносят на крыльцо молоко, варят картошку, ухаживают за ранеными. Поистине великая радость у людей, у детей, у всех.

> Дорогие мои, я вспоминаю о вас при виде несчастных женщин и детей, бредущих без крова по опаленным дорогам, и мое сердце сжимается от нежности и жалости — к вам и ко всем.

> Дела идут хорошо. Немец, огрызаясь, плюясь огнем, отходит, иногда бежит к своей гибели.

Затем лейтенант Казакевич служил помощником начальника оперативного отделения штаба 76‐й Ельнинской стрелковой дивизии Западного фронта, командиром которой был назначен Выдриган. Дружба с комдивом и служба в штабе совсем не гарантировали жизни и даже относительной безопасности. Свой первый орден Красной Звезды Казакевич получил за то, что, будучи послан в войска, «находясь на переднем крае, личным примером и храбростью воодушевлял бойцов и офицеров на выполнение поставленных задач, чем способствовал овладению сильно укрепленным пунктом противника в деревне Боброво». Бои происходили в период с 15 ноября по 3 декабря 1943 года.

Этот эпизод требует пояснения. Чем примечательна белорусская деревня Боброво и почему бои за нее велись почти три недели? Боброво была частью сильно укрепленной обороны противника на подступах к Орше. Взятие Орши открывало Красной армии путь в Польшу. Командующий армией генерал-полковник Василий Гордов не слишком считался с потерями и каждый день требовал во что бы то ни стало прорвать оборону противника и взять Боброво.

Немцы занимали очень выгодные для обороны позиции за ручьем, на его высоком западном берегу. Там были и леса, и неразрушенные деревни. Семьдесят шестая дивизия занимала изрезанную оврагами равнину, от края до края просматривавшуюся и простреливавшуюся немцами. Единственным спасением были залитые водой овраги. Там прятались, как писал впоследствии в повести «Сердце друга» Казакевич, «люди, окопавшиеся в глинистой хляби огромных, тянувшихся на десятки километров оврагов, простуженные, охрипшие, покрытые фурункулами». Кроме свинцового, шел и обычный дождь. Он шел целый месяц. А потом ударили морозы. Немцы не жалели снарядов и мин. Дивизия несла огромные потери, но приказ был прежним — наступать. Тогда командир дивизии Захар Выдриган решил создать штурмовой отряд, в котором собрать бойцов из фактически уже не существующих полков. Командиром был назначен командир одного из полков подполковник Голубев. Ему было предоставлено право выбрать себе из остатков офицерского состава замполита и начальника штаба. Начальником штаба Голубев выбрал старшего лейтенанта Казакевича.

Казакевич тихо спросил назначенного комиссаром старшего лейтенанта Виктора Шикова:

> — Ты веришь, что мы своим отрядом ворвемся в Боброво?

> — Нет. Не верю. А ты?

> — И я не верю. Коль дивизией не взяли, то где уж нашему отряду. Нас и похоронить-то будет некому. — Казакевич даже рукой махнул. Помолчал. Опять спросил: — У тебя есть чистое белье?

> — Нет. А зачем оно?

> — Таков обычай был в русской армии: перед смертью надевали чистое белье.

> — А у тебя есть?

> — И у меня нет, — ответил Казакевич.

> Мы обнялись…

А дальше случилось чудо: перед атакой, которая закончилась бы, скорее всего, гибелью отряда, немцы внезапно на три километра отошли, оставив Боброво без боя, очевидно, по тактическим соображениям. А затем поступил приказ передать участок фронта свежим, прибывшим из тыла частям. И тут Казакевич «громко, как на митинге», произнес, возможно, свой самый выстраданный, хотя и не совсем цензурный экспромт:

Прощай, раз…ный овраг,
Где нас держал так долго враг!

А после небольшой паузы отдал команду: «По-о ма-ши-и-нам!»

И сразу же: «Отставить! Пойдем пешком!»

И бойцы, и офицеры хохотали, оценив и вполне солдатский экспромт, и команду. Никаких машин на передовой не было, и на новые позиции на реке Проня дивизия отправилась пешком. Виктор Шиков, говоря о дальнейших боевых действиях дивизии, заметил: «По сравнению с тем, что мы пережили под Бобровом, это была благодать, а не война». В общем, его и Казакевича наградили за готовность умереть.

Все знавшие Казакевича непременно вспоминают чувство юмора, которое он не терял в любой обстановке, умение находить общий язык с людьми самого разного уровня, от простых солдат из крестьян до высокого начальства. Казакевич был «душой компании», запевалой в буквальном смысле этого слова. Любовь к музыке иногда проявлялась в своеобразной форме: как-то он ввел музыкальную таблицу позывных — «Флейта», «Гобой», «Кларнет». Политотдел Казакевич назвал, не без подтекста, «Оперой».

В апреле старший лейтенант Казакевич был назначен начальником разведки 76‐й дивизии. Майор Николай Пономарев, начальник 2‐го отделения разведотдела штаба 47‐й армии, которому подчинялась дивизионная разведка, вспоминал о своей первой встрече с Казакевичем:

> Мне приходилось видеть немало начальников разведок полков и дивизий. Большинство из них обычно в чем-то отличалось от других офицеров — то ли наличием трофейного оружия, то ли особой манерой носить военную форму, — одним словом, начальника разведки не так трудно было узнать.

> Однако старший лейтенант Казакевич в этом отношении был на редкость нетипичен. Перед нами появился не очень складно обмундированный офицер, в больших очках, с тульским наганом на каком-то неуставном поясочке, — больше похожий на лесного обходчика, чем на руководителя разведки боевой дивизии.

Этого нетипичного офицера отличала наблюдательность, аналитический ум, умение из разнородных данных, на первый взгляд мелочей составить представление о противнике и даже о характере командира противостоящего вражеского соединения. Казакевича отличал здоровый скептицизм, почти во всех случаях спутник чувства юмора. Докладывая начальству армейской разведки данные о противнике, он завершил сообщение следующими словами:

> Все, что я вам доложил, относится к фактической стороне дела, а юридически перед фронтом дивизии противника вроде бы нет. По той простой причине, что если судить о его потерях по всем нашим донесениям о результатах боев за последние недели, то каждый противостоящий нам немец убит дважды, а некоторым, по-видимому, особенно не повезло, и их вывели из строя трижды.

Подумав, Казакевич добавил:

> Не исключено, что к общей сумме потерь по ошибке могли приписать немцев, погибших в боях с русскими войсками, наступавшими здесь под командованием А. А. Брусилова в 1916 году.

Казакевич понимал, что разведчикам, как и почти всем людям на войне, свойственно привирать, и нередко отправлялся в полки, чтобы по возможности проверить сведения разведчиков лично. Характерно одно из его донесений в штаб армии: «Сегодня ночью в районе высоты 213,3 наши ребята якобы захватили пленного, которого якобы допросили и якобы выяснили, что он по меньшей мере из личной охраны фюрера».

Следующий орден — Отечественной войны 2‐й степени — уже капитан и начальник разведки 76‐й стрелковой дивизии получил за то, что «в боях под деревней Ружин 27 апреля 1944 года, когда противник наступал крупными силами при поддержке танков и авиации, тов. Казакевич, находясь в боевых порядках своим личным примером и бесстрашием воодушевлял бойцов, отстаивая каждую пядь нашей территории и будучи раненым в бою не ушел с поля боя». Кроме того — запомним этот фрагмент наградного листа: «В боях за овладение гор. Ковель тов. Казакевич обеспечивал разведкой состояние противника, своевременно разгадал замыслы противника и способствовал в занятии города Ковеля частями нашей дивизии 4 июля 1944 года».

Четырнадцатого июля 1944 года полковник Выдриган был ранен и эвакуирован в госпиталь. На этом закончилась совместная служба двух столь разных друзей. Через неделю был тяжело ранен Казакевич. Двадцать второго июля 1944-го, уже в Польше, во главе конной группы разведчиков он совершил рейд в тыл противника. Разведчиков было семеро. Они захватили мост через реку Владавка на пути отхода немцев. Невольно вспоминается фильм «Великолепная семерка». Тем паче что семерке, удерживавшей мост, пришлось принять бой с отрядом вражеских солдат численностью до сорока человек. Вот только кровь и смерть были не киношными, а настоящими. Двое разведчиков были убиты, трое ранены, в том числе Казакевич. Он получил осколок гранаты в правое бедро и был эвакуирован в тыловой госпиталь.

Майор Николай Пономарев, начальник 2‐го отделения разведотдела штаба армии, которому подчинялась дивизионная разведка, впоследствии дипломатично писал:

> Я не очень уверен в том, что была крайняя необходимость принимать участие в такой рискованной операции самому начальнику разведки дивизии, поскольку перед ним стояли и другие немаловажные задачи. И дело здесь не в какой-то особой отваге и лихости Эммануила Генриховича — человека безусловно смелого и умеющего сохранять выдержку в трудные минуты. Для него всего важнее было дело, и ему он подчинял все остальное, в том числе и самого себя. Позднее он сам рассказывал, что вообще было чертовски жутковато, «но уж очень нужен был этот мост, да к тому же попутно надеялись прихватить одного-двух контрольных пленных, которых вы требовали».

В воспоминаниях сослуживцев есть и другие свидетельства храбрости Казакевича, иногда переходящей грань разумного. Офицер полковой разведки Василий Бухтияров назвал его «отважной душой». Ему врезалось в память первое знакомство в апреле 1944 года. Немцам удалось обнаружить наблюдательный пункт полка, и они обрушили на него огонь всех имевшихся у них средств. Кроме артиллерии НП обстреливал бронепоезд прямой наводкой, несколько заходов сделала эскадрилья «Юнкерсов». Кругом все было изрыто воронками от взрывов, ходы сообщения и землянки у НП разрушены. Эта картина была хорошо видна с наблюдательного пункта дивизии. В момент небольшого затишья Казакевич отправился на НП полка. «Он шел не по ходам сообщения, так как они были завалены, а прямо по открытой местности. Большой, с высоко поднятой головой, в очках, он шел, не пригибаясь от выстрелов». Командир полка сказал Бухтиярову: «Это твой начальник Казакевич. Идет нас воодушевлять». Казакевич, зайдя в полуразрушенный блиндаж, шутливо обратился к его обитателям: «Живы, смертники!» — и всем крепко пожал руку. В шутке была немалая доля правды. На советы относительно осторожности на передовой НП Казакевич ответил: «Война еще не кончилась. Если гнуться после каждого выстрела, то к концу войны можно превратиться в обезьяну».

Казакевич писал жене из госпиталя через три дня после ранения:

> Я лежу снова в госпитале, в Польше. Это здание бывшей школы, светло, чисто, много цветов. Я ранен осколком гранаты в правое бедро. Осколок уже вынули. Было (и предстоит еще) много боли. Но это не страшно…

> Немцы бегут. Много пленных, трофеев.

> Получил бы я за последний подвиг большую награду, но, в связи с моей эвакуацией в госпиталь, вряд ли получу. И если предполагать, как это делают многие, что я уже отвоевался, то приду я домой таким же, каким ушел на эту войну, но с чистым сердцем и с правом на спокойную жизнь и работу, правом, завоеванным не словами, а делом и кровью.

> Вот итог за три года и один месяц: я совершил не менее пяти подлинных подвигов; в самые трудные минуты был весел и бодр и подбадривал других; не боялся противника; не лебезил перед начальством; не старался искать укрытия от невзгод, а шел им навстречу и побеждал их; любил подчиненных и был любим ими; оставался верен воспоминаниям о тебе и двух детских жизнях — нашей плоти; сохранял юмор, веру и любовь к жизни во всех случаях; был пять раз представлен к награждению орденами и получил пока только один орден; из рядового стал капитаном; из простого бойца — начальником разведки дивизии; будучи почти слепым, был прекрасным солдатом и хорошим разведчиком; не использовал своей профессии писателя и плохое зрение для устройства своей жизни подальше от пуль; имел одну контузию и два ранения.

Ему было чем «отчитываться» и чем гордиться. Казалось бы, после двух ранений, контузии и двух боевых орденов можно было бы угомониться. Однако Казакевич, эвакуированный в Барнаул в госпиталь, а после излечения направленный в офицерский резерв в Омск, почти повторил свой «трюк» июня 1943 года. Выпросил 2-недельный отпуск для поездки в Москву якобы для доработки принятой в журнал «Знамя» повести. А из Москвы пробрался в Польшу, в свою 47-ю армию, где начальник разведотдела полковник Михаил Малкин, хорошо знавший и ценивший Казакевича, оставил его работать в разведотделе, уведомив об этом Омск.

По словам Николая Пономарева,

> Казакевичу было свойственно уменье быстро сопоставлять различные факты и логично дополнять недостающие сведения, — черта характера особенно ценная для разведчика. Оценивая обстановку, разведчику зачастую приходится иметь дело с противоречивыми данными и различными неопределенностями, на основе которых надо делать конкретные выводы, преодолевая ряд трудностей, в том числе и психологического порядка… Умение Эммануила Генриховича на основе разрозненной информации создавать достаточно полную картину положения противника во многом предопределило решение командования перевести его из дивизии в разведотдел штаба армии, что удалось сделать только в ноябре 1944 года, после возвращения Казакевича из госпиталя.

Отмечал Пономарев и умение Казакевича убедительно доложить данные разведки командованию. Сложность для разведчиков нередко заключалась в том, что у вышестоящих начальников часто складывалось собственное представление о положении дел, в том числе о противнике. Если данные разведки подкрепляли мнение такого командира, он их воспринимал, если противоречили, мог их счесть недостоверными. Поэтому убедительно и аргументированно доложить командованию о ситуации на основе собранных данных также входило в число профессиональных навыков разведчиков, и не всем это было дано. Казакевичу — в полной мере.

Одной из обязанностей Казакевича в разведотделе армии была подготовка разведывательных донесений и сводок, ежедневно высылаемых в штаб фронта. Переработка тяжеловесного языка донесений была не самым приятным делом. Казакевич «с самым серьезным видом» предложил однажды начать сводку «бодрым утверждением о том, что наши войска, преодолевая упорное сопротивление противника, успешно продвигались „по Тюрингии дубовой, по Саксонии сосновой, по Вестфалии бузинной, по Баварии хмельной“». С тем же серьезным видом он объяснял двойную пользу для фронтовых разведчиков от такого введения: во-первых, познакомятся с вряд ли им известными стихами Эдуарда Багрицкого (цитированные строки — из «Птицелова»), во-вторых, повторят административное деление Германии.

Начальник Казакевича Михаил Малкин был военным разведчиком по призванию. Служил в Красной армии с 1929 года. В военной разведке с 1940 года, в 1940–1941 годах учился в Высшей специальной школе Генерального штаба, капитан (1940). С октября 1941 года на фронте, служил начальником 1‐го отделения (войсковой разведки) разведывательного отдела, затем начальником разведотдела различных армий, с февраля 1943‐го и до конца войны — 47‐й армии. Малкин был человеком недюжинной храбрости. 29 декабря 1941 года

> «в условиях сильного превосходства авиации противника, в сложных метеорологических условиях, при отсутствии связи с действующими частями, высадившимися десантом в г. Феодосия <…> на самолете У-2 перелетел через Черное море из Новороссийска в Феодосию, установил связь с действующими частями, передал распоряжения командования, выяснил обстановку и сообщил ее командованию». Впоследствии «как представитель штаба армии, неоднократно принимал активное участие в организации войсковой разведки в частях армии, при этом проявил настойчивость и смелость. Дважды участвовал в бою в составе разведывательных отрядов…»

История разведгруппы, действовавшей в районе Ковеля, легла в основу повести Казакевича «Звезда», сделавшей его звездой советской литературы. Причем звездой первой величины. Но пока — о другой «звезде»: еще одном ордене Красной Звезды, которым капитан Казакевич, помощник начальника информационного отделения разведотдела 47‐й армии 1‐го Белорусского фронта, был награжден в феврале 1945 года. Основанием для награждения стало то, что он «проделал большую работу по вскрытию системы обороны и группировки противника перед фронтом армии… правильно определял характер действий противника и появление перед фронтом новых частей». В этом, собственно, и заключалась работа разведчика, которую Казакевич выполнял весьма квалифицированно. В данном случае поводом к награде наверняка стал эпизод осады города Шайдемюля в Померании, части так называемого Померанского вала. В городе и его окрестностях была блокирована довольно крупная группировка вермахта, оказывавшая отчаянное сопротивление. В развалинах одного из зданий разведчики 47‐й армии оборудовали наблюдательный пункт. Пробравшийся на НП начальник разведотдела армии полковник Михаил Малкин застал Казакевича у стереотрубы:

> Он неотрывно смотрел в одну точку. Я спросил, что он так долго рассматривает. Он приподнялся, уступая место, и предложил мне взглянуть на разбитый дом, который стоял в «ничейной» полосе, — считалось, что там нет ни немцев, ни наших. В трубу я увидел, что дом обитаем, — туда заползают и вскоре уползают обратно немецкие солдаты. Дом напоминал муравейник — ползучее движение в обе стороны почти не прекращалось.

> Что все это означает? К вечеру мы послали в таинственный дом небольшую группу разведчиков. Просился в этот поиск и Казакевич, но его не пустили.

Разведчики благополучно проникли в дом. Спустившись в большой подвал, они обнаружили продовольственный склад, куда совершали «паломничество» немецкие солдаты, набивавшие карманы и сумки шоколадом и бутылками ликера и, не задерживаясь, под непрерывным огнем уползали обратно к своим. Один из таких любителей сладкого был захвачен разведчиками. Допрашивал пленного Казакевич. Тот оказался толковым и рассказал все, что знал.

В январе 1945 года Красная армия вошла в Германию. Казакевич писал сестре в начале марта 1945 года:

> Мы продолжаем воевать. Вот так попал я за границу — вокруг деревни и города Германии, с кирхами, черепичными крышами, мощеными улицами. Кирхи — огромные, холодные и пустые, с обязательным огромным органом в задней стене и с обязательной Библией в переводе Мартина Лютера, большого формата in folio. Ко всей этой картине той самой Германии, о которой мы так много читали и думали с самого детства, ко всей этой картине прибавляется умилительная картина убитых фрицев и напуганных до смерти фрицих и старых фрицев. Иногда жаль становится смотреть на этих людей, особенно на детей, но тогда вспоминаешь Керченский ров, Майданек, убитых женщин и детей, истребление евреев целой Европы, виновных только в том, что они этой нации, и начинаешь думать, что так справедливо, и иначе быть не может и не должно. Виноватые немцы будут покараны, а невиновные кое-что поймут…

Девятое мая 1945 года Казакевич встретил в городе Ратенов на Эльбе. В письме родным вспомнил «о друзьях, погибших в сражениях этой войны или пропавших без вести. Липкин, Зельдин, Олевский, Гурштейн и многие другие. Что ж, совесть моя перед ними чиста».

Закончил Казакевич войну майором; служил в составе советских оккупационных войск в Германии. Писал жене 1 ноября 1945 года:

> Как ты легко можешь понять, зная меня немного, у меня ничего нет, как не было и до войны. Два-три военных костюма, четыре ордена и четыре медали — это всё, или почти всё, что я нажил. Поэтому перед нами, моя милая, встанет много горьких житейских проблем, которые мы должны будем решить. Это, конечно, меня не очень смущает, но первое время будет не очень легко, что ж, это значит, что придется много, очень много работать. И главное в этом деле — крыша над головой, а без крыши, как и без головы, работать невозможно.

> Но (к счастью) и я, и ты принадлежим к той породе людей, для которых вещи, собственность — дело третьестепенное.

Для понимания контекста этого письма: немало старших (и не только офицеров) воспользовались правом победителей и фактической санкцией верховного командования на мародерство (разрешение посылать домой посылки с трофеями) и изрядно «прибарахлились» в Германии. Иные генералы отправляли домой вагоны с трофеями, невиданной роскошью для нищей страны.

Казакевич не преминул обзавестись в Германии трофейным «опель-кадетом», на котором и приехал в феврале 1946 года из Берлина в Москву. Это было вполне легально: постановлением Народного комиссариата обороны № 9036 от 9 июня 1945 года «О выдаче офицерам и генералам трофейного имущества» командному составу было разрешено практически свободное приобретение в личную собственность трофейных немецких автомобилей. Существовал лишь негласный табель о рангах, согласно которому роскошные авто доставались генералитету, старшие офицеры имели право на машины среднего класса, а младшему командному составу полагались малолитражки и мотоциклы.

В 1946 году Михаил Малкин несколько раз встречался с Казакевичем в Москве, когда тот перешел на «штатское положение» и жил с семьей на Хамовнической улице в неблагоустроенном бараке. Казакевич встретил бывшего начальника в старой фронтовой шинели и кителе; он не обзавелся ни штатским костюмом, ни пальто. Малкин вспомнил, что Казакевич повсюду возил с собой объемистый сундучок, за который он часто поругивал писателя. «В такой сундучок можно было спрятать не один костюм». Жена Казакевича вытащила из-под кровати тот самый сундучок и открыла крышку. Он был набит старыми немецкими книгами и даже нотами.

Рапорт об увольнении начальнику штаба армии майор Казакевич подал в стихах:

Ввиду того, что я слеп, как сова,
И на раненых ногах хожу, как гусь,
Я гожусь для войны едва-едва,
А для мирного времени совсем не гожусь.
К тому же сознаюсь, откровенный и прямой,
Что в военном деле не смыслю ничего.
Прошу отпустить меня домой
Немедленно с получением сего.

В военном деле, как показала война, Казакевич вполне «смыслил». Но вот как обстояло дело с литературой после четырехлетнего перерыва? Не считать же литературой работу в газете запасной бригады? Когда война катилась к своему концу, Казакевич вспомнил о своем ремесле (впрочем, вряд ли забывал, однако война была для него важнее литературы). Писал сестре 2 марта 1945 года: «Почти четыре года я не пишу. Иногда меня охватывает страх: а если я уже не смогу больше писать? Сяду и — не смогу?»

Смог. Продал «опель-кадет», что позволило обеспечить семье на какое-то время очень скромную жизнь, и засел за повесть. Жили Казакевичи в трущобе. Буквально. Вчетвером в комнате площадью около 18 метров на втором этаже двухэтажного барака, некогда служившего общежитием для строителей. Удобства находились на улице. На второй этаж вела шаткая деревянная лестница. Однажды его навестил Даниил Данин: «Галя, жена Казакевича, выглядела измученной длящимся эвакуационным бытом. Скудость жизни начиналась с ветоши для ног у порога и кончалась ворохом простуканной до дыр копирки на приоконном столе. И несуразной роскошью из другого обихода казалась среди керосинок и тазиков трофейная пишущая машинка незапомнившейся марки». Казакевич предложил «ударить водкой по бездорожью», тем более и повод был: он только что закончил повесть о приключениях разведчиков — около 100 страниц, перепечатанных женой, были налицо.

Казакевич хотел прочесть повесть Данину, ведь тот был литературным критиком. Повесть называлась «Зеленые призраки», и Казакевич надеялся пристроить ее через знакомого в журнал «Пограничник». Он рассчитывал также, что жена Данина, Софья Разумовская, служившая литературным редактором в журнале «Знамя», поможет ему «дотянуть» текст до необходимого уровня. Ведь это было его первое произведение на русском языке. Поехали к Данину. Нанеся запланированный «удар» и отставив рюмки в сторону, друзья приступили, Казакевич — к чтению, Данин — к слушанию. Казакевич несколько стеснялся своего детища и хотел прочесть текст одному Данину. Разумовская ушла работать в соседнюю комнату, точнее клетушку. Однако за тонкой перегородкой все было слышно, и вскоре Разумовская вошла и тихо села за спиной Казакевича. Изумленный Данин, по его словам, боялся зажечь папиросу. А Разумовская, когда чтение закончилось, вынесла вердикт: «Какие вы оба дураки! Какая приключенческая повесть! Это будет напечатано в „Знамени“». Это была «Звезда». Новое название, по его словам, предложил Данин. «Дотягивать» текст не потребовалось. В русскую литературу пришел мастер.

Сюжет прост: группа разведчиков отправляется в тыл к противнику, добывает важную информацию о его намерениях и дислокации. На обратном пути разведчики сталкиваются с противником и в неравном бою погибают, успев передать добытые сведения командованию. Позывной группы — «Звезда», отсюда и название повести. В основу сюжета положена реальная история о том, как разведчики добыли сведения, способствовавшие овладению Ковелем. Казакевич, начальник разведки дивизии, отправил группу разведчиков в тыл врага, то есть «обеспечил разведкой состояние противника» и в результате «своевременно разгадал замыслы противника». Именно за это он был награжден орденом. В реальности группа разведчиков во главе с Николаем Ткаченко благополучно вернулась в расположение своих. Но литература, как известно, — не воспроизведение реальности, а ее преображение.

Разумовская отнесла повесть в журнал. Ее прочел главный редактор Всеволод Вишневский, в четыре утра позвонил тогдашнему главе советских писателей Николаю Тихонову и заявил, что произошло литературное событие. История необычная: ведь эстетические воззрения Вишневского и Казакевича были, мягко говоря, не близки. Вишневский, дворянин по происхождению, революционный матрос, а затем боец 1‐й Конной армии в эпоху Гражданской войны, был литературным погромщиком со стажем: травил Михаила Булгакова (Булгаков вывел его в «Мастере и Маргарите» под именем Мстислава Лавровича) и Михаила Зощенко, громил конкурентов на ниве «пролетарской литературы» — Леопольда Авербаха и Владимира Киршона. Однако вкус у литературного разбойничка был. Именно он дал путевку в свет повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», а потом еще и включил ее в список на Сталинскую премию. Сумел сразу оценить и «Звезду».

«Звезда» сразу пошла в печать и была опубликована в первом номере «Знамени» за 1947 год. Повесть имела небывалый, оглушительный успех. В 1948 году Казакевичу была присуждена за нее Сталинская премия 2‐й степени. Премии 1‐й степени получили авторы трех толстых романов, большей или меньшей степени бездарности (это относится и к Илье Эренбургу как романисту; вряд ли бы кто-нибудь о нем вспомнил, если бы он остался в истории литературы только как автор «Бури»). Это же, впрочем, относилось и к большинству лауреатов премии 2‐й степени. Одним из лауреатов премии 1‐й степени был бездарный писатель Михаил Бубеннов, весьма активный антисемит, принявший самое деятельное участие в борьбе с «безродными космополитами». Среди прочего он написал Сталину письмо с доносом на роман Василия Гроссмана «За правое дело». Не могу не привести эпиграмму Казакевича (написанную при некотором участии Александра Твардовского) в связи с пьяной дракой двух известных антисемитов, Бубеннова и драматурга Анатолия Сурова, не менее активного борца с «космополитами». Тексты своих наиболее известных пьес Суров присвоил, использовав тяжелое положение их подлинных авторов — «космополитов».

Суровый Суров не любил евреев,
Он к ним враждой старинною пылал,
За что его не жаловал Фадеев
И А. Сурков не очень одобрял.
Когда же Суров, мрак души развеяв,
На них кидаться чуть поменьше стал,
М. Бубеннов, насилие содеяв,
Его старинной мебелью долбал.
Певец березы в жопу драматурга
С ужасной злобой, словно в Эренбурга,
Столовое вонзает серебро.
Но, следуя традициям привычным,
Лишь как конфликт хорошего с отличным
Решает это дело партбюро.

В 1947–1951 годы «Звезда» выдержала 20 изданий общим тиражом несколько миллионов экземпляров. Повесть была переведена на несколько десятков иностранных языков, а в 1949 году экранизирована (сценарий написал Павел Фурманский, один из бойцов «писательской роты»), правда, фильм вышел на экраны только в 1953 году: якобы Сталину не понравилось, что все герои фильма погибают. В 2002 году по повести был снят еще один фильм, российский блокбастер.

За отведенные ему судьбой не слишком долгие годы жизни Казакевич успел написать довольно много. Поначалу он писал почти исключительно на военную тему. Роман «Весна на Одере» (1949) получил еще одну Сталинскую премию 2‐й степени. Но лучше ему удавалась проза «меньшего формата»: военные повести «Двое в степи» (1948) и «Сердце друга» (1953), подвергшиеся разгрому в советской критике. Повести, на мой взгляд, сильнее его романов (в 1956‐м вышел «Дом на площади», вторая часть дилогии «Весна на Одере»). Анализ творчества Казакевича (в том числе его обращение к личности Ленина), а также его общественной деятельности увел бы нас далеко от основного сюжета этой главы. Не могу, однако, не упомянуть, что Казакевич перевел на русский язык сказочную повесть Карло Коллоди «Приключения Пиноккио» (1959), выдержавшую множество изданий. Планов было гораздо больше, но реализовать их он не успел. Казакевич умер в 49-летнем возрасте в 1962 году.

До последних дней он сохранял мужество и свое знаменитое чувство юмора, даже сочинил эпиграмму на невеселую тему:

Шепот в Ваганьково и в Новодевичьем:
— Что же медлят там с Казакевичем?

В сентябре 1962 года, когда жить ему оставались считаные дни, чтобы как-то унять мучительные боли, Казакевичу надевали маску с закисью азота, он и тогда умудрялся острить. «Смотри, чем я не четвертый космонавт?!» — сказал он навестившему старого друга Даниилу Данину.

Казакевич ушел из жизни 22 сентября 1962 года.

«Звезда» осталась его шедевром. А Казакевич — самым боевым — в прямом смысле этого слова — из советских писателей.

### Настоящая Ольга Берггольц

Шестнадцатого мая 1941 года Ольге Берггольц исполнился 31 год. Она была привлекательной женщиной, горячо любившей своего мужа филолога Николая Молчанова и нежно любимой им. Это не мешало ей заводить многочисленные романы, которые Берггольц предпочитала не считать изменами; в дневнике она даже брала это слово в кавычки. Берггольц была поэтом и прозаиком средней руки, писавшим в основном для детей и юношества. Жила не слишком щедрыми гонорарами, перебиваясь иногда продажей книг. Впрочем, продать книги в конце 1930‐х — начале 1940‐х годов в Ленинграде стремились слишком многие, приходилось прибегать к займам у знакомых: однажды Ольга перехватила 50 рублей у Анны Ахматовой. За плечами у нее были годы энтузиазма, веры в будущее, в коммунистические идеалы. Впрочем, эта вера, хоть и была поколеблена, как будто оставалась в основе ее мировоззрения. Оставалась, несмотря на полгода в тюрьме по нелепому (и вполне традиционному для 1930‐х годов) обвинению в подготовке покушения на советских вождей, двукратное исключение из кандидатов в члены ВКП(б) и членов Союза писателей СССР, аресты и исчезновения (в одних случаях она знала, в других — догадывалась, что навсегда) друзей и возлюбленных. Ольга похоронила двух дочерей: годовалую Майю и семилетнюю Ирину; новые попытки стать матерью заканчивались одинаково — выкидышами. В одном случае это произошло в 1937‐м, когда она угодила в больницу после допроса в качестве свидетеля по делу Леопольда Авербаха, в другом — она родила мертвого ребенка в тюрьме после побоев.

После освобождения в июле 1939‐го жизнь как будто вошла в прежнюю колею: ее приняли в партию и восстановили в Союзе писателей; она снова могла заниматься творчеством. Творчеством? «Довольно заказов, „Ваней и поганок“, песенок к дурацким фильмам. За дело жизни, за роман, удачей или неудачей он кончится», — пишет она 20 мая 1941 года.

Четвертого июня 1941 года Берггольц записывает в дневнике:

> Я существо из разряда ничтожнейших. Роман стоит и — о, ужас — вроде как и писать его неохота…

> На уме — коммерческие предприятия. Их, собственно, надо бы осуществить. Надо денег. Надо одеться хорошо, красиво, надо хорошо есть, — когда же я расцвету, ведь уже 31 год! Я все думала — время есть, вот займусь собой, своим здоровьем, внешностью, одеждой. Ведь у меня прекрасные данные, а я худа как щепка, и все это от безалаберной жизни, от невнимания к себе. У меня могли бы быть прекрасные плечи, — а одни кости торчат, а еще года 4 — и им уже ничто не поможет. И так и с другим. Надо поцвести, покрасоваться хотя бы последние пять-семь лет, ведь потом старость, морщины, никто и не взглянет, и на хер нужны мне будут и платья, и польты…

> О, как мало времени осталось на жизнь и ничтожнейше мало — на расцвет ее, которого, собственно, еще не было.

> А когда же дети? Надо, чтоб были и дети. Надо до детей успеть написать роман, обеспечиться…

> А надо всем этим — близкая, нависающая, почти неотвратимая война. Всеобщее убийство, утрата Коли (почему-то для меня несомненно, что его убьют на войне), утрата многих близких, — и, конечно, с войной кончится своя, моя отдельная жизнь, будет пульсировать какая-то одна общая боль, и я буду слита вместе с нею, и это будет уже не жизнь. И если останусь жить после войны и утраты Коли, что маловероятно, то оторвусь (как все) от общей расплавленной массы боли и буду существовать окаменелой, безжизненной каплей, в которой не будет даже общей боли и уж совсем не будет жизни.

> Так или иначе — очень мало осталось жизни.

> Надо торопиться жить. Надо успеть хоть что-нибудь записать из того, как мы жили.

> Надо успеть полюбоваться собой, нарядиться, вкусить от природы, искусства и людей…

> Не успеть! О, боже мой, не успеть.

Война началась через две с половиной недели. Николая Молчанова скоро убили. Убила его не пуля — дистрофия. Ольга Берггольц оказалась «слита» с общей болью, стала «голосом блокадного Ленинграда», «ленинградской Мадонной», «ленинградской богородицей». Завистники и недоброжелатели называли ее «ленинградской плакальщицей», что в нормальном, несоветском мире, можно было бы счесть признанием. Должен же был кто-то оплакать почти миллион умерших — погибших — ленинградцев. Один из парадоксов блокады — защищаемых мирных жителей погибло больше, чем их вооруженных защитников. Берггольц успела записать многое, пожалуй, самое главное, «из того, как мы жили». Вряд ли, сетуя о своем «ничтожестве», могла она вообразить, что через год в Ленинграде трудно будет найти человека, который не слышал бы ее голос или не читал ее стихов. Обрушившаяся на нее слава была столь же огромна, сколь неожиданна и заслуженна.

Возможно, впрочем, что наши представления, сложившиеся на основе свидетельств людей если и не принадлежавших к интеллектуальной элите, то, во всяком случае, образованных, несколько преувеличены. Как не без раздражения вспоминал один из блокадников, «теперь, когда слышишь или читаешь о блокаде Ленинграда, может сложиться впечатление, что главные ее события — непрекращающаяся деятельность Театра музкомедии, Седьмая симфония Шостаковича и стихи Ольги Берггольц. Никто из окружавших меня людей ничего об этом не знал, мы знали только голод, холод и горе». Характерно, однако, что на ум мемуаристу пришли только два имени — Шостакович и Берггольц. Разница была в том, что Шостакович эвакуировался из Ленинграда в Куйбышев в октябре 1941-го, а Берггольц провела в городе всю блокаду, за исключением недолгого выезда в Москву в марте — апреле 1942-го, когда она ошибочно думала, что беременна. Это, разумеется, ни в коей мере не в упрек великому композитору; это лишь к объяснению феномена Берггольц.

Находиться в блокадном городе было смертельно опасно. Даже когда угроза голодной смерти ослабла, а потом как будто миновала, опасность погибнуть в результате бомбежки и в особенности — артобстрела оставалась вплоть до ликвидации блокады в январе 1944 года. Берггольц так и не сумела преодолеть страх перед артобстрелами, сама это сознавала и не могла скрыть от других. В сентябре 1941 года, когда стали погибать от бомб знакомые, Берггольц записывает:

> Я трушу, я боюсь, мучительно боюсь — это очевидно. Как и 99/100, если не 100 % живущих. Вернее, не смерти боюсь, а жить хочу, так, как жила, в основном. Как это так, — ворвутся немцы или засыпят нас бомбами — и вдруг Коля будет лежать с выбитым, чудесным, прекрасным его глазом (мне почему-то гибель его рисуется именно так, что глаз у него будет при этом выбит), и Юра будет убит, с залитым кровью лицом, и Яшка ляжет где-нибудь за камушком, маленький и покорный… (24.09.1941).

Юра — Георгий Макогоненко, историк литературы, редактор и начальник литературного отдела Ленинградского радиокомитета в 1941–1942 годах, с которым у Берггольц в это время разворачивался роман. Яшка — Яков Бабушкин, журналист, начальник литературно-драматического вещания Ленинградского радиокомитета в 1937–1943 годах. В 1943‐м его уволят, призовут в армию, в 1944‐м он погибнет на фронте.

Четырнадцатого марта 1942 года в Москве, в гостинице «Москва», где было «тепло, уютно, светло, сытно», к тому же имелась горячая вода, Ольга пишет: «В Ленинград — навстречу гибели, ближе к ней, хоть я и боюсь ее».

Вскоре после возвращения:

> Из окна нашей комнаты на 7 этаже видны крыши — они все в дырах от снарядов, — почти рядом с нашими окнами. Я до сих пор нервничаю, трушу, когда начинают бомбить и когда над самой крышей с плачем пролетает снаряд. Удивительное дело! А были дни в Москве, когда с полной искренностью писала: «В Л[енингра]д, ближе к гибели» (26.04.1942).

Страх не прошел и год спустя: «Фу ты, как бьют, рядом, аж в уборную хочется» (05.04.1943).

«Ольга… вздрагивает при взрывах, до сих пор не может привыкнуть», отмечает ее близкая подруга, библиограф Мария Машкова. Однако же, писала Машкова, «трусишка Ольга, которая ежится от сирены и бомбежек, по земле ходит светло, деятельно, не теряя работоспособности, и ей больше свойственно презрение к смерти, чем мне». Машкову, несмотря на браваду «по отношению к обстрелам, фугасным бомбам», по ее словам, согнул страх смерти от голода.

Берггольц провела практически всю блокаду в Ленинграде. И это было немаловажной составляющей ее необыкновенной популярности среди ленинградцев. Она была одной из них («Я — ленинградская вдова»), она сумела выразить их боль и их надежду. Несмотря на то что ее блокадные стихи далеки от стандартов высокой поэзии, они прозвучали в нужное время и в нужном месте.

Двадцать девятого декабря 1941 года Берггольц выступала по ленинградскому радио с предновогодним поздравлением, прочла свои стихи «Первое письмо на Каму» и «Второе письмо на Каму», адресованные матери, находившейся в эвакуации в Чистополе.

На следующий день детская писательница Екатерина Боронина писала в дневнике:

> Город, как человек, кот[орый] был приговорен к смерти, и вот он начинает оживать. Медленно, конвульсивно. То вздрогнет, то снова замрет.

> Вчера Берггольц читала стихи «Письмо матери». Очень сильное впечатление.

> Тишина, коптилка, ожидание Сережи (муж Борониной С. И. Хмельницкий. — О. Б.) и голос Ольги. Взволнованный.

Медработник Нина Захарьева пишет коллеге на фронт 21 июня 1942 года:

> И вдруг по радио прочли стихи о нас, ленинградцах. Это были стихи Ольги Берггольц. Как толчок извне — значит, о нас не забыли! Значит, мы пережили все это не только в себе. И распахнулось что-то светлое. Радостное…

О стихах Берггольц знали, конечно, не только в Ленинграде. «Давно ждали ее Ленинградских стихов, слышали о них много» в далеком Ташкенте Анна Ахматова и Лидия Чуковская. Когда 9 сентября 1942 года Чуковской принесли «Комсомольскую правду», в которой была напечатана «Ленинградская поэма» Берггольц, она «стала читать вслух… и заревела». «Я сразу заметила плохие связки, безвкусно рычащих фашистов, неправдоподобного шофера и пр., — записала она под свежим впечатлением, — но весь простой ее тон, какой-то личный говорок, ее сестра Маша — все это тронуло меня. И мне показалось, что в „Комсомольской Правде“ никогда еще не было стихов на этом уровне правдивости».

Лидия Чуковская сразу отнесла газету Ахматовой. Однако «первый судья» по части поэзии оценила стихи совсем иначе:

> — Боже, как плохо, как слабо! Что вам тут может нравиться? Бедная Оля. Такая талантливая, такие прекрасные писала стихи… Что с ней случилось?

> — А главное — все неправда, все ложь.

Ахматова «все время» попрекала Чуковскую поэмой Берггольц.

> Ну вот, возьмите, покажите, какие строчки вам нравятся? Что вам нравится?.. В этих стихах личное не сделалось искусством. Это первое. И второе то, что это неправда. Все неправда. Потому и не могло стать искусством.

Еще более сурово оценила Ахматова подборку стихов Берггольц, напечатанных в августовском номере «Знамени» за 1942 год. В ответ на слова Лидии Чуковской, что ей понравились некоторые строки, последовал вердикт: «Никаких там нет строк. Такие стихи можно писать только по приказу. Ни один ленинградец так чувствовать не мог и не может».

Что это было? Ревность к обрушившейся на Берггольц славе? Досада на то, что «беленькая», на которую Ахматова возлагала надежды, их не оправдала? Пятнадцать лет спустя Лидия Чуковская вновь принесла Ахматовой журнал со стихами Берггольц, опубликованными на сей раз в «Новом мире».

> Хорошие стихи, — сказала Анна Андреевна. — Особенно первое: «Взял неласковую, угрюмую». Оля — талантливая, умеет писать коротко. Умеет писать правду. Но увы! Великолепно умеет делиться на части и писать ложь. Я издавна ставила на двух лошадок: черненькая — в Москве, беленькая — в Ленинграде. Беленькая с юности разделена на части и потому сбивается, хотя талант большой…

Под «черненькой» подразумевалась Мария Петровых. Понравившееся Ахматовой стихотворение Берггольц было написано в 1942 году, опубликовано 14 лет спустя.

«Ленинградская поэма», вызвавшая столь суровую критику Ахматовой, бесспорно, не поэтический шедевр, но дело не в этом. Для ленинградцев, и не только для них, было чрезвычайно важно, что вслед за «Февральским дневником» Берггольц в печати появились ее же правдивые строки о блокаде:

Я как рубеж запомню вечер:
декабрь, безогненная мгла,
я хлеб в руке домой несла,
и вдруг соседка мне навстречу.
— Сменяй на платье, — говорит, —
менять не хочешь — дай по дружбе.
Десятый день, как дочь лежит.
Не хороню. Ей гробик нужен.
Его за хлеб сколотят нам.
Отдай. Ведь ты сама рожала…

Это была правда. Хлеб меняли на гробы, и тела умерших не предавали земле неделями, а первыми жертвами становились дети. И сколь бы ни были риторичны или слабы с точки зрения поэтического ремесла строки поэмы, в 1942 году не это было главным. Правдой было и то, что могло показаться поэтическим вымыслом: «сестра моя, москвичка Маша» (актриса Мария Берггольц) в самом деле приехала в Ленинград по «дороге жизни» и привезла продукты. Мало кто помнит, что именно в тексте этой поэмы содержатся две строки, которые будут цитироваться до тех пор, пока сохранится память о блокаде:

сто двадцать пять блокадных грамм
с огнем и кровью пополам.

Такова же судьба самой знаменитой строки Ольги Берггольц: «Никто не забыт и ничто не забыто». Она «живет» сама по себе, в отрыве от эпитафии на Пискаревском кладбище, последней строкой которой является.

Берггольц не хуже Ахматовой понимала, где правда, а где ложь, сталкивалась с цензурой внешней едва ли не ежедневно и волей-неволей включала внутреннего цензора. Двадцать четвертого сентября 1941 года она пишет в дневнике: «Надо перестать писать (лгать, потому что все, что за войну, — ложь)… надо пойти в госпиталь… помочь солдату помочиться гораздо полезнее, чем писать ростопчинские афишки…» Однако же писала эти «афишки», озвучивала их по радио. В ее «афишках» было все же больше правды, чем полагалось, что же касается стихов… При всех их очевидных слабостях они оказались соразмерны слушателям самого разного интеллектуального и образовательного уровня и прозвучали очень своевременно.

Учительница Ксения Ползикова-Рубец писала о стихах Берггольц в дневнике: «Это хотела сказать я, но не сумела». Владимир Люблинский, специалист по творчеству Вольтера, историк и книговед, также был весьма высокого мнения о стихах Берггольц. Вечером 30 декабря 1942 года он специально зашел минут на двадцать к Мариным (В. В. Марин — муж М. В. Машковой), «главным образом ради того, чтобы застать там Ольгу Берггольц и пожелать ей нового года и выразить благодарность за отличные стихи и новогоднее выступление по радио 29-го».

Из дневника Берггольц от 13 мая 1942 года:

> Сегодня я могла бы написать: «О вчерашнем моем выступлении говорит весь город…» Это, конечно, не так, но только в одном радиокомитете я выслушала сегодня столько признаний, благодарностей и трогательнейших слов — от знакомых и незнакомых людей. Какая-то страшная пожилая женщина говорила мне: «Знаете, когда заедает обывательщина, когда чувствуешь, что теряешь человеческое достоинство, на помощь приходят ваши стихи. Они были для меня как-то всегда вовремя. В декабре, когда у меня умирал муж, и знаете, спичек, спичек не было, а коптилка все время гасла, и надо было подталкивать фитиль, а он падал в баночку, и гас, и я кормила мужа, а ложку-то куда-то в нос ему сую — это ужас, — и вдруг мы слышим ваши стихи. И знаете — легче нам стало. Спокойней как-то. Величественнее… И вот вчера, — я лежу, ослабшая, дряблая, кровать моя от артстрельбы трясется, я лежу под тряпками, а снаряды где-то рядом падают, и кровать трясется, так ужасно, темно, и вдруг опять — слышу ваше выступление и стихи… И чувствую — что есть жизнь». И еще — такие же отзывы, письма.

> А это ведь и в самом деле грандиозно: ленинградцы, масса ленинградцев лежит в темных, промозглых углах, их кровати трясутся, они лежат в темноте ослабшие, вялые (господи, как я по себе знаю это, когда лежала без воли, без желания, в ПРОСТРАЦИИ), и единственная связь с миром — радио, и вот доходит в этот черный, отрезанный от мира угол — стих, мой стих, и людям на мгновение в этих углах становится легче, — голодным, отчаявшимся людям. Если мгновение отрады доставила я им — пусть мимолетной, пусть иллюзорной, — ведь это неважно, — значит, существование мое оправданно.

Не умаляя того, что ею было опубликовано в подцензурной печати, сказано в подцензурном эфире — а это качественно отличалось от писаний подавляющего большинства ее «собратьев» и «сестер» по цеху, — Берггольц была выше, умнее, честнее своих блокадных стихов и выступлений. И беспощадней, к другим и к себе. Подлинный памятник блокадникам, tribute — это, конечно, ее дневник.

Дневники, что бы ни утверждали их авторы, сознательно или бессознательно пишутся с учетом стороннего читателя. Самоцензура, вызванная совсем не политическими, а человеческими факторами, — нельзя же написать «про все», «обнажиться» перед возможным читателем, даже перед близкими — свойственна подавляющему большинству авторов дневников. О том, что дневники могут оказаться в чужих руках, что чужой может читать о самом сокровенном, Ольге Берггольц было известно лучше, чем кому-либо другому. Ее дневники читал (изучал!) следователь, делая пометки красным карандашом. После освобождения из тюрьмы ей — уникальный случай — вернули дневники с этими пометками.

Несмотря на этот опыт, Берггольц — и это был совершенно осознанный выбор — продолжила вести дневник с беспрецедентной, запредельной откровенностью. И беспощадностью к себе. От сотен известных нам блокадных дневников ее текст отличается высокой информативностью и зоркостью взгляда как в отношении блокадного быта, так и литературной и общей политики, литературного быта и нравов. Дневник — нелегкое чтение, а страницы, посвященные мучительному умиранию Николая Молчанова, мужа Берггольц, относятся к самым страшным блокадным свидетельствам. Дневник важен не только как исторический источник и источник истории творчества поэта. Это крайне редкий образец самоанализа, без скидок и компромиссов.

Муж Берггольц, Николай Молчанов, уже в начале ноября 1941 года был плох. Машкова «была поражена его видом, он заметно опух». По ее мнению, это было результатом «дикого самопожертвования, он действует как нежная мать по отношению к Ольге». Молчанов страдал тяжелой формой эпилепсии. От голода болезнь обострилась. Берггольц по знакомству удалось устроить его в военный госпиталь — там как будто кормили лучше. Однако было поздно: у Молчанова началось психическое расстройство на фоне дистрофии. Его перевели в психиатрическую лечебницу, где он вскоре умер.

Еще в военном госпитале Молчанова, бившегося в припадках и бредившего, связали. Берггольц, проведшая там ночь на 12 января 1942 года,

> мерзла до детского плача возле него и уходила греться в общую палату… а из морозной комнаты Коля кричал: «Оля! Оля! Ты дура, Оля, ты среди врагов, среди гитлеровцев, сейчас они будут тебя насиловать…»

> Я не шла к нему, — не могла, — какой он мучитель, какой палач, несчастный мой Коля, как я ненавижу его — до крика и люблю всей кровью. И я не шла, а когда он затихал — обмирала — «умер», — натыкаясь на вещи, бежала к нему, — но он даже не спал, он абсолютно не спал, как Ирка и Майка перед смертью, — и, увидев меня, — бормотал все то же.

Тринадцатого января Берггольц не пошла в госпиталь, и это мучило ее «непередаваемо»:

> Но этот длинный, длинный путь до госпиталя по 30° морозу, и эта мука рядом с ним, — господи, я же сама больна истерией, ведь я два раза хлестала его по лицу, в ярости, — больного-то, за то, что он орал и бесчинствовал… Я думаю только о Кольке и люблю только его, тоскую о нем дико и плачу сегодня весь день — прямо на людях, и все время хочется плакать, плакать и плакать, а за все время войны ни одной слезы не уронила…

> …

> Нет, не так я делаю, подло я поступаю, — еду в штаб, на еду, на тепло, а Кольку оставляю одного, безумного и несчастного. И всю войну бегала от него, — он говорил: «У меня все дни проходят в том, что я жду тебя». А я торчала в радио, в то время, когда бомбили город, я была влюблена в Юрку…

> Но ведь для него я делала все и ни на йоту не лишала его ни любви, ни заботы, ни страсти… Мало бывала с ним, — но ведь я работала все время, я ведь не только из‐за Юрки. Ах, да что там говорить! Сука я и сволочь…

Четырнадцатого января 1942 года, после посещения госпиталя:

> Без рыдания не могу представить его лица, а оно со мной неотступно. Он за день, который я не была у него, истаял, обуглился, изменился — непередаваемо.

> Коля, мой Коля, на что он только похож! Это в полном смысле слова выходец с того света.

> Боже, неужели умирает, хотя идиот-врач говорил, что будто бы угрозы жизни нет.

> Неправда, — он умирает, а я не могу себя заставить провести с ним его последние минуты.

> Я бегу от него, потому что мне кажется, что если не видеть его, то ЭТО скорее пройдет, ЭТО, не настоящее, смрадное… Я бегу от него, потому что не в силах выносить его — идиота, с тупым взглядом, не слушающего меня, ничего не понимающего, — я с яростью, не владея собой, укусила его за опухшую больную руку, потому что он мешал мне кормить его…

Восемнадцатого января Берггольц была в гостях в штабе у Исаака Хамармера, в то время комиссара Управления тыла 42‐й армии. Хамармер стал «тыловиком» после тяжелой контузии: с июня 1941‐го он был комиссаром одного из полков 2‐й дивизии Ленинградской армии народного ополчения, контужен был в бою 16 августа у деревни Ополье, в котором группа бойцов под его командованием в течение четырех часов сдерживала наступление роты немецких автоматчиков. Берггольц собиралась о нем писать. Именно благодаря его протекции удалось устроить Молчанова в госпиталь 42‐й армии.

> Я живу сегодня, как в раю: у Хамармера. Я целый день одна, — в теплой комнате со светом и с водой, и сижу не в пальто, а в белой своей кофточке, — увы, она опять подзавозилась и села после стирки, но это лучше, чем моя грязная красная пижама… Хамармер — прелесть. Жаль, что я так безобразна и, видимо, жалка от голода, — он явно тяготеет ко мне, надо покрутить, — тем более что нравится он мне немыслимо, просто влюблена, — пусть это будет молниеносный роман периода голода (18 января 1942).

Двадцать второе января, в госпитале у мужа:

> Его нет. Коли Молчанова на сегодняшний день просто нет, — есть некто, которому можно дать лет 60–70 по внешнему виду, некто, ни о чем не думающий, алчущий безумно, дрожащий от холода, еле держащийся на ногах, — и всё. Человека нет, а тем более нет моего Коли. Его, на сегодня, уже нет, и если б умер этот, которого я сегодня видала, — то умер бы вовсе не Коля…

> …

> Как он ел сегодня — господи, этого не описать. Ел с мертвым лицом и матовыми мертвыми глазами, — у него сегодня опять два припадка, больших. Ел бутерброд за бутербродом, ел хлеб, ему принесли хлеб к обеду — он стал кусать и его. Выпил ложку рыбьего жиру, — сказал: «Это очень вкусно, дай еще…» Говорил: «А сладкого у тебя ничего нет?» Я отдала ему 60 грамм[ов] сахару, полученные по карточке, и мне было мучительно стыдно, что я сожрала дурандовые конфеты.

Голод оказывал разрушительное действие на людей. Берггольц боялась передавать мужу сваренный ею бульон с близким приятелем, врачом-психиатром, заведующим отделением, в котором лежал Молчанов, Юрием Пренделем, —

> он сожрет сам, или сожрут сестры, когда будут разогревать, — ведь украли же у него сегодня во время припадка папиросы… А Юрка немыслимо противен стал; он глуп, он глубочайший обыватель, он оголодал до психоза, неприличного для мыслящего человека… (22 января 1942)

Двадцать пятое января 1942-го:

> Дикий мороз — выше 30°. И страшно болят почки, — трудно будет идти к Николаю. Но я все же пойду, — столько хорошей еды ему наготовила! Не сжарить ли еще котлетку? Мне совестно, что я ем мяса больше, чем он.

> Болит поясница, отекло лицо, — страшная. Надо сегодня хоть брови покрасить, а то Юрка приедет, а я — как старая блядь.

В тот же день, придя из госпиталя:

> Нет, Коля, наверное, не вытянет.

> Он лежит без сознания, весь в моче, еще более похудевший и страшный, чем был, ни на что не реагирует, даже на меня…

> Я, я во всем виновата! Я бегала от него, я последнее время кричала на него, а он становился все более кротким.

> Но разве я не билась с отъездом с ноября месяца? Разве я не отщипывала от себя куски? Разве не пыталась устроить его как можно лучше? Я била его по лицу во время диких, похабных его припадков, — но я согласна была и согласна на этот крест — до конца своей жизни…

> НЕТ! ОН НЕ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ!

> Позор, — позор — вот что значит вся эта ленинградская героика. Так нельзя, так нельзя, как с Колей и другими…

Двадцать седьмое января 1942-го:

> Была у Коли. Он вновь не узнал меня. Он лежит без белья, потому что все время мочится под себя. Насколько я знаю — это признак последней стадии истощения…

> Сегодня пришла в нашу ледяную, разоренную квартиру, — стала брать одеяло, — увидела, как у Коли заботливо все было собрано к отъезду, — и закричала. Нет, чтó я, нет, нет! Как же так, — если его не будет? Как же жить? Как же он? Он так мало радовался. Он не успел развернуться во всю мощь своего редчайшего ума и таланта. Он хотел детей. Он любит меня и радуется мне, и не успел еще как следует насладиться мною, — я знаю, я еще не усладила его, мне все казалось — за 12 лет, что все счастье с ним — впереди…

> Чтó все эти мои романы — по сравнению с Любовью с ним?! Они и не мешали ей, и только ярче и глубже я чувствовала ее…

> О, Коля, свет мой, душа моя, дыхание мое, — выживи! Выдержи! Вернись ко мне хотя бы таким, как ты был в декабре, — жалким и кротким, — я вынесу тебя, я же люблю Тебя!

Двадцать восьмое января 1942 года:

> Смертность растет и растет. Трупы валяются на центральных улицах неубранными. Вчера по пути в больницу к Коле видела три трупа, — все без обуви, уже кто-то снял. Сегодня на ул[ице] Ракова — среди машин скорой помощи — труп женщины. Проехала телега, нагруженная трупами, как дровами.

> Город превращается в огромную мертвецкую. Смерть бушует в городе, как в Средневековье во время чумы или оспы.

> И, видимо, от нее не уйдешь.

Двадцать девятого января 1942 года Николай Молчанов умер.

> Значит, жить нельзя, — записывает Берггольц на следующий день, —

> Он просил меня досмотреть эту трагедию до конца. Зачем?

> Сделать надо так: у меня есть политура, — напиться и на ней принять люминал.

> Когда напьешься, то ничего не страшно.

> Я, видимо, все же приду к этому.

Похоже, после смерти Молчанова мысли о самоубийстве не оставляли ее. Вряд ли случайно Ольга напомнила Машковой слова Кириллова из «Бесов»: «Человек, который сам в состоянии уйти из жизни — Бог».

Одиннадцатого марта 1942 года она вновь рассуждает об уходе из жизни:

> Я совершенно не понимаю, что не дает мне сил покончить с собою. Видимо — простейший страх смерти. Этого-то страха мы с Колей и боялись, когда думали о смерти друг друга и о необходимости, о потребности умереть после смерти одного из нас.

> Но он бы все-таки не струсил, а я медлю; люминала, который остался после него, наверное, хватило бы на то, чтоб отравиться.

> Нет, я не тешу себя мыслью о самоубийстве. Мне просто очень трудно жить. Мне надоело это. Я не могу без него.

> Меня когтит мысль о том, как страшно и бессмысленно погиб этот изумительный, сияющий человек. Я ужасаюсь тому, что осталась без его любви. Но пусть бы даже разлюбил, — я и недостойна была этой священной его, рыцарской любви, — только пусть бы жил, пусть бы жил…

«Отдельная жизнь» Ольги Берггольц, о чем она писала незадолго до войны, не кончилась. Была новая любовь, новые стихи, неудачные попытки вновь стать матерью. И ее главная книга, дневник.

«Мне надо перестать вести дневник. Это садизм», — пишет она 11 февраля 1942 года. Однако продолжает его вести — пожалуй, не по привычке и не из чувства долга. Это как будто становится способом существования, способом выговориться, выплеснуть на бумагу то, чем не могла ни с кем поделиться. Это касалось и личного (степень откровенности дневника, повторюсь, необыкновенна для русской литературы), и общего.

Шестнадцатого мая 1942 года Ольге Берггольц исполнилось 32 года. Большинство ее предчувствий годичной давности сбылись (попробуй скажи после этого, что поэт — не пророк), включая самое для нее страшное — смерть любимого. Теперь у нее был новый возлюбленный («и башмаков еще не износила!» — с самоиронией запишет Ольга в дневнике 17 мая 1942 года) — литературовед, сотрудник радиокомитета Георгий Макогоненко.

> Он много говорит мне о своей любви, даже, пожалуй, многословно много, — записывает Ольга в свой день рождения. — Много говорит о том, какая я красивая. А я, верно, очень хороша стала. Наедине с собою я могу себе в этом сознаться. Кожа потрясающая — атласная, упругая, теплая, играет всеми тончайшими своими цветами. Цвет лица небывалый, ярко-голубые глаза, тело пополнело, налилось, приобрело какую-то особую ленивость. Да, я сама знаю, что хороша сейчас, как никогда, как, пожалуй, бываю хороша, — только по-другому — когда приезжаю с юга. О, как бы любовался мной, как наслаждался бы мною Коля! Как он любил меня, какие гимны мне складывал тогда, когда я была худа, костиста, утомлена… А сейчас бы… — господи!

> Я все недоумеваю: неужели та жизнь действительно кончилась? (16.05.1942)

Внешне — в личном плане — началась другая жизнь, да и в отношении материальном Берггольц живет — по блокадным меркам — вполне благополучно. «Ольга — элегантная, нарядная, даже с трудом можно представить, что год тому назад в косноязычном бреду умер от голода Коля Молчанов», — замечает Машкова 23 февраля 1943 года. Однако память, мучительная память никогда ее не оставляла. Это запечатлено и на страницах дневника, и, позднее, в одном из лучших ее стихов:

За мною такие утраты
и столько любимых могил.
Пред ними я так виновата,
что если б ты знал — не простил.
Я стала так редко смеяться,
так злобно порою шутить,
что люди со мною боятся
о счастье своем говорить.
Недаром во время беседы,
смолкая, глаза отвожу,
как будто по тайному следу
далеко одна ухожу.
Туда, где ни мрака, ни света —
сырая рассветная дрожь…
И ты окликаешь: — Ну, где ты? —
О, знал бы, откуда зовешь!

Дневник Берггольц — хроника жизни блокадного города, хроника, не слишком напоминающая героический канон, в создание которого она внесла, возможно, наиболее весомую лепту:

> О, как все это опротивело, — людоеды, продырявленные крыши, выбитые стекла, идиотическое разрушение города — тоже, героика, романтика войны! Вонючее занятие, подлое и пакостное. Все героическое живет лишь в том, что идет вопреки войне и не естественно ей. И до скрежета зубовного, до потери дыхания от ненависти — жаль людей, и противно, противно, душно во всем этом… (20.05.1942)

Людоеды — это не по слухам: Юрий Прендель, в отделении которого проводилась психиатрическая экспертиза на предмет вменяемости задержанных каннибалов, рассказал ей, что случаев людоедства в еще не закончившемся мае 1942‐го было больше (15), чем в апреле (11). Позднее Берггольц пришлось самой разговаривать с людоедкой, разумеется, не подозревая об этом: старуха, просившаяся к ней в няньки, как выяснилось позднее, съела своего трехлетнего племянника. Берггольц «два дня была этим просто раздавлена. Когда приходилось слышать о людоедах, было противно и ужасно, но это совсем другое, когда вдруг человек, с которым ты общался, — оказывается людоедом» (12.02.1943).

> На улицах наших нет, конечно, такого средневекового падежа, как зимой, — записывает она 2 июля 1942 года, — но почти каждый день видишь все же лежащего где-нибудь у стеночки обессилевшего или умирающего человека. Вот как вчера на Невском, на ступеньках у Госбанка лежала в луже собственной мочи женщина, а потом ее волочили под руки двое милиционеров, а ноги ее, согнутые в коленях, мокрые и вонючие, тащились за ней по асфальту.

Остановлюсь еще на одном аспекте дневника: он «документирует» ее разочарование в коммунистической идее, которой она была столь увлечена в 1920–30‐е годы, или, во всяком случае, в тех формах, в которых эта идея была воплощена в СССР. И в особенности в людях, которые находились у власти в Стране Советов.

В тот день, 19 сентября 1941 года, когда Николай Молчанов должен был закопать ее дневники, Берггольц пишет:

> Все-таки в них много правды, несмотря на их ничтожность и мелкость. Если выживу — пригодятся, чтоб написать всю правду. О беспредельной вере в теорию, о жертвах во имя ее осуществления, — казалось, что она осуществима. О том, как потом политика сожрала теорию, прикрываясь ее же знаменами, как шли годы немыслимой, удушающей лжи… страшной лжи, годы мучительнейшего раздвоения всех мыслящих людей, которые… лгали, лгали невольно, страшно, и боялись друг друга, и не щадили себя, и дико, отчаянно пытались верить.

Ее потрясла сдача Киева:

> Боже мой, Боже мой! Я не знаю — чего во мне больше — ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, — к нашему правительству. Этак обосраться! Почти вся Украина у немцев, — наша сталь, наш уголь, наши люди, люди, люди! А м[ожет] б[ыть], именно люди-то и подвели? М[ожет] б[ыть], именно люди-то только и делали, что соблюдали видимость? Мы все последние годы занимались больше всего тем, что соблюдали видимость. Может быть, мы так позорно воюем не только потому, что у нас не хватает техники (но почему, почему, черт возьми, не хватает, должно было хватать, мы жертвовали во имя ее всем!), не только потому, что душит неорганизованность, везде мертвечина, везде Шумиловы и Махановы, — кадры [помёта] 37–38 года, — но и потому, что люди задолго до войны устали, перестали верить, узнали, что им не за что бороться?

> …Та дикая ложь, которая меня лично душила, как писателя, была ведь страшна мне не только потому, что МНЕ душу запечатывали, а еще и потому, что я видела, к чему это ведет, как растет пропасть между народом и государством, как все дальше и дальше расходятся две жизни — настоящая и официальная (22.09.1941).

Получив известие о высылке отца (из блокадного Ленинграда!) в Красноярский край, высылке за «немецкую» фамилию, Ольга пишет:

> Боже мой! За что же мы бьемся, за что погиб Коля, за что я хожу с пылающей раной в сердце? За систему, при которой чудесного человека, отличного военного врача, настоящего русского патриота вот так ни за что оскорбили, скомкали, обрекли на гибель, и с этим ничего нельзя было поделать? (03.04.1942)

В том же апреле 1942 года пророчествует — без кавычек:

> Живу двойственно: вдруг с ужасом, с тоской, с отчаянием, — слушая радио или читая газеты — понимаю, какая ложь и кошмар все, что происходит, понимаю это сердцем, вижу, что и после войны ничего не изменится (12.04.1942).

И в самом деле — ничего не изменилось, разве что стало еще хуже: надежды на перемены улетучились, и питать иллюзий не приходилось. Писателей мобилизовали в агитаторы на выборах:

> …выборы вообще — циничный и постыдный балаган, «демократическая вершина» которого — неприличная осанна папаше?..

> И я, отчетливо сознавая это, буду что-то лопотать на агитпункте перед собранными сюда старухами и бабами — о демократии, о кандидатах и т. д.! Я делаю это по самой простой причине: из страха, из страха тюрьмы. Вот и вся сущность нашей демократии на сегодняшний день (14.01.1947).

Тем не менее она приняла участие в избирательной кампании:

> Нет, я, действительно, тля. Надо было бы к самой угрозе каторгой относиться спокойно, свысока… надо было бы рассчитывать на долгую-долгую жизнь, в которой все может быть, и все пройдет, но «труд, завещанный от бога», все же будет исполнен (22.01.1947).

Бытовые неурядицы были неизменной составной частью жизни советских людей, и никакая слава избавить от них не могла:

> Очень хорошо дома, но не спускается в сортире вода и не действует ванна, говорят — «нет напора»… Боже, боже, как устаешь от этого вечного «нет». Нет того, нет другого, и уже о том, чтобы спустить за собой воду после того, как посерешь — мечтаешь, как о счастье! Вот то, о чем мечтал Шигалев. А жаловаться — некуда и некому: ведь это же не государственное, а «личное», эка беда, что «замечательный советский человек» даже посрать не может, — стыдно, товарищи, даже думать об этом, когда надо выполнять ст[алинскую] пятилетку, и вы выполнили ее только на 108 %, а не на 180 %!.. (18.02.1947)

Берггольц не случайно вспомнила Шигалева. Достоевский, и особенно полузапрещенные «Бесы», судя по некоторым упоминаниям, был ее «спутником» и в блокадные годы, и потом. В ночь на 29 января 1948 года Ольге померещилось, что за ней пришли. Оказалось — пьяная парочка ломилась к соседям наверху.

> О, жизнь, когда каждый час ждешь руки, которая опустится на плечо! …Меня просто мутит, я пью, чтоб забыться, да, да, чтоб просто забыться, и я уже «забылась» настолько, что давно не пишу стихов, почти разучилась мыслить, еле пишу, пьянею мгновенно и некрасиво… Но, может быть, только этого от меня и хотят? Может быть, вся эта громоздкая система террора, унижений, хамства, лести, мздоимства — устроена только для того, чтоб стереть во мне человека, личность? Ведь догадывались же об этом Достоевский, которого сейчас преследуют у нас, как Зощенко, и даже Толстой?.. (28.01.1948)

Во второй половине 1940‐х годов одна идеологическая кампания сменяла другую. Реагируя на кампанию по борьбе с «низкопоклонством перед Западом», в которой активнейшее участие приняли некоторые собратья по перу, Берггольц писала:

> Почитаешь «Литературку» — и как кусок говна съешь… Чего стоит… уже превращающаяся во всеобщую государственную манию, — западобоязнь, — боязнь каждой ничтожной мелочи, идущей оттуда, боязнь культуры их, вплоть до классической, эти утверждения, что «только у нас» — все самое лучшее, самое передовое, только у нас люди способны на подвиг, боязнь, сопровождающаяся «возмущением» по поводу «клеветы о железном занавесе»… И если все — «только у нас», — то на что же мы, получается, осуждены? Если даже никто, кроме нас, не способен на равное нашему самоотвержение, подвиг — значит, мы так и будем одиночествовать, воевать со всем миром, и внедрять наши идеалы и строй только с помощью оружия (25.02.1947).

В день годовщины революции, 7 ноября 1948 года, Берггольц делает чрезвычайно важную запись:

> К Главной книге… если я не расскажу о жизни и переживаниях моего поколения в 37–38 гг. — значит, я не расскажу главного и все предыдущее — описание детства, зов революции, Ленин, вступление в комсомол и партию, и все последующее — война, блокада, сегодняшняя моя жизнь — будет почти обесценено.

Она совершенно точно определяет ключевой момент советской истории, названный впоследствии историками Большим террором и затеняемый обычно войной.

И еще одно чрезвычайно важное ее наблюдение во время пребывания в селе Старое Рахино, в котором из 450 мужчин вернулись домой 50, где «почти в каждой избе — убитые или заключенные» (23.05.1949): «Читают больше о войне, хотя сами ее только что пережили. Но все кажется, что это — не она, а была какая-то другая, красивая и героическая» (22.06.1949).

Это как будто послание нам, для которых победа в войне стала «исповеданием веры»: только не в той, какая была на самом деле, а сочиненной стараниями тысяч пропагандистов (иногда именующих себя историками).

Смерть «папаши» многое изменила. Однако в основе система осталась той же. Берггольц, одна из немногих, открыто выступила за отмену позорного постановления 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», однако никаких последствий это не имело. ХХ съезд она однажды назвала провокацией. «Встречи» Хрущёва с интеллигенцией не закончились посадками, но ощущение от них не стало оттого менее мерзким. Дневник в 1950–60‐е годы она вела спорадически, это скорее отдельные записи. Мешали личная драма и тяжелые запои.

Девятого июня 1963 года Берггольц как будто подводит итоги еще далеко не прожитой жизни:

> «Общая идея» исчезает окончательно, суррогатов для нее нет и не может быть, человеческое и женское одиночество — беспросветно. Временами, несмотря на совершенно бесспорную, огромную и звучную славу, я чувствую, что — а ведь жизнь-то у тебя, матушка, — не удалась. Бобылка, бесплодная смоковница, и вот она — одинокая и совершенно недостаточно обеспеченная старость… И никому я больше не нужна (только что народу!), и никто уже не будет любить, и ни с кем не лягу я в постель — и ведь это навсегда, до смерти. А работы много, и может быть, она смогла бы кого-нибудь согреть и утешить в бесприютной нашей, лицемерной и до ужаса лживой жизни.

Вряд ли кого-нибудь способна «утешить» главная книга Ольги Берггольц — дневник. Задуматься — пожалуй.

Многие страницы дневника Ольги Берггольц чем-то напоминают художественные фотографии — так зримы, точны ее зарисовки. Не в меньшей мере дневник насыщен размышлениями — используя избитую, но от этого не ставшую менее верной формулу — о времени и о себе. Здесь практически нет ничего проходного. Это нелегкое, временами мучительное чтение — но от него трудно оторваться. Похоже, именно дневник стал тем «романом», написать который хотела Ольга Берггольц накануне войны, сделавшей ее и знаменитой, и несчастной. «Труд, завещанный от бога» она исполнила.

### Зубы Гитлера

Двадцать третьего июня 1941 года 33-летняя киевлянка, врач-патологоанатом Анна Маранц вступила добровольцем в Красную армию. Нам не известны ни ее семейное положение, ни предыдущая биография.

Двадцатидвухлетняя студентка московского Литературного института Елена Каган добилась зачисления в Красную армию 10 октября 1941 года. В первые месяцы войны, чтобы попасть в армию, женщинам нужно было обладать какой-нибудь нужной специальностью. Елена окончила курсы медсестер, однако выпускниц курсов, не имевших практического опыта, отправляли только в тыловые госпитали. А она рвалась на фронт. Наконец, ей удалось записаться на курсы военных переводчиков.

Летом 1940 года Елена рассталась с мужем — поэтом Павлом Коганом, который был, как и она, студентом Литинститута. Друзья в шутку называли пару, чьи фамилии различались лишь одной буквой, Кокаганами. Их дочери Ольге шел второй год. В июле 1941 года малышку отправили в эвакуацию в Новосибирск вместе с матерью Павла. Павел Коган, автор «Бригантины», был признанным лидером группы молодых поэтов. Елена, в отличие от молодых литераторов ее круга — Бориса Слуцкого, Давида Самойлова, Михаила Кульчицкого и других, — писала прозу. Ни строчки еще не напечатала, как, впрочем, и Павел. Павел Коган погибнет в бою под Новороссийском 23 сентября 1942 года. Его первая книга выйдет через 18 лет.

Фронтовые дороги майора медицинской службы, исполняющей обязанности главного патологоанатома 1‐го Белорусского фронта Анны Маранц и гвардии лейтенанта, переводчика оперативной группы Смерш 3‐й ударной армии 1‐го Белорусского фронта Елены Каган пересеклись 8 мая 1945 года в предместье Берлина Бухе. Здесь, на первом этаже небольшого коттеджа в саду, лежали одиннадцать трупов. Один из трупов недавно был Адольфом Гитлером.

В Берлин Елена и Анна пришли разными путями.

Главным в военной биографии переводчика штаба 30‐й армии Елены Каган стало участие в битве за Ржев, одном из самых продолжительных и кровавых сражений Второй мировой войны. Лапидарные сведения из наградных листов дают представление о повседневной работе военного переводчика Елены Каган на фронте: «В 1942 году в период наступления частей армии тов. Каган… проводила обработку военнопленных, в результате чего были получены важные сведения о противнике, которые использовались командованием армии». За годы войны Елена была награждена орденами Красной Звезды и Отечественной войны 2‐й степени, медалями «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Ржевское сражение продолжалось с перерывами больше года (январь 1942-го — март 1943-го) и тем не менее более полувека находилось в тени. Ибо оно оказалось не слишком славным для советских полководцев. Потери Красной армии убитыми, пропавшими без вести и ранеными в ходе боев в районе Ржевского выступа составили более миллиона человек. В солдатской среде это сражение получило неофициальное название «Ржевской мясорубки». Елена Каган, не случайно выбравшая себе впоследствии литературный псевдоним Елена Ржевская, стала летописцем битвы за Ржев. Что важно, в особенности для историка, — книги Елены Ржевской в значительной мере основаны на дневниковых записях, которые она вела всю войну.

Анна Маранц писала не повести — протоколы вскрытий. У нас есть сведения о ее боевом пути благодаря наградным листам. Анна служила на Юго-Западном, Сталинградском, Донском, Центральном и Белорусском (затем 1‐м Белорусском) фронтах. Это означало участие в крупнейших сражениях Второй мировой войны — Сталинградской и Курской битвах, Белорусской (операция «Багратион»), Висло-Одерской и Берлинской операциях. Для врача-патологоанатома это означало исследование тысяч трупов. Трупов своих солдат. Это означало ежедневную встречу со смертью в ее самых страшных проявлениях. Восьмого января 1943 года приказом Военного совета Донского фронта Анна Маранц была награждена медалью «За боевые заслуги». В наградном листе говорится, что военврач 3‐го ранга «тов. Маранц» с начала войны работала постоянно в медико-санитарных батальонах и полевых передвижных госпиталях первой линии. «За указанный период ею лично произведено семьсот вскрытий трупов. Во время работы в медико-санитарных батальонах она, независимо от угрожающей жизни обстановки, стойко выполняла тяжелую работу патологоанатома, давая ценный материал, способствующий улучшению лечения раненых». В этом, собственно, и заключается смысл работы патологоанатома. Как писали еще в Средние века при входе в анатомический театр: «Здесь мертвые учат живых».

К ноябрю 1943 года, когда капитан Маранц была награждена орденом Красной Звезды, ею было проведено уже около 3 тысяч вскрытий. Через год майора Анну Маранц назначили исполняющей обязанности главного патологоанатома крупнейшего советского фронта — 1‐го Белорусского. Она стала единственной женщиной среди медицинских начальников фронтового уровня во время Великой Отечественной войны.

Анне Маранц пришлось, говоря словами документа, принимать «активное участие по раскрытию тяжких преступлений фашистского зверья (психиатрическая лечебница Мезеритц-Обравальде)». Последнее требует пояснения. Вскоре после прихода к власти нацисты начали практиковать стерилизацию больных согласно «Закону о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями». Этот закон, вступивший в силу в июле 1933 года, был основан на рекомендациях ученых, занимавшихся евгеникой. Весьма существенную роль в разработке и реализации этой политики играли психиатры. В 1939 году был отменен закон, приравнивавший эвтаназию к убийству. После этого начала реализовываться программа умерщвления «Т-4» («Операция Тиргартенштрассе, 4») — официальное название евгенической программы по физическому уничтожению людей с психическими расстройствами, умственно отсталых и наследственно отягощенных больных. Сначала уничтожались только дети до трех лет, затем больные всех возрастных групп. Впоследствии в круг лиц, обреченных на уничтожение, были включены нетрудоспособные (инвалиды, а также болеющие свыше пяти лет).

«Медицинские» убийства, носившие массовый характер, было невозможно скрыть. Они вызвали протесты родственников, деятелей Церкви, принявшие массовый характер. В августе 1941 года Гитлер отдал приказ об официальном закрытии программы Т-4. К этому моменту число жертв программы превысило 70 тыс. человек, были убиты тысячи детей с соматическими и неврологическими заболеваниями. На практике программа эвтаназии продолжала реализовываться. Одним из свидетельств этого стала судьба 3950 больных, находившихся в психиатрической лечебнице Мезеритц-Обравальде (Мезериц — город в прусской провинции Познань, ныне Мендзыжеч в Польше) в 1944 году: 3814 из них были умерщвлены до вступления в город Красной армии в январе 1945 года. Общее количество пациентов, умерщвленных в этой психиатрической лечебнице в период нацистского режима, составило 10 тысяч человек. Многие были убиты медсестрами путем введения летальных доз седативных препаратов, люминала или веронала.

Только одна из врачей-убийц (без кавычек!) из Обравальде, Хильда Вернеке, а также ее подруга и соучастница медсестра Хелен Вечорек предстали перед судом в Западном Берлине в 1946 году. Остальные сумели скрыться. Вернеке обвинялась в убийстве 600 пациентов. Обе женщины были приговорены к смертной казни и гильотинированы. Проще говоря, им отрубили головы. Впоследствии суды выносили нацистским врачам-убийцам смертные приговоры по другим делам, но ни один из них не был приведен в исполнение: смертную казнь заменяли различными тюремными сроками.

Документы свидетельствуют, что уже с 1943 года Елена Каган участвовала, среди прочего, в выявлении нацистских военных преступников. Начиная с относительной «мелкоты», то есть непосредственных исполнителей преступных приказов, а затем все более крупных: «Выявила и разоблачила 6 поджигателей и убийц, которые сжигали советские села и города, вешали и расстреливали мирных советских граждан и принимали активное участие в карательных экспедициях против партизан». В Познаньском воеводстве, куда Красная армия вступила в феврале 1945 года, «самостоятельно производила допросы арестованных. В результате выявила и разоблачила ряд официальных сотрудников немецких разведывательных органов, в том числе начальника немецкой разведшколы — фон-Беер, начальника отдела гестапо гор. Познань — капитана Нойман, допросом которых ею же были получены оперативно-ценные данные».

Через три с половиной года после добровольного вступления в Красную армию, в конце апреля 1945 года, гвардии лейтенант Елена Каган пересекла границу Германии:

> За Бирнбаумом контрольно-пропускной пункт — КПП. Большая арка — «Здесь была граница Германии».

> Все, кто проезжал в эти дни по Берлинскому шоссе, читали, кроме этой, еще одну надпись, выведенную кем-то из солдат дегтем на ближайшем от арки полуразрушенном доме, — огромные корявые буквы: «Вот она, проклятая Германия!»

> …Пожары, руины — это война вернулась на землю, с которой она сошла.

Задачей оперативной группы, в которую входила Елена Каган, было найти — живым или мертвым — инициатора этой войны Адольфа Гитлера.

Трупы Гитлера и Евы Браун были обнаружены в саду имперской канцелярии 4 мая 1945 года разведчиком, рядовым Иваном Чураковым. Однако опознаны не сразу. Труп Гитлера сильно обгорел, и узнать его было невозможно. К тому же как раз в это время распространился слух о том, что труп Гитлера уже найден. Тогда оба трупа предали земле. Однако полковник Василий Горбушин, командир группы, в которую входила Елена Каган, располагал уже достаточной информацией, чтобы понять, кому могли принадлежать обнаруженные Иваном Чураковым останки. Разведгруппу отправили за ними. Пятого мая тела вновь извлекли из ямы, составили акт о находке. Неподалеку нашли трупы двух собак — овчарки и щенка, о чем тоже составили акт. Вскоре стало понятно, что овчарка принадлежала Гитлеру.

Немедленно началась борьба за приоритет. Территория рейхсканцелярии входила в зону ответственности 5‐й армии, а группа под командованием полковника Горбушина относилась к 3‐й. Делиться «добычей» они не собирались. В ночь с 5 на 6 мая трупы Гитлера и Евы Браун были завернуты в простыни, переброшены через забор имперской канцелярии, погружены на полуторку и доставлены на северо-восточную окраину Берлина — Бух. Здесь, в подвале небольшого дома, уже находились другие «трофеи» — трупы Йозефа и Магды Геббельс и умерщвленных по их приказанию шестерых собственных детей.

Оставалась, возможно, самая сложная часть задачи: убедиться, что обгорелые останки в самом деле принадлежат Гитлеру. В состав комиссии, призванной решить эту задачу, входили видные судебно-медицинские эксперты и патологоанатомы: главный патологоанатом Красной армии подполковник Николай Краевский, врачи Анна Маранц, судебно-медицинский эксперт 3‐й ударной армии, майор медицинской службы Юрий Богуславский и армейский патологоанатом 3‐й ударной армии, майор медицинской службы Юрий Гулькевич. Возглавлял комиссию главный судебно-медицинский эксперт 1‐го Белорусского фронта подполковник медицинской службы Фауст Шкаравский.

Вскрывала труп Гитлера Анна Маранц. В акте патологоанатомического исследования ею зафиксировано:

> Во рту обнаружены кусочки стекла, составляющие часть стенок и дна тонкостенной ампулы. Мышцы шеи обуглены, ребра справа отсутствуют, выгорели. Правая боковая часть грудной клетки и живота выгорела, через образовавшиеся отверстия видно правое легкое, печень и кишечник. Половой член обуглен, в обожженной, но сохранившейся мошонке обнаружено только правое яичко. По ходу пахового канала — левое яичко не обнаружено. Правая рука значительно обгорела, концы изломленных костей плеча и предплечья обуглены. Мышцы черного и местами коричневого цвета, сухие, распадаются при дотрагивании на отдельные волокна. Сохранились остатки обгоревших верхних двух третей левого плеча; свободный конец плечевой кости обуглен и выступает из сухих мягких тканей. Обе ноги тоже обуглены, мягкие ткани во многих местах отсутствуют, обгорели и отпали. Кости обгорели и обломались. Имеется перелом правой бедренной и правой большой берцовой кости. Стопа левая отсутствует.

При анатомировании оказалось, что на удивление в целости сохранились челюсти Гитлера, причем с зубами. Челюсти были извлечены и тщательно описаны. В судебно-медицинском заключении говорится: «Основной анатомической находкой, которая может быть использована для идентификации личности, являются челюсти с большим количеством искусственных мостиков, зубов, коронок и пломб».

Поскольку сейфа под рукой не оказалось, хранить зубы Гитлера, сложенные в бордовую коробку то ли из-под парфюмерии, то ли из-под дешевых ювелирных украшений, командир группы поручил Елене Каган. Добавив, что она головой отвечает за содержимое коробки, в которой находилось единственное стопроцентное доказательство идентичности Гитлера и обгорелого трупа, обнаруженного во дворе рейхсканцелярии. «Весь этот день, насыщенный приближением Победы, было очень обременительно таскать в руках коробку», — вспоминала Елена.

Праздновать победу 9 мая Елене Каган не пришлось: она сопровождала полковника Горбушина и члена их группы майора Бориса Быстрова в поисках дантиста Гитлера. Вместо бежавшего из Берлина дантиста Гитлера доктора Блашке нашли другого дантиста — доктора Брука, еврея. Он скрывался многие годы при помощи своей ученицы Кете Хойзерман, ассистентки Блашке. Тридцатипятилетняя Кете, «допущенная» к зубам Гитлера, помогала своему учителю-еврею! Само по себе это было очень опасно, а учитывая то, кем был самый важный пациент ее работодателя, — смертельно опасно. Она осталась в Берлине, опасаясь, что иначе жених, служивший в Норвегии, не сможет отыскать ее по возвращении. Кете Хойзерман стала ключевым свидетелем. Она указала место хранения в рейхсканцелярии старых снимков зубов Гитлера, описала по памяти особенности челюстей диктатора. Ее описание полностью совпало с тем, что извлекла из останков Гитлера Анна Маранц. Эксперты обнаружили в зубах Гитлера два штифта, однако Хойзерман говорила о трех. Более тщательный осмотр подтвердил ее правоту. Это стало бесспорным доказательством.

Елена испытывала симпатии к Кете, и у них как будто сложились доверительные отношения. Почти двадцать лет спустя, работая над книгой «Берлин, май 1945 года: Записки военного переводчика» и будучи допущенной в некий секретный архив (по-видимому, КГБ), Елена выяснила, что Кете, как и некоторые другие немцы, причастные к опознанию трупа Гитлера, была вывезена в Москву. Шесть лет ее содержали в одиночной камере тюрьмы на Лубянке, после чего приговорили к 10 годам заключения как «свидетеля смерти Гитлера». Елена была потрясена этим открытием и, нарушив все существующие архивные правила, втихую густо заштриховала свою фамилию в документах, в которых говорилось о судьбе Кете Хойзерман. В декабре 1951 года Кете отправили в лагерь в Тайшет, а в 1955‐м освободили и позволили вернуться в Германию: ее жених после пятилетнего ожидания женился и растил маленьких детей.

Сталин решил скрыть обнаружение и идентификацию трупа Гитлера. Видимо, это было сделано для «внутреннего употребления»: он хотел держать советский народ «в тонусе», а скрывающийся где-то Гитлер в качестве угрозы подходил лучше, чем кто-либо другой. Для Запада смерть Гитлера была секретом Полишинеля.

Об обнаружении трупа Гитлера не поставили в известность даже маршала Георгия Жукова. Через двадцать лет после капитуляции Третьего рейха, работая над своими мемуарами, маршал Победы узнал из ротапринтного экземпляра книги Елены Ржевской «Берлин, май 1945» о времени и обстоятельствах обнаружения трупа Гитлера. Но ведь Сталин в июле 1945 года лично его спрашивал: «Где же Гитлер?» С точки зрения Жукова, это было невероятно, а потому 2 ноября 1965 года он пригласил Ржевскую на беседу, чтобы получить подтверждение из ее собственных уст. Сведения, приведенные Еленой, были более чем убедительны. Разговор с опальным маршалом Елена по свежим следам записала, но смогла опубликовать лишь через двадцать с лишним лет, в 1986‐м. В самом деле, писателю в России, как говорил Корней Чуковский, надо жить долго.

Секретность отразилась и в наградных листах Анны Маранц и Елены Каган. В представлении майора медицинской службы Маранц к ордену Отечественной войны 1‐й степени говорилось:

> Тов. Маранц за период времени с 4 по 12 мая сего года по заданию члена Военного Совета 1‐го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Телегина принимала активное участие в проведении трудной и ответственной судебно-медицинской экспертизы специального назначения. В этой работе ею затрачено много труда и энергии: ее познания принесли большую пользу органам следствия в раскрытии фашистских замыслов.

Последний туманный абзац — о вскрытии трупа Гитлера. Правда, замыслы у трупа вряд ли бывают. Даже если это труп Гитлера. Степень награды была снижена на стадии последней подписи до 2‐й. Наложил резолюцию о том, что майор Анна Маранц достойна награждения орденом Отечественной войны 2‐й степени, заместитель начальника тыла 1‐го Белорусского фронта генерал-лейтенант Борис Терпиловский. Остается гадать, что сподвигло его на снижение степени награды женщине, вступившей в армию добровольно на 2‐й день войны и прошедшей ее до конца, причем в то время, когда награды после победы раздавались с невиданной щедростью?

Без знания конкретных обстоятельств дела невозможно было бы понять заключительную фразу представления к награде Елены Каган: «В отделе „Смерш“ 3‐й ударной армии участвовала в расследовании дел на виновников войны». Это — об обнаружении и идентификации трупов Гитлера и Геббельса. Впрочем, история с ее наградными листами несколько загадочна. В общедоступной электронной базе «Подвиг народа» имеется перечень ее наград, однако сканы наградных листов не вывешены. Можно было бы подумать, что они не сохранились — так бывает. Но нет — наградные листы целы и сохранны, и их копии были любезно предоставлены мне внучкой Елены Ржевской переводчиком Любовью Сумм. Такая же история с наградными листами непосредственного начальника Елены — майора Бориса Быстрова. Похоже, шлейф секретности все еще тянется за участниками идентификации трупа Гитлера.

Демобилизовавшись из армии, Анна Маранц вернулась в Киев. Отыскать какие-либо сведения о ее послевоенной жизни не удалось. Украинские коллеги по моей просьбе провели изыскания в киевских архивах — увы, никаких следов. Предполагаю, что Анна Яковлевна была проинструктирована (так же, как и другие участники идентификации трупа Гитлера) о неразглашении обстоятельств, возможно, самой важной экспертизы в ее жизни, и не делилась воспоминаниями с окружающими. А жаль. Она могла бы рассказать немало интересного.

Рассказать довелось Елене Ржевской. Удача или судьба — но в состав оперативной группы входил литератор. Тогда, впрочем, недоучившаяся студентка. Елена прожила долгую жизнь — в той же квартире на Ленинградском проспекте, откуда ушла на фронт. Вернулась экзотическим образом: военно-транспортный самолет, на который ей удалось по случаю пристроиться, в связи с плохой погодой сел прямо на Ленинградском шоссе. До своего дома Елена дошла пешком. Это был первый — и совершенно ужасный — авиаперелет в ее жизни. Елена Ржевская ушла из жизни 25 апреля 2017 года на 98‐м году жизни.

Гитлер хотел исчезнуть, превратиться в пепел, стать мифом. Не получилось. Об этом позаботились, в числе других, майор Анна Маранц и лейтенант Елена Каган. Для участников исторических событий, по позднейшему признанию Елены Ржевской, произошла их «девальвация». Смерть главарей Третьего рейха и «все, что ее сопровождало», уже казались им «чем-то обыденным». Да и не только им. Телеграфистке Рае из штаба фронта не приглянулось вечернее платье Евы Браун, которое привез ей из подвалов имперской канцелярии влюбленный в нее лейтенант. «А как исторический сувенир оно ее не интересовало». Правда, туфли возлюбленной фюрера пришлись Рае впору.

Обстоятельства идентификации трупа Гитлера (под руководством «доктора Фауста»!) до некоторой степени символичны, хотя сами участники событий вряд ли о том задумывались. В самом страшном кошмаре не могло привидеться фюреру, приложившему столько усилий к истреблению Моисеева племени, что одна еврейка будет копаться в его внутренностях и описывать анатомические особенности его трупа, включая разного рода «неаппетитные» подробности, а другая — таскать коробку с его зубами и досадовать, что они мешают ей отпраздновать капитуляцию Третьего рейха.

Возможно, Бог все-таки существует.

### Краткая библиография

##### ИСТОЧНИКИ

Берггольц О. Ф. Блокадный дневник (1941–1945). СПб., 2015.

Берггольц О. Ф. Мой дневник. М., 2016. Т. 1: 1923–1929; М., 2017. Т. 2: 1930–1941.

Вестник Архива Президента Российской Федерации. Война: 1941–1945. М., 2010.

Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР — Германия 1932–1941. М., 2019.

Воспоминания о Эм. Казакевиче. Сборник / Сост. Г. О. Казакевич, Б. С. Рубен. М., 1984.

Галкин А. К. Указы и определения Московской Патриархии об архиереях с начала Великой Отечественной войны до Собора 1943 г. // Вестник церковной истории. 2008. № 2 (10). С. 57–118.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск 1939–1942 гг. М., 1968–1971. В 3‐х т. (4 кн.).

Гельфанд В. Н. Дневник, 1941–1946 / Сост. О. В. Будницкий, Т. Л. Воронина; отв. ред. О. В. Будницкий. М., 2015.

Голиков А., свящ., Фомин С. Кровью убеленные: мученики и исповедники Северо-Запада России и Прибалтики (1940–1955). М., 1999.

Госбезопасность в битве за Москву. Документы, рассекреченные ФСБ России / Отв. ред. В. С. Христофоров. М., 2015.

Григорьев К., Хандрос Б. Эммануил Казакевич и генерал Выдриган (история одной переписки) // Новый мир. 1970. № 9. С. 168–187.

Гроссман В. Годы войны. М., 1989.

«Дневник стал потребностью…»: Дневник Е. А. Борониной / Публ. Т. С. Царьковой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2014 год: Блокадные дневники. СПб., 2015. С. 283–348.

Дунаевская И. От Ленинграда до Кёнигсберга: Дневник военной переводчицы (1942–1945). М., 2010.

Ермоленко В. Военный дневник старшего сержанта. Белгород, 2000.

Жукова Ю. К. Девушка со снайперской винтовкой. Воспоминания выпускницы Центральной женской школы снайперской подготовки. 1944–1945 гг. М., 2006.

Залгаллер В. Быт войны // Вестник (Балтимор). 2001. № 11 (270). 2001. 22 мая. http://www.vestnik.com/issues/2001/0522/win/zalgaller.htm

Иноземцев Н. Н. Фронтовой дневник. 2‐е изд., доп. М., 2005.

История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920‐х — первая половина 1950‐х годов: Собрание документов. В 7 т. Т. 1. Массовые репрессии в СССР / Отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко; отв. сост. И. А. Зюзина. М., 2004.

Кеннан Дж. Дипломатия Второй мировой войны. М., 2002.

Кобылянский И. Г. Прямой наводкой по врагу. М., 2005.

Комский Б. Г. Дневник 1943–1945 гг. / Вступ. ст., публ., прим. О. В. Будницкого // Архив еврейской истории. М., 2011. Т. 6. C. 11–70.

Копелев Л. Хранить вечно. Энн-Арбор, 1975 (книга неоднократно переиздавалась).

Коряков М. Освобождение души. Нью-Йорк, 1952.

Краснов В. Н., Краснов И. В. Ленд-лиз для СССР. М., 2008.

Лубянка. Сталин и НКВД — НКГБ — ГУКР «Смерш». 1939 — март 1946 / Под общей ред. А. Н. Яковлева; сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2006.

Машкова М. В. Из блокадных записей // Публичная библиотека в годы войны, 1941–1945: дневники, воспоминания, письма, документы. СПб., 2005.

Мозохин О. Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности. 2‐е изд. М., 2011.

Москва военная. 1941–1945. Мемуары и архивные документы / Сост. К. И. Буков, М. М. Горинов, А. Н. Пономарев. М., 1995.

Никулин Н. Н. Воспоминания о войне. СПб., 2008.

Письма с фронта рязанцев — участников Великой Отечественной войны, 1941–1945 гг. Рязань, 1998.

Полевой Б. Эти четыре года. Из записок военного корреспондента. Т. I. М., 1978.

Ползикова-Рубец К. В. Они учились в Ленинграде: Дневник учительницы. М.; Л., 1948.

Померанц Г. Записки гадкого утенка. М., 2003.

Пришвин М. М. Дневники 1940−1941. М., 2012.

Пришвин М. М. Дневники 1942–1943. М., 2012.

Ржевская Е. Берлин, май 1945. Записки военного переводчика. М., 2020.

Ржевская Е. Избранное: В 2 т. СПб., 2001.

Ромм М. Устные рассказы. М., 1989.

Русская православная церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов / Сост. О. Ю. Васильева, И. И. Кудрявцев, Л. А. Лыкова. М., 2009.

Самойлов Д. Поденные записи: В 2 т. М., 2002. Т. 1.

Слуцкий Б. Записки о войне // Слуцкий Б. О других и о себе. М., 2005.

Советская повседневность и массовое сознание. 1939–1945 / Сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М., 2003.

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: коммуникация убеждения и мобилизационные механизмы. М., 2007.

Советское государство и евангельские церкви в Сибири в 1920–1941 гг. / Сост. А. И. Савин. Новосибирск, 2004.

Сороковые, роковые…: Поэзия в сражениях с фашизмом / Сост. В. Савельев и Л. Жуховицкий. М., 1995.

Сохрани мои письма…: Сборник писем евреев периода Великой Отечественной войны. Вып. 2. М., 2010.

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1947.

Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев / Отв. ред. Й. Хелльбек. М., 2015.

Сталинградская эпопея. Документы, рассекреченные ФСБ России / Сост. А. Т. Жадобин, В. В. Марковчин, Ю. В. Сигачев. М., 2012.

Стеженский В. И. Солдатский дневник: Военные страницы. М., 2005.

Сурис Б. Д. Фронтовой дневник. М., 2010.

Тарле Е. В. Гитлеровщина и Наполеоновская эпоха. М., 1942.

Тарле Е. В. Две отечественные войны. М.; Л., 1941.

Тарле Е. В. Наполеон. М., 1939.

Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию. М., 1938; М., 1943.

Тарле Е. В. Отечественная война 1812 года и разгром империи Наполеона. Л., 1941.

Тартаковский Б. Г. Из дневников военных лет. М., 2005.

Толконюк И. А. Раны заживают медленно. Записки штабного офицера. М., 2017.

Файн Э. По дорогам, не нами выбранным. L., 1990.

Федотов Г. П. Александр Невский и Карл Маркс // Новая Россия [Париж]. 1937. 21 февраля. № 22. С. 9–10.

Фибих Д. Двужильная Россия: Дневники и воспоминания. М., 2010.

Цымбал В. Дневник 1942–1945 гг. (Личный архив Е. В. Цымбала, Москва).

Черниловский З. М. Записки командира роты. М., 2002.

Черчилль У. Вторая мировая война. В 6 т. / Пер. с англ. под ред. А. Орлова. М., 1997–1998.

Черчилль У. Мировой кризис, 1918–1925. 4‐е изд. М., 2009.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М., 2013.

Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс глазами очевидца. В 2 т. М., 1958.

Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. В 2 т. М., 1991.

Шумелишский М. Г. Дневник солдата. М., 2000.

Элькинсон П. Дневник (Blavatnik Archive, New York).

Эренбург И. И. Я видела детство и юность ХХ века. М., 2011.

A Revolution of Their Own: Voices of Women in Soviet History. Ed. by Barbara Alpern Engel and Anastasia Posadskaya-Vanderbeck. Boulder, Colo., 1998.

##### ИССЛЕДОВАНИЯ

Алданов М. Портреты. М., 1994.

Беглов А. Л. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М., 2008.

Будницкий О. В. Красная армия, или о коммунистах и генштабистах // Красная армия. 1918–1946. М., 2007. С. 17–26.

Бутенина Н. В. Ленд-лиз: сделка века. М., 2004.

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–1943 гг. // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 35–47.

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. М., 1999.

Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. М., 2009.

Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1967.

Репрессии против поляков и польских граждан / Сост. А. Э. Гурьянов. М., 1997.

Кен О. Н. Между Цезарем и Чингис-ханом: «Наполеон» Е. В. Тарле как литературный памятник общественно-политической борьбы 1930‐х годов // Клио (СПб.). 1998. № 3. С. 67–83.

Клементьев А. К. Материалы к жизнеописанию епископа Печерского Иоанна (Булина) // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2019. № 1 (25). С. 155–294.

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. Религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства в 1922–1953 гг. М., 2011.

Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. СПб.; М., 2002.

Майнер С. М. Сталинская священная война. Религия, национализм и союзническая политика 1941–1945. М., 2010.

Население России в ХХ веке: Исторические очерки. Т. 2. 1940–1959. М., 2001.

Одинцов М., Кочетова А. Конфессиональная политика в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 2014.

Одинцов М. И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М., 2014.

Осипова И. И. «В язвах своих сокрой меня». Гонения на Католическую Церковь в СССР. По материалам следственных дел. М., 1996.

Осипова И. И. «Сквозь огнь мучений и воду слез». Гонения на Истинно-Православную Церковь в СССР. По материалам следственных и лагерных дел. М., 1998.

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. 2‐е изд., доп. М., 2008.

Рубен Б. За своей звездой: Документальная повесть о Э. Г. Казакевиче // Дружба народов. 2010. № 2. С. 6–48.

Рубен Б. С. Казакевич. М., 2013.

Сахаров А. Н., Жиромская В. Б. Облик народа к началу Великой Отечественной войны // Народ и война: Очерки истории Великой Отечественной войны 1941−1945 гг. М., 2010. С. 11–47.

Сомин Н. В. К вопросу о числе репрессированных за православную веру в России в ХХ в. // Вестник ПСТГУ II: История. История Русской Православной Церкви. 2015. Вып. 3 (64). С. 101–110.

Тельман И. Г. Генерал и поэт: Документальная повесть о Э. Г. Казакевиче и З. П. Выдригане. Киев, 1971.

Федчук А., прот. Епископ Белгородский и Грайворонский Панкратий (Гладков) // Вестник церковной истории. 2018. № 1/2. C. 288–304.

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! М., 2011.

Христофоров В. С. К истории церковно-государственных отношений в годы Великой Отечественной войны // Российская история. 2011. № 4. С. 172–177.

Цыпин В. А., прот. История Русской Православной Церкви, 1917–1990. М., 1994.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ в. М., 2010.

Шкаровский М. В. Русская церковь и Третий рейх. М., 2010.

Шкаровский М. В., Соловьев И., свящ. Церковь против большевизма (Митрополит Сергий (Воскресенский) и Экзархат Московской Патриархии в Прибалтике. 1941–1944 гг.). М., 2013.

Щелкунов А. А. Трансформация карательной политики советского государства против Православной Церкви в 1939–1941 гг. // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2017. Вып. 76. С. 78–88.

Яров С. В. Блокадная этика: представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг. СПб., 2011.

Яров С. В. Повседневная жизнь блокадного Ленинграда. М., 2014.

Costello J. Love, Sex, and War: Changing Values, 1939–1945. L., 1985.

Lovell S. The Shadow of War: Russia and the USSR, 1941 to the present. Chichester, 2010.

Nakachie M. Gender, Marriage, and Reproduction in the Postwar Soviet Union // Writing the Stalin Era: Sheila Fitzpatrick and Soviet Historiography. Ed. by Golfo Alexopoulos, Julie Hessler, and Kiril Tomoff. New York, 2011. P. 101–116.

Pennington R. Wings, Women and War: Soviet Airwomen in World War II Combat, foreword by John Erickson. Lawrence, KS, 2001.

Peri A. The War within: Diaries from the Siege of Leningrad. Cambridge; L., 2017.

### Иллюстрации

Подписание договора о ненападении между Германией и Советским Союзом, 23 августа 1939 года. Вячеслав Молотов (на переднем плане), за его спиной Иоахим фон Риббентроп, второй слева начальник Генштаба РККА Борис Шапошников, второй справа Иосиф Сталин

National Archives & Records Administration

Берлин, прием в рейхсканцелярии 13 ноября 1940 года. Вячеслав Молотов беседует с Адольфом Гитлером. Между ними переводчик, советник германского посольства в Москве Густав Хильгер. На заднем плане справа генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель

Фото М. Калашникова. National Archives & Records Administration

Карикатура «Брак по расчету», посвященная заключению советско-германского пакта. Подпись: «Интересно, как долго продлится медовый месяц?» Клиффорд Берримен, Washington Star, октябрь 1939 года

Библиотека Конгресса США

Талон Уинстона Черчилля на еду, 1941 год

Библиотека Конгресса США

Уинстон Черчилль инспектирует подготовку войск союзников к высадке в Нормандии. На фото слева направо: полковник армии США Сидней Хайндз, генерал Дуайт Эйзенхауэр, Уинстон Черчилль, генерал-майор Эдвард Брукс. 15 мая 1944 года

US Army

Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт, Уинстон Черчилль. Тегеранская конференция, 28 ноября — 1 декабря 1943 года

Библиотека Конгресса США

Уинстон Черчилль на палубе линкора «Принц Уэльский» при возвращении с Атлантической конференции, август 1941 года

Библиотека Конгресса США

Обложка книги Евгения Тарле «Гитлеровщина и наполеоновская эпоха» (М.: Изд-во Академии наук СССР, 1942)

Советский плакат «Наполеон потерпел поражение, то же будет и с зазнавшимся Гитлером». Кукрыниксы, 1941 год

SCRSS / TopFoto / ТАСС

Карикатура Бориса Ефимова «Поразительное сходство». «Красная звезда», 1941 год

Статья Емельяна Ярославского «Великая отечественная война советского народа». «Правда», 23 июня 1943 года

Карикатура Бориса Ефимова «Козел отпущения» по случаю увольнения главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала В. фон Браухича после разгрома вермахта под Москвой. «Красная звезда», 1941 год

Митрополит Сергий (Воскресенский), экзарх Прибалтики, между 1941 и 1944 годом

Фотограф неизвестен

Епископ Белгородский Панкратий (Гладков), 1942 год

Фотограф неизвестен

Патриарший местоблюститель Сергий (Страгородский), митрополит Московский и Коломенский, 1942 год

Фотограф неизвестен

Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский), 1945 год

Библиотека Гарвардского университета

Первая и третья страницы прошения о помиловании осужденной Анастасии Парановой

ГАРФ

Проект постановления Верховного суда СССР об утверждении смертного приговора Александре Скудиной и Анастасии Парановой

ГАРФ

Уведомление об утверждении смертного приговора Александре Скудиной и Анастасии Парановой

ГАРФ

Сообщение Архангельского областного суда о расстреле Александры Скудиной и Анастасии Парановой

ГАРФ

Пасхальное богослужение в Богоявленском соборе в Москве, 1945 год

Библиотека Гарвардского университета

Полковник НКГБ Георгий Карпов и его «паства». Выступление председателя Совета по делам Русской православной церкви перед архиереями, 1945 год

Фото Г. Петрусова. Библиотека Гарвардского университета

Обложка книги «Правда о религии в России» (М.: Московская патриархия, 1942)

Трижды Герой Советского Союза, летчик, гвардии полковник Александр Покрышкин. Сорок восемь из пятидесяти девяти уничтоженных им немецких самолетов сбил, летая на американском истребителе Bell P-39 «Аэрокобра»

© РИА Новости

Американские танки «Шерман», поставленные по ленд-лизу. Юго-Западный фронт

Фото А. Капустянского. © РИА Новости

Британский плакат «Военные припасы для России: колонна британских и американских грузовиков движется через Персию в Россию».

Художник Дональд Блейк. Библиотека Университета Северного Техаса

Британский плакат «Оружие для России: конвой британских кораблей в сопровождении советских истребителей направляется в Мурманскую гавань с жизненно важными припасами для Красной армии».

Художник Дональд Блейк. Библиотека Университета Северного Техаса

Младший лейтенант Борис Комский. Алленштейн, Восточная Пруссия, февраль 1945 года

Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation (http: www.blavatnikarchive.org)

Страница из дневника Бориса Комского

Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation (http: www.blavatnikarchive.org)

Страница из дневника Павла Элькинсона

Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation (http:// www.blavatnikarchive.org/)

Сержант Павел Элькинсон, 1945 год

Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation (http: www.blavatnikarchive.org)

Бойцы и командиры 38-й мотострелковой бригады, пленившие штаб 6-й полевой армии вермахта, 1943 год. Второй справа подполковник Л. А. Винокур, третий справа полковник И. Д. Бурмаков

Музей-заповедник «Сталинградская битва»

Заместитель командира по политической части 38-й отдельной мотострелковой бригады 64-й армии подполковник Леонид Абович Винокур, 1944–1945 год

Музей-заповедник «Сталинградская битва»

Страницы из дневника Георгия Славгородского

Фото предоставлены А. Б. Изюмским

Страницы из дневника Георгия Славгородского

Фото предоставлены А. Б. Изюмским

Страницы из дневника Георгия Славгородского

Фото предоставлены А. Б. Изюмским

Владимир Гельфанд в Германии

Фото из семейного архива В. В. Гельфанда

Владимир Гельфанд в Германии. 1946 год

Фото из семейного архива В. В. Гельфанда

Владимир Гельфанд по окончании курсов младших лейтенантов. Ростов-на-Дону, 1943 год

Фото из семейного архива В. В. Гельфанда

Владимир Гельфанд у Рейхстага, 1946 год

Фото из семейного архива В. В. Гельфанда

Штеттинский вокзал в Берлине, 1945–1946 год

Фото В. Н. Гельфанда. Из семейного архива В. В. Гельфанда

Эммануил Казакевич. 1942 год

РГАЛИ, ф. 2285 оп. 1. ед. хр. 412 л. 1 © РГАЛИ

Ольга Берггольц. Ленинград, 1930 год

РГАЛИ, ф. 2888, оп. 1, ед. хр. 1263, л. 1 © РГАЛИ

Ольга Берггольц во время поездки на фронт. Справа от Берггольц Георгий Макогоненко. На обороте фотографии надпись рукою О. Берггольц: «Фронт, Карельский перешеек. Сентябрь 1942»

РГАЛИ, ф. 2888, оп. 1, ед. хр. 1265, л. 6 © РГАЛИ

Эммануил Казакевич. 1940-е годы

РГАЛИ, ф. 2325 оп. 1. ед. хр. 215 л. 1 © РГАЛИ

Военный переводчик Елена Каган, 1943 год

Из личного архива Елены Ржевской. Фото предоставлено Л. Б. Сумм

Елена Каган с группой сослуживцев у Бранденбургских ворот. Берлин, май 1945 года

Из личного архива Елены Ржевской. Фото предоставлено Л. Б. Сумм

Елена Каган с сослуживцами у памятника кайзеру Вильгельму I. Снесен в 1950 году по решению правительства ГДР

Из личного архива Елены Ржевской. Фото предоставлено Л. Б. Сумм

Фронтовая тетрадь Елены Каган. Слова «зубы Гитлера» заштрихованы

Из личного архива Елены Ржевской. Фото предоставлено Л. Б. Сумм

Советские медицинские эксперты у трупа Йозефа Геббельса. Вторая слева майор медицинской службы Анна Маранц

Из личного архива Елены Ржевской. Фото предоставлено Л. Б. Сумм

Двойная схема зубов Адольфа Гитлера, нарисованная Кете Хойзерман и Фаустом Шкаравским

Из личного архива Елены Ржевской. Фото предоставлено Л. Б. Сумм

### Оглавление

- Введение
- Как победители проиграли в Мюнхене
- Кому помог Пакт Молотова — Риббентропа
- Война Уинстона Черчилля
- Изобретая отечество: история войны с Наполеоном в советской пропаганде 1941–1945 годов
- Репрессии против верующих накануне и во время Великой Отечественной войны
- Ленд-лиз: факты и мифы
- Фронтовые дневники
- Мужчины и женщины в Красной Армии (1941–1945)
- Как взяли Паулюса
- Майор Георгий Славгородский, комбат
- Военный дневник лейтенанта Владимира Гельфанда
- Капитан Эммануил Казакевич, начальник разведки дивизии
- Настоящая Ольга Берггольц
- Зубы Гитлера
- Краткая библиография
- Иллюстрации

  Взято из Флибусты, flibusta.net