Стюарт Голдмен

Халхин-Гол/Номонхан 1939

Победа Красной Армии, определившая ход Второй Мировой войны

Благодарности

Первый шаг к созданию этого труда был сделан летом 1965 года, когда в книге "Барбаросса" (великолепная историческая работа Алана Кларка о советско-германском фронте Второй Мировой войны) я наткнулся на сноску, в которой упоминалось о победе Георгия Жукова над японцами у Халхин-Гола в 1939 году как о важном сражении. Тогда я только что получил степень магистра по истории и наивно считая себя экспертом по Второй Мировой войне, удивился, что в 1939 году мог быть достаточно крупномасштабный советско-японский конфликт, о котором я не знал. Приехав в Вашингтон и обладая свободным временем, я отправился в главный храм науки - Библиотеку Конгресса, и в первый раз в жизни самостоятельно предпринял серьезное историческое исследование, не связанное с академической программой. Я обнаружил, что сражение у Халхин-Гола (которое японцы называют Номонханским инцидентом) действительно было важным конфликтом, и в Библиотеке Конгресса по этой теме оказалось много неопубликованных материалов. Меня удивил тот факт, что самый важный этап сражения совпал по времени с заключением советско-германского Пакта о ненападении (известного как Пакт Молотова - Риббентропа), и уже тогда я подумал, что между этими двумя событиями есть связь. Тогда я едва ли мог подумать, что этот скромный вопрос изменит мою научную карьеру, и что я прослужу тридцать лет в должности аналитика-исследователя в Библиотеке Конгресса.

Год спустя я был кандидатом на присуждение степени доктора философии в Джорджтаунском Университете, и написал для научно-исследовательского семинара по истории современной европейской дипломатии статью о советско-японском конфликте и его возможной связи с Пактом о ненападении. Профессор Том Хилд, заведующий кафедрой исторического факультета, сказал: "Голдмен, у вас здесь заготовка для докторской диссертации". За это и за помощь в получении университетской стипендии я буду ему вечно благодарен. Также мне очень повезло, что моим научным руководителем по диссертации оказался профессор Джозеф Шибель. Он занял принципиальную - и необычную для академических кругов - позицию: "хотя я и не согласен с вашей интерпретацией международной политики Сталина, аргументы, которые вы приводите в поддержку ваших тезисов, вполне состоятельны, и я буду гордиться тем, что мое имя будет связано с вашей работой".

Эта научная работа была бы невозможна без трудов других историков. Моя интерпретация советской международной политики в 1930-е годы основана на работе Адама Улама "Expansion and Coexistence", а также на многотомной хронике советско-японских дипломатических отношений в межвоенный период за авторством Джорджа А. Ленсена. Невозможно не упомянуть профессора Элвина Д. Кукса, чьи исчерпывающе подробные работы "Anatomy of the Small War" и особенно "Nomonhan: Japan against Russia, 1939" создали ему репутацию лучшего американского эксперта по этой теме. Когда я был еще студентом магистратуры, профессор Кукс любезно предложил свое научное руководство, а позже сделал своеобразный комплимент, назвав меня своим конкурентом по научной работе.

Когда я был молодым преподавателем истории, президент Американской Исторической Ассоциации Джон К. Фэйрбэнкс счел мое исследование весьма перспективным, и оказал помощь с получением гранта от Ассоциации, чтобы я смог начать изучение японского языка в Восточно-Азиатском Институте Колумбийского Университета. Два года спустя с помощью Японского Фонда (организация, занимающаяся продвижением культурного обмена и японского языка за рубежом) я поехал в Токио, где провел год, изучая японский и продолжая свое исследование по теме Халхин-Гола, работая с японскими источниками - что оказалось поистине бесценно для этой работы. Там мне оказал бесценную помощь научный сотрудник Косе Нариаки, помогавший мне разобраться в сложностях довоенных японских документов и лабиринте японских архивов. Нариаки трагически погиб в результате несчастного случая во время подъема в в горы, ему было двадцать семь лет. Бывший сотрудник Библиотеки Конгресса, мой коллега Нобуко Охаси любезно помог мне в качестве переводчика, опрашивая отставных офицеров японской армии в Токио. Позже Нателла Константинова провела бессчетные часы, помогая мне разобраться в советских документах.

Известный военный историк Джон Толанд (Пулитцеровская премия за книгу "The Rising Sun") прочитал раннюю версию этой работы, и посоветовал мне довести этот труд до конца и добиваться его публикации. Мой друг Дэвид Роббинс (автор книг "War of the Rats", "Last Citadel", "Liberation Road" и многих других) очень помог мне своими советами и моральной поддержкой.

Иманиси Дзюнко, заместитель директора Международного Научного фонда Ацуми, оказал бесценную поддержку в моем участии в международном симпозиуме по теме Халхин-Гола в Улан-Баторе. Научная ассоциация Секигучи и Фонд Аратани обеспечили щедрую финансовую поддержку этого симпозиума и моего путешествия в Монголию. Моя пятидневная поездка по монгольской степи и посещение поля боя у Халхин-Гола были бы невозможны без моего верного переводчика Ургоо и изобретательного водителя Энхбата.

Мой друг Самбуу Давадаш, монгольский дипломат и советник премьер-министра, неустанно поддерживал этот проект и оказал бесценную помощь в США и Монголии. Бывший посол Монголии в США доктор Равдан Болд, отец которого сражался у Халхин-Гола, обеспечил ценную информацию о событиях 1939 года в Монголии и помог организовать посещение поля боя. Действующий посол Монголии в США Хасбазар Бехбат также оказал ценную помощь.

Мой друг Джон Родгаард, капитан флота США в отставке, историк, офицер разведки и технический эксперт, оказал бесценную помощь своими советами и поддержкой, а также тем, что познакомил меня с Риком Расселом, директором издательства "Naval Institute Press" - одним из немногих людей, которые тогда, много лет назад, прочитали мою докторскую диссертацию, ставшую основой для этой книги. Очень признателен я и Адаму Кейну, моему редактору в издательстве, благодаря которому процесс превращения моей рукописи в книгу прошел с замечательной легкостью.

И, наконец, я очень благодарен моей семье и друзьям, которые верили в меня, поддерживали, и терпеливо ждали все эти долгие годы, пока будет закончена эта книга - спасибо вам!

Вступление

Река Халха (по-монгольски - Халхин-Гол) протекает с юга на север по травянистой равнине у оконечности выступа монгольской территории, вклинившегося с запада на восток в территорию Маньчжурии. В 1930-е годы японские хозяева Маньчжурии рассматривали эту реку как международную границу: к востоку от реки - Маньчжурия, к западу - Монгольская Народная Республика (МНР), тогда являвшаяся протекторатом Советского Союза. Но в Монголии считали, что граница должна проходить в десяти милях к востоку от реки, примерно параллельно ей, поблизости от небольшой деревни Номонхан. Хотя точное положение границы не имело большого значения для монгольских кочевников, в течение столетий водивших свои стада через реку, у командования японской Квантунской Армии, оккупировавшей Маньчжурию, было другое мнение.

В апреле 1939 года майор Цудзи Масанобу, офицер штаба Квантунской Армии, сформулировал ряд "принципов урегулирования спорных вопросов" для пресечения пограничных инцидентов, которые периодически происходили на неясно определенной границе с тех пор как в 1931 году Япония оккупировала Маньчжурию и создала марионеточное государство Маньчжоу-Го. Эти принципы требовали "в случае нарушения противником границы.... уничтожать его без промедления.... Для выполнения этой задачи разрешается заходить на советскую территорию или заманивать советские войска на территорию Маньчжоу-Го.... В случаях, когда граница определена неточно, командиры подразделений, обороняющих участки границы, могут по своей инициативе принимать решение о ее переходе... в случае вооруженного столкновения сражаться следует до победы, независимо от соотношения сил и положения границы... Если противник нарушает границу, наши войска должны атаковать его храбро и решительно... не беспокоясь о последствиях, которые должны быть заботой вышестоящих штабов". Эти принципы были изложены в оперативной директиве Квантунской Армии № 1488.

В середине мая 1939 года командир 23-й дивизии Квантунской Армии генерал-лейтенант Комацубара Мититаро, ответственный за оборону района реки Халха, проводил совещание с офицерами своего штаба относительно применения принципов, изложенных в этой директиве, когда пришло сообщение, что отряд монгольской кавалерии перешел реку Халха в районе Номонхана. В соответствии с новыми приказами обычно осторожный Комацубара решил действовать агрессивно. Раздраженный частыми пограничными инцидентами и надеявшийся, что решительный ответ заставит монголов (и советские войска) отступить, Комацубара решил уничтожить нарушивших границу монголов. Это поспешное решение и конфликт, который оно разожгло, имели далеко идущие последствия.

Генерал Комацубара быстро начал претворять свое решение в жизнь. После ряда нерешительных стычек на границе в конце мая, он направил отряд полковника Ямагата Такемицу (около 2000 чел.), поставив задачу уничтожить советско-монгольских "нарушителей". Отряд Ямагата был сформирован из одного пехотного батальона 64-го полка 23-й дивизии, полковых артиллерийских подразделений (75-мм и 37-мм пушки) и разведывательных подразделений 23-й дивизии (одна кавалерийская рота, рота бронеавтомобилей и подразделение пехоты на грузовиках под командованием подполковника Адзума Яодзо).

Ямагата обнаружил, что части противника навели понтонный мост через реку Халха и заняли позиции менее чем в миле от Номонхана. Ямагата решил поймать противника в ловушку к востоку от реки, и приказал группе Адзумы продвинуться к югу вдоль восточного берега реки, где был мост, и отрезать советско-монгольским войскам путь к отступлению. Пехота Ямагаты при поддержке артиллерии должна была атаковать с фронта и погнать противника к реке, прямо на ожидавший его отряд Адзумы. Противник попадет в ловушку между двумя японскими отрядами и будет уничтожен.

Из-за ошибок разведки Ямагата полагал, что плацдарм у моста удерживают только монгольские пограничники и кавалерия. В действительности монголов поддерживала советская пехота, саперы, бронеавтомобили и артиллерия, в том числе батарея самоходных 76-мм пушек. Всего советско-монгольские силы насчитывали около 1000 человек.

Утром 28 мая главные силы Ямагаты атаковали советско-монгольские позиции у Номонхана. Сначала атака имела некоторый успех, и противника удалось оттеснить к мосту. Но наступление Ямагаты было остановлено, когда в бой вступила советская артиллерия и бронетехника. Вскоре японцы были вынуждены окапываться, чтобы хоть как-то защититься от огня советской артиллерии. Тем временем группа Адзумы, продвинувшись к мосту, обнаружила, что мост защищает советская пехота, бронеавтомобили и артиллерия. Советские бронеавтомобили были вооружены скорострельными 45-мм пушками, такими же как у советских танков. У Адзумы не было артиллерии и противотанкового оружия, и выбить с позиций советские войска он не имел никакой возможности. Когда наступление Ямагаты было остановлено, группа Адзумы оказалась в ловушке между двумя превосходящими ее отрядами противника.

Позже днем советский 149-й пехотный полк был переброшен на грузовиках в район боя и атаковал группу Адзумы. Ямагата, связанный боем в нескольких милях к востоку, ничем не мог помочь Адзуме. Исход был неизбежен: группа Адзумы была полностью разгромлена. Только четыре человека из нее смогли спастись ночью, остальные, включая самого подполковника Адзуму, были убиты или попали в плен. Согласно официальной истории Квантунской Армии, "чувство вины терзало сердце генерала Комацубары".

Командование Квантунской Армии, находившееся под влиянием наиболее агрессивных офицеров штаба (таких как майор Цудзи) приняло решение отомстить за этот разгром крупномасштабным наземным и воздушным наступлением через реку Халха, на территорию, являвшуюся неоспоримо монгольской. Основой ударной группировки стала 23-я дивизия Комацубары, усиленная одним полком из элитной 7-й дивизии. Также в наступлении было задействовано несколько сотен боевых самолетов и отдельная танковая бригада (единственная в Квантунской Армии). Но подготовка японцев к наступлению была обнаружена противником, и советское командование направило в этот район сильные подкрепления, из которых была сформирована 1-я армейская группа под командованием тогда еще малоизвестного Георгия Жукова. Японское наступление в начале июля 1939 года было отражено Жуковым, обе стороны понесли большие потери.

Квантунская Армия продолжала эскалацию конфликта, но каждый раз японцев останавливали все более усиливавшиеся советские войска. Иосиф Сталин решил направить Жукову еще больше подкреплений, и в августе 1939 советские войска провели решительное контрнаступление, разгромив японскую группировку. Боевые действия продолжались до середины сентября.

Этот конфликт не был обычной пограничной стычкой. Почти 100 000 человек с обеих сторон и сотни танков и самолетов участвовали в ожесточенных сражениях в течение четырех месяцев. От 30 000 до 50 000 были убиты или ранены. Эта малая необъявленная война известна в Японии как Номонханский инцидент, а в Советском Союзе и Монголии - как сражение на Халхин-Голе. Цудзи и Жуков играли важную роль во Второй Мировой Войне и после нее - Цудзи получил печальную известность в войне на Тихом Океане, а в послевоенной Японии был членом парламента. Жуков прославился как архитектор победы над нацистской Германией, а после войны был министром обороны СССР.

Еще более удивительно то, что этот малоизвестный конфликт, случившийся в далекой Азии, помог проложить путь к вторжению Гитлера в Польшу - и всему тому, что последовало за ним. И действительно, самый напряженный этап сражения на Халхин-Голе в точности совпал с заключением советско-германского Пакта о ненападении (23 августа 1939 года), что дало Гитлеру зеленый свет к вторжению в Польшу, ставшему началом Второй Мировой Войны. Это было не просто совпадение. Номонханский инцидент прямо связан с Пактом Молотова - Риббентропа и началом войны в Европе. Этот пакт убедил Гитлера, что ему не придется сражаться кроме Англии и Франции еще и с Советским Союзом, и фюрер решился напасть на Польшу. Пакт (временно) позволил СССР не участвовать в войне в Европе, и не позволил Японии рассчитывать на помощь Германии. Это дало Сталину свободу для решительных действий в конфликте у Халхин-Гола - что он и сделал.

И все же в исторических работах о начале Второй Мировой Войны редко упоминается о советско-японском конфликте и его связи с войной в Европе. Эта книга не претендует на полное переосмысление тех событий. Однако, в ней предполагается, что такая небольшая, но важная их часть как Номонханский инцидент, была недооценена в большинстве исследований причин Второй Мировой Войны. Этот тезис подтверждается документами, которые стали доступны вскоре после окончания войны, начиная с опубликованных германских, британских, французских и американских дипломатических документов. Сборник The Documents of German foreign policy ("Документы по германской международной политике") предоставляет особенно важную возможность ознакомиться с материалами секретных советско-германских переговоров, которые привели к заключению Пакта Молотова - Риббентропа. Эти сведения советское правительство десятилетиями пыталось отрицать и скрывать. Военно-исторический отдел американских оккупационных войск в Японии содержит около двухсот томов документов о действиях японских войск в Маньчжурии, включая множество касающихся непосредственно Номонханского инцидента. Эти монографии в основном были подготовлены бывшими японскими офицерами и переведены на английский язык американскими оккупационными властями, они позволяют рассмотреть ранний этап конфликта, и демонстрируют, что он был спровоцирован японцами. В сборнике The Proceedings of the International Military Tribunal for the Far East приводятся обвинения в агрессии на Халхин-Голе, предъявленные Советским Союзом в адрес Японии.

Около 40 лет назад я привел доказательства из этих источников в своей докторской диссертации, чтобы аргументировать связь между Номонханским инцидентом, Пактом Молотова - Риббентропа и началом войны в Европе. Тогда я еще не знал японского языка, и, в отсутствие надежных официальных советских документов, я подкрепил свое объяснение советской международной политики анализом публикаций Коминтерна того времени. Спустя три года после получения докторской степени, я работал в университете штата Пеннсильвания, и мне повезло получить грант от Японского Фонда, что позволило мне провести год в Токио, изучая японский язык и продолжая исследование сражения у Халхин-Гола. Это привело меня к мысли написать более подробную и документированную версию моего исследования, которая, однако, долгое время оставалась неопубликованной. Несколько лет спустя я оставил университет и занял должность специалиста по русским военным и политическим вопросам в Научно-Исследовательском Управлении Библиотеки Конгресса, где проработал 30 лет.

Позже я решил вернуться к работе над Номонханским инцидентом. Этому помог тот факт, что в пост-советской России было рассекречено и издано много документов советской эры, которые не только подтверждали, но и дополняли мою интерпретацию влияния Номонханского инцидента на советскую международную и военную политику. В дополнение к официальному двухтомному изданию "Документов внешней политики. 1939 год" и таким сборникам документов как "Год кризиса 1938-39" и "1941 год. Документы", были изданы сборники документов из архивов КПСС, различных правительственных министерств и разведслужб, несмотря на усилия режима Владимира Путина остановить этот поток разоблачений и спасти репутацию советской международной политики.

Мысль о связи между Номонханским инцидентом и Пактом о ненападении, однако, все еще не получила достаточного внимания ученых. Две изданных монографии на английском языке на тему Халхин-Гола (Alvin D. Coox "Nomonhan: Japan against Russia, 1939" и Edward J. Drea "Nomonhan, Japanese-Soviet Tactical Combat, 1939" ) рассматривают Номонханский инцидент как военный эпизод в Восточной Азии, игнорируя его связь с войной в Европе. Многие японские и русские историки писали об этом конфликте. Однако японские авторы не проявляют особого интереса к сложностям европейской дипломатии. А в путинской России тема Пакта Молотова - Риббентропа остается весьма чувствительной (если не сказать - опасной) для российских историков. В большинстве американских и европейских исторических исследований этот советско-японский конфликт игнорируется или о нем упоминается лишь кратко. В некоторых работах имеются отсылки к возможной связи между Номонханским инцидентом и советско-германским пактом, но нигде эта мысль не развита полностью. Эта книга написана с целью восполнить этот пробел.

Организационная структура этой книги хронологическая, но не линейная. Она должна рассказать две истории: военную историю советско-японского конфликта на границе Монголии и Маньчжоу-Го, и дипломатическую историю пути к войне в Европе. Чтобы избежать создания неуклюжего двухголового монстра, повествование переключается туда и обратно между боями на Халхин-Голе и дипломатическими и политическими маневрами великих держав, освещая взаимосвязь между этими событиями. Анализ событий не останавливается в сентябре 1939 года, когда закончились бои на Халхин-Голе и началась война в Европе. Советско-японский конфликт повлиял на решения Токио и Москвы в 1941 году - решение Японии начать войну с США и победу Красной Армии в битве под Москвой - решения, повлиявшие на исход войны. Понимание значимости Номонханского инцидента в широком геополитическом контексте проливает новый свет и способствует более полному пониманию событий Второй Мировой Войны. Можно сказать, что Халхин-Гол - самое важное сражение Второй Мировой Войны, о котором большинство людей (за пределами Японии и России) никогда не слышали.

Глава 1

Наследие прошлого

Война и революция

1853 год был судьбоносным для Японии и России. Едва ли кто-то мог предсказать, что события, произошедшие в том году, приведут обе этих страны на путь, ведущий к войне полвека спустя. В 1853 году американская эскадра "черных кораблей" коммодора Мэтью Перри властно вошла в Токийский залив, предвещая конец старой феодальной Японии и путь к поспешной модернизации, блестящий успех японцев в которой станет одним из чудес современного мира. В 1853 году Россия вторглась в контролируемые Турцией Дунайские княжества, что стало началом Крымской войны, в которой англо-французские войска нанесли поражение русской армии на ее земле. Это поражение также подстегнуло модернизацию. Временная дипломатическая изоляция России в Европе также заставила царское правительство направить внимание на Азию, чтобы восстановить свой статус великой державы.

Экспансия России в Азию началась еще в XVI столетии, и продолжалась на восток, пока через сто лет не была остановлена маньчжурскими правителями Китая. Россия была вынуждена ограничиться слабо населенным побережьем северной части Тихого океана. Но в XIX веке Маньчжурская империя вошла в период тяжелого упадка, и подверглась агрессии европейских империалистических держав с моря и давлению России из внутренней Азии.

Лишь через несколько лет после поражения в Крымской войне Россия вынудила маньчжурскую династию подписать Айгунский (1858) и Пекинский (1860) договоры, по которым Китай уступал России большие территории к северу от Амура и к востоку от реки Уссури. После этого Россия начала оказывать все большее давление на слабеющую власть Китая над Маньчжурией и Кореей, и эта политика лишь усилилась со строительством Транссибирской железнодорожной магистрали. Стремление царского правительства завладеть Маньчжурией и Кореей вызвало подозрения и враждебность не только со стороны традиционных западных соперников России, но и у нового конкурента в борьбе за власть в Восточной Азии - Японской Империи.

С самого начала установления новой власти в Японии, ее правители были решительно настроены отвоевать для своей нации место среди великих держав. Логика геополитики диктовала, что если Японии необходимо расширять свои владения, это предстоит делать прежде всего на север и запад - за счет слабеющей Китайской Империи и в соперничестве с Россией. Это стало ясно в ходе Японо-Китайской войны, в которой Япония успешно отобрала у Китая Корею и южную Маньчжурию. Но Россия вмешалась и лишила Японию одного из самых важных плодов победы над Китаем - Квантунского полуострова в южной Маньчжурии. Позже Россия еще больше испортила отношения с Японией, когда сама захватила этот полуостров (в 1898 году), в 1900 оккупировала остальную Маньчжурию и все более усиливала экономическое, политическое и военное проникновение в Корею.

В Токио на эту экспансию России смотрели с гневом и тревогой. Россия не только вторглась в регион, который Япония считала своей сферой влияния, но своим проникновением в Корею угрожала тому, что японцы считали своим жизненно важным оборонительным периметром. Заключив в 1902 году военный союз с Великобританией, Япония попыталась достигнуть соглашения с Россией по разделению сфер влияния в северо-восточном Китае. Русские потребовали себе всю Маньчжурию, а Японии были согласны уступить лишь южную Корею. Северная Корея должна была стать буферной зоной между сферами влияния. Япония сочла эти условия неприемлемыми, и решилась на войну. В этой войне, похожей на схватку Давида и Голиафа, японцы, еще полвека назад полагавшиеся на мечи и луки, изумили мир, победив огромного врага.

По Портсмутскому договору 1905 года Россия признавала исключительные политические, военные и экономические интересы Японии в Корее и уступала Японии право аренды (у Китая) оконечности Квантунского полуострова, названной японцами Квантунской арендной территорией. Также Россия уступала Японии южную половину острова Сахалин и 150-мильный участок Южно-Маньчжурской железной дороги. Обе стороны соглашались вывести войска из Маньчжурии (ставшей основным полем боя) и вернуть эту провинцию - временно - под власть китайской администрации.

Стратегически важная Квантунская арендная территория господствовала над подходами с моря к Пекину, на ней находились порт Дайрен и военно-морская база Порт-Артур. В 1919 году на базе гарнизона арендной территории была создана особая военная группировка - Квантунская Армия. Позже Квантунская Армия станет острием японской экспансии в Китае.

Менее чем через два года после завершения Русско-Японской войны, Россия и Япония заключили секретный договор, в котором Корея признавалась японской сферой влияния. В ответ Япония признавала влияние России во Внешней Монголии. Маньчжурия была поделена примерно пополам, южная часть вошла в японскую сферу влияния, северная - в русскую. Такое дипломатическое сотрудничество между странами, еще недавно находившимися в состоянии войны, стало возможно частично благодаря тому, что международная политика России снова вернулась к европейским интересам. Кроме того, и Россия и Япония подозрительно относились к азиатским амбициям европейских держав и США. Наконец ожидаемый в скором времени окончательный развал Китайской империи позволял предположить, что и Россия и Япония получат достаточно китайских территорий, чтобы удовлетворить свои империалистические амбиции. Русско-японское сотрудничество оплачивалось за счет Китая. И, конечно, ни Россия, ни Япония не спрашивали мнения своих жертв. В 1910 году Япония формально аннексировала Корею. Год спустя правители Внешней Монголии с помощью русских агентов и русского оружия объявили независимость Внешней Монголии от Китая. К 1912 году Внешняя Монголия фактически стала протекторатом России.

Оставался вопрос Маньчжурии. С ослаблением центральной власти в Китае казалось неизбежным, что русские и японские войска, наступая с противоположных направлений, встретятся и, возможно, вступят в бой где-то в центральной Маньчжурии. Но в 1914 году в Европе началась Великая Война, а позже в России случилась революция и гражданская война. И когда японские войска наконец столкнулись с русскими в 1930-х годах, они встретились не в центральной Маньчжурии, а во многих сотнях миль к северу и западу, на границе Маньчжурии и Внешней Монголии.

Во втором десятилетии XX века сложились исключительно удачные возможности для японской экспансии. Разрушительный синдром конца династии в Китае вошел в критическую стадию в 1911-12 годах с началом революции и отречением Маньчжурской династии. Позже, когда "Большая Игра" в Китае, казалось, достигла наивысшей точки, Европа погрузилась в великую бойню 1914-18, в результате чего германские колонии в Китае и Тихом Океане попали в руки японцев, а влияние Англии и Франции, полностью поглощенных войной в Европе, стало ослабевать. Российская Империя рухнула не менее драматично, чем китайская, в огне революции 1917 года и последовавшей гражданской войны. В течение нескольких лет почти все традиционные соперники Японии - за примечательным исключением Соединенных Штатов - были серьезно ослаблены, парализованы или уничтожены.

Эти события придали новую смелость континентальным амбициям Токио. В 1915 году Япония предъявила Китаю "21 требование", но эта неуклюжая попытка превратить Китай в вассальное государство возбудила сильные антияпонские настроения в среде китайских националистов, а в глазах всего мира Япония стала выглядеть агрессором, нападающим на беспомощный Китай - этот образ еще долгие годы будет портить отношения Японии с Западом.

Интервенция Японии в Сибирь во время гражданской войны в России, была еще более масштабной и дорогостоящей неудачей. Япония направила на русский Дальний Восток около 70 000 солдат - крупнейший контингент иностранных войск в ходе интервенции в России. Эта "сибирская экспедиция" принесла Японии мало выгоды и славы, но дала некоторые плоды - в основном горькие. Вмешательство Японии продлило гражданскую войну в России, в которой погибло около 13 миллионов человек. Интервенция дала немного боевого опыта японской армии, но благодаря ей некоторые молодые офицеры - будущие командиры Квантунской Армии - познакомились с миром политических манипуляций, интриг, мятежей и провокаций. Все это они позже применят в Маньчжурии. Японские войска оставались на русском Дальнем Востоке до 1922 года, к тому времени стало ясно, что большевики прочно удерживают власть в России, и надеждам японцев на захват русского Дальнего Востока не суждено сбыться.

Вывод японских войск с территории России был первым шагом в советско-японской разрядке напряженности. Три года спустя Япония и Советский Союз пришли к соглашению путем переговоров - Япония выводила войска с северного Сахалина, а СССР признавал японские коммерческие интересы на северном Сахалине и дальневосточном побережье, между обеими странами устанавливались формальные дипломатические отношения.

Глубокая враждебность японских властей к коммунизму и серьезные опасения советского правительства относительно имперских амбиций Японии в северо-восточной Азии никуда не исчезли. Но следующие пять лет советско-японские отношения были "вполне приличными". С 1925 до 1930-х гг. самым большим (во всех смыслах) вопросом в отношениях между Японией и СССР оставался Китай. И в эти годы влияние китайского вопроса на советско-японские отношения не было полностью негативным.

И Япония и СССР чувствовали угрозу в подъеме воинственного китайского национализма, требовавшего отказа от ненавистных "неравных договоров" и изгнания из Китая всех империалистов, будь они японцами, русскими или европейцами. Победа лидера китайских националистов Чан Кайши над китайскими коммунистами (которые были почти полностью уничтожены) в 1927-28 гг. привела к разрыву дипломатических отношений СССР с правительством китайских националистов в Нанкине. После этого националисты пытались захватить Пекин, традиционную столицу Китая. В 1927-28 гг. японские войска дважды входили на территорию Китая, временно блокируя наступление войск Чан Кайши. Москва не протестовала против этих действий японцев.

Токио также не протестовал против советской военной операции в Маньчжурии, направленной против китайских националистов. "Молодой Маршал" Чжан Сюэлян, правитель Маньчжурии, в 1928 году при поддержке Чан Кайши начал энергичную кампанию, направленную против коммунистов и советского влияния, а в июле 1929 захватил принадлежавшую СССР Китайско-Восточную Железную Дорогу (КВЖД), арестовав обслуживавших ее советских специалистов. Красная Армия вторглась на территорию Маньчжурии, разбила плохо вооруженные войска Чжан Сюэляна, и заставила "Молодого Маршала" вернуться к ранее существовавшему положению, после чего советские войска вышли из Маньчжурии. Японское правительство (в котором тогда еще не преобладали военные) сохраняло благожелательный нейтралитет.

Но уже к концу 1920-х гг. в Японии поднимались ветра политических перемен, яростного национализма и милитаризма,а в следующем десятилетии им предстояло достигнуть ураганной силы. В то же самое время "Сталинская индустриальная революция", начинавшаяся в СССР, радикальным образом изменит страну в экономическом, политическом и военном плане.

Индустриальная революция Сталина

В 1928 году Иосиф Сталин вышел победителем из борьбы за власть 1920-х гг., и быстро начал преобразование Советской России, проводя политику принудительной коллективизации сельского хозяйства, быстрой индустриализации и беспощадных репрессий. С точки зрения Сталина коллективизация была необходима, чтобы поставить сельское хозяйство под контроль государства и заставить его поддерживать промышленную политику. Быстрая индустриализация, по мнению Сталина, была необходима не только для модернизации экономики, но и для выживания страны. В первом пятилетнем плане упор делался не на военную продукцию, а на строительство промышленности основных средств производства и промышленной инфраструктуры. Но он заложил основу последующей милитаризации советской экономики. В знаменитой речи, которую произнес Сталин перед работниками предприятий, побуждая завершить первую пятилетку в четыре года, он предупреждал:

"Иногда спрашивают, нельзя ли немного сбавить темп... Нет, товарищи, это невозможно! Темп индустриализации сбавлять нельзя! Напротив, мы должны ускорить его. Сбавить темп означает отстать. А отстающих бьют... Одной особенностью истории старой России было то, что ее все время били за ее отсталость... Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут".

План был основан на мирных (в краткосрочной перспективе) отношениях и экономическом сотрудничестве с капиталистическими государствами, но также предусматривал конфликт с враждебными капиталистическими силами. План создавался в лучшие годы Веймарской Республики в Германии и краткий период расцвета парламентаризма в Японии. Однако к концу первой пятилетки весь капиталистический мир содрогнулся в агонии тяжелейшей экономической депрессии в истории, фашизм шел победным маршем по Евразии, японские армии в Маньчжурии угрожали слабо защищенной трехтысячемильной границе СССР на Дальнем Востоке, и оставалось 30 дней до того, как Адольф Гитлер будет назначен рейхсканцлером Германии.

Когда первая пятилетка официально была объявлена завершенной в декабре 1932 года, выработка электроэнергии в СССР увеличилась на 165 процентов, добыча угля на 81 процент, нефти на 83 процента, производство железа и стали на 112 и 47 процентов соответственно. Оценки первой пятилетки разнятся в зависимости от того, подчеркиваются ли ее значительные достижения - валовая продукция промышленности более чем удвоилась за четыре года, или ошеломляющая цена этих достижений, за которые пришлось платить человеческими жизнями, или такие долговременные последствия индустриализации, как создание промышленной базы, благодаря которой стало возможно нанести поражение нацистским армиям во Второй Мировой Войне. Но даже многие из тех, кто враждебно настроен к СССР и испытывает отвращение к методам Сталина, признают, что достижения индустриализации были велики.

Для многих современников советские экономические достижения выглядели еще более впечатляющими по сравнению с почти полной парализацией капиталистической экономики. Консервативные политические и экономические лидеры по всему миру были встревожены беспрецедентными масштабами Великой Депрессии и явно напуганы советскими достижениями - и в плане растущей промышленной мощи СССР, и тем политическим влиянием, которое оказывают советские достижения на обнищавший рабочий класс капиталистического мира. Иронично, что сам успех первой пятилетки и сопутствующая ему советская пропаганда привели не только к повышению престижа Советского Союза и коммунизма, но и к быстрому росту во многих странах агрессивных правых антикоммунистических движений, имевших целью защитить общество от красной угрозы. Эта тема хорошо известна западным историкам в контексте политики Германии и прихода к власти нацистов. В Японии подобным же образом, экономическая депрессия и ощущение угрозы большевизма, а также подъем китайского национализма, привели к тяжелым политическим последствиям.

Депрессия, ультранационализм и милитаризм в Японии

В 1927 году Япония испытала в миниатюре экономическую депрессию, которая ударит по всему миру через два года. Это было результатом неразумной кредитной системы, которая привела к цепной реакции банкротств банков, в том числе Банка Тайваня, одного из крупнейших в стране. Многие малые и средние предприятия разорились или были поглощены Дзайбацу - крупнейшими промышленными и финансовыми объединениями, господствовавшими в японской экономике. При этом урожай риса в 1927 году был необыкновенно большим - и это повторится в следующие три года. Резкое снижение рыночной цены на рис еще сильнее ухудшило положение и так обремененных тяжелыми налогами крестьян, плативших дороже всех за модернизацию Японии. Таким образом, еще за два года до обвала на Уолл-Стрит Япония уже испытывала трудные времена - и дальше становилось только хуже.

Депрессия сразу же обрушила производство шелка, вторую по важности отрасль сельского хозяйства в Японии, и важную статью экспорта. В 1930 году случился самый большой из четырех крупнейших рисовых урожаев. И так очень низкая цена на рис за четыре месяца упала еще на 33 процента. К концу 1931 года средний доход фермерского хозяйства упал примерно на 50 процентов по сравнению с и без того низким уровнем 1929 года. Осенью 1931 года ранние заморозки погубили большую часть посевов риса в пяти северо-восточных провинциях, и в регионе начался голод. Долги крестьян быстро росли, уплата налогов просрочивалась, крестьяне, впадая в отчаяние, были вынуждены продавать дочерей в публичные дома.

Когда протекционистские пошлины, введенные многими правительствами, разделили национальные экономики, международная торговля почти остановилась. Для бедной ресурсами Японии, которая была вынуждена многое покупать за рубежом и критически зависела от импорта, это имело катастрофические последствия. Положение усугублялось быстрым ростом населения Японии, вследствие которого каждый год почти полмиллиона новых рабочих отправлялись на рынок труда.

Премьер-министр Хамагути Осати, как и большинство его коллег в других странах, был не готов к такому экономическому кризису. По политическим взглядам либерал, но проводивший консервативную экономическую политику, Хамагути пришел к власти в июле 1929 года и пытался поддерживать сбалансированный бюджет и сокращать государственные расходы, особенно большие траты на армию и агрессивную внешнюю политику, которую проводил его предшественник генерал Танака Гиити. Хамагути сократил жалованье чиновников правительства на 10 процентов, уменьшил военные расходы и вернул японскую йену к золотому стандарту, от которого отказались во время Первой Мировой Войны. Такие меры жесткой бюджетной экономии были обычным ответом правительств того времени на экономическую депрессию и проводились по всему миру. Но они лишь усугубляли депрессию в Японии, как и повсюду. Неспособность правительства справиться с экономическим кризисом стала очевидной.

Эта неспособность усугублялась политическими ошибками. "Правящие партии в парламенте сами себе копали могилы", писал историк Ричард Сторри. Каждая из двух крупнейших политических партий поддерживалась одним из огромных (и вызывавших все большее возмущение в обществе) концернов-дзайбацу - "Мицубиси" и "Мицуи". Подкупы во время выборов могли быть превзойдены только "подарками", которые политики получали от заинтересованных представителей крупного бизнеса. На правящую партию неизбежно сыпались обвинения в коррупции со стороны оппозиции, которая, в свою очередь, также была уязвима к тем же обвинениям. Заседания парламента иногда переходили в шумные драки. Это оскорбляло японское общественное мнение, которое ценило благопристойность и хотя бы видимость гармонии, и все больше подрывало авторитет и престиж парламента и самой идеи парламентской демократии.

Погрязшие в скандалах и коррупции политические партии и неспособность правительства справиться с экономическим кризисом - уже одного этого могло быть достаточно, чтобы похоронить хрупкий эксперимент парламентской демократии в Японии. Но идеальный шторм, который привел Японию к диктатуре, войне, и в конце концов, к гибели, подпитывался еще и ультранационализмом, милитаризмом и международными кризисами.

В первой половине XX столетия в новой Японской Императорской Армии господствовали представители сословия самураев. Но уже в 1920-е годы это господство поколебалось. К 1927 году до 30 процентов младших офицеров были не самурайского происхождения - сыновья крестьян и торговцев. Из этих сословий вышли сотни офицеров, чувствительных к тяжелому экономическому положению бедных слоев населения. И, несмотря на императорский запрет на участие офицеров в политике, именно эти офицеры оказались особенно восприимчивы к ультранационалистической пропаганде, агитации, склонности к заговорам и даже мятежу. Нездоровая политическая, экономическая и социальная обстановка в Японии усугублялась растущим чувством тревоги относительно событий в Китае и Советском Союзе, но в 1920-е годы это только назревало и стало изливаться вспышками насилия лишь с 1930 года.

В 1930 правительство Хамагути вызвало враждебность японских военных кругов и националистов, уступив давлению США на Лондонской военно-морской конференции и согласившись на соотношение 10:10:6 для американских, британских и японских тяжелых крейсеров соответственно, несмотря на то, что против этого яростно возражали японский Морской Генеральный Штаб, Высший Военный Совет, Государственный Тайный Совет, основная оппозиционная партия, бесчисленные общества националистов и значительная часть популярной прессы. Хамагути, проявив незаурядное упорство, ратифицировал Лондонский Военно-Морской договор - но за это ему дорого пришлось заплатить. По словам японского историка Йосихаси Такехико "упорная настойчивость Хамагути вызвала такую ожесточенную реакцию со стороны его оппонентов, что в долгосрочной перспективе делу парламентской демократии в Японии был нанесен тяжелейший удар, от которого она так и не восстановилась до самого поражения Японии в 1945".

Через несколько месяцев после ратификации договора адмиралы, поддержавшие решение правительства, были отправлены в отставку под давлением националистически настроенных кругов флотского командования. 14 ноября 1930 года, всего через шесть недель после ратификации, Хамагути был смертельно ранен выстрелом молодого "патриота", члена одного из ультранационалистических обществ, так ненавидевших политику премьер-министра. Это было лишь первое из целой серии убийств и попыток переворота, из-за которых американский журналист в Японии охарактеризовал ситуацию как "власть через убийство".

Высшее военное командование в конце концов нашло более простой способ взять правительство под свой контроль. По императорскому указу от 1900 года посты военного и военно-морского министров должны были занимать генералы и адмиралы, находящиеся на действительной службе. Таким образом, армия или флот могли заставить правительство уйти в отставку, просто выведя из его состава военного или военно-морского министра и отказываясь назначить нового. В 1930-е годы это фактически привело гражданское правительство под контроль военных. Вскоре генералы и адмиралы сами стали возглавлять правительство.

Обычно правление военных - не говоря уже о военной диктатуре - ассоциируется со строгой дисциплиной. Именно такой дисциплины военные власти Японии добивались от гражданского населения. Но в среде самих военных существовало особенное, характерное для японской армии явление, известное как гекокудзё. Буквально это означает "управление снизу", а в более широком смысле - узурпация и применение власти подчиненными. Именно проявление гекокудзё стало причиной вовлечения Японии в конфликт на Халхин-Голе, и одной из причин, приведших Японию к войне с США.

Гекокудзё частично происходило из традиции с большим почтением относиться к людям высокого социального статуса и преклонного возраста, вследствие чего такие люди часто назначались на посты, наделявшие их номинальной властью, независимо от их способностей. Но настоящая власть осуществлялась их непосредственными подчиненными - "снизу". Эта тенденция усилилась, когда в Японии начался процесс стремительной модернизации, и внезапно оказались очень востребованы специальные знания и технические навыки, которыми отнюдь не часто обладали почтенные старые сановники и отпрыски знатных родов, занимавшие многие важные посты. Особенно это было характерно для армии. Эта традиция взращивала сильное чувство самоуверенности у молодых штабных офицеров, считавших себя проводниками высшей военной власти.

Эти штабные офицеры среднего звена стали важную роль в военной политике. Многие из них учились в военных школах с 12-13 лет. Следующим шагом была Национальная Военная Академия, выпускавшая каждый год около 500 молодых лейтенантов. Потом эти молодые офицеры проводили несколько лет на строевой службе, после чего около 50 наиболее способных из них отбирались для поступления в Высшую Военную Академию Императорской Армии. Ее выпускники были элитой армии, они занимали важные штабные посты и в перспективе могли получить генеральские звания. В образовании и подготовке офицеров упор делался на преобладание боевого духа над материальными факторами и логическим мышлением. Частично это было наследием Японо-Китайской и Русско-Японской войн, в которых японская армия одержала победу, несмотря на то, что уступала противнику в численности. Высшее командование армии придерживалось мнения, что боевой дух и духовная сила - самурайский дух Бусидо - в большей степени, чем материальная сила, являются ключом к победе. Однако, опыт Японии в этих двух войнах мог быть неприменим в борьбе с армией, качественно сравнимой с японской. Японская военная доктрина и подготовка игнорировали этот факт.

Учебная программа Военной Академии, касавшаяся стратегии и тактики, страдала искажениями в ином плане, сосредоточившись больше на сложной стратегии, которая могла бы пригодиться молодым офицерам только через 20-30 лет, когда они станут командирами дивизий, чем на тактике, полезной для командира пехотного взвода или роты. Подобным же образом, в Высшей Военной Академии упор делался больше на подготовку к командованию целыми армиями, чем на управлении средними подразделениями. Таким образом, армия готовила офицеров мыслить категориями ответственности, значительно превосходящей ту, что соответствовала их званию. Это еще больше усиливало тенденцию к гекокудзё. В результате, как писал японский историк Фудзивара Акира, "сложилась ситуация, когда влияние этих штабных офицеров среднего звена постоянно росло, пока к концу 1930-х годов они не заняли важнейшие позиции в процессе принятия решений. В результате, чувство превосходства и догматизма, иррациональности и безрассудной агрессивности, порожденное их военной подготовкой, стало господствовать в военной политике".

Штабные офицеры японской Квантунской Армии, расположенной в южной Маньчжурии, воплощали гекокудзё в крайней форме. Маньчжурия была экономически очень привлекательна для Японии. В 1920-е годы Япония импортировала из Маньчжурии большое количество сои, муки, отрубей и других продуктов, и все большее количество угля, железной руды и древесины.

Ночью 18 сентября 1931 года группа штабных офицеров Квантунской Армии организовала взрыв на Южно-Маньчжурской железной дороге, управляемой японцами. Эту провокацию они использовали как повод для заранее запланированного вторжения в Маньчжурию. Через несколько месяцев японские войска оккупировали всю Маньчжурию и организовали там марионеточное государство Маньчжоу-Го, номинально управляемое императором Пу И, но полностью контролируемое Квантунской Армией.

Во множестве работ подробно сообщается о заговоре штабных офицеров Квантунской Армии, соучастии в нем старших офицеров Генерального Штаба в Токио, ночном нападении Квантунской Армии на китайские казармы в Мукдене, быстром расширении зоны боевых действий в Южной Маньчжурии, и, наконец, о неспособности японского правительства остановить или хотя бы замедлить наступление Квантунской Армии в Маньчжурии, перед лицом открытого неповиновения армии и явного соучастия или сочувствия ее действиям со стороны многих старших офицеров в Генеральном Штабе и военном министерстве. После Маньчжурского инцидента выражением "Квантунская Армия" в японских армейских кругах стали называть все случаи игнорирования войсками приказов центральных властей.

Тот факт, что Маньчжурский инцидент является важным событием мировой истории, неоспорим. Некоторые историки считают его первым шагом к началу войны на Тихом Океане. В этой книге рассматривается прежде всего влияние японской оккупации Маньчжурии на советско-японские отношения и развитие конфликта между этими державами.

Ухудшение советско-японских отношений

Оккупация японскими войсками Маньчжурии решительно изменила отношения Японии с Советским Союзом. На севере и востоке Маньчжурии проходила длинная граница с советским Дальним Востоком. На западе с Маньчжурией граничила Монгольская Народная Республика. Японская империя внезапно - и путем вооруженного насилия - заполучила трехтысячемильную границу с Советским Союзом.

В конце 1931 и начале 1932 года, когда шли японские военные операции в Маньчжурии, Сталин, хорошо зная о военной слабости советского Дальнего Востока, занял позицию строгого нейтралитета. СССР не только не стал мешать японцам, но Красная Армия воздержалась даже от демонстрации силы у границы. Москва также отказалась участвовать в комиссии Лиги Наций, расследовавшей конфликт, и запретила членам комиссии пересекать советскую территорию на путь в Маньчжурию. Советское умиротворение Японии зашло еще дальше. В декабре 1931 года нарком иностранных дел Литвинов предложил заключить с Японией пакт о ненападении, но в Токио это предложение отвергли. Почувствовав робость со стороны СССР, японцы потребовали - и получили - разрешение перевозить свои войска по КВЖД, принадлежавшей Советскому Союзу. При этом Москва запретила использовать КВЖД китайским войскам, чтобы избежать обвинения со стороны Японии в нарушении нейтралитета. Уступка японскому требованию не только подрывала советский "нейтралитет", но и помогала японскому вторжению, из-за которого все больше возрастала угроза советским границам. И в качестве последнего унижения японцы отказались платить Советскому Союзу за использование КВЖД, и вскоре задолжали КВЖД миллионы рублей (в 1936 году Москва вышла из этого неловкого положения и избавилась от источника потенциального конфликта, продав КВЖД Японии). Баланс сил в Восточной Азии и восприятие этого баланса значительно изменились - и отнюдь не в пользу СССР.

К середине 1932 года японские войска разгромили все организованное вооруженное сопротивление в Маньчжурии. Японская армия понесла некоторые потери, но не была обескровлена. Некоторым японским политическим и военным деятелям показалось, что настало подходящее время решительно покончить с русской угрозой, пока оборона советского Дальнего Востока была относительно слаба. В обсуждении этой темы в правительстве несколько высокопоставленных японских генералов решительно поддержали предложение о быстрой превентивной войне против СССР. Эти сенсационные новости попали в японскую прессу. Это были не просто пустые разговоры. Военный министр Японии генерал Араки Садао с энтузиазмом поддержал эту идею. Араки служил в Сибири во время гражданской войны в России, и после этого испытывал отвращение к большевизму. Араки и несколько разделявших его мнение высокопоставленных офицеров из Генерального Штаба и военного министерства открыто говорили о неизбежности и желательности войны с Советским Союзом. Эти разговоры также попали в японскую прессу и вызвали приступ военного психоза. Советский посол в Японии выразил свою тревогу, отправив серию срочных телеграм в Москву. Американский и британский послы информировали свои правительства о возможной угрозе войны. О вероятности войны сообщалось в газетах от Мукдена до Москвы и Милуоки. Требование сторонников Араки о немедленной войне против СССР вызвало серьезные - и засекреченные - политические дебаты в Генеральном Штабе. Большая часть старших офицеров Генерального Штаба все же выступили против войны, и в мае 1933 предложение Араки - снова секретно - было отвергнуто. Но угрозу войны обсуждали в обществе еще целый год. Советские попытки улучшить отношения с Японией были отвергнуты в Токио. Как сказал японский поверенный в делах в Москве в разговоре с британским послом в ноябре 1932 года: "Советско-японские отношения хороши, но японо-советские отношения не столь хороши".

Существовали важные причины, почему трехтысячемильную советско-японскую границу в 1930-е годы часто называли "плохо обозначенной". Еще в 1850-е годы Корея, Маньчжурия, Внешняя и Внутренняя Монголия, Приморье и огромное пространство Восточной Сибири, формирующее бассейн реки Амур - все это были части Китайской Империи или, как в случае с Кореей, вассальные государства, признававшие сюзеренитет Пекина. Границы между этими территориями были не всегда точными, и, чаще всего, не являлись государственными. Это изменилось в 1858-60 гг. когда Китай был вынужден уступить Приморье и Забайкалье России. Новая русско-китайская граница проходила в основном по реке Амур на восток до ее слияния с рекой Уссури, далее к югу вдоль рек Уссури и Сунгача до озера Ханка и далее, до пункта, где соединяются границы русского Приморья, Кореи и и Маньчжурии.

Однако новые границы были определены довольно неясно. Как было сказано в договоре, китайской границей являются южный и западный берега рек Амур, Уссури и Сунгача, а русской - северный и восточный берега. В результате этого сами реки фактически стали нейтральной территорией, и ничего не было сказано о принадлежности сотен островов на этих реках. На крайнем южном участке новой границы не было подходящих рек, чтобы использовать их в качестве границы. Границы проводились по часто неточным картам участников переговоров, по пустошам, болотам и горным хребтам. На основе этих карт были установлены деревянные пограничные знаки. Однако многие обозначения на картах были неясны, а из-за природных условий многие пограничные знаки были потеряны. В некоторых отдаленных районах не было установлено никаких знаков. Поэтому, когда Япония захватила Маньчжурию в 1931 году, граница с СССР во многих местах была спорной.

Япония несколько раз предлагала Советскому Союзу создать комиссию для демаркации точной государственной границы. Москва отвергла эти предложения, заметив (не без сарказма), что пограничные вопросы могут быть решены наилучшим образом, если японцы вернутся в Японию. В таких условиях не удивительно, что стали возникать пограничные споры. Всего нарушений границы о которых сообщалось с одной или другой стороны, в период с 1932 до 1939 было более тысячи. Эти нарушения разнились от комических случаев (обвинение советских пограничников в краже рыбы из сетей маньчжурских рыбаков) до кровавых конфликтов. Наиболее крупные пограничные стычки, произошедшие в 1937, 1938 и особенно в 1939 годах будут рассмотрены в этой книге более подробно.

Согласно японским военным источникам, пока Квантунская Армия подавляла последние очаги вооруженного сопротивления китайцев в Маньчжурии, Советский Союз начал укреплять свою оборону на Дальнем Востоке. К тому времени, когда японские войска обратили свое внимание на границу с Советским Союзом, последний уже добился значительного прогресса в укреплении обороны. Советские меры включали постройку второй колеи Транссибирской магистрали, крупномасштабное строительство оборонительных сооружений, увеличение числа пограничных гарнизонов с двух или трех в 1932 до двадцати в 1934, и переселение жителей пограничных территорий.

В ответ японцы начали строить свои оборонительные сооружения. Кроме того, в Маньчжурии началось строительство новых железных дорог, в большей степени следовавшее военным критериям, чем экономическим. Это был важный аспект японской программы по обороне и развитию Маньчжурии как неотъемлемой части Японской Империи. Добыча угля и железной руды в Маньчжурии удвоилась к 1939 году - минеральные богатства Маньчжурии все в большей степени шли на нужды японской промышленности. В 1936 году японское правительство объявило о намерении переселить в Маньчжурию миллион семей японских крестьян (около пяти миллионов человек) за 20-летний период. Это был план по "японизации" Маньчжурии, поддерживаемый Квантунской Армией и военным министерством.

Москва считала присутствие японских войск в Маньчжурии угрозой, которая обусловила необходимость усиления обороны советского Дальнего Востока. Японцы считали наращивание численности советских войск в регионе угрозой, вследствие чего требовалось дальнейшее усиление японских войск в Маньчжурии. Это, в свою очередь, вело к новому увеличению численности советских войск и так далее. В результате численность группировки советских войск на Дальнем Востоке выросла со 100 000 чел. в 1932 году до 570 000 чел., 2500 самолетов и 2200 танков в 1939. Численность японских войск за тот же период - с 65 000 чел. до 270 000 чел., 560 самолетов и 200 танков.

Эти цифры создают ложное впечатление значительного советского превосходства. Географические условия были в значительной степени в пользу Японии. Японские войска в Маньчжурии могли быстро получить подкрепления из метрополии, и, после 1937 года, от японских армий в северном Китае. Советские же войска на Дальнем Востоке были рассеяны на огромном пространстве в 2,4 млн квадратных миль - две трети размера континентальной территории США. И из-за большой удаленности советского Дальнего Востока от густонаселенных промышленных центров европейской России, Москва была вынуждена сделать свои войска на Дальнем Востоке настолько самодостаточными, насколько это было возможно. Транссибирская магистраль, даже с двумя колеями, была очень уязвима в случае войны с Японией, потому что длинные участки железной дороги проходили так близко к границе с Маньчжурией, что японцы легко могли перерезать ее.

Япония, вероятно, обладала полным стратегическим преимуществом над СССР на Дальнем Востоке до 1937 года. Но с июля 1937, после начала японского вторжения в Китай, баланс сил начал изменяться - факт, который многие японские высокопоставленные военные чины, особенно в Квантунской Армии, отказывались признавать. Но рассказ об этом еще впереди. Прежде чем рассмотреть влияние Второй Японо-китайской войны на советско-японские отношения, следует поставить на свои места еще несколько фрагментов, относящихся к этой картине.

Глава 2

Международное положение

Знаменитая характеристика Черчилля, данная России - "загадка, завернутая в тайну, помещённая внутрь головоломки" - хорошо описывает советскую международную политику в 1930-е годы. Дипломатия Сталина характеризуется по-разному - как стремление к мировой революции или как желание достигнуть коллективной безопасности, стремление к политике баланса сил, направленное на избежание войны, или напротив, злонамеренное разжигание войны. Сам Сталин описывается то как русский националист, то как интернационалист-революционер, то как параноик с манией величия. Возможно, одна из причин, почему дипломатия Сталина вызывает у историков столько противоречий, заключается в том, что европейская и дальневосточная политика Москвы рассматриваются как две совершенно разные сущности, почти не связанные одна с другой. В этой главе советская внешняя политика будет рассмотрена как единое целое.

Появление фашистской угрозы и Народный Фронт

Отношения Советской России с другими великими державами были изначально враждебны. С самого начала гражданской войны иностранная военная интервенция с одной стороны, с другой - убеждение Ленина и Троцкого, что революция, чтобы выжить, должна распространиться из России на Запад. После того, как иностранные армии отступили из России, оказавшись не в силах справиться с большевиками, а попытки советской России распространить революцию на Запад (в том числе и путем войны) также потерпели неудачу, два враждебных лагеря постепенно выработали способ сосуществования. Но враждебность все равно оставалась. Отношения Советского Союза с капиталистическим миром, особенно с великими державами, в 1920-е и начале 1930-х годов варьировались от терпимых до враждебных.

Это отражалось в политике, которую Москва требовала проводить от иностранных коммунистических партий - им было приказано активно противостоять правящим режимам своих стран, будь то фашистские диктатуры, монархии или буржуазные демократии. Основным инструментом, с помощью которого СССР контролировал иностранные коммунистические партии, был Коммунистический Интернационал - Коминтерн. Советские власти утверждали, что, хотя штаб Коминтерна расположен в Москве, он не контролируется советским правительством. Это, конечно, была ложь. КПСС, единственная в то время находящаяся у власти в государстве коммунистическая партия в мире, полностью господствовала в Коминтерне с самого начала.

Задолго до выборочного рассекречивания советских архивов в 1990-е годы, многое о приоритетах советской внешней политики можно было узнать, изучая инструкции Коминтерна, направляемые им иностранным коммунистическим партиям. Эти инструкции передавались не только по секретным каналам связи и на закрытых и открытых конференциях лидеров Коминтерна в Москве, но также и в публикациях Коминтерна, широко распространяемых на многих иностранных языках для коммунистов по всему миру. Самым распространенным из этих изданий был еженедельник "Инпрекор" (Интернациональная пресса и корреспонденция), издававшийся на немецком, английском и французском языках.

Все 1920-е годы и в начале 1930-х годов "Инпрекор" неделю за неделей проводил линию ортодоксальных большевиков, что основными врагами коммунистов были организации, соперничавшие с ними за популярность в среде пролетариата - профсоюзные организации и социалисты. Это начало изменяться с приходом к власти воинственных антикоммунистических партий и режимов на флангах советской России. Зимой 1932-33 годов Япония завершила завоевание Маньчжурии, а в Германии пришла к власти Национал-социалистическая партия. Появление нацистского рейха и управляемого японцами Маньчжоу-Го у западной и восточной границ СССР представляло угрозу, которую Сталин не мог игнорировать. Ответ Москвы на эту угрозу привел к отказу от проводившейся ранее политики Коминтерна. В конце 1932 года СССР снова установил дипломатические отношения с правительством Чан Кайши, которого со времени его переворота 1927 года пресса Коминтерна называла злейшим врагом коммунизма. Также в 1932 году СССР заключил пять пактов о ненападении: с Францией, Польшей, Финляндией, Эстонией и Латвией. В ноябре 1933 года Москва установила дипломатические отношения с Вашингтоном, частично, чтобы создать впечатление советско-американской солидарности против возможной японской агрессии. Год спустя СССР присоединился к Лиге Наций, которую многие годы советская пропаганда называла "лигой империалистов". В то же самое время Москва прекратила пропагандистскую кампанию против социализма, который раньше называла не иначе как "социал-фашизмом". Но, несмотря на эти перемены, цели Сталина остались по сути своей неизменны. В 1935 году, также как и в 1925, его основной задачей было предотвратить создание крупного альянса капиталистических государств, направленного против СССР.

Сталин пытался избежать войны с сильными государствами, особенно если существовала угроза перенесения боевых действий на советскую территорию. Другие цели включали ослабление капиталистических государств (в частности, путем пропаганды восстаний в их колониальных империях) и разжигание конфликтов между капиталистическими государствами. Что действительно изменилось в переходный период 1932-34 гг., так это восприятие Сталиным неизбежности международной угрозы его режиму, и средства, требовавшиеся для достижения целей, которые Сталин преследовал со времени своего прихода к власти.

Пока тянулось мрачное десятилетие 1930-х, международная обстановка для Советского Союза становилась все более угрожающей. За японским завоеванием Маньчжурии и победой нацистов в Германии последовали тревожные события во Франции. 6 февраля 1934 года правительство коалиции левых партий, имевшее значительное парламентское большинство и возглавляемое Эдуардом Даладье, было свергнуто агрессивными действиями военизированных группировок крайне правых. Хотя сама Французская республика пока не находилась в непосредственной опасности, события 6 февраля имели важные последствия. Коалиция левых партий была заменена консервативным "Национальным Правительством", которое возглавил бывший президент республики Гастон Думерг. Умеренные и левые партиии решили, что возникла угроза фашистского переворота во Франции. Их опасения отчасти были оправданы. В то время фашизм, казалось, шел по Европе победным маршем, и его неудержимое распространение угрожало создать ситуацию, которой больше всего боялись в Кремле: объединенная Европа - и Япония - заключают агрессивный антикоммунистический союз. Такая фашистская коалиция означала гибель для СССР и Сталина. Таким образом, внешняя политика получила в Москве новый приоритет. Основной задачей было сдержать распространение фашизма. Таким был международное положение, в контексте которого следует рассматривать новую политику Народного Фронта, которую стала проводить Москва.

Политика Народного Фронта часто рассматривается как попытка СССР с помощью Коминтерна создать сильный антифашистский блок или даже антифашистский военный союз - с СССР во главе. Советские лидеры и историки и их постсоветские последователи продвигают именно эту точку зрения. Однако, действия СССР противоречат этому заключению и позволяют предположить, что советские цели носили в основном оборонительный характер. То же самое можно сказать относительно договора о взаимопомощи между Францией и СССР в 1935 году. Его самая большая ценность для Москвы заключалась не в туманном обещании совместных советско-французских действий против германской угрозы, но в том, что этот договор являлся препятствием для будущего сближения Франции и Германии. В противовес коминтерновской риторике того времени эта интерпретация советской внешней политики подтверждается инструкциями, переданными из Москвы коммунистическим партиям иностранных государств.

Политика Народного Фронта в своей полной форме была официально выражена на 7-м Конгрессе Коминтерна в Москве в июле-августе 1935 года. Документы этого конгресса освещают цели Народного Фронта. Поддержка коммунистами антиколониальных освободительных движений, которая была центральной догмой большевиков с 1917 года, на конгрессе замалчивалась. В качестве жеста, адресованного Великобритании (которая особенно болезненно воспринимала советскую антиколониальную политику), не были приглашены делегаты из Индии. Вместо этого конгресс сосредоточился на сотрудничестве со "здоровыми" политическими элементами центристских и левых партий с целью противостояния фашизму.

Если бы Сталин действительно намеревался создать сильный антифашистский блок и рассматривал возможность совместных военных действий против "международного фашизма", он бы хотел, чтобы западные демократии были сильны в военном отношении и готовы к войне. Однако, инструкции, переданные европейским коммунистическим партиям в 1935 году, показывают, что Сталин не особенно беспокоился о военной готовности буржуазных демократий. Хотя он и приказал французским коммунистам прекратить их остервенелую пропагандистскую кампанию, направленную против армии и национальной обороны, он все же не приказал им полностью поддержать оборонительные планы французского правительства. Морис Торез, глава французской коммунистической партии, заявил на конгрессе, что "мы продолжим бороться во имя рабочего класса Франции против порабощения народа и против возвращения к двухлетней военной службе". И все же инструкции, которые получили французские коммунисты, были весьма умеренными по сравнению с теми, которые Москва направила коммунистическим партиям других европейских стран. В этих инструкциях объявлялось, что "коммунистические партии всех капиталистических стран должны бороться против военных расходов... против мер милитаризации, которые принимают капиталистические правительства, особенно против милитаризации молодежи".

Даже после выборов правительства Народного Фронта во Франции в мае 1936 года французская коммунистическая партия не поддержала программу перевооружения и национальной обороны. Фактически вплоть до весны 1939 года пресса Коминтерна враждебно отзывалась о военных мерах западных демократий, таких, как предложение Чемберлена о призыве в армию в мирное время.

Такое отношение Сталина к военной готовности западных демократий дало основание для более мрачной интерпретации его действий: что Сталин активно планировал вовлечь буржуазные демократии в войну против стран Оси, и, словно ловкий судья на скачках, намеренно замедлял их перевооружение против еще слабого Вермахта, чтобы война получилась более затяжной и изнурительной для обеих сторон. Несомненно, такой исход был бы очень на руку Сталину. Вероятно, любой разумный стратег на месте Сталина, если бы он оказался в том же положении, пытался бы разжечь конфликт между капиталистами-демократами и капиталистами-фашистами. Но предполагать, как некоторые авторы, что Сталин 10-15 лет непоколебимо работал над одной лишь этой целью означает недооценить гибкость сталинской дипломатии. Обоюдное уничтожение западных демократий и фашистских режимов Оси было бы идеальным событием и, вероятно, программой-максимум советской политики, но жизненно важной программой-минимум было предотвратить широкомасштабный антисоветский крестовый поход, или, лишь ненамного менее кошмарный для Сталина сценарий скоординированного нападения Германии и Японии на СССР. Разумно предположить - но это останется только предположением - что советская политика уделяла внимание и программе-максимум и программе-минимум, разделяя усилия между чем, чего Сталин надеялся когда-либо добиться, и тем, что было необходимо для выживания.

Также из документов 7-го Конгресса Коминтерна можно понять, что Сталин вполне осознавал разную остроту угрозы на то время со стороны Германии и со стороны Японии. Германская коммунистическая партия, которая в Германии, была объявлена вне закона, не получила указаний вести подрывную работу или оказывать вооруженное сопротивление нацистскому режиму. Вместо этого ей было приказано "работать внутри фашистских массовых организаций", добиваясь лучших зарплат и условий труда для рабочих масс. Почти все речи и выступления на конгрессе говорили о желании мира. Не было разговоров о превентивной войне против Гитлера. В противоположность этому лишь одна партия на конгрессе получила указания вести вооруженную борьбу - это была Китайская коммунистическая партия. КПК получила указания бороться с японскими агрессорами всеми средствами. Китайский делегат Ван Мин эмоционально говорил об "искреннем желании китайского народа взяться за оружие против японских угнетателей".

В то же самое время, в июле-августе 1935 года, вооруженные силы китайских коммунистов находились на последнем этапе своего "Великого Похода" - долгого и изнурительного отступления под ударами войск Чан Кайши, и сражались за свое существование. Тем не менее, КПК получила указания объединить силы со своим злейшим врагом Чан Кайши для противостояния японцам. Такая стратегия, если бы она достигла успеха, могла бы ускорить развитие конфликта между Китаем и Японией, и отвлечь генерала Араки Садао и его сторонников от планов нападения на Советский Союз. Полезность этих московских указаний для интересов китайской революции была вопросом проблематичным, и КПК приняла их весьма неохотно. Приоритеты 7-го Конгресса Коминтерна в 1935 году позволяют предположить, что Сталин считал тогда Дальний Восток наиболее угрожаемым регионом, и политика Народного Фронта планировалась и применялась таким образом, что наиболее опасной угрозой считалась Япония.

Если 7-й конгресс Коминтерна ознаменовал политику Народного Фронта, то Гражданская война в Испании сохранила ее в сердцах и умах западных либералов. Мятеж испанских генералов против республиканского правительства Народного Фронта, и помощь, которую мятежники сразу же стали получать от Муссолини и Гитлера - все это хорошо освещено во множестве исторических работ. Вскоре после того, как итальянская и германская помощь мятежникам была расширена, СССР начал поставлять оружие республиканцам. Хотя советская помощь Испанской Республике никогда не достигала тех масштабов, в которых поставляли оружие мятежникам Италия и Германия, это был значительный вклад, без которого Испанская Республика быстро была бы побеждена.

Зачем Сталин отправил большое количество советских танков, самолетов, орудий и "добровольцев" на войну в Испанию? Не стоит воспринимать всерьез советские утверждения, что им двигало альтруистическое желание помочь свободолюбивому народу Испанской Республики. Также едва ли вероятно, что Сталин всерьез рассматривал возможность создания в Испании советской республики. Польза от аграрной Испании в роли советского сателлита была бы небольшой, и ее несомненно перевесил бы вред от той враждебности, с какой отнеслись бы к этому Франция и Великобритания. Существует несколько убедительных объяснений того, зачем Сталин оказывал помощь испанским республиканцам. Во-первых, отказать в помощи социалистически ориентированной республике в борьбе против мятежников-реакционеров, которым помогают фашисты, означало бы подтвердить обвинения Троцкого и его последователей, что Сталин отвернулся от интернациональной пролетарской революции. Кроме того, если бы мадридское правительство - первое избранное правительство Народного Фронта - было бы быстро и легко побеждено тем самыми силами, для борьбы с которыми и создавался Народный Фронт, это было бы символически и психологически воспринято как триумф фашизма над всей идеей Народного Фронта. По мере того, как война в Испании разрасталась, отважная борьба республиканцев захватывала воображение и воспламеняла дух миллионов антифашистов на Западе, ранее лишь пассивно противостоявших режимам Гитлера и Муссолини. Именно благодаря войне в Испании, как считают некоторые, британская лейбористская партия перешла от пацифизма в 1936 году к воинственному антифашизму в 1939. Также затяжная война в Испании связывала значительное количество германских и итальянских военных ресурсов в отдаленном углу Европы, и, таким образом, дополнительно обеспечивала военную безопасность Советского Союза относительно дешевой ценой.

Одни эти факторы, вероятно, были бы достаточным объяснением политики Сталина относительно Испании. Но есть доказательства, позволяющие предположить, что ставки Сталина были еще выше. Поддерживая республиканцев, Сталин тем самым способствовал длительному итало-германскому военному присутствию в Испании, что, в свою очередь, угрожало ранее безопасной границе Франции на Пиренеях. Пресса, контролируемая коммунистами, неделю за неделей трубила о фашистской угрозе, которой может подвергнуться Франция со стороны Испании. Можно предположить, что Сталин надеялся, что это заставит французское правительство занять более твердую позицию против быстро перевооружающейся Германии. Это, в свою очередь, заставило бы Гитлера больше обратить внимание на запад, и теоретически могло даже привести к войне между фашистскими державами и демократиями - войне, в которой Советский Союз бы не участвовал. Однако, как и в общем анализе политики Народного Фронта, было бы ошибкой утверждать, что намерение разжечь войну между капиталистическими государствами было единственным объяснением испанской политики Сталина. Задолго до падения Мадрида в феврале 1939 года, стало ясно, что Франция не решится на более активное противостояние Гитлеру и Муссолини в Испании. Несмотря на это, испанская политика Сталина хорошо ему послужила. Учитывая упорную независимость генерала Франко после 1939 года и нейтралитет Испании во Второй Мировой Войне, можно сказать, что Сталин получил больше выгоды от проигранного дела Республики, чем Гитлер и Муссолини от победы Франко.

Как дополнение к испанской стратегии, советская политика в Восточной Азии была, по оценке Адама Улама, "мастерской смесью умиротворения, достаточной твердости, чтобы дать понять Японии, что война будет очень дорогостоящей и рискованной, и поощрения правительства Чан Кайши в сопротивлении Японии".

Советское умиротворение Японии в 1931-35 гг. было рассмотрено в предыдущей главе. Твердость по отношению к Японии Сталин начал осторожно проявлять с середины 1930-х, когда советская военная мощь достаточно выросла. Высшей точки эта политика твердости достигла в боях у высоты Чжангуфэн/озера Хасан и у Халхин-Гола/Номонхана (это будет рассмотрено подробнее в следующих главах). О советской политике поддержки Китая против Японии можно вкратце рассказать здесь.

Декларации и решения 7-го Конгресса Коминтерна позволяют сделать вывод, что Москва считала японскую угрозу советскому Дальнему Востоку очень серьезной. Указания Коминтерна, переданные Китайской коммунистической партии, также показывают, что Сталин надеялся отвлечь японскую армию от советских границ и заставить ее увязнуть в Китае. Основным препятствием для достижения этой цели был Чан Кайши, который в то время пытался достигнуть примирения с Японией, чтобы консолидировать свою власть в Китае и окончательно разгромить соперников, прежде всего китайских коммунистов.

Факторы, которые заставили Чан Кайши полностью изменить свою политику между 1935 и 1937 годами, все еще не ясны. Многочисленные пропагандистские материалы Коминтерна и китайских коммунистов, обвиняющие Чан Кайши в сотрудничестве с японскими империалистами и требовавшие создания китайского Народного Фронта против Японии, подтверждают основное направление советской политики, но едва ли помогают выяснить мотивы самого Чан Кайши. Есть факты, позволяющие сделать вывод, что китайские коммунисты обладали значительным влиянием на "Молодого маршала" Чжан Сюэляна (сына убитого японцами Чжан Цзолина и бывшего правителя Маньчжурии) и его офицеров, и это влияние было решающим фактором в ходе так называемого Сианьского инцидента. В декабре 1936 года Чан Кайши, посещавший северный город Сиань, был арестован по приказу Чжан Сюэляна, в результате чего возник политический кризис. Последовавшие переговоры между представителями Гоминьдана, коммунистами, Чжан Сюэляном и несколькими другими военачальниками до сих пор окутаны тайной и вызывают дискуссии у историков по сей день. В конечном счете арестованный Чан Кайши был вынужден согласиться прекратить гражданскую войну против китайских коммунистов и проводить более жесткую политику в отношении Японии.

В то же самое время советское правительство вело переговоры с гоминьдановским правительством Чан Кайши в Нанкине о заключении союза СССР и Китая против Японии. Основной курс этих переговоров можно проследить из беседы между американским поверенным в делах в Москве и китайским послом. Китайский дипломат сказал своему американскому коллеге, что советский посол в Нанкине Д. В. Богомолов "... уверяет в готовности СССР помочь Китаю в случае войны с Японией... Богомолов и влиятельные партии в Китае, дружественно настроенные по отношению к СССР, весной и летом 1937 года продолжали убеждать китайское правительство, что если оно окажет вооруженное сопротивление Японии, то может уверенно рассчитывать на помощь Советского Союза".

Во время этих переговоров советских дипломатов и китайских коммунистов с гоминьдановским правительством в Нанкине 7 июля 1937 года произошел инцидент на мосту Марко Поло, который вскоре перерос в полномасштабную японо-китайскую войну. Естественно, после этого в Нанкине не возражали относительно заключения договора, и Чан Кайши быстро согласился на договор о дружбе и ненападении с СССР (21 августа) и союз с китайскими коммунистами (22 сентября). Одновременно с переговорами и непосредственно перед инцидентом на мосту Марко Поло произошла пограничная стычка между советскими и японскими войсками на реке Амур. Этот малоизвестный пограничный конфликт позволяет лучше понять то международное положение, в котором началась Вторая Японо-китайская война.

Инцидент на реке Амур

К концу 1936 года советская Особая Дальневосточная Армия выросла до 16 пехотных дивизий, 1200 танков и примерно такого же количества самолетов. Это была грозная сила, хотя ей приходилось защищать огромную территорию. Но в 1937 году стало ясно, что в Красной Армии не все хорошо. Большая чистка, которую Сталин начал два года назад, набирала обороты, и распространилась на Красную Армию. 11 июня 1937 года в газете "Правда" появились пугающие новости, что маршал Михаил Тухачевский, которому в основном принадлежала заслуга в модернизации Красной Армии, и семь других высокопоставленных военачальников были признаны виновными в "выдаче секретных сведений военного характера враждебной фашистской державе и шпионской деятельности с целью уничтожения советской власти и восстановления капитализма". На следующий день появилось сообщение, что все восемь осужденных были расстреляны. Некоторые из этих восьми генералов занимали очень важные посты в РККА. Их казнь означала, что безопасность Красной Армии - во многих отношениях - находится под серьезной угрозой. В следующие два года сталинские чистки, известные также как "Большой Террор", сеяли опустошение в советских вооруженных силах.

Из пяти маршалов Советского Союза трое были казнены, также были расстреляны все 11 заместителей народного комиссара обороны, все командующие военных округов, начальники Политического Управления РККА и Военной Академии им. Фрунзе. Из 15 командармов уцелели только двое. Из 85 корпусных командиров были расстреляны 57, из 195 командиров дивизий - 110. На бригадном уровне из 406 полковников репрессии пережили только 220. В советских войсках на Дальнем Востоке число жертв репрессий было еще больше, в некоторых случаях доходя до 80 процентов репрессированных тем или иным образом. Согласно некоторым источникам, от четверти до трети всего офицерского корпуса РККА были расстреляны, приговорены к тюремному заключению или уволены за 18 месяцев.

Некоторые иностранные наблюдатели из этих чисток сделали вывод, что боеспособность Красной Армии серьезно, возможно непоправимо, подорвана. Уже 28 июня 1937 года генерал-майор Хомма Масахару из Генерального штаба японской армии, недавно вернувшийся из поездки в Москву, сообщил в своем докладе (позже это было опубликовано в газетах), что казни в верховном командовании Красной Армии угрожают ее полным развалом, и таким образом, РККА больше не представляет угрозу для Японии. Всего через два дня после публикации этого вывода произошел наиболее серьезный советско-японский пограничный конфликт из случившихся до тех пор.

30 июня 1937 года японские войска обстреляли три советских речных бронекатера на реке Амур между границей Манчжоу-Го и СССР, потопили один катер, повредили другой и заставили отступить третий, при этом с советской стороны погибло много людей. До сих пор существуют разногласия относительно того, кто первый начал стрелять, но значимость этой стычки и ее последствия для советско-японских отношений ясны.

Русско-китайские Айгунский и Пекинский договоры (1858 и 1860) были не вполне ясны относительно технических аспектов границы, проходящей по реке. Однако, в соответствии с общепринятой международной практикой, границей считается главный фарватер реки, и принадлежность островов определяется их расположением по отношению к главному фарватеру. Острова к северу от главного фарватера Амура считались русскими, те, что находились к югу - принадлежали Китаю. До японской окупации Маньчжурии не возникало серьезных разногласий относительно принадлежности сотен маленьких речных островов.

Когда на южном берегу Амура китайских солдат сменили японские, на великой реке, которая по-китайски называется Хэйлунцзян (Река Черного Дракона) сразу же усилилась политическая напряженность. Но причины у этой напряженности были не только политического, но и природного характера. За 75 лет, прошедшие со времен Айгунского и Пекинского договоров главный фарватер Амура в нескольких районах изменился в результате штормов, наводнений и других природных причин. Этот природный феномен вызвал политические проблемы. Если, например, главный фарватер реки, проходивший у южного берега острова, изменился и стал проходить у северного берега, принадлежность острова теперь могла считаться спорной. Кроме того, если ранее воды у северного берега острова были внутренним водным путем нации, владевшей северным берегом, после смены фарватера могли считаться международным водным путем, открытым для свободного судоходства.

Именно это и произошло с группой небольших островов в 70 милях к юго-востоку от советского города Благовещенск. Там, к досаде советских властей, главный фарватер Амура изменился и стал проходить не к югу, а к северу от островов. Советская сторона возражала, что это изменение главного фарватера является временным и не должно влиять на принадлежность островов. Советские инженерные части построили железобетонные заграждения у северной стороны островов, закрыв эту часть реки для судоходства, в соответствии с советским пониманием государственной границы.

Весной 1937 года ледоход на Амуре сбил и унес некоторые из заграждений, построенных советскими солдатами. Решив использовать эту возможность, 31 мая несколько кораблей речной флотилии Маньчжоу-Го прошли главным фарватером поблизости от самого большого из спорных островов, который по-маньчжурски назывался Канчацу, а по-русски Большой остров. Этот демонстративный маневр широко освещался в прессе Маньчжоу-Го. Советская сторона огонь по маньчжурским кораблям не открывала, но 19 июня отряд из 20 советских солдат занял остров Канчацу, прогнав оттуда нескольких маньчжур, которые искали там золото. На следующий день маньчжурские солдаты и полицейские попытались высадиться на остров, но советские солдаты встретили их огнем и заставили отступить. 22 июня на остров высадилось еще больше советских солдат, и было замечено, что они оборудуют там оборонительные позиции. К острову подошли три советских бронекатера.

От расположенных поблизости японских частей в штаб Квантунской Армии было направлено сообщение о вторжении советских войск на территорию Маньчжоу-Го. 22 июня эти сведения получили в Генеральном штабе японской армии в Токио, и японское командование решило занять твердую позицию. Из Генштаба было направлено в адрес начальника штаба Квантунской Армии генерала Тодзио Хидэки (будущего премьер-министра) следующее сообщение: "Если территории, явно принадлежащие Маньчжоу-Го, были незаконно захвачены советскими войсками, мы полагаем, что это может иметь серьезные последствия для наших будущих операций. В связи с этим Вам следует предпринять необходимые меры, чтобы восстановить положение".

После этого из состава Квантунской Армии в район острова Канчацу были направлены части 49-го пехотного полка 1-й дивизии с приказом изгнать советские войска с острова. В то же самое время японские дипломаты направили ноту протеста советскому консулу в Харбине и в Народный комиссариат иностранных дел в Москве.

Именно экстремистски настроенные молодые офицеры 1-й дивизии, имевшие сильные связи с националистическими обществами, возглавляли печально известный мятеж в Токио 26 февраля 1936 года - кровавую попытку государственного переворота. После этого неудачного мятежа 1-я дивизия была фактически отправлена в изгнание в Маньчжурию, где прослужила более года. Теперь ее бойцы внезапно получили возможность нанести удар ненавистным большевикам.

События развивались быстро. 28 июня в Генштабе в Токио прошло совещание. Столкнувшись с вероятностью эскалации крупномасштабных боевых действий в Северной Маньчжурии, Генштаб изменил прежнее решение, придя к выводу, что "проблема этих островов, расположенных так далеко, не стоит риска значительного отвлечения сил нашей армии". Было решено попытаться решить вопрос островов по дипломатическим каналам. В штаб Квантунской Армии были направлены приказы, отменявшие ранее санкционированные действия 1-й дивизии по освобождению острова Канчацу.

28 июня японский посол в Москве Сигэмицу Мамору встретился с заместителем наркома иностранных дел Стомоняковым, оба дипломата твердо настаивали на позиции своих правительств. Но на следующий день, когда Сигэмицу встречался с самим Литвиновым, нарком иностранных дел занял неожиданно примиренческую позицию. Хотя и продолжая считать острова советской территорией, он заявил, что "несмотря на принципы, СССР не возражает против отведения войск со спорных островов; тогда и японские войска должны отойти". Это было больше, чем японцы могли ожидать, потому что практикой советской дипломатии был отказ от каких-либо компромиссов относительно принадлежности советской территории. Была ли эта уступка Литвинова следствием сомнений в справедливости советских заявлений или в способности подтвердить эти заявления силой? Более вероятно второе, потому что чистки серьезно ослабили Красную Армию. Как бы то ни было, на следующий день, 30 июня, до того, как о результатах переговоров стало известно в Токио, за острова уже начался бой.

После получения из Токио приказа об отмене атаки на остров Канчацу, в штабе Квантунской Армии и в 1-й дивизии все были преисполнены возмущения и негодования. По словам Цудзи, "чувство унижения пронизывало командование Квантунской Армии, потому что оно потеряло лицо перед подчиненными". После полудня 30 июня три советских речных бронекатера (водоизмещением 25 т, их основным вооружением были пулеметы) прошли к югу от спорных островов, между ними и маньчжурским берегом. Советская сторона считала, что там проходит главный фарватер, и,таким образом, это международный водный путь, открытый для судоходства. Японцы же считали, что это внутренний водный путь Маньчжоу-Го. Эта советская демонстрация силы еще больше разозлила японских солдат, которые и так были возмущены отменой приказа об атаке. Несмотря на осторожные указания из Токио, агрессивно настроенных солдат и офицеров оказалось невозможно сдержать. Батарея скорострельных 37-мм пушек 49-го полка открыла огонь по советским катерам, потопив один, тяжело повредив другой (он выбросился на берег) и заставив третий отступить. При этом погибли 37 членов их экипажей, в том числе те с затонувшего катера, которые пытались доплыть до северного берега, но японские солдаты расстреляли их из пулеметов.

Новости о нападении японцев быстро достигли Москвы, и советская сторона направила Японии ноту протеста. Но, что более важно, не было ответных советских силовых мер. Фактически, переговоры Литвинова и Сигэмицу не прервались и после этого. Через два дня после боя, 2 июля, Литвинов согласился на отвод советских войск со спорного острова при условии, что японские войска в непосредственной близости от островов тоже будут отведены. 4 июля советские солдаты эвакуировались с острова Канчацу. Казалось, что Москва хочет избежать дальнейших проблем и эскалации конфликта, даже после того, как 6 июля на острове высадились маньчжурские солдаты. Вопрос был решен: Канчацу де-факто принадлежал Маньчжоу-Го.

Этот инцидент вызывает два вопроса. Почему советская сторона действовала столь дерзко, заблокировав северный фарватер и оккупировав спорный остров? И почему Москва столь жалким образом отступила, когда японцы применили силу? Сами эти острова ценности не представляли. На самом большом из них, Канчацу, был только один постоянный житель - маньчжурский смотритель маяка. Но принципы определения государственной принадлежности островов - те принципы, на которые ссылался Литвинов 29 июня - были важны для СССР. Потому что если Москва согласилась, что из-за природного изменения главного фарватера изменилась и государственная граница, значит, такие принципы могли быть применены и в ином подобном случае. И в нескольких сотнях миль ниже по течению Амура это могло иметь более серьезные последствия.

Остров Хэйсяцу (по-русски называемый Большой Уссурийский), наиболее стратегически важный из амурских островов, расположен в месте слияния Амура и Уссури и прикрывает Хабаровск со стороны Маньчжурии. Там тоже изменился главный фарватер, и стал проходить не к югу, а к северу от острова. Хабаровск был вторым по величине городом на советском Дальнем Востоке, и являлся административным центром Особой Дальневосточной Армии. Если главный фарватер к северу и востоку от острова Хэйсяцу был бы признан государственной границей, японские корабли могли бы проходить по нему в непосредственной близости от города, а японская артиллерия, расположенная на острове могла бы стрелять по городу почти в упор. Для советской стороны это была бы стратегически неприемлемая ситуация; поэтому Литвинов упоминал о важности принципов. Японцы, со своей стороны, могли с некоторыми основаниями заявлять, что в связи с изменением главного фарватера, советская принадлежность острова Хэйсяцу нарушает дух и букву Айгунского и Пекинского договоров.

Но это не объясняет слабую советскую реакцию на обстрел и потопление бронекатера 30 июня и японскую оккупацию острова Канчацу 6 июля. На советскую реакцию - точнее, ее отсутствие - вероятно, повлияли два фактора. Первый - ощущение советской стороной своей военной уязвимости в связи с чистками среди высшего командного состава Красной Армии. Тем не менее, для Кремля было бы необычно оставить такой вопиющий и получивший широкую огласку политический вызов без ответа. Но ответ не обязательно должен быть немедленным. Прошло почти три недели между проходом маньчжурской речной флотилии по северному фарватеру и высадкой советских солдат на Канчацу. Но буквально на следующий день после того, как Канчацу оккупировали японцы, в сотнях миль от острова, на окраине Пекина, произошли очень важные события. 7 июля 1937 года произошел инцидент на мосту Марко Поло, переросший в полномасштабную японо-китайскую войну. Но еще 8 июля кто мог быть уверен, в каком направлении будут развиваться события? Москва со своей отличной службой разведки знала, что влиятельные силы в Нанкине и Токио пытаются избежать крупномасштабного японо-китайского конфликта. И вполне ясно, что такой конфликт в тот момент был бы настоящим подарком судьбы для Советского Союза. Как позже сказал заместитель наркома иностранных дел Владимир Потемкин в разговоре с французским послом Александром Кулондром: "ослабление Японии вследствие ее вовлеченности в войну с Китаем имело бы результатом уменьшение японского давления на нашу границу с Маньчжурией". Таким образом, после 7 июля важность инцидента на Амуре для Москвы очевидно затмили события в северном Китае. В июле 1937 Сталин явно решил не предпринимать действий, которые могли отвлечь японцев от их авантюры в Китае и напомнить им о советской угрозе и опасности войны на два фронта. И тема инцидента на Амуре была оставлена, хотя в Москве о нем не забыли.

Не забыли о нем и в штабе Квантунской Армии. Агрессивные штабные офицеры клялись, что больше никогда не позволят сковывать себя вмешательством центральных властей в пограничных спорах с Советским Союзом, или допустить такое унижение, как приказы из Токио подчиненным им частям через их голову. Когда в 1938 и 1939 гг. произошли более серьезные пограничные конфликты, майор Цудзи, единственный из штабных офицеров, участвовавший во всех этих инцидентах, и исключительно харизматичный лидер, сумеет внушить этот крайне воинственный и непокорный дух своим коллегам.

Многие иностранные наблюдатели, например, посол США в Китае, сделали вывод из этого инцидента, что "Советская власть потеряла уверенность в своих вооруженных силах" и способность СССР проводить крупномасштабные военные операции на Дальнем Востоке "фактически парализована". Квантунская Армия своими последующими действиями продемонстрировала, что сделала подобный же вывод. Это была серьезная ошибка. Япония немедленно бросила значительные силы на войну с Китаем, и это фундаментально изменило баланс сил на Дальнем Востоке. Удивительно, что японские военные, особенно офицеры Квантунской Армии, не поняли, что, ведя крупномасштабную войну против Китая, они больше не могут позволить себе проявлять прежнюю дерзость в отношении СССР. Последовавшие советско-японские конфликты 1938 и 1939 гг. в немалой степени являются результатом упорного нежелания японцев осознать новую реальность.

Американский дипломат Хендерсон из Москвы сообщил в Вашингтон об этиъх событиях: "Из сообщений советских официальных лиц... очевидно, в Кремле довольны, что внимание японцев отвлечено от советско-маньчжурской и монголо-маньчжурской границы, и что японская армия все более вовлекается в войну в центральном Китае и истощает свои силы".

Война в Китае

Агрессия Японии против Китая, вследствие которой значительно уменьшилась японская угроза советскому Дальнему Востоку, повлекла за собой предсказуемые изменения в советской политике относительно Японии. С точки зрения Москвы, необходимости в умиротворении Японии больше не было. В декабре 1936 советская сторона уступила японскому давлению и продлила соглашение о зонах рыболовства, несмотря на присоединение Японии к Антикоминтерновскому Пакту, а в июле 1937 бесславно отступила после инцидента на Амуре. Но после начала японо-китайской войны Москва приняла более твердую политику по отношению к Токио, и одним из очевидных проявлений этого была советская помощь Китаю.

В октябре 1937 Уильям Буллитт, американский посол во Франции, сообщил о разговоре с французским премьер-министром Леоном Блюмом, возглавлявшим правительство Народного Фронта во Франции: "Он (Блюм) много беседовал с Литвиновым в Женеве. Литвинов говорил с ним откровенно и как со старым другом. Литвинов сказал, что он и правительство Советского Союза очень довольны тем, что Япония напала на Китай. Он полагает, что Япония будет настолько ослаблена... что Советский Союз может быть полностью уверен в мире на Дальнем Востоке в течение нескольких лет. Литвинов также добавил, что он надеется, что война между Японией и Китаем продлится максимально долго...."

Советские лидеры не сидели сложа руки и лишь надеясь, что война Японии и Китая продлится "максимально долго". В августе 1937 года, через месяц после инцидента на мосту Марко Поло, СССР предоставил правительству Чан Кайши кредит в 100 млн. долларов для покупки советского оружия. В декабре 1937 Москва предоставила дополнительный кредит в 200 млн. долларов. Вскоре 200 современных советских истребителей и бомбардировщиков, 40 пилотов-инструкторов и несколько сотен пилотов-"добровольцев" прибыли в Китай. К маю 1938 года в Китае действовали 5 эскадрилий советских самолетов, пилотируемых советскими пилотами. 21 августа 1937 был заключен пакт о ненападении между СССР и Китаем. Условия этого пакта в принципе не столь важны, как время его подписания - СССР демонстративно давал понять Японии, что он поддерживает Китай. Насколько далеко Москва была готова зайти в поддержке Китая, можно понять из разговора Сталина c китайским дипломатом Сунь Фо (сыном Сунь Ятсена). Сталин уверил Сунь Фо, что ему известно, что "Китай сражается не только за себя, но и за Россию, потому что известно, что целью японцев является захват Сибири до озера Байкал. Китай продолжит получать от России всю возможную помощь в виде боеприпасов, самолетов, и другого оружия. Но Советский Союз не вступит в войну".

Эта политика Сталина по отношению к Китаю напоминает его политику по отношению к республиканской Испании. Поддерживая испанских республиканцев и китайских националистов достаточным количеством оружия, чтобы не позволить противнику быстро победить их, Советский Союз относительно небольшой ценой сдерживал три антикоминтерновских державы в разных концах Евразии, далеко от советских границ. На западе эта стратегия была менее эффективной, потому что в Испании была задействована лишь малая часть военного потенциала Германии, но идея была та же самая на обоих ТВД. И на Дальнем Востоке ее результаты были с точки зрения Кремля отличными. Во время решающей фазы боев на Халхин-Голе летом 1939 года 28 из 36 японских пехотных дивизий на материке были задействованы в Китае. Война в Китае стала бесконечной трясиной, в которой Япония увязла. Ей приходилось отправлять на китайский фронт столько живой силы и оружия, что крупномасштабные операции против СССР стали невозможны. В то же самое время советская помощь Китаю и тот факт, что японские дивизии в Маньчжурии были связаны присутствием растущей группировки Красной Армии на Дальнем Востоке, не позволяли допустить быстрой японской победы над Китаем. Япония попала в классический порочный круг, и выбраться из него можно было только завершив войну в Китае или достигнув соглашения с СССР. В 1937-39 гг. японцы не могли добиться первого и не хотели второго.

С сентября 1937 до июня 1941 СССР отправил Китаю 904 самолета, 82 танка, 1140 артиллерийских орудий, несколько тысяч военных специалистов и более 450 пилотов. В мае 1938 года французский посол Кулондр сообщил из Москвы: "Потемкин считает, что положение в Китае отличное. Он полагает, что Китай сможет сопротивляться еще несколько лет, и после этой войны Япония будет слишком ослаблена, чтобы атаковать СССР. Советское руководство, похоже, разделяет это мнение".

Анализируя эту тему, можно сказать, что японо-китайская война и роль Москвы в ней сыграли двойную и противоречивую роль в советско-японских отношениях. С одной стороны война в Китае отвлекла японскую армию от советских границ и сделала крупномасштабный советско-японский конфликт маловероятным. С другой стороны, поддерживая сопротивление Китая, СССР еще больше ожесточал Японию против себя, и многие японские военные, особенно в Квантунской Армии в относительно спокойной Маньчжурии, теперь вдвойне хотели отомстить Советскому Союзу.

Во второй половине 1937 года масштаб и интенсивность войны в Китае продолжали нарастать, и вскоре эта война стала одной из главных тем в прессе Коминтерна, уступая только Гражданской войне в Испании. Не проходило и недели без статей о событиях в Китае, опубликованных в коммунистических газетах. Чан Кайши, которого в прессе Коминтерна поливали грязью как одного из злейших врагов в истории, теперь прославлялся как национальный герой.

Как и в случае с Испанией, Коминтерн побуждал западные демократии прийти на помощь китайскому народу в его борьбе. Вопреки своим обычным антиколониальным лозунгам, на этот раз Коминтерн проявил необычную заботливость о европейских колониях, постоянно подчеркивая, что продвижение японцев в Китае угрожает британским и французским колониям в Азии. Излюбленным аргументом для убеждения изоляционистской Америки был тот, что в вооруженном вмешательстве даже нет необходимости: Япония столь бедна ресурсами, что торговый бойкот со стороны буржуазных демократий вскоре поставит Токио на колени. Коминтерн не побрезговал даже сыграть на расовых эмоциях, чтобы убедить Запад сопротивляться новой "желтой угрозе". Заголовок "Инпрекора" от 15 января 1938 года предупреждал: "Японская программа изгнания белых из Азии будет реализована, если демократические державы не окажут энергичное сопротивление". Тот же источник значительно преувеличил сообщение о том, что японские солдаты раздевали беспомощных британских женщин в Тяньцзине.

Советская политика в Испании и Китае была похожей. Основное отличие было в следующих деталях: в Испании основной задачей Сталина было разжигать враждебность между Западом (особенно Францией) и Осью Берлин-Рим, и при возможности добиться войны между этими блоками. Отвлечение военных ресурсов Оси было дополнительной - и незначительной - выгодой. В Китае же напротив, основной задачей было отвлечь японскую армию от советских границ. Попытка вовлечь Японию в конфликт с демократическими державами была по сравнению с этим второстепенной целью.

Германия и Япония

25 ноября 1936 года Германия и Япония заключили Антикоминтерновский Пакт. Подчеркивалось, что этот пакт направлен исключительно против коммунистического интернационала, который правительства в Берлине и Токио считали своим главным врагом. Пакт обеспечивал сотрудничество и координацию германских и японских усилий в борьбе с активностью Коминтерна, который, как всегда настаивала Москва, не имел официальных связей с советским правительством. Однако секретный протокол обязывал участников Антикоминтерновского Пакта "не предпринимать мер, способных облегчить положение Советского Союза" , если кто-либо из партнеров по пакту окажется под угрозой нападения со стороны СССР. В еще одной секретной статье Германия и Япония договорились "не заключать политических договоров с СССР, противоречащих духу этого соглашения без обоюдного согласия".

Приводя основной довод в пользу заключения Антикоминтерновского Пакта на Тайном Совете в Токио, министр иностранных дел Арита Хатиро подчеркнул, что пакт направлен против СССР и заявил, что ""Советская Россия теперь должны осознать, что ей противостоят Германия и Япония".

Кроме общей враждебности к СССР у партнеров по Антикоминтерновскому Пакту были и другие общие взгляды. И Германия и Япония (хотя и по разным причинам) считали себя "неимущими нациями", несправедливо подвергавшимися дискриминации со стороны западных демократий. И Германия и Япония добивались фундаментального пересмотра сложившегося международного положения, выражали презрение к "загнивающим" буржуазным демократиям и восхваляли добродетели тевтонского/самурайского духа и военной дисциплины. Через год Муссолини привел в этот союз Италию, образовалась Ось Берлин-Рим-Токио.

Сэр Роберт Ванситтарт, заместитель британского министра иностранных дел, быстро осознал, какую угрозу представляет Ось. В меморандуме, написанном в декабре 1936 года, оценивая Антикоминтерновский Пакт, Ванситтарт заметил, что он "представляет видимость сотрудничества против коммунизма; но эта видимость никого не обманет... что этот пакт действительно делает, так это втягивает Японию в орбиту европейской политики в особенно сложный и опасный момент, и увеличивает вероятность, что в определенных условиях Германия и Япония будут действовать вместе".

Тень этой угрозы оказывала цепенящее и иногда просто парализующее действие на британских политических деятелей, и немало способствовала тому политическому климату, в котором появилась политика умиротворения.

Отношения западных демократий с Германией, Японией и Советским Союзом.

Экспансия Японии в Китае в 1930-е годы вызвала растущую враждебность западных демократий. Это было неизбежно, потому что японская экспансия требовала изменения международного положения, которое западные державы создали еще в XIX столетии. Великобритания, крупнейшая колониальная держава в Азии, естественно, была больше всех заинтересована в сохранении существующего международного положения. В правительственных кругах в Лондоне существовало твердое убеждение, что статус Великобритании как великой державы зависит от сохранения ее колониальной империи не только в Африке, на Ближнем Востоке и в Индии, но и в Восточной Азии. Владения Великобритании раскинулись по всему миру, и британское правительство не собиралось их отдавать.

С началом японо-китайской войны в 1937 году в Лондоне росло ощущение, что, если Япония одержит победу в Китае, то она может достаточно осмелеть, чтобы напасть на британские владения в Азии. Таким образом, британское правительство стало рассматривать сопротивление Чан Кайши как первую линию обороны империи. Представители британского министерства иностранных дел, обеспокоенные делами в Восточной Азии, в то время не были сторонниками умиротворения Японии. Как откровенно заметил сэр Джон Бренан из Дальневосточного департамента министерства иностранных дел:

"Правда состоит в том, что мы заняли наше господствующее положение в Китае в результате наших войн против этой страны в XIX столетии, и теперь можем сохранить это положение только подобными же методами. Мы должны или использовать силу, или иным способом оказать достаточное давление на японские власти, чтобы принудить их уступить в нашу пользу то, что они считают своими трофеями... Тщетно было бы ожидать, что мы получим то, чего хотим, лишь попросив их или заявляя протесты по поводу нарушения наших прав".

Британия столкнулась с устрашающей стратегической дилеммой. Тогда как угроза со стороны Оси Берлин-Рим-Токио продолжала расти, политические деятели в Лондоне придерживались мнения, что по экономическим причинам Британия просто не может позволить себе крупномасштабную программу перевооружения без риска банкротства и полного экономического коллапса. Осенью 1937 года в ходе специального доклада на правительственном уровне относительно расходов на оборону был сделан вывод, что расходы на перевооружение не должны превышать 1,5 млрд. фунтов за пятилетний период 1937-41. В докладе объявлялось, что "в долгосрочной перспективе обеспечение адекватной обороны средствами, имеющимися в нашем распоряжении, возможно лишь в том случае, если наша долгосрочная внешняя политика... сможет уменьшить число наших потенциальных противников". Эта прокрустова логика была одобрена премьер-министром Невиллом Чемберленом (когда-то он сам был секретарем казначейства) и правительством 22 декабря 1937 года, всего через десять дней после того, как японцы обстреляли британскую канонерку "Лэдиберд" и потопили американскую канонерку "Пенэй".

В то же самое время (октябрь-декабрь 1937) британское министерство авиации предупредило, что Гонконг будет практически невозможно защитить в случае сильных налетов японской авиации. Адмиралтейство сообщило еще более печальные новости. Три из 15 крупных боевых кораблей Королевского Флота будут поставлены в сухой док на модернизацию на срок около 18 месяцев. Из оставшихся 12 кораблей, 9 построены еще до Ютландского боя и только один из них модернизирован. Таким образом, если Великобритания внезапно будет вынуждена послать в Тихий океан флот, адекватный японскому флоту, в водах метрополии фактически не останется современных крупных кораблей, чтобы сдерживать флоты Италии и Германии. Более того, новая морская база в Сингапуре, считавшаяся оплотом имперской обороны в Восточной Азии, хотя формально была открыта в феврале 1938 года, не сможет выполнять крупномасштабный ремонт кораблей до 1940 года, и ее противовоздушная оборона "безнадежно недостаточна". Не просто так британская дипломатия в конце 1930-х годов испытывала чувство стратегической уязвимости.

Японские лидеры были хорошо осведомлены о стратегических трудностях Великобритании, и намеревались усилить давление на британские позиции в Китае. Но британцы не уступали. В Лондоне полагали (или скорее надеялись), что Япония увязла в изнурительной войне с Китаем, и Британии надо только подождать. Пока правительство Чемберлена проводило политику умиротворения в Европе, Лондон пытался помочь Китаю в сдерживании японской экспансии. И все же военная слабость Британии, ее вовлеченность в углублявшийся европейский кризис, и ее неспособность положиться на поддержку США не позволяли ей активно противостоять Японии. В результате британская политика по отношению к Японии не могла сдержать японскую экспансию, а только возбуждала антагонизм.

Политика США по отношению к Японии в конце 1930-х годов имела те же недостатки. Хотя нерешительность действий США относительно войны в Китае была результатом внутренней политики и общественного мнения (склонности к изоляционизму), а не ощущения военной или стратегической уязвимости, результаты американской политики напоминали британские. Туманные предупреждения президента Франклина Рузвельта и суровые лекции о международном законе и морали государственного секретаря Корделла Халла, не подкрепленные соответствующей угрозой силы, лишь усиливали враждебность Японии, но не останавливали ее экспансию.

Многие японские политики, со своей стороны, искренне надеялись, что напряженные отношения их страны с западными державами вернутся в нормальное русло, когда основной раздражитель - война в Китае - будет приведена к удовлетворительному для Японии завершению. Однако наиболее удовлетворительный для Японии исход - завоевание Китая - был именно тем, что Лондон и Вашингтон пытались предотвратить. Пока одна или другая сторона не изменили свои политические цели, возможность примирения была очень мала.

За десятилетия между двумя мировыми войнами Германия в еще большей степени, чем Италия и Япония, ощущала себя жертвой несправедливого международного порядка, символом которого был столь ненавистный для немцев Версальский договор. "Хороший немец" и лауреат Нобелевской премии мира Густав Штреземан разделял с Адольфом Гитлером желание фундаментально пересмотреть (если не отменить полностью) Версальский диктат. К середине 1930-х годов многие здравомыслящие и влиятельные люди в политических кругах держав-победителей в Первой мировой войне, пришли к мнению, что в Версальском договоре есть некоторые несправедливости, которые требуют пересмотра. Столь часто высказывавшийся по этому вопросу Гитлер умел быть убедительным и красноречивым, обсуждая обоснованные претензии Германии.

У Гитлера была еще одна излюбленная тема, которую он использовал очень эффективно, имея дело с Версальскими державами - это его знаменитый антибольшевизм. Многие иностранные политические лидеры, которые в ином случае сочли бы Гитлера и нацизм отвратительными, были впечатлены этой особенностью Третьего Рейха. Уинстон Черчилль признался, что даже он до 1937 года считал Гитлера полезным противовесом Советскому Союзу. Кроме того, в Англии и Франции слишком хорошо помнили ужасы Западного фронта 1914-18 гг. Лидеры обоих наций были намерены избежать повторения этой катастрофы почти любой ценой - и эта политика пользовалась большой народной поддержкой. Британские начальники штабов лишь преумножили тревогу политиков своим докладом об имперской обороне, сделанным по поводу присоединения Италии к Антикоминтерновскому Пакту в ноябре 1937 года:

"Особенностью сложившейся на данный момент ситуации является увеличенная вероятность того, что война, начавшаяся в одной из этих трех зон [Европа, Средиземноморье и Восточная Азия], может распространиться на обе другие. Если не рассматривать помощь, которую мы надеемся получить от Франции и, возможно, других союзников, мы не можем в точности сказать, когда наша оборона будет достаточно сильной для обеспечения безопасности нашей территории, торговли и жизненных интересов против Германии, Италии и Японии одновременно".

В то же самое время Франция, сильнейшая военная держава Западной Европы в большую часть межвоенного периода, испытывала тяжелый кризис национальной уверенности и воли. Даже победа Французского Народного Фронта на выборах в мае 1936 года этого не изменила. Многие ожидали, что правительство Народного Фронта во главе с Леоном Блюмом, который сам был социалистом и евреем, возглавит антифашистские силы в Европе, но этого не произошло.

Франция уже потерпела крупное стратегическое и психологическое поражение в марте 1936 года, когда неэффективное временное правительство в Париже позволило Гитлеру ремилитаризировать Рейнскую область. Это прямое нарушение Версалького договора закрыло для французской армии быстрый доступ в Германию - доступ, который был гарантирован Франции в Версальском договоре полной демилитаризацией Рейнской области. Лишившись этой гарантии военной уязвимости Германии, Франция в значительной степени утратила уверенность в возможности сдержать Германию военным путем. Спустя несколько месяцев новое правительство Народного Фронта столкнулось с серьезным вызовом - итальянским и германским вмешательством в гражданскую войну в Испании. Первой реакцией Блюма было помочь своим коллегам по Народному Фронту в Мадриде, но из-за активного антиклерикализма республиканцев и того, что католическая церковь поддерживала испанских националистов, это угрожало вновь открыть раскол, разделявший французское общество с 1789 года. Кроме того, консервативное правительство в Лондоне, подозрительно относившееся к коалиции левых партий в Мадриде, оказало серьезное давление на Париж, требуя, чтобы Франция сохраняла строгий нейтралитет. Окруженные такой массой проблем, Блюм и его правительство фактически прекратили проведение независимой внешней политики и стали проводниками политики британской. Укрыв свою все еще мощную армию за линией Мажино, они удрученно ожидали потопа.

США жили словно на другой планете, не интересуясь делами европейской дипломатии. В такой обстановке правительство Чемберлена, испытывавшее чувство слабости и уязвимости, оказалось лицом к лицу с державами Оси. Чемберлен пытался умиротворить Гитлера, Муссолини, потом снова Гитлера, надеясь превратить хотя бы одного из них в "хорошего европейца". Как сказал Чемберлен в разговоре с министром иностранных дел лордом Галифаксом: "Диктаторы... люди настроения. Если застать их в правильном настроении, они отдадут тебе все, что попросишь". Но с таким подходом отдавать был чаще всего вынужден сам Чемберлен.

Британское правительство не пыталось противостоять Гитлеру по вопросу аншлюсса Австрии, и когда германская армия вошла в Вену в марте 1938 года, Лондон вздохнул с облегчением. По крайней мере, австрийский вопрос был улажен мирно, хотя и односторонне, и войны удалось избежать. Внимание Европы немедленно переключилось на Чехословакию, где нацистская пропаганда по вопросу немецкого меньшинства в Судетах приняла воинственный характер. Правительство Чемберлена стремилось избежать войны, если это было возможно. Но ситуация была сложной, потому что и Франция и СССР были участниками договора, обеспечивавшего безопасность Чехословакии, и чешское правительство, в отличие от австрийского, было готово сопротивляться. Когда во второй половине марта отчетливо возник призрак общеевропейской войны, правительство в Лондоне пыталось найти курс, который обеспечил бы наименьший риск войны. Начальники штабов внесли свой прискорбный вклад, 21 марта сообщив правительству, что у Великобритании и Франции нет средств помешать Гитлеру завоевать Чехословакию, и если Великобритания окажется втянутой в войну с Германией, то Италия и Япония используют эту возможность, чтобы изгнать британцев из их колониальных владений на Ближнем Востоке и в Восточной Азии. На следующий день британское правительство заключило, что не может дать никаких гарантий Франции и Чехословакии в случае войны с Германией, и что чехов следует убедить пойти на компромисс с Гитлером. Так за шесть месяцев до Мюнхенской Конференции курс правительства Чемберлена уже был установлен.

Так как и британское и французское правительства полагали, что их ресурсов не хватит, чтобы сдержать агрессию Оси без сильных союзников, эта глобальная стратегическая дилемма казалась не поддающейся решению. Однако, из держав, способных быть сильными союзниками, США выглядели недоступными, а СССР - нежелательным. Внешняя политика Великобритании и России была фундаментально антагонистична со времени падения Наполеона - за исключением краткого периода Антанты, когда страх перед колоссальной мощью Германской Империи заставил обе державы неохотно заключить союз. С уничтожением (временным) германской угрозы в 1918 году и когда царей в России сменили комиссары, вековое англо-русское геополитическое соперничество теперь было дополнено идеологическим антагонизмом. Лондон считал большевизм смертельной угрозой всему, что представляла Британская Империя, и британские войска активно участвовали в интервенции в Гражданской войне в России, пытаясь уничтожить красную угрозу. СССР же считал Великобританию архетипичной капиталистической и империалистической державой, главным врагом интернациональной пролетарской революции. Это глубоко укоренившееся восприятие с обеих сторон было несколько стереотипным и утрированным, но не лишенным оснований. Советские и британские интересы в 1920-х и начале 1930-х гг. выглядели противоположными. Глубокую подозрительность и антагонизм между двумя державами невозможно было легко развеять путем изменения внешней политики Москвы в 1935 году. Призыв к единому фронту против фашистской угрозы встретил в Лондоне холодный прием.

Париж казался менее враждебным к советским переменам во внешней политике, что подтверждает франко-советский пакт о взаимопомощи, заключенный в мае 1935 года. Но у хитрого французского премьер-министра Пьера Лаваля были свои причины пойти на этот договор, и они были больше связаны с французской внутренней политикой, чем с национальной безопасностью. Лаваль, будучи еще министром иностранных дел, возглавлял переговоры с СССР, и успешное их завершение помогло ему получить пост премьер-министра. У французской Палаты Депутатов ушел почти год, чтобы ратифицировать этот договор, и по нему никогда не проводилось каких-либо совместных консультаций или совместного стратегического планирования. Фактически договор так и остался "недоставленным письмом". Даже победа на выборах в 1936 правительства Народного Фронта во главе с Леоном Блюмом не принесла теплоты во франко-советские отношения. В связи с тем, что Франция все больше связывала свою внешнюю политику с британской, превалировала точка зрения Лондона на отношения с Москвой. Таким образом, несмотря на огромные усилия советской дипломатии в середине 1930-х гг. - установление дипломатических отношений с Вашингтоном, прием СССР в Лигу Наций, заключение оборонительных пактов с Францией и Чехословакией, помощь Китаю и Испании - в целом СССР оставался в дипломатической изоляции.

Эта изоляция в период углубления международного политического кризиса была источником опасности и нестабильности. Опасность для Советского Союза была вполне очевидна. Но эта опасность представляла угрозу не только Советскому Союзу. Западные дипломаты (в теории ) осознавали, что в отчаянной ситуации Советская Россия может попытаться пойти на сближение с Германией или Японией, чтобы избежать смертельной угрозы возможной войны на два фронта. Однако реальную возможность такого развития событий часто просто не рассматривали всерьез. По словам сэра Виктора Уэллсли, заместителя британского министра иностранных дел, "в текущей ситуации, к счастью просто нет шансов на то, что русские и немцы объединят силы... что было бы самой страшной угрозой для всей Европы. Мы должны благословлять слепоту Гитлера и большевиков, делающую их союз невозможным. Пусть так и будет дальше". Подобные комментарии можно найти в архивах министерств иностранных дел многих западных государств. Но чтобы предотвратить это пугающее развитие событий, было сделано удивительно мало. Даже после того, как в Лондоне стало прискорбно очевидным, в каком опасном положении находится Великобритания,британское министерство иностранных дел продолжало считать сотрудничество с СССР контрпродуктивным и приемлемым лишь как крайняя мера. С этой точки зрения СССР выглядел как еще одна проблема для Великобритании, а не часть решения проблемы.

В советскую изоляцию сделал свой вклад и Сталин. Обычная подозрительность, с которой на СССР смотрели на Западе, в 1937-38 гг. усугублялась пугающими сообщениями о чистках советских политических и военных лидеров. Хотя огромные масштабы политических чисток едва ли осознавались в западных столицах, за судьбой важных политических и военных деятелей внимательно следили. По почти единодушной оценке западных военных экспертов чистки серьезно, возможно непоправимо, снизили моральный дух и эффективность Красной Армии, таким образом, значительно подорвав репутацию СССР как потенциального союзника. Даже невероятные обвинения, которые сталинский режим предъявлял своим жертвам, наносили вред репутации СССР. Если в Красной Армии так много вредителей и шпионов, регулярно выдающих секретную информацию вражеским агентам - как заявляла советская судебная система и газеты - тем больше причин у западных правительств не желать союза с СССР. Ведь тогда советские вредители выдадут фашистам и информацию, полученную от союзников. Именно такой аргумент привел французский генеральный штаб, объясняя свое нежелание проводить с советскими представителями совместные консультации, без которых франко-советский пакт о взаимопомощи был бесполезен.

Конечно, с точки зрения Москвы, в дипломатии 1930-х гг. господствовал один важнейший фактор, о котором кратко говорит советский историк Леонид Кутаков:

"Образование германо-японского военно-политического союза ускорившее развязывание Второй Мировой Войны, было инспирировано антисоветской политикой США, Великобритании и Франции, не желавших принять советские предложения о коллективной безопасности, и надеявшихся, что Германия и Япония нападут на СССР".

Как мы увидим, это советское обвинение, хотя и одностороннее и утрированное, не было лишено оснований.

Мадрид и Мюнхен: провал политики Народного Фронта на Западе

Удручающая последовательность международных событий неумолимо тянула великие державы к войне, и изоляция СССР и опасность для него становилась все более угрожающими. Это было продемонстрировано военным коллапсом республиканских сил в Испании и Мюнхенской конференцией.

Хотя в долгосрочной перспективе Сталину хорошо послужили результаты его помощи Испанской Республике, вероятно, он был разочарован тем, что программа-максимум его испанского гамбита - открытый военный конфликт между капиталистами-демократами и капиталистами-фашистами - так и не реализовалась. В конце концов это была вполне логичная идея. Правительство Народного Фронта Леона Блюма должно было оказать активную помощь правительству Народного Фронта в Мадриде. Франция и Великобритания должны были быть встревожены фашистской военной активностью в Западном Средиземноморье. Но, несмотря на политические симпатии и стратегические интересы, Париж строго придерживался политики невмешательства, диктуемой Лондоном, где консервативное правительство явно больше сочувствовало националистам генерала Франко. Фактически эта политика невмешательства означала, что Франция и Великобритания отказались от "вмешательства", то есть не стали оказывать помощь демократически избранному и международно признанному республиканскому правительству Испании. Эффективных средств, способных помешать "вмешательству" Италии и Германии на стороне националистов не было.

К середине 1938 года Сталин решил прекратить помощь испанским республиканцам. Хотя немногие осознавали это в то время, но уход СССР из Испании означал, что Сталин признал неудачу своей политики Народного Фронта.

Пока испанская трагедия шла к своему предсказуемому финалу, все более напряженным становился кризис вокруг Чехословакии. Хотя Чехословакия была связана договорами о помощи с Францией и СССР, и имела современную, хорошо вооруженную армию, перед лицом германской угрозы ключевым фактором была Великобритания. Внешняя политика Франции была слишком связана с британской. Советско-чешский договор не обязывал Москву прийти на помощь Чехословакии, если сначала этого не сделает Франция. Кроме того, стратегическое положение Чехословакии оказалось еще более угрожающим после аншлюсса Австрии - теперь германская армия могла обойти чешские западные укрепления и вторгнуться в Чехословакию с юга.

Москва сделала все возможное, чтобы укрепить антигерманское сопротивление в Праге, Париже и Лондоне. Советское правительство и Коминтерн критиковали прежнюю нерешительную политику западных держав, приводя в сравнение "решительный отпор японским агрессорам" в бою у озера Хасан на советско-корейской границе (подробнее он будет описан в следующей главе). Чтобы подавить все сомнения в готовности или способности СССР выполнить свои военные обязательства на Западе в свете советско-японского конфликта, советский посол в Праге 4 августа (во время боев у озера Хасан) уверил чехословацкого президента Эдуарда Бенеша, что Советский Союз выполнит свои военные обязательства перед Чехословакией в случае нападения Германии, независимо от ситуации на Дальнем Востоке. То же самое говорили советские дипломаты в Лондоне и Париже - но все было бесполезно. Великобритания и Франция серьезно переоценили военный потенциал России накануне Первой Мировой Войны, и не собирались повторять эту ошибку. Во время политических кризисов, предшествовавших Второй Мировой Войне, они постоянно недооценивали военную силу СССР и действовали - или не действовали - соответственно. В чешском кризисе был еще один усложняющий фактор. Правительства Польши и Румынии, чьи территории полностью отделяли Чехословакию от СССР, отказались предоставить право прохода Красной Армии. Это сделало возможность советской помощи Чехословакии еще более проблематичной.

В любом случае, Чемберлен не искал союзников, вместе с которыми можно было бы вести войну против Германии, но пытался избежать войны. Поэтому он согласился с Гитлером и Муссолини исключить Сталина из участия в Мюнхенской конференции, от исхода которой зависело, будет война или мир. Британский премьер-министр хорошо знал, что советские дипломаты будут пытаться мешать его политике умиротворения. Поэтому СССР - как и сами чехи - был исключен из участия в конференции, решавшей судьбу Судет.

Расчленение Чехословакии в Мюнхене не было критической поворотной точкой в европейской дипломатии, как это часто представляют. Мюнхенская конференция была логичным развитием политики умиротворения, которую Запад проводил с 1935 года. Она не являлась результатом фундаментальной переориентации советской политики. Ее исход, вероятно, усилил тревогу Москвы относительно германской угрозы. Поведение Чемберлена в Мюнхене, возможно, укрепило подозрения Сталина, что Лондон и Париж пытаются направить агрессию Гитлера на восток. Какой бы пугающей ни была эта перспектива, вероятно, она едва ли удивила Сталина. У него самого излюбленной тактикой было натравить одного врага на другого, и эта тактика многие годы была характерной чертой советской внешней политики. Тем не менее, события 1938 года подчеркнули дипломатическую изоляцию СССР и опасность германской угрозы, и, хотя японцы действительно получили решительный отпор у озера Хасан, ситуация на западе выглядела критической.

Шесть месяцев отчаяния

Во второй половине 1938 года Сталин был вынужден пересмотреть политическую ситуацию в Европе. В середине 1930-х наибольшую опасность для Советского Союза представляла возможная победа фашизма в Европе и формирование альянса четырех держав (Германия, Италия, Франция и Великобритания), направленного против СССР. В 1938 году стало ясно, что одна Германия при благожелательном нейтралитете Запада представляет очень серьезную военную угрозу. Таким образом, хотя возможность антисоветской коалиции тоже не исключалась, следовало прежде всего подумать об угрозе со стороны Германии.

Чтобы справиться с нацистской угрозой, все более явно нависавшей над западными границами СССР, у Сталина было два варианта действий: направить агрессию Гитлера на Запад, подальше от советских границ, или попытаться найти союзников на Западе. Сталин решил попробовать оба этих варианта. Первая альтернатива выглядела более желательной из-за угрозы - реальной или мнимой - которую большая война представляла для правления Сталина, а также потому, что большая война на Западе истощила бы капиталистические державы, и СССР стал бы арбитром Европы.

Однако это не означало, что Сталин не рассматривал всерьез и второй вариант. Он не был провидцем и не мог предвидеть события 1939 года. Он не был уверен, что Польша будет сопротивляться Гитлеру, что западные демократии предоставят гарантии Польше, и будут их соблюдать. Не был он уверен и в том, что Гитлер пойдет на какие-либо соглашения с СССР. По этим причинам Сталин должен был всерьез рассмотреть альтернативу - союз с западными державами против Гитлера. Советские переговоры с западными демократиями в те годы хотя и были двуличными, но не являлись пустым спектаклем.

Однако после Мюнхена в советской тактике произошли перемены. С 1935 по 1938 гг. Советский Союз открыто и многократно призывал западные демократии создать "антифашистский блок" против фашистской агрессии. Красноречие Литвинова чаще всего было направлено именно на эту цель. Однако, эти советские призывы к антифашистскому альянсу - иногда напоминавшие испуганные мольбы - резко прекратились после Мюнхенской конференции. Сталин не потерял интерес к проекту антифашистского блока. Напротив, по крайней мере, видимость сотрудничества с западными демократиями была Сталину абсолютно необходима - особенно в том случае, если он пытался заключить соглашение с Гитлером. Потому что Сталин мог добиться удовлетворительного соглашения с Гитлером, лишь имея на руках хоть какие-то козыри. И самым ценным из них была бы возможность военного альянса между СССР и западными демократиями. И чтобы достигнуть этой цели, Сталин был готов играть нечестно. Прекратив призывы к альянсу с Западом, он надеялся пробудить интерес именно к такому альянсу в Париже и Лондоне. Теперь новая линия Москвы состояла в том, что сила Красной Армии сделала СССР почти неуязвимым. Как утверждала теперь советская пропаганда, Берлин, Рим и Токио предпочтут более легкую добычу. Таким образом, британцы и французы оказались в смертельной опасности. Эта тема поднималась в речах на Красной Площади 7 ноября 1938 года и на 18-м съезде КПСС в марте 1939. Для западных читателей ее разъясняла пресса Коминтерна: "День, когда западные демократии окончательно отвернутся от огромной социалистической страны на востоке, станет днем, когда Гитлер начнет свое наступление на запад". Эту тему в разных вариантах повторяли Литвинов и его подчиненные в разговорах с западными дипломатами зимой 1938-39 гг. Советская дипломатия теперь изображала холодность и отстраненность на грани равнодушия, но коммунистическая пропаганда, направленная на британское и французское общественное мнение, говорит совсем о другом.

Еженедельник Коминтерна на английском языке World News and Views весьма точно выражает то, что тревожило советскую дипломатию в этот период изоляции. Основной темой пропагандистской кампании было то, что западные демократии (и Польша) оказались в большой опасности под угрозой нападения Германии, Италии и Японии. Это, конечно, была не новая идея для Коминтерна, но частота и интенсивность, с которой это повторялось, превосходит все, что пресса Коминтерна писала ранее. Вот несколько примеров:

"План Гитлера и фашистского альянса - полностью уничтожить влияние Великобритании и Франции во всем мире... Но еще не все потеряно. Упорное объединенное сопротивление способно остановить фашистский марш разрушения".

"Муссолини выдвинул "минимальные колониальные требования" - уступка Туниса Италии; полная демилитаризация Корсики; признание Балеарских островов итальянской территорией; "интернационализация" Суэцкого канала с четырьмя зонами ответственности, каждая из которых принадлежит государству, участвовавшему в Мюнхенской конференции".

"Германия намеревается заставить Великобританию и Францию заплатить за свое перевооружение, потребовав возвращения репараций, уплаченных ею после Первой Мировой Войны".

"Германские и итальянские фашисты, овладев большим средиземноморским портом Барселона, теперь не скрывают своих намерений: окружить Францию, чтобы удобнее было ее атаковать!"

"Японцы, захватив Шанхай, готовятся к нападению на французский Индокитай!"

Очевидным выводом, который следовало сделать из этих тревожных предупреждений был тот, что Англии и Франции лучше заключить союз с СССР, чтобы сопротивляться агрессорам. Но именно к этому Москва и Коминтерн безуспешно призывали уже больше трех лет. Необходимо было добавить что-то новое. Сразу же после Мюнхенской Конференции началась уничтожающая пропагандистская кампания против политики умиротворения и особенно против Чемберлена. Основным аргументом ее было то, что Чемберлен не просто сдал Гитлеру Чехословакию в Мюнхене, и не просто был обманут германским фюрером, но что он активно и сознательно сотрудничал с Гитлером для уничтожения Чехословакии. Чемберлен и Даладье объявлялись "агентами Гитлера", которых следует отстранить от власти, чтобы создать объединенный фронт против фашизма. Один заголовок коминтерновского еженедельника вещал: "Даладье работает на Гитлера против французской нации"; другой: "Чемберлен желает средиземноморского Мюнхена". Еще одной уловкой коммунистической пропаганды была попытка отделить Францию от Великобритании, заявляя, что Чемберлен в интересах британских капиталистов продает Францию Гитлеру. Излюбленным заявлением по этой теме был так называемый "план Чемберлена-Гитлера-Муссолини" по разделу французской колониальной империи.

Несмотря на истерический тон многих этих обвинений, даже самые невероятные из них пользовались некоторым доверием в обществе, потому что исходили от прессы, связанной с Народным Фронтом, многие предупреждения которой об опасности фашизма оказались верными. Эта пропаганда была эффективна среди растущего числа людей, разочарованных политикой умиротворения и готовых поверить в худшее о Чемберлене и Даладье. Однако, на основную мишень этой пропаганды все это не действовало. 8 января 1939 г. Чемберлен писал, что от него требуют заключить союз с СССР против Германии. "Другими словами, оставить мою политику и принять политику Уинстона Черчилля. Но, к счастью, как сказал Ллойд Джордж, я очень упрям, и не собираюсь менять свое мнение".

Пока Москва пыталась повлиять на западные демократии и заставить их изменить политический курс, произошли также некоторые, казалось бы, незначительные изменения в отношениях СССР с Польшей и Германией.

Советско-польские отношения никогда не были дружественными, но в 1938 году они стали особенно напряженными. Во время чехословацкого кризиса Польша отторгла от Чехословакии Тешенский округ, из-за чего министр иностранных дел Польши Юзеф Бек стал выглядеть как младший партнер Гитлера и Муссолини. Но месяц спустя Бек был очень встревожен, узнав, что следующей целью Гитлера является Польша. Германия потребовала себе польский город Данциг, а также создание экстерриториального германского коридора в "Польском коридоре" для связи Восточной Пруссии с остальной Германией. Это означало полный провал политики Бека, которая была направлена на установление дружественных отношений с Германией. Бек попытался сохранить в тайне германское давление и срочно улучшить отношения с СССР и западными державами, но Москву обмануть не удалось.

Результатом казалось бы обычных переговоров между Литвиновым и польским послом в Москве стало совместное заявление 26 ноября 1938 года, в котором обе страны подтвердили действительность Пакта о ненападении, заключенного в 1932 году и дружественное разрешение любых вопросов, возникающих между ними. Эти попытки Бека цепляться за любую соломинку были полезны для Советского Союза, безопасность которого зависела от сопротивления Польши Гитлеру. Потому что если Варшава, как Будапешт, решила бы, что условия вынуждают ее стать вассалом Германии, нацистский волк вскоре оказался бы у ворот Кремля.

Зимой 1938-39 для Сталина было еще рано предлагать сделку Гитлеру, хотя, возможно, эта идея у него уже возникла. Но пока у советского диктатора было слишком мало козырей в колоде; он не мог предложить Гитлеру ничего важного, пока перспективы альянса СССР с западными демократиями не улучшатся. Однако фундамент для этой сделки уже начал закладываться. В октябре 1938 Литвинову удалось достигнуть устного соглашения с германским послом в Москве о прекращении в радиопередачах и прессе обеих стран нападок на другую страну и ее лидеров. Германские предложения о расширении советско-германской торговли были хорошо приняты в Москве, и 10 января 1939 г. советский посол в Берлине Алексей Мерекалов сообщил в германское министерство иностранных дел, что советское правительство желает продолжить переговоры по торговле в Москве.

Это внешнее улучшение советско-германских отношений служило не столько шагом к альянсу с Гитлером, сколько намеком для западных держав, что такой альянс возможен. Это подкрепляло пропаганду Коминтерна направленную на то, чтобы побудить Лондон и Париж прекратить умиротворение Гитлера. Одним из самых четко выраженных заявлений по этой теме было выступление Сталина на 18-м съезде КПСС 10 марта 1939 года:

"Задачами партии в сфере внешней политики являются, во-первых, продолжение политики мира и расширение торговых отношений со всеми странами. Во-вторых, проявлять осторожность и не позволить втянуть нашу страну в конфликт разжигателям войны, которые привыкли заставлять других таскать каштаны из огня".

Удивительно, но лишь через пять дней после речи Сталина началось то самое изменение в политике западных держав, которого он так хотел - но заслуг Москвы в этом было весьма немного.

Переломный момент

15 марта 1939 года германская армия вошла в урезанную Чехословакию. Лишенная своих западных укреплений, союзников и воли к сопротивлению из-за Мюнхенской Конференции, Чехословакия сдалась без сопротивления. Гитлер прилетел в Прагу в ту же ночь и в старинном замке королей Богемии написал исторические слова: "Чехословакия перестала существовать". Еще одна большая и бескровная победа нацистской Германии - но это был последний такой триумф Гитлера.

Германская оккупация пост-Мюнхенской Чехословакии была не просто еще одним нарушением договора. Это было неопровержимое доказательство - которое даже Чемберлен не мог игнорировать - что аппетит Гитлера растет во время еды, и политика умиротворения разжигает его еще больше. Чемберлен был возмущен и, похоже, искренне потрясен этим вопиющим нарушением обещания, которое Гитлер дал в Мюнхене - что Судеты были последней территориальной претензией Германии. Возмущение Чемберлена усиливалось еще тем, что на политику умиротворения он поставил всю свою политическую репутацию, что он объявил, что "привез мир нашему поколению", а теперь из-за Гитлера выглядел обманутым дураком.

Под растущим давлением лейбористской оппозиции, а также со стороны своей же консервативной партии в парламенте Чемберлен ответил на захват Чехословакии отказом от своей прежней внешней политики. Дальнейшей германской агрессии следует противостоять, если необходимо - силой. 18 марта британское министерство иностранных дел запросило Литвинова, какими будут действия СССР в случае новой германской агрессии. Советский нарком иностранных дел предложил провести конференцию шести держав - Великобритании, Франции, СССР, Румынии, Польши и Турции - чтобы рассмотреть эту проблему. Лондон в ответ на это предложил провести переговоры четырех держав - Великобритании, Франции, СССР и Польши - направленные на заключение договора о взаимопомощи. Польское правительство сразу же отказалось принимать участие в таких переговорах. 23 марта ситуация обострилась еще больше - Гитлер отторг у Литвы Мемель. Чемберлен был вынужден действовать. Оставив традиционную британскую осторожность в таких делах, он выступил перед Палатой Общин 31 марта, и объявил, что предоставил Польше гарантии независимости. Трудно сказать, кто больше радовался такому развитию событий: Бек, который знал, что Польша станет следующей жертвой Гитлера, или Сталин, понимавший, что после этого Англия и Франция будут вынуждены пойти на переговоры с СССР.

Эти события означали, что долгий и опасный период советской дипломатической изоляции подошел к концу. Терпение Сталина было вознаграждено. Но это не было результатом усилий Сталина. Советская дипломатия и пропаганда Коминтерна не повлияли на упрямого Чемберлена, который 26 марта 1939 написал:

"Я должен признаться, что абсолютно не доверяю советской России. Я не верю в способность русских организовать эффективное наступление, даже если бы они хотели. И я не доверяю их мотивам, которые, как мне кажется, очень мало связаны с нашими идеями свободы и имеют целью только обмануть нас. Кроме того, к России относятся враждебно и подозрительно многие малые государства, особенно Польша, Румыния и Финляндия".

Основным фактором такого поворота англо-французской политики (Франция и тут продолжала следовать за Великобританией) была алчность Гитлера, столь неприкрыто проявленная им в марте 1939. Таким образом, этот успех дипломатии Сталина не был результатом его действий. Но в следующие несколько месяцев Сталин отлично использовал предоставившиеся ему возможности.

Британский премьер-министр или не вполне понимал, или не хотел признавать, что его гарантии, предоставленные Польше требуют реального сотрудничества с СССР. Эту враждебность к Советскому Союзу разделяли многие члены его кабинета. И когда они обсуждали перспективы создания эффективной антигерманской коалиции, то рассмотрели все возможные причины для исключения из нее СССР: Польша, Румыния и Финляндия откажутся сотрудничать с СССР; католическое общественное мнение в Испании, Португалии и других католических странах враждебно отнесется к любому сотрудничеству с большевиками; Италию и Японию альянс с СССР "толкнет в объятия Гитлера"; советский военный потенциал по сравнению с Германией "ничтожен"; и, наконец, Сталину просто нельзя доверять.

Вскоре после того, как Чемберлен объявил о гарантиях Польше в Палате Общин, его пригласил на неофициальную встречу Дэвид Ллойд Джордж, бывший премьер-министр и убежденный противник политики умиротворения. Ллойд Джордж хотел знать подробности этого дипломатического шага, которым Чемберлен рисковал втянуть Великобританию в войну с Германией. Чемберлен ответил, что он уверен, что Германия не рискнет вести войну на два фронта. Ллойд Джордж спросил, где же будет второй фронт, на что Чемберлен ответил: "в Польше". Пожилой Ллойд Джордж саркастически рассмеялся и предупредил Чемберлена, что такая политика - "безответственная азартная игра, которая может кончиться очень плохо".

В последующие недели причина критического отношения Ллойд Джорджа к этому решению Чемберлена становилась все более очевидной и в министерстве иностранных дел и в обсуждениях в правительстве. Стратегически Советский Союз был необходим и как сдерживающий фактор для возможной германской агрессии и как союзник в случае, если германскую агрессию не удалось сдержать дипломатическими средствами. Но нежелание британского правительства сотрудничать с большевиками было слишком сильно, особенно у Чемберлена, который теперь предупреждал, что "англо-советский альянс подстегнет Германию к агрессивным действиям. Это ненужная провокация, которой следует избегать". Лондон тщетно пытался найти приемлемую формулу, согласно которую Москву можно было заставить встать на защиту Польши без создания формального англо-советского союза. СССР не собирался терпеть двусмысленности, и настаивал на создании формального политического и военного альянса, похожего на Антанту 1914 года.

Атмосфера тревоги, недоверия и страха предательства окружала переговоры Лондона и Москвы. Каждая сторона подозревала другую, что та пытается заставить их стать громоотводом для германской агрессии. Судя по всему, подозрения с обеих сторон были оправданы. Расскреченные британские документы подтверждают правильность мнения советского посла Ивана Майского, когда он 20 мая сообщил в Москву, что "британское правительство избегает трехстороннего (англо-франко-советского) пакта исключительно из желания не сжигать мосты в отношениях с Гитлером и Муссолини". И действительно, хотя многие в британском правительстве уже утратили эти иллюзии, Чемберлен все еще цеплялся за надежду, что Гитлера можно убедить не ввергать Европу в войну, и считал альянс со Сталиным скорее провокацией к войне, чем сдерживающим фактором. Однако, угроза англо-советского союза могла быть полезной в "укрощении" Гитлера, и этой цели как раз служило продолжение его переговоров с Москвой. Британский министр иностранных дел лорд Галифакс 25 апреля объяснил, что его политика - "не отталкивать Россию, но все время держать ее в напряжении". Немного позже на совещании правительства он пояснил более прямо: "основная наша цель в этих переговорах - не дать России сблизиться с Германией". Если Великобритания пыталась использовать СССР как "пугало", чтобы устрашить Гитлера, с советской стороны имелись отнюдь не беспочвенные опасения, что в случае войны "пугало" станет "мальчиком для битья".

Соответственно, британские опасения насчет двуличности советской политики также были вполне оправданы. 17 мая Георгий Астахов, советский поверенный в делах в Берлине, встретился с высокопоставленным германским дипломатом, который потом сообщил об их разговоре: "Астахов утверждал, что во внешней политике между Германией и Советским Союзом нет конфликтов, и, следовательно, нет причин для враждебности... Относительно англо-советских переговоров он сообщил, что в сложившихся условиях желательный для Англии результат едва ли будет достигнут".

Риббентроп и Гитлер не могли не понять смысл слов Астахова, но никак на них не ответили. Они не в меньшей степени, чем Чемберлен и Галифакс, испытывали подозрения относительно мотивов Сталина.

Если британских лидеров того времени критикуют за нежелание "сжигать мосты" в отношениях с Германией, советская дипломатия не в меньшей степени виновна в попытках "навести мосты" с нацистским рейхом. Однако, так как Гитлер не ответил на эту советскую инициативу, у Сталина была хорошая причина продолжать англо-советские переговоры, потому что Сталин знал, что угроза новой Антанты и повторения величайшей ошибки Германии 1914 года заставит Гитлера изменить мнение - если вообще что-то способно заставить его изменить мнение. И если этот гамбит не удастся, переговоры с Великобританией были тем более жизненно важны для Сталина - чтобы обеспечить себе союзников на случай войны.

Германо-японский военный союз?

Одной из причин, почему дипломатические семена, посеянные Сталиным в Берлине, не принесли плодов, были опасения, что Сталин пытается внести раздор среди союзников по Антикоминтерновскому Пакту.

Пока англо-советские переговоры медленно продолжались, и даже до того, как начались секретные советско-германские переговоры, были предприняты серьезные дипломатические усилия, направленные на превращение Антикоминтерновского Пакта в полноценный военный союз (с середины 1938 года). Переговоры продвигались трудно, потому что Германия и Япония преследовали разные, и как позже показали события, несовместимые цели. Тем не менее, об этих переговорах следует упомянуть подробнее, чтобы показать политический фон, на котором развивались последующие советско-германские отношения.

Две крупнейших внешнеполитических проблемы, с которыми Япония столкнулась в начале 1939 года - это ее неспособность поставить Китай на колени и угроза войны с СССР. Так как многие японские лидеры главной причиной затягивания войны в Китае считали советскую помощь правительству Чан Кайши, и горькие воспоминания о боях на озере Хасан были все еще свежи, Советская Россия для многих в Токио казалась основным источником проблем для Японии. В переговорах с Германией, которые Япония начала сразу после Хасанского конфликта (в августе 1938), в Токио пытались добиться заключения военного союза, направленного прежде всего против СССР. Особенно такого союза хотели японские военные лидеры.

Тем временем в Берлине дипломатическая ситуация развивалась в другом направлении. В апреле 1938 года министр иностранных дел Риббентроп после совещания с Гитлером сообщил статс-секретарю Эрнсту фон Вайцзеккеру, что новая внешняя политика Германии должна принимать во внимание противостояние Великобритании, и хотя официально врагом №1 оставалась советская Россия, в действительности германские планы разрабатывались против Великобритании. Гитлер и Риббентроп хотели военного союза с Японией, но такого, который можно было бы применить против любого потенциального противника. Они пытались ослабить позиции Великобритании и Франции, путем союза с Японией создав угрозу их уязвимым колониальным империям в Азии.

Японских политиков это не устраивало, они не собирались становиться орудием Германии. Японский флот тогда тоже был против такого союза, в котором Японии пришлось бы противостоять объединенному флоту Великобритании и США. Таким образом, несмотря на желание японской армии принять предложенный Германией союз, японское правительство воздерживалось от его подписания, требуя специальных уточнений, которые направили бы союз против главного врага Японии - СССР.

Тем временем политика Гитлера направляла Германию еще дальше от японской позиции. Сопротивление Чемберлена дальнейшей германской экспансии после марта 1939 выражалось не только в его гарантиях Польше, но и в ускорении перевооружения и, наконец, в беспрецедентном требовании ввести призыв в британскую армию в мирное время. Значимость этих мер в Берлине поняли еще и по отказу Польши выполнить требования Германии по Данцигу и Польскому коридору. Теперь Гитлер осознавал, что, имея дело с Польшей, он столкнется не только с дипломатическими протестами. Он все еще надеялся запугать Великобританию и Францию и заставить их отступить, но если дело дойдет до войны с Польшей, он правильно полагал, что его Вермахт к войне готов. Однако, повторения ошибки 1914 года следовало избегать любой ценой. Гитлер не хотел воевать с Великобританией, Францией и Россией одновременно. И если он удовлетворит желание Японии о военном союзе против СССР, это может заставить Сталина пойти на союз с Англией и Францией. Поэтому германские дипломаты упорно сопротивлялись усилиям Токио повернуть предполагаемый союз против Москвы. И сопротивление это только усилилось после заявления Астахова. Риббентроп направил германскому послу в Токио Отту следующие инструкции относительно предлагаемого союза: "абсолютно исключено, чтобы в каких-либо статьях договора имелись антисоветские тенденции". Это, конечно, лишало союз его основной ценности для Японии. Японское правительство, напротив, формально желая общего военного союза, добивалось от Германии согласия на секретную статью в договоре, которая освобождала бы Японию от обязательств воевать с западными демократиями, и позволила бы секретно проинформировать Лондон, Париж и Вашингтон, что германо-японский союз направлен исключительно против СССР. Естественно, для Берлина это было неприемлемо.

В свете настолько расходящихся интересов Токио и Берлина, не удивительно, что переговоры так и не привели к выработке договора, приемлемого для обоих правительств. Тем не менее, они продолжались и в августе 1939. Кроме того, благодаря усилиям Рихарда Зорге, советского разведчика в Токио, Москва была в курсе секретных германо-японских переговоров и знала о намерении Японии сделать предполагаемый альянс исключительно антисоветским. Это тоже было частью политического фона, на котором началось германо-советское сближение.

Прежде чем перейти к эндшпилю этих дипломатических и геостратегических устремлений - а именно, к заключению советско-германского Пакта о ненападении - следует рассмотреть еще один важный фактор, часто упускаемый из вида: это крупномасштабные советско-японские пограничные конфликты 1938 и 1939 гг.

Глава 3

Хасан/Чжангуфэн

Спустя год после инцидента на Амуре в июне 1937 враждебность между Японией и СССР еще больше усилилась. В основном это было из-за японо-китайской войны. Все большая вовлеченность Японии в войну в Китае позволяла Москве занять более твердую позицию в отношениях с Токио. Советская помощь Китаю приводила в ярость японцев, а проникновение советских войск в северо-западную китайскую провинцию Синьцзян вызвало тревогу и еще большую враждебность в Токио. Атмосфера советско-японской враждебности еще больше раскалялась из-за увеличившегося числа нарушений границы и пограничных стычек. Эти стычки достигли нового пика в июле-августе 1938, когда пограничный спор на стыке границ СССР, Маньчжоу-Го и Кореи перерос в крупномасштабное сражение, пробудившее призрак второй русско-японской войны.

Этот кризис, который японцы называют Чжангуфэнским инцидентом, а русские - боем у озера Хасан, возник в стратегических условиях, очень отличавшихся от инцидента на Амуре. К середине 1938 Япония была глубоко вовлечена в войну с Китаем. В июле того года большая часть японской армии участвовала в крупномасштабной операции по захвату городов Учан, Ханьян и Ханькоу в центральном Китае, известных под названием "трехградье Ухань". Расположенный на пересечении двух важных железнодорожных линий и реки Янцзы, Ухань был важным узлом коммуникаций для обеих сторон. Чан Кайши перенес свою столицу в Ханькоу после того, как был вынужден покинуть Нанкин в декабре 1937. Генштаб японской армии был вынужден перебрасывать на китайский фронт крупные резервы Квантунской Армии, и к июлю 1938 у японцев в Маньчжоу-Го оставалось только шесть дивизий, плюс еще одна дивизия в Корее - чего, конечно, было недостаточно в случае конфликта с СССР. Советская Особая Краснознаменная Дальневосточная Армия к тому времени насчитывала около 20 дивизий. Эти цифры говорят о значительном изменении в балансе сил на Дальнем Востоке. Однако высокопоставленные японские военные чины отказывались это признавать, придерживаясь весьма невысокого мнения о боевой эффективности Красной Армии. Это мнение подкреплялось кровавым спектаклем сталинской чистки, словно серп смерти, истреблявшей советских командиров. Репрессии в Красной Армии начались всерьез весной 1937, достигли пика летом 1938 и к осени стали уменьшаться, но они успели лишить офицерский корпус Красной Армии от четверти до трети его состава, причем в ОКДВА от чистки так или иначе пострадали до 80% командиров.

Пока главные силы японской армии готовились вторгнуться в центральный Китай, Красная Армия корчилась в смертных конвульсиях чисток, а все внимание международного сообщества привлекал чешский кризис, у высоты Чжангуфэн на стыке советской, корейской и маньчжурской границ стали разворачиваться странные и, казалось бы, незначительные события.

Первая фаза

В районе реки Тюмень-Ула (ныне р. Туманная), примерно в десяти милях от Японского моря и в 75 милях к юго-западу от Владивостока, сходились границы японской Кореи, Маньчжоу-Го и СССР. На расстоянии 25 миль к северо-западу от точки трех границ, советская и корейская границы проходят поблизости, разделяемые узкой полосой маньчжурской территории. Река Тюмень-Ула служит границей между этой полоской маньчжурской территории и Кореей. Граница между территорией Маньчжоу-Го и СССР была менее точной (установленной еще по русско-китайским договорам) и проходила по ряду холмов от озера Ханка до точки трех границ у реки Тюмень-Ула. На южной оконечности этой гряды холмов между деревнями Янькуанпинь и Подгорная, в трех милях к северу от точки трех границ находился холм Чжангуфэн (по-русски называемый сопка Заозерная) высотой около 450 футов, господствующий над этой оконечностью гряды. Поросший карликовыми соснами и кустарникам красноватый холм с запада прикрывает река Тюмень-Ула, а с востока озеро Хасан. Между холмом Чжангуфэн и рекой Тюмень-Ула выступ маньчжурской территории не более одной мили шириной.

Чжангуфэн, в отличие от острова Канчацу, был стратегически важным пунктом - высотой, которая господствовала над местностью на расстоянии несколько миль во всех направлениях. К западу, в зоне досягаемости огня артиллерии, проходила железная дорога Расин-Синьцзин, основная линия коммуникаций между Маньчжоу-Го и Кореей. В нескольких милях к югу находилась бухта Посьет, где строилась база подводных лодок советского флота. В шестидесяти милях от бухты Посьет находился Владивосток.

Спорной эта территория стала из-за интерпретации Хуньчуньского протокола 1886 года, устанавливавшего границы между российской провинцией Приморье, Маньчжурией и Кореей. Советская сторона опиралась на русский текст протокола, а японская - на китайский текст, оба текста считались официальными, но они не были идентичны относительно определения границы. Ситуация осложнялась рядом дополнительных факторов. Полоска маньчжурской территории в основном была населена корейскими переселенцами. Кроме того, в 1938 году этот участок маньчжурской территории принадлежал Маньчжоу-Го, ответственность за оборону которой была возложена на Квантунскую Армию. Но сложности местной географии и логистики заставили военные власти назначить ответственной за оборону этого выступа японскую Корейскую Армию, которая, как и Квантунская Армия, была территориальной группировкой войск, полностью укомплектованной японскими солдатами. Со времени захвата Японией Маньчжурии в районе располагались японские и советские пограничные заставы, по взаимному соглашению занимавшие чередующиеся высоты по границе вдоль линии холмов. Если вершины гряды холмов являлись международной границей, как считала советская сторона, то практика занятия чередующихся высот пограничниками с обеих сторон была весьма сомнительна, потому что в этом случае солдаты неизбежно технически нарушали границу. Такая ситуация угрожала конфликтом. И действительно, на холме Шуйлюфэн, в нескольких милях к северу от Чжангуфэна, занятом японскими войсками, в октябре 1937 произошел незначительный конфликт между советским и японским пограничными патрулями, но советские солдаты вскоре отступили, и холм полностью перешел под японский контроль. Однако, сам Чжангуфэн находился на самой оконечности гряды, и, похоже, обе стороны сначала просто не обращали на этот холм внимания.

Ситуация внезапно изменилась 16 июня 1938. В тот день генерал НКВД Генрих Люшков (комиссар госбезопасности 3-го ранга) в районе Чжангуфэна перешел границу и сбежал к японцам. Имя Люшкова, как и многих других высокопоставленных офицеров, оказалось в списках будущих жертв чистки. Но Люшков, хорошо зная, как работает НКВД, успел обнаружить себя в расстрельном списке, и предпочел перебежать к врагу, чем дожидаться смерти в мясорубке карательного аппарата, в котором он сам служил.

Люшков, один из самых высокопоставленных офицеров госбезопасности, когда-либо переходивших на сторону врага, оказался для японцев находкой невероятной ценности. Японская пресса объявила о его прибытии в Токио 3 июля как о большом успехе японской разведки. Собственно, так оно и было. Люшков, награжденный орденом Ленина, член Верховного Совета СССР (избран в 1937), командующий 20-30-тысячным контингентом войск НКВД, сообщил японцам массу информации о расположении советских войск и системе охраны границы. В Советском Союзе государственную границу охраняли войска НКВД, а не Красной Армии. Также Люшков сообщил японцам некоторые сведения о работе высших уровней советского государственного аппарата. Перед своим назначением на Дальний Восток в июне 1937 Люшков получил подробные инструкции на встрече с самим Сталиным, где присутствовали Молотов, Ежов и Ворошилов. Кроме того, Люшков знал о том, что тучи сгущаются над головой знаменитого маршала Блюхера, командующего ОКДВА, которого Сталин счел "ненадежным". Все это и многое другое Люшков сообщил своим японским хозяевам/защитникам.

Можно вообразить, какую тревогу новости о побеге Люшкова вызвали в Хабаровске, где репрессии шли уже несколько месяцев, и стать их жертвой можно было по малейшему поводу. Теперь, когда произошло реальное предательство на столь высоком уровне, несомненно, должны были полететь головы. Не только командир местного пограничного гарнизона был снят с должности (его судьба неизвестна), но для усиления охраны района Чжангуфэна был назначен полностью новый гарнизон. Его новый командир 6 июля послал радиосообщение своему начальнику генерал-лейтенанту В. Д. Соколову в Хабаровск, в котором запрашивал разрешения занять высоту Чжангуфэн. Это сообщение было перехвачено разведкой Квантунской Армии. В тот же день японские пограничники заметили на холме Чжангуфэн трех советских всадников. 9 июля советский начальник погранзаставы сообщил, что 30 его солдат заняли высоту Чжангуфэн и выкопали на ее вершине траншеи с целью "помешать японцам занять высоту для наблюдения за нашей территорией. Нарушений границы не было", добавил он.

С японской стороны за охрану границы в этом районе отвечали части 76-го пехотного полка 19-й дивизии Корейской Армии. Командир 19-й дивизии генерал-лейтенант Суэтака Камэдзо не предпринимал никаких действий, лишь сообщил о советской активности командующему Корейской Армией генералу Коисо Куниаки, который, в свою очередь, проинформировал Генеральный Штаб в Токио. Генерал Коисо считал, что даже в случае явного нарушения границы советскими войсками, накануне Уханьского наступления нельзя ставить под угрозу военные операции в Китае и отвлекать силы на север. Поэтому он рекомендовал дипломатическими средствами попытаться убедить советскую сторону отступить, и советовал использовать силу только в случае неудачи переговоров.

Японский поверенный в делах в Москве встретился с заместителем наркома иностранных дел Борисом Стомоняковым и потребовал отвода советских войск с высоты Чжангуфэн. Стомоняков ответил, что Чжангуфэн (она же сопка Заозерная) находится на советской территории, и советские солдаты с высоты не уйдут. Японский посол Сигэмицу Мамору срочно вернулся в японское посольство в Москве и поставил вопрос об отводе войск перед наркомом иностранных дел Литвиновым. Но пока дипломаты приводили свои аргументы, события на границе развивались быстрее переговоров.

В штабе Квантунской Армии новости о занятии советскими солдатами высоты Чжангуфэн вызвали быструю реакцию. Майор Цудзи Масанобу (он еще много раз будет упомянут в этой книге) и другие офицеры были направлены к Чжангуфэну для оценки ситуации. Их доклад, наряду с умеренной политикой командования Корейской Армии, подтвердил худшие подозрения воинственно настроенных штабных офицеров Квантунской Армии: явное нарушение советскими войсками государственной границы Маньчжоу-Го (ответственность за оборону которой несла Квантунская Армия) прошло безнаказанным из-за "слабовольной политики" командования Корейской Армии.

Эти офицеры, считавшие Квантунскую Армию элитными войсками Японской Империи, с горечью вспоминали попытку Генштаба блокировать их решительные действия во время инцидента на Амуре. Кроме того, офицеры Квантунской Армии, особенно молодые, возмущались своей пассивной ролью тылового гарнизона в Маньчжоу-Го, пока войска Экспедиционной Армии в Китае завоевывали себе славу на полях сражений разрастающейся войны. Командование Квантунской Армии направило в Генштаб в Токио и штаб Корейской Армии ряд решительных телеграмм, требуя использовать силу для освобождения Чжангуфэна и предупреждая, что если Корейская Армия не будет действовать решительно, то Квантунская Армия сама изгонит нарушителей. С этой целью командование Квантунской Армии начало сосредотачивать свои части в восточном Маньчжоу-Го. Такое вмешательство вызвало раздражение в штабе Корейской Армии, где генерал Коисо готовился передать пост командующего генералу Накамура Котаро (в порядке обычной ротации).

Пока между "подстрекателями" из Квантунской Армии, "умеренными" из Корейской Армии и Генштабом шла словесная перепалка, подобный же спор начался в среде офицеров Генштаба - более молодые офицеры начали открыто выражать сомнение в возможности решить вопрос Чжангуфэна дипломатическим путем. Лидером этих "активистов" был полковник Инада Масацуми из оперативного управления Генштаба. Инада предложил использовать Чжангуфэнский инцидент как возможность "разведки боем" для проверки намерений советской стороны. Он предупредил, что Москва, возможно, планирует использовать вовлеченность Японии в войну с Китаем для атаки Маньчжоу-Го. Поэтому, прежде чем направлять крупный контингент войск в наступление на Ухань, японский генштаб должен проверить советские намерения в "управляемом малом конфликте" в районе Чжангуфэна. Если советская сторона отступит, как было год назад на Амуре, или будет реагировать только локально, Япония может продолжать военные операции в Китае без опасений за Маньчжоу-Го. Но если Советский Союз ответит на "пробу сил" у Чжангуфэна крупномасштабным наступлением на Маньчжоу-Го, тогда Уханьскую операцию следует отменить и свести действия на китайском фронте к минимуму, чтобы перебросить главные силы на север, против СССР.

Полковник Инада сумел добиться влиятельной поддержки в пользу своего предложения, но не все поддержавшие его план разделяли его мотивы. Например, генерал Тада Хаяо предлагал вообще прекратить войну в Китае и перебросить всю армию на север для решающего удара по СССР. Он и его сторонники поддержали предложение Инады. Некоторые офицеры Генштаба, считавшие, что советская сторона продолжит провокации на границе, если не нанести ей сильный удар, и другие, поддавшиеся на зажигательную риторику офицеров Квантунской Армии, присоединились к тем, кто поддерживал решительные действия у Чжангуфэна. Как вспоминает Инада, всего за несколько дней большинство ключевых фигур в Генштабе и военном министерстве удалось убедить принять его предложение с неожиданной легкостью. Представители флота были против, но армейские офицеры смогли преодолеть их оппозицию. 19 июля план Инады был одобрен тремя голосами против двух на конференции пяти министров - основном руководящем органе в правительстве премьера Коноэ Фумимаро. Принц Коноэ, военный министр и министр финансов преодолели возражения министра иностранных дел Угаки и военно-морского министра Йонаи. Однако, как мы увидим, Угаки, сам генерал и бывший военный министр и губернатор Кореи, и адмирал Йонаи (будущий премьер) не сдались без борьбы.

В порядке подготовки к решительным действиям Генштаб приказал генералу Суэтаке сосредоточить его 19-ю дивизию в районе Чжангуфэна, но не предпринимать дальнейших действий без приказов. Когда новости о сосредоточении японских войск у Чжангуфэна достигли Хабаровска, маршал Блюхер поднял по тревоге 40-ю стрелковую дивизию, расположенную в районе бухты Посьет и направил два ее полка в угрожаемый районе. Этими силами командовал полковник В. К. Базаров.

Пока Литвинов и Сигэмицу продолжали переговоры в Москве, японский Генштаб готовил наступление - "разведку боем" на Чжангуфэн. Ожидая, что план вскоре получит одобрение императора, 19 июля в Генштаб был вызван генерал Накамура, который все еще не покинул Токио и только готовился отбыть в Корею. Накамура получил подробные инструкции: 19-я дивизия должна была захватить и удерживать высоту Чжангуфэн, но на ее действия были наложены определенные ограничения. В Генштабе надеялись, что Красная Армия не предпримет решительную контратаку, но если она все же атакует, 19-я дивизия должна удерживать Чжангуфэн "необходимым минимумом сил". Ни при каких условиях Корейская Армия не должна расширять зону операции за пределы непосредственной близости Чжангуфэна. Если же расширить зону операции решит советская сторона, военные власти в Токио предпримут соответствующие шаги. Чтобы избежать опасности эскалации, ни один японский самолет не должен появляться в воздухе в районе Чжангуфэна, даже если советская сторона введет в бой свою авиацию. И наконец, чтобы удостовериться, что Корейская Армия четко понимает и в точности исполняет все приказы из Токио, Генштаб назначил несколько своих офицеров представителями в штаб Корейской Армии в Сеуле и в 19-ю дивизию. Эти инструкции были переданы генералу Суэтаке, который ускорил подготовку 19-йдивизии с целью провести ночную атаку на советские войска на высоте Чжангуфэн 21 июля. Но прежде чем эта атака началась, возникло неожиданное препятствие, угрожавшее отменой всей операции.

Утром в пятницу 20 июля военный министр генерал Итагаки Сейсиро направился в императорский дворец в центре Токио, чтобы получить разрешение императора на использование силы у Чжангуфэна. Это считалось чисто формальной, почти ритуальной процедурой, ибо, хотя, верховное командование вооруженными силами Японии принадлежало императору, в современный период императоры редко пользовались этой прерогативой. Однако, министр иностранных дел Угаки и военно-морской министр Йонаи уже успели сообщить императору свои убедительные возражения относительно наступательной операции у Чжангуфэна - и командование армии об этом не знало. Император приказал своему адъютанту сообщить начальнику штаба армии и военному министру, что "неофициально" решено не давать высочайшего одобрения на операцию, и им нет необходимости являться во дворец по этому вопросу. В точности неизвестно, почему пожелание императора так и не было передано, но все источники сходятся на том, что генерал Итагаки, так и не узнав об изменившейся ситуации, настоял на аудиенции, на которой испросил разрешения мобилизовать войска для операции у Чжангуфэна. Император, раздраженный упрямством своего военного министра в вопросе, на который уже был дан отрицательный ответ, намеренно спросил Итагаки о мнении военно-морского министерства и министерства иностранных дел. Итагаки ответил, что с обоими министерствами уже проведены консультации, и их главы выразили согласие на применение силы у Чжангуфэна. Император, поняв, что Итагаки сознательно обманывает его, сделал выговор военному министру "в весьма резкой и нехарактерной для него манере". Императорский гнев, возможно, усиливался тем фактом, что Итагаки был одним из двух главных заговорщиков, стоявших за Мукденским инцидентом 18 сентября 1931 - типичным примером гекокудзё, за которым последовал захват Японией Маньчжурии. Император назвал "отвратительными" и Мукденский инцидент и инцидент у моста Марко Поло, и предупредил: "Ничего подобного больше не должно произойти". Потрясенный Итагаки покинул императорский дворец, в его ушах звенело предупреждение императора: "С этого момента вы ни одного солдата не двинете с места без моего приказа".

Итагаки действительно был потрясен почти до ужаса этим беспрецедентным проявлением императорского гнева. Прошло еще несколько дней, прежде чем новости из придворных кругов убедили его, что от него не требуется подавать в отставку с поста военного министра. Один факт был ему предельно ясен - что атаку на Чжангуфэн, назначенную на следующую ночь, следует отменить. По цепи командования в штаб генерала Суэтаки были быстро переданы приказы, отменявшие наступление 19-й дивизии.

Штаб 19-й дивизии и ее командующий были крайне возмущены. Генерал Суэтака был профессиональным военным, воином, считавшим свою профессию не необходимым злом, но почетным и благородным призванием. Суэтака был человеком сурового и аскетического характера, сторонником строгой дисциплины. Офицеры, служившие под его командованием, описывают его словами "воинственный", "суровый", "несгибаемый". До этого времени 19-й дивизии не приходилось участвовать в боях. На совещании дивизионных командиров в Токио в конце 1937 Суэтака просил не оставлять его дивизию в тылу в Корее, а послать на фронт в Китай, и был разочарован тем, что его дивизию все же оставили в Корее. И тут внезапно у 19-й дивизии появляется шанс проявить себя в реальном бою у Чжангуфэна. К этому Суэтака готовился всю жизнь, и отчаянно хотел использовать эту возможность. Но потом, столь же внезапно, приказы из Токио показали, что сам император не желает этого.

Разочарование Суэтаки разделял полковник Инада и "активисты" из Генштаба. Несмотря на определенно негативный ответ на императорской аудиенции 20 июля, из Оперативного управления Генштаба к генералам Накамуре и Суэтаке был отправлен ряд сообщений, в которых подчеркивалось, что операция отменена только "временно". Документы японского Генштаба показывают, что многие офицеры, разочарованные императорским приказом, втайне надеялись, что генерал Суэтака атакует русских "по собственной инициативе", таким образом сняв с Генштаба ответственность за нарушение императорского приказа. Майор Арао Окикацу, представитель Генштаба в 19-й дивизии, вспоминал: "я не истолковывал отсутствие разрешения на использование силы как то же самое, что запрет на использование силы. Я лишь подчеркнул важность оценки ситуации с учетом того, что применение силы временно не разрешено".

Генерал Суэтака, похоже, разделял этот взгляд. В ретроспективе некоторые японские историки критиковали Генштаб за неспособность четко передать намерения императора, и считают это основной причиной того, почему бой у Чжангуфэна все же произошел.

Двусмысленные сигналы, которые командир 19-й дивизии получал из Токио, сразу же начали оказывать свое действие. 21 июля Суэтака связался по радио со штабом Корейской Армии, запросив разрешения изгнать советских "нарушителей". Генерал Накамура разрешения не дал. В тот же день Суэтака приказал занять Чанчуньфэн, небольшую высоту, расположенную в 800 ярдах от Чжангуфэна. Накамура, боясь, что если японские солдаты окажутся так близко от советских, то неизбежно начнется бой, приказал Суэтаке отвести солдат с Чанчуньфэна, что командир 19-й дивизии отказался сделать. После целого дня пререканий по этому вопросу новый командующий Корейской Армией наконец уступил, постфактум дав разрешение на оккупацию Чанчуньфэна. Эти события подтолкнули майора Арао 23 июля напомнить своим начальникам из Генштаба, что Суэтака все еще готовится атаковать Чжангуфэн. Но 26 июля пришел новый императорский приказ - немедленно отвести войска и прекратить разработку планов наступления на Чжангуфэн. Суэтака выполнил этот приказ. К 28 июля главные силы 19-й дивизии вернулись в места дислокации мирного времени. Суэтака оставил два пехотных батальона на западном берегу реки Тюмень-Ула с приказом наблюдать за советскими войсками.

И то, что увидели японские солдаты утром 29 июля, очень их встревожило. Советские пограничники, очевидно, решив, что с отступлением главных сил 19-й дивизии опасность миновала, заняли Шачаофэн - небольшую высоту на той же гряде холмов, примерно на полторы мили к северу от Чжангуфэна, и начали там окапываться. Не ясно, на каком уровне советского командования было принято это решение. Генерал Суэтака, который лично остался в угрожаемом районе, несмотря на отступление штаба его дивизии, решил, что необходимо изгнать советских нарушителей с высоты Шачаофэн. Не сообщив командованию, он приказал части своих оставшихся сил атаковать. В 14:30 японцы атакой с двух направлений выбили советских солдат с высоты. Первая кровь была пролита: все десять солдат отделения лейтенанта Алексея Махалина были убиты или ранены.

Советские войска на соседнем Чжангуфэне отреагировали быстро, сразу же подтянув подкрепления под прикрытием дождя и тумана. В 17:00 две роты 119-го стрелкового полка полковника Базарова при поддержке нескольких танков выбили японцев с Шачаофэна.

Ночью генерал Суэтака сообщил об "инциденте на высоте Шачаофэн" в штаб Корейской Армии и запросил разрешения снова сосредоточить 19-ю дивизию в угрожаемом районе. Назвав эти действия "инцидентом у Шачаофэна" Суэтака надеялся "классифицировать" их как совершенно новое событие, и таким образом обойти приказ, запрещающий использование силы у Чжангуфэна.

Штаб Корейской Армии, очевидно, согласившись рассматривать этот инцидент отдельно от Чжангуфэнского, все же продолжал ограничивать Суэтаку, передав ему следующие инструкции: "Вражеские войска, атакующие наши части.... должны быть разбиты. Однако, вам следует удовлетвориться тем, что вы изгоните нарушителей за пределы нашей границы". Последней инструкцией, которую Накамура дал Суэтаке, была следующая: "Особенно позаботиться о том, чтобы не расширять конфликт". Пока 19-я дивизия возвращалась к реке Тюмень-Ула, японский Генштаб прислал предостерегающую телеграмму, требуя "избегать эскалации инцидента".

На следующий день генерал Суэтака принял решение, на которое "активисты" из Генштаба надеялись (и подталкивали к нему) уже 10 дней. На следующий день он приказал самому надежному своему офицеру, командиру 75-го пехотного полка полковнику Сато Котоку провести ночную атаку советских позиций на высоте Чжангуфэн.

Начальник штаба дивизии Суэтаки и некоторые штабные офицеры придерживались политики "нерасширения конфликта" и возражали против решения командира дивизии. Но Суэтака настоял, заявив, что "наступление, отмененное императорским приказом и эта конкретная ситуация - абсолютно разные вещи. Если мы не используем эту возможность нанести по русским удар и показать мощь Императорской армии, на советско-маньчжурской границе будут господствовать советские войска, и это доставит много проблем в будущем".

Суэтака запретил своим офицерам докладывать об этом решении в штаб Корейской Армии и в Токио, опасаясь, что и это наступление снова будет отменено высшим командованием. Даже офицеры-представители Генштаба с пониманием отнеслись к желанию генерала. Суэтака решил "действовать по собственной инициативе".

Фальшивость заявлений Суэтаки, что это абсолютно новая ситуация, демонстрирует решение полковника Сато (которое одобрил Суэтака): "чтобы изгнать противника с высот к юго-западу от Шачаофэна, следует также выбить его и с Чжангуфэна". Для атаки на Шачаофэн была назначена лишь одна пехотная рота, главные силы 75-го полка готовились атаковать Чжангуфэн.

Из документов штаба дивизии, процитированных выше, становится ясно, что основным мотивом Суэтаки было "преподать русским урок" и поддержать честь и престиж Японской Императорской Армии. Это весьма отличалось от концепции тщательно рассчитанной "разведки боем", которую предлагал полковник Инада. Инада хорошо знал о намерениях Суэтаки и до определенной степени сочувствовал им. Но он рассчитывал на железную самодисциплину Суэтаки и его способность удержать ситуацию под контролем, когда начнется настоящий бой. Позже Инада писал, что решение Суэтаки было принято "в полном соответствии" с пожеланиями Генштаба: Суэтака "по собственной инициативе" приказал атаковать русских, на что Генштаб не мог дать ему разрешение вследствие запрета императора.

Таким образом, генерал Суэтака сосредоточил 12 000 солдат под своим командованием для "разведки боем", спланированной полковником Инадой. Цена этой операции, заплаченная на склонах высоты Чжангуфэн, будет выше, чем предполагал кто-либо из офицеров, а ее результаты - неоднозначны и противоречивы.

Бой

Эта операция должна была стать первой настоящей "пробой сил" между Японской Императорской Армией и новой Красной Армией. Полковник Сато отобрал для ночной атаки свои лучшие батальоны. По предложению Инады атака должна была начаться в самые темные часы, с целью достигнуть максимальной тактической внезапности и свести к минимуму эффективность советских танков и артиллерии. В атаке должны были принять участие около 1600 солдат, полагаясь на незаметность и яростный ближний бой, как предписывала японская доктрина пехотного боя. Ударная группа начала сосредотачиваться у реки Тюмень-Ула в 2:15 ночи 31 июля. Видимость в это время сокращалась до 10-15 ярдов.

Советские солдаты на высоте не смогли обнаружить японский 75-й полк, переправлявшийся через реку, и первая атакующая волна японской пехоты полностью застала их врасплох. Советские командиры запросили поддержку артиллерии, и пока на высоте бушевал ожесточенный ближний бой, артиллеристы Красной Армии открыли огонь осколочными и осветительными снарядами. Но японцы уже ворвались на советские позиции, и исход атаки решался боем пехоты, часто штыковым, в котором японцы имели преимущество внезапности и численного превосходства. В 5:15 утра солдаты полковника Сато захватили вершину Чжангуфэна, а к 6:00 последние советские защитники были выбиты с высоты. Советский сержант, принимавший участие в этом бою, докладывал, что почти все советские солдаты, оборонявшие высоту, были убиты или ранены, а те, кто умел плавать, бросались в холодные воды озера Хасан, чтобы спастись. Когда солнце поднялось выше над полем боя, его лучи осветили Хиномару - японское знамя с восходящим солнцем, триумфально поднятое на вершине Чжангуфэна.

По современным стандартам это был небольшой бой, но ожесточенный и довольно долгий. Защитники сражались упорно, судя по цифрам японских потерь: 45 убитых и 133 раненых из 1600 человек. Советские источники признают 13 убитых и 55 раненых со своей стороны, плюс потеряны один танк и одна полевая пушка. Эти цифры почти наверняка занижены.

Через несколько минут после захвата вершины Чжангуфэна, генерал Суэтака сообщил об этом в штаб Корейской Армии. Тогда (и позже) Суэтака оправдывал свои действия, характеризуя их как контратаку против наступательных действий советских войск у Шачаофэна. Эта (намеренно вводящая в заблуждение) информация вместе с сообщением о результатах атаки была быстро передана в Генштаб в Токио.

Тот факт, что генерал Суэтака и полковник Сато вполне осознавали, что нарушили если не букву, то, по крайней мере, дух императорского приказа, показывает эта запись в журнале боевых действий 75-го полка: "Это было довольно пугающе, потому что мы слышали, что в соответствии с волей императора было решено не использовать силу у Чжангуфэна". Несколько позже, когда обстоятельства ночного боя уже были известны более точно, появилась исправленная версия оправдания атаки. Согласно этой версии, хотя советская сторона и не атаковала 30 и 31 июля, "полковник Сато полагал, что противник планирует атаку... и поэтому решил нанести превентивный удар".

Новости о ночной атаке у Чжангуфэна вызвали в Токио неоднозначную реакцию. Чины верховного командования армии понимали, что действия Суэтаки соответствовали их намерениям и позволили преодолеть безвыходное, по их мнению, положение. Но была проблема с императорским запретом на использование силы у Чжангуфэна. Полковник Инада чувствовал ответственность за то, что подталкивал Суэтаку нарушить приказ императора, и хотел высказаться в оправдание генерала при дворе. Но офицеры в чине полковника редко удостаивались императорской аудиенции, и докладывать императору должен был генерал Тада, заместитель начальника Генштаба. Тада тоже был сторонником использования силы у Чжангуфэна, и отправился на доклад императору с мрачным предчувствием.

В тот же день 31 июля после полудня на императорской вилле в Хаяме генерал Тада взволнованно объяснил императору, что произошло. Тада очень старался представить дело так, что действия 19-й дивизии вполне соответствовали "политике нерасширения конфликта", и японские солдаты не нарушали границы СССР, преследуя отступающего противника. На основании этого (тоже вводящего в заблуждение) доклада, император выразил удовлетворение тем,что солдаты хорошо действовали в трудных условиях и не нарушили границу Советского Союза. Решив, что сделанного уже все равно не исправить, император одобрил ночную атаку. Тада с огромным облегчением ушел с императорской виллы и вернулся в Токио " с сияющим лицом". Важность, которую в Японии придавали мнению императора, была такова, что, по словам полковника Сайто, начальника штаба 19-й дивизии, когда генерал Суэтака узнал новости об одобрении императором его действий, "в глазах генерала заблестели слезы, и он быстро ушел в свой кабинет. Я тоже не мог сдержать слез и заплакал, несмотря на присутствие других офицеров".

Таким образом, к огромному облегчению офицеров Генштаба, штаба Корейской Армии и 19-й дивизии, выговора от императора не последовало. Но возмездие за ночную атаку было еще впереди.

Позже в тот же день Суэтака запросил разрешения передислоцировать главные силы 19-й дивизии на высоты у Чжангуфэна на случай советской контратаки. Генерал Накамура разрешения не дал, так как считал границу "исправленной" и инцидент исчерпанным. Однако советское командование имело другое мнение.

В тот же самый богатый событиями день 31 июля в Хабаровске генерал Григорий Штерн был назначен командиром 39-го корпуса ОКДВА. Этот корпус включал 32-ю, 39-ю и 40-ю стрелковые дивизии, и 2-ю механизированную бригаду. На следующий день Блюхер получил приказ от маршала Ворошилова: "Уничтожить нарушителей наших границ". Выполнение этой задачи Блюхер возложил на генерала Штерна. Штерн, ветеран войны в Испании, едва успел вступить в командование 39-м корпусом, предыдущий командир которого был репрессирован. Не успев ознакомиться с подчиненным ему соединением, имея перед собой угрозу в лице японцев, а за спиной - угрозу НКВД, Штерн имел все основания испытывать опасения перед предстоящим ему боем за Чжангуфэн. Вероятно, это отчасти объясняет его довольно неуклюжие с точки зрения тактики действия.

Штерн докладывал, что не сможет сосредоточить все подчиненные ему части на фронте до 5 августа. Вместо того, чтобы ожидать, пока они все сосредоточатся и провести мощное наступление, он зря растратил значительную часть сил корпуса, бросая свои подразделения в бой по частям, прямо с марша, когда они только успевали прибыть к Чжангуфэну. Это началось 1 августа, когда 3000 солдат 40-й дивизии были брошены во фронтальную атаку на позиции японцев на гряде - и отброшены с большими потерями.

После этой советской контратаки генерал Накамура понял, что ошибался, и позволил Суэтаке сосредоточить все силы 19-й дивизии у Чжангуфэна. 2 и 3 августа повторялись фронтальные атаки с большими потерями на японские позиции на высотах, по мере того, как другие части 39-го корпуса Штерна прибывали к Чжангуфэну. 75-й полк полковника Сато хорошо проявил себя при отражении советских атак, но и сам понес большие потери.

Штерн применил против японцев советскую авиацию и тяжелую корпусную артиллерию. Хотя дожди и туманы, частые в этом районе, снижали эффективность действий авиации и артиллерии, их использование представляло большую угрозу для японских оборонительных позиций, потому что артиллерия 19-й дивизии серьезно уступала артиллерии советского 39-го корпуса, а использовать японскую авиацию у Чжангуфэна было запрещено командованием - и этот запрет соблюдался.

Нарастающая сила советских контратак убедила генерала Суэтаку и его штаб, что статичная оборона на гряде Чжангуфэн - Шачаофэн тактически неразумна, так как она привязывает 19-ю дивизию к высотам, оставляя ее уязвимой для ударов советской авиации и артиллерии, против которых у Суэтаки не было эффективной защиты. Еще более зловещей выглядела угроза окружения численно превосходящими советскими войсками. Советская сторона могла бы провести этот маневр с легкостью, если бы расширила зону конфликта на север или на юг. Чтобы предотвратить эту угрозу и хотя бы немного уменьшить советское давление на свои уставшие от непрерывных боев части, Суэтака 2 августа предложил план флангового удара, по которому его 76-й полк должен атаковать советские войска к северу и востоку от озера Хасан, углубившись на несколько миль на территорию СССР. Штаб Корейской Армии одобрил этот маневр, выглядевший тактически разумным, но Генштаб в Токио немедленно запретил план атаки, на том основании, что он расширяет зону конфликта - чего следовало избегать любой ценой. Приказы из Генштаба предписывали Суэтаке продолжать удерживать высоты и придерживаться "политики нерасширения конфликта", оставаясь в обороне. 19-й дивизии было категорически запрещено расширять зону боевых действий, предпринимать фланговые маневры с заходом на советскую территорию, пользоваться поддержкой авиации, получать стратегические подкрепления и отступать с высот - несмотря на все усиливающиеся советские атаки. Эта незавидная ситуация подразумевалась планом "пробы сил" и проверки советских намерений, предложенным полковником Инадой. Проба сил уже шла; теперь советская сторона должна была продемонстрировать свои намерения.

Пока атаки Штерна продолжались, и ситуация начала складываться не в пользу японцев, Квантунская Армия предложила план атаки по флангу советского 39-го корпуса с целью отвлечения советских войск и уменьшения давления на 19-ю дивизию. Власти в Токио запретили и этот план. За этой японской сдержанностью скрывался тот факт, что в Генштабе и правительстве уже было принято решение уладить инцидент дипломатическим путем. А пока дипломаты не пришли к соглашению, расширения конфликта следовало избегать путем сохранения статус-кво имеющимися локальными силами. Но и власти в Токио и командиры на местах уже поняли, что, пока советская сторона имеет превосходство в силах, даже этих ограниченных целей достигнуть будет трудно.

Тем временем в некоторых кругах Генштаба и военного министерства начало укрепляться мнение, что японские войска следует вывести с Чжангуфэна в одностороннем порядке, так как 19-я дивизия уже "поддержала свою честь" успешной ночной атакой 31 июля, а продолжающиеся бои могут угрожать операциям в Китае.

Особенно эта идея укрепилась в военном министерстве, и вскоре почти все влиятельные фигуры, включая вице-министра Тодзио Хидэки, стали требовать отступления. Заместитель начальника Генштаба генерал Тада уступил их давлению, и начал готовить приказы к отступлению 19-й дивизии при первой удобной возможности. Но влиятельное Оперативное управление Генштаба под руководством полковника Инады возражало, приводя аргументы, что отступление японских войск в таких условиях будет "против славных традиций Императорской Армии" и "негативно скажется на советско-японских отношениях в будущем". Эти противоположные точки зрения так и не удалось привести к компромиссу, и в Токио продолжала господствовать нерешительность.

4 августа, пока Штерн продолжал сосредотачивать свои войска и атаковать японцев, окопавшихся на высотах, японский посол в Москве Сигэмицу снова встретился с Литвиновым и предложил, чтобы обе стороны прекратили боевые действия и создали объединенную комиссию, чтобы установить точную границу. Это предложение Сигэмицу подкрепил серией фотографий "с места событий" (сфабрикованных японской разведкой), демонстрировавших [якобы] советские укрепления и трупы на расстоянии 50 ярдов в глубине японской территории. На Литвинова это впечатления не произвело, и он ответил, что боевые действия закончатся только когда японская армия прекратит свои атаки и отведет все свои части с советской территории, и твердо заявил, что пересмотра границ не будет. Литвинов и Сталин были уверены, что если японцы не прекратят войну в Китае, Токио будет вынужден пойти на уступки советской стороне у Чжангуфэна.

Сообщение Сигэмицу о непоколебимой позиции советской стороны достигло Токио вместе с мрачными новостями с фронта. 4 и 5 августа Штерн в основном полагался на массированный артиллерийский обстрел и налеты авиации, продолжая сосредотачивать свои пехотные части для новой атаки. По словам полковника Сато советская артиллерия стреляла так же часто, как пулеметы. На один выстрел японской артиллерии советская делала до 100 выстрелов (по японским оценкам) - невероятное неравенство, которое отчасти можно приписать разным тактическим концепциям и недостатку опыта японской армии в использовании массированного артиллерийского огня. Европейские армии выучили этот урок еще в Первой Мировой Войне. Тем временем, 19-я дивизия, окопавшись, ожидала новой советской атаки. И 6 августа Штерн возобновил наступление.

Положение Суэтаки было бы полностью безнадежным, если бы не местность, благоприятствовавшая защитникам высот. Полковник Инада учитывал этот фактор, предлагал свой план "разведки боем" именно на этом участке границы. Если советская сторона также не хотела расширять конфликт, оставив его локальным, то советским войскам приходилось атаковать, имея за спиной озеро Хасан, что оставляло им слишком мало места для развертывания и маневра. Японская артиллерия на высотах простреливала все подступы к ним. Кроме того, юго-восточный и северо-восточный подступы к высотам - по которым советские войска были вынуждены идти в атаку из-за того же нежелания расширять зону конфликта - представляли собой равнинную болотистую местность почти без укрытий, крайне неподходящую для развертывания больших группировок пехоты и танков.

Но именно по этим "просекам смерти" были вынуждены атаковать советские пехотинцы и танки 6-10 августа. Штерн, так же, как и Суэтака был вынужден действовать под строгим запретом верховного командования на расширение зоны конфликта. Но в пределах этих стратегических ограничений советская сторона не жалела усилий, чтобы выбить японцев с Чжангуфэна.

Возобновившиеся советские атаки продолжались непрестанно, невзирая на большие потери в людях и технике. Официальные японские документы сообщают, что "6 августа японские позиции были на грани захвата противником. Но защитники все же удержали их, с помощью постоянно поступавших подкреплений от 19-й дивизии". На следующий день советские атаки были еще сильнее. Потери были тяжелы с обеих сторон. И снова японская оборона едва не рухнула, "но части 19-й дивизии упорно продолжали держаться за высоты".

Советская сторона оказывала не только военное давление. Пресса СССР отбросила прежнюю сдержанность, и в августе газеты "Правда" и "Известия" вышли с заголовками "Решительный отпор наглым агрессорам". Советские цензоры в Наркомате иностранных дел предложили американскому журналисту подчеркнуть в своих статьях возможность войны между Японией и СССР, если Япония не прекратит свои агрессивные действия. Журналисту предложили приписать эти взгляды "советским политическим кругам". Такие кампании в прессе часто использовались тоталитарными правительствами, чтобы подготовить население к предстоящему кризису. Японская пресса, напротив, оказывала инциденту у Чжангуфэна мало внимания, из чего американские дипломаты в Токио сделали правильный вывод, что Япония пытается преуменьшить значение этих боев и завершить инцидент как можно скорее.

К концу первой недели августа военные и гражданские власти в Токио были встревожены. Призрак одновременной войны против Китая и СССР начал вырисовываться более отчетливо - это была мрачная перспектива, которой боялись даже "активисты" из Генштаба. Но пока Красная Армия проявляла сдержанность в двух аспектах: во-первых она вела боевые действия лишь в непосредственной близости от Чжангуфэна, несмотря на то, что это создавало атакующим большие тактические трудности, и во-вторых, не угрожала Японии, воздерживаясь от сосредоточения войск на других участках трехтысячемильной советско-японской границы.

В виду этих факторов, японский Генштаб предпринял некоторые экстренные военные меры. Артиллерия 19-й дивизии, представленная в основном 75-мм горными пушками и орудиями меньшего калибра, была усилена тяжелой артиллерией Квантунской Армии. 104-я пехотная дивизия, предназначенная для отправки на китайский фронт, была направлена в Хунчунский район в восточную Маньчжурию, где заняла угрожающую позицию на фланге советской группировки. Сама Квантунская Армия направила свои главные силы в восточную Маньчжурию, чтобы "оказать давление" на СССР. Кроме того, 4 августа японское мужское население Харбина и других городов Маньчжоу-Го получило приказ подготовиться к мобилизации на военную службу. Таких приказов японские власти в Маньчжурии раньше не отдавали.

Несмотря на все эти усилия, советские атаки 7-10 августа становились все яростнее. Потери японских войск угрожающе росли, 75-й полк полковника Сато потерял уже 51% личного состава. По мере того, как безнадежность ситуации становилась все отчетливее, моральный дух японских солдат начал падать. И японским защитникам высот, и военным властям в Токио было понятно, что если Генштаб не направит в район Чжангуфэна значительные подкрепления, 19-ю дивизию ждет полное уничтожение.

В абсолютных цифрах потери советского 39-го корпуса в непрерывных фронтальных атаках на подготовленную японскую оборону были еще тяжелее. 8 августа разведка японской Корейской Армии перехватила радиосообщение от Штерна Блюхеру, в котором говорилось, что, если бои продолжатся, советские потери могут удвоиться. Эти новости, (хотя, вероятно, Суэтака выслушал бы их с удовлетворением), примечательны тем, что несмотря на такие потери, советские атаки не прекращались.

6 августа министр иностранных дел Угаки сообщил послу Сигэмицу, что японское правительство рассматривает возможность серьезных уступок советской стороне, чтобы уладить инцидент, и, в зависимости от обстоятельств, возможно даже отступление с Чжангуфэна. Однако тупиковая ситуация с разногласиями в Генштабе продолжалась, и офицеры Оперативного Управления упорно сопротивлялись идее отступления. Вследствие этого Сигэмицу не получил точных инструкций, и переговоры продолжались уже вторую неделю августа, а тем временем агония 19-й дивизии достигла критической точки.

10 августа Штерн смог добиться трехкратного превосходства над японцами в живой силе, и четырехкратного в артиллерии. Давление на 19-ю дивизию, с 31 июля непрерывно ведущую тяжелые бои, стало невыносимым. После полудня 10 августа советская пехота ценой огромных потерь все же смогла отбить у японцев южную часть вершины Чжангуфэна. Защитники временно стабилизировали положение и создали новый периметр обороны, но тот факт, что советские солдаты смогли закрепиться на вершине, означал, что поворотный момент боя достигнут. Генерал Суэтака не мог заставить себя открыто признать поражение, и его начальник штаба взял этот шаг на себя, направив в штаб Корейской Армии сообщение с просьбой немедленно прекратить боевые действия и известить Генштаб, что "необходимо немедленно принять соответствующие дипломатические меры". В штабе Корейской Армии были так напуганы этой беспрецедентной просьбой, что не решились доложить о ней в Токио. Однако, один из офицеров Генштаба, полковник Терада Масао, 10 августа вернулся в Токио из инспекционной поездки к Чжангуфэну, и энергично высказался за немедленный отвод 19-й дивизии. Мнение полковника Терады, (который, как и полковник Инада, служил в Оперативном Управлении) имело определенный вес. После полудня 10 августа, в атмосфере, которая была "мрачной и пронизанной чувством катастрофы", наконец были приняты "соответствующие дипломатические меры". Министр иностранных дел Угаки направил японскому послу в Москве следующие инструкции:

1) Быстро уладить дело.

2) Согласиться отвести войска на позиции, которые они занимали 29 июля.

3) В решении вопроса о границе основываться на Хунчунском протоколе (как и настаивала советская сторона).

4) Разрешается согласиться на отступление на один километр от Чжангуфэна и Шачаофэна.

Сигэмицу встретился с Литвиновым тем же вечером и заявил о готовности отвести японские войска на один километр к западу, если советская сторона согласится на прекращение огня. Литвинов согласился, и было решено, что соглашение о прекращении огня вступит в силу на следующий день 11 августа с полудня. Позже тем же вечером, когда в японском посольстве праздновали успешное завершение инцидента, поступил телефонный звонок от Литвинова, сообщавший, что японским войскам не обязательно отступать на один километр. Советская сторона будет удовлетворена прекращением огня на тех позициях, которые обе стороны занимают с полуночи. Японские дипломаты очень обрадовались этому предложению, и власти в Токио также были очень рады тому, что их войскам не обязательно отступать в одностороннем порядке.

По соглашению Литвинова и Сигэмицу следовало учредить объединенную комиссию для редемаркации границы. Эта комиссия так и не достигла взаимно приемлемого результата относительно границы в этом районе, но реальный исход стал ясен еще до первой встречи комиссии. После полудня 11 августа, через несколько часов после того, как прекращение огня вступило в силу, генерал Штерн встретился с одним из полковых командиров 19-й дивизии, чтобы обсудить детали отвода японских войск. После того, как боевые действия были "почетно" прекращены, японский Генштаб приказал немедленно отвести все японские войска на западный берег реки Тюмень-Ула. Когда последний японский солдат ночью 13 августа переправился через реку, она фактически стала границей. Советские войска снова заняли Чжангуфэн и другие близлежащие высоты. Это имело непредвиденные и далеко идущие последствия.

Значение инцидента у Чжангуфэна

Офицеры японского Генштаба пришли к выводу, что если переговоры в Москве продлятся еще хотя бы один день, 19-я дивизия, скорее всего, будет выбита с Чжангуфэна и близлежащих высот. Несомненно, пехотинцы генерала Штерна также испытали большое облегчение, когда кровопролитные бои закончились. И все же возникает вопрос, почему Москва приняла решение о прекращении огня в тот момент, когда ее войска были близки к полной победе?

Возможно, Сталин решил, что будет разумнее согласиться на "три четверти буханки", предлагаемой Сигэмицу, чем пытаться отобрать ее всю. В конце концов, началась угрожающая японская мобилизация в восточной Маньчжурии, а японская армия уже установила рекорд по опрометчивым и непредсказуемым действиям. Кроме того, в Европе разгорался кризис вокруг Чехословакии, и Москва не хотела в это время рисковать эскалацией войны еще и на Дальнем Востоке. Еще одна вероятность - что Москва была неточно информирована о ситуации на поле боя. Возможно, новости о захвате советскими войсками части вершины Чжангуфэна были поняты так, что вся гряда высот уже в руках солдат Штерна или скоро окажется (до полуночи 10 августа). Внезапный телефонный звонок Литвинова в японское посольство с предложением заключить соглашение о прекращении огня на занимаемых в данный момент позициях позволяет предположить, что неточность в сообщениях между штабом Штерна и Кремлем позволила "сохранить лицо" многим японским офицерам, потому что формально 19-я дивизия покинула Чжангуфэн по дипломатическим, а не по военным причинам.

Обе стороны понесли тяжелые потери. Сразу же после боя японская пресса сообщила о 158 убитых японских солдатах и 740 раненых. По медицинским документам 19-й дивизии убитых японцев было 526, а раненых 914, то есть всего японские потери по этим данным составили 1440 человек. Фактические цифры потерь японцев, вероятно, несколько выше и составляют около 1500 - 2000 человек. После прекращения огня ТАСС объявило о 236 убитых советских солдатах и 611 раненых. Учитывая тактику Штерна, эти цифры слишком занижены. Советские солдаты, вынужденные идти в атаку по открытой местности против подготовленных позиций противника на высотах, вероятно, несли потери в два или три раза больше, чем защитники. По этим оценкам потери советской стороны могут составлять от 3000 до 5000 человек. Это подтверждается документами заседания Главного Военного Совета РККА (от 31 августа 1938) на котором приводятся следующие данные о советских потерях: 408 убитых и 2807 раненых. По официальным японским оценкам советские потери составляют от 4500 до 7000 человек.

Не все потери были понесены на поле боя. Василий Константинович Блюхер, маршал Советского Союза, заслуженный военный деятель и дипломат, когда-то фактически правитель всего советского Дальнего Востока, кандидат в члены ЦК КПСС, был отозван в Москву в августе 1938, снят с должности в сентябре и вместе с семьей арестован в октябре. Его обвиняли, помимо прочего, в том, что он не занимался подготовкой своих войск для борьбы с японскими агрессорами. Еще более зловещим было обвинение в военном заговоре и укрывательстве многих "врагов народа" на всех уровнях под своим командованием. 9 ноября 1938 Блюхер умер на допросе - это был такой цензурированный способ сказать, что его запытали до смерти.

Другими жертвами инцидента стали несколько сотен тысяч крестьян корейского происхождения, живших на советском Дальнем Востоке. Сразу после окончания боев советские власти депортировали этих несчастных крестьян в среднеазиатские советские республики Казахстан и Узбекистан, чтобы ликвидировать все корейские деревни, некоторые из которых использовались японскими агентами.

Чжангуфэнский инцидент также оказал непрямое влияние на Уханьскую операцию японской армии. Поток солдат и военных грузов, поступавших на китайский фронт для "решающей кампании" в тщетной попытке Японии подчинить Китай, временно прервался, пока шли бои на советско-японской границе. Японская армия, наступавшая на Ухань, особенно ощутила отсутствие 2-й авиагруппы Квантунской Армии, предназначенной для участия в Уханьской операции, но из-за Чжангуфэнского инцидента задержанной в Маньчжурии. Решение Чан Кайши взорвать дамбы на реке Хуанхэ и затопить дальние подступы к Ухани, по которым должна была наступать японская армия, также замедлило наступление японцев. К тому времени, когда японские войска 25 октября 1938 вошли в Ханькоу, Чан Кайши перенес столицу в глубину Китая в Чунцин. Иронично, но падение Ухани (из-за чего оказались перерезаны железные дороги из Кантона во внутренний Китай) увеличило зависимость Чан Кайши от советской помощи, поступавшей по земле и по воздуху из советской Средней Азии в западный Китай. Японцы взяли Ухань, но решительная победа, на которую они надеялись, снова ускользнула от них. Сопротивление Китая продолжалось, и миллион японских солдат, занятых на Китайском фронте невозможно было бы перебросить на север в случае войны с СССР.

На вопрос "каково же реальное значение Чжангуфэнского инцидента?" существует много ответов. Для генерала Суэтаки и солдат 19-й дивизии это был опыт, который вспоминался с горечью и гордостью. Генерал и его офицеры, жаждавшие боя, получили желаемое, хотя при таких условиях, которые они едва ли пожелали бы. Для многих ветеранов 19-й дивизии, помнивших, как их товарищи погибали на этих голых холмах, бой у Чжангуфэна был трагической и бессмысленной тратой жизней. И все же они сражались храбро в тяжелых условиях, удерживая позиции до самого конца. А в конце было отступление - позор, но и похвала от императора - радость. 15 октября 1938 начальник японского Генштаба принц Канин Котохито встретился с императором, который похвалил доблесть 19-й дивизии, "отважно сражавшейся в очень тяжелых условиях", и выразил сожаление о погибших солдатах. Император приказал принцу передать эти слова солдатам. Для них это была воистину горькая радость.

Для Красной Армии бой у Чжангуфэна, или, как он называется в советских источниках, бой у озера Хасан, был не только первой проверкой против сильного противника, но также и важным показателем того, как отразились на армии репрессии. Хотя генерал Штерн и солдаты ОКДВА проявили себя не блестяще, они все же действовали достойно в трудных условиях. Американский военный атташе в Москве сделал вывод, что "все негативные эффекты, которые могли вызвать репрессии в Красной Армии, теперь преодолены... последние события у озера Хасан показали, что личный состав Красной Армии не только политически надежен, но и способен на проявления необычайной доблести, а ее вооружение вполне адекватно и надежно".

Американский военный атташе в Китае полковник (позже генерал) Джозеф Стилуэлл пришел к подобным выводам, которые выразил более кратко: "Русские солдаты проявили себя хорошо, и тем, кто считает, что Красная Армия насквозь прогнила, лучше пересмотреть свои взгляды". Однако год спустя, накануне начала Второй Мировой Войны, многие так и не пересмотрели эти взгляды. Большинство британских, французских, германских и японских военных деятелей упорно цеплялись за идею, что Красная Армия была "бумажным тигром".

Советское политическое руководство, казалось, было довольно действиями армии. Штерн получил в командование Забайкальский военный округ - старый пост Блюхера, а в 1940 был повышен в звании до генерал-полковника. "Героям озера Хасан" щедро раздавались медали и награждения. Во время празднования годовщины Октябрьской Революции 7 ноября 1938 маршал Ворошилов произнес особенно воинственную речь. Говоря о недавних боях у озера Хасан, он заявил, что если враг еще раз нарушит границу, Красная Армия не ограничится тем, что отразит вторжение, но "сокрушит врага на его территории".

В Токио эти события воспринимали по-другому. Разногласия внутри армии и между армией и правительством относительно того, как рассматривать Чжангуфэнский инцидент, стали причиной разных его оценок. Многие военные и политические деятели считали, что престижу Императорской Армии был нанесен серьезный ущерб. Особенно такие взгляды господствовали в Квантунской Армии, командование которой чувствовало себя вдвойне уязвленным из-за того, что фактически это было поражение на территории Маньчжоу-го, защищать которую было обязанностью Квантунской Армии.

Однако, полковник Инада отрицал, что это было поражение, заявляя, что это "разведка боем", и она была выполнена точно по его плану и завершилась успешным возвращением на исходные позиции. И эта разведка успешно выявила намерения СССР относительно Японии и войны в Китае: Советский Союз намерен решительно защищать свои границы, но не собирается начать полномасштабное вторжение в Маньчжурию. Следовательно, заключил Инада, Япония может начинать Уханьскую операцию, не опасаясь советского "удара в спину".

Многие "активисты" из японского Генштаба не были заинтересованы в "разведывательном" аспекте Чжангуфэнского боя, но поддержали план Инады в основном потому что он предлагал атаковать советские войска, занявшие Чжангуфэн. Поддержка генерал-майора Хасимото была особенно важна, потому что он был начальником Оперативного Управления Генштаба - то есть непосредственным начальником Инады. Это бросает сомнения на точность интерпретации Инады. Даже если предположить, что действия генерала Суэтаки 29-31 июля действительно направлялись по плану "разведки боем", составленному Инадой, остаются другие серьезные вопросы. Редакторы уважаемого издания "Ген Дай Ши" ("Современные исторические документы") серьезно критикуют план Инады, приводя такие аргументы, что у японского Генштаба не было планов на случай массированного вторжения советских войск в Маньчжурию как результат этой "разведки боем". Подготовка к Уханьской операции началась в июне, заявляют они, и во время боев у Чжангуфэна Уханьская операция уже фактически началась. Ведущие авторитеты в области японской военной истории заявляют: "Но что если Советский Союз избрал бы этот момент для решительного вмешательства в японо-китайскую войну? Можно предположить, что Япония не смогла бы избежать опасности потери и Маньчжурии и Кореи, даже если бы японские войска прекратили Уханьскую операцию и были переброшены на север. В этом отношении можно сказать, что Япония играла с огнем".

И все же японские военные лидеры не хотели признавать, что "обожглись" у Чжангуфэна. Японский Генштаб, введенный в заблуждение ограниченными масштабами боя, заявил о нескольких "выученных уроках". Продемонстрированное превосходство (и количественное и качественное) советского оружия (артиллерия, танки, самолеты) было почти полностью проигнорировано. Невысокое мнение японских военных об эффективности Красной Армии так и не было пересмотрено. В конце концов, 19-я дивизия удержала свои позиции против имевших 3-4 кратное превосходство советских войск, не так ли? Кроме того, действия Суэтаки стали очередным примером того, как за самовольно развязанный конфликт, даже вопреки императорскому приказу, никто так и не был наказан. Это отсутствие разумного уважения к Красной Армии и к "ограничивающим" приказам из Токио было особенно сильно в Квантунской Армии, и год спустя это ей дорого обошлось.

В Кремле, очевидно, выучили важные уроки Чжангуфэна. Японская армия вела себя не так, как ожидали советские политики. Несмотря на все большую вовлеченность в войну с Китаем, японская армия не побоялась бросить вызов Красной Армии у Чжангуфэна. Если бы не вмешательство императора, инцидент мог бы перерасти в нечто куда большее. Это было тревожным напоминанием Сталину о том, что японская угроза на восточном фланге, казалось бы, нейтрализованная войной в Китае, все еще существовала. Что если сторонники войны с СССР в Токио и в японской армии одержат верх, и поднимут ставки, задействуя в новом конфликте большие силы сухопутных войск и авиации, и расширяя географическую зону конфликта? В виду политической ситуации в СССР и кризиса вокруг Чехословакии, в котором западные демократии не продемонстрировали намерений сопротивляться германской экспансии на восток, Москва, возможно, была бы вынуждена прибегнуть к дипломатическому урегулированию, чем рисковать полномасштабной войной с Японией. Так что можно сказать, что не только Япония "играла с огнем" у Чжангуфэна.

В конце концов, на этот раз в Токио решили проявить сдержанность, и японцы отступили. Но Корейская Армия - не Квантунская Армия, и неожиданно упорное сопротивление войск Чан Кайши не сможет связывать главные силы японской армии бесконечно. Кроме того, за советской тактической победой у Чжангуфэна через несколько недель последовало стратегическое поражение в Мюнхене, приблизившее германские войска к советским границам. Призрак одновременного германо-японского нападения, несомненно, тревожил охваченный паранойей разум Сталина, хотя, как кажется, по крайней мере, Сталин был удовлетворен тем, как завершился конфликт на озере Хасан.

11 августа, в день, когда было заключено соглашение о прекращении огня, премьер Коноэ в разговоре с бароном Харадой упомянул об инциденте: "Пока тучи разошлись, но теперь мы должны быть более осторожны". Но в штабе Квантунской Армии сделали совершенно другие выводы. Вскоре после прекращения огня Квантунская Армия стала настаивать, чтобы маньчжурский выступ и высота Чжангуфэн (уже занятая советскими войсками) были выделены из зоны ответственности Корейской Армии и официально переданы Квантунской Армии. Власти в Токио согласились, и 8 октября 1938 ответственность за этот район была возложена на Квантунскую Армию. Даже начало осенних заморозков не остудило желание мести, тлевшее в штабе Квантунской Армии.

Глава 4

Номонхан: подготовка

При взгляде на карту видно, что и Маньчжоу-Го и Монгольская Народная Республика имеют территориальные выступы, вклинивающиеся в территорию другого государства. Эти выступы можно рассматривать как потенциальные плацдармы для удара по вражеской территории, но также есть вероятность, что войска на этом выступе могут быть отрезаны и окружены. Удар на север из западной Маньчжурии через Монголию теоретически может рассечь Монголию и отрезать советский Дальний Восток от остальной территории СССР. И наоборот, атака двумя "клещами" с территории Монголии и советского Приморья угрожала бы окружить Маньчжоу-Го. Это подчеркивает стратегическое значение монгольско-маньчжурской границы в 1930-е годы. Одним из самых проблемных секторов этой неспокойной границы был большой монгольский выступ, вклинивавшийся в восточном направлении в территорию центрального Маньчжоу-Го на расстояние около 150 миль. Именно там в середине 1939 года советско-японское противоборство вылилось в крупномасштабный военный конфликт. Этот конфликт, который японцы называют Номонханским инцидентом, а русские и монголы - сражением у Халхин-Гола, далеко превзошел Чжангуфэнский инцидент по продолжительности, напряженности и значимости. Бои шли четыре месяца, с обеих сторон было убито и ранено от 30 000 до 50 000 человек. Номонханский конфликт был малой необъявленной войной - первой в современной эпохе ограниченной войной между великими державами.

Район конфликта

Монгольский выступ представляет собой полупустынную местность - ровные, иногда с небольшими возвышенностями песчаные и травянистые равнины, кое-где поросшие кустарником и низкими соснами. Климат резко континентальный и очень суровый. В мае дни могут быть жаркими, а ночи холодными. В июле и августе днем температура часто поднимается выше 100 градусов по Фаренгейту, но ночи остаются холодными. Летом очень многочисленны москиты и огромные слепни, поэтому противомоскитные сетки абсолютно необходимы. Дожди нечасты, но летом, особенно в августе, на рассвете часто поднимаются густые туманы. В конце сентября температура резко снижается, серьезные снегопады начинаются в октябре, а зимой средняя температура составляет около 30 градусов по Фаренгейту. Этот регион, сочетающий некоторые худшие черты Северной Африки и Северной Дакоты, мало населен. Основные группы коренного населения составляют два родственных, но отличающихся монгольских народа.

Бурят-монголы (барга) пришли в район Номонхана с северо-запада в конце XVII - начале XVIII столетия, возможно, в результате заключения русско-китайского Нерчинского договора. Бурят-монголы, мигрировавшие на юго-восток, уходя с контролируемых русскими территорий, были приняты Маньчжурскими императорами в 1732-1735 гг. Их новые земли находились к востоку от реки, которую они называли Халхин-Гол ("гол" по монгольски река) на территории Маньчжурии.

Другой монгольский народ в этом регионе - халха-монголы. Это название происходит от монгольского слова "халха", что означает щит или заслон. Халха-монголы традиционно населяли и охраняли северную границу Монгольской Империи, были "щитом севера". Их земли находились к западу от земель бурят-монголов, на территории, которая в XX веке будет принадлежать Монгольской Народной Республике. Эти монгольские народы столетиями жили по соседству и водили свои стада по степям и речным бродам, не зная о каких-либо границах.

Несколько столетий линия, разделявшая монгольский выступ и западную Монголию, была лишь нечеткой административной границей между частями Империи Цин. Потом в XX столетии Россия отделила Внешнюю Монголию от Китая, Япония захватила Маньчжурию, и эта размытая граница стала разделять два враждебных государства.

Не удивительно, что началом Номонханского инцидента стали разногласия из-за нечеткой границы. У северного угла монгольского выступа река, которую монголы (и русские) называют Халхин-Гол, а маньчжуры (и японцы) Халха, течет на северо-запад и запад, впадая в озеро Буир-Нур. Спор о границе заключался в том, является ли эта река, как утверждали японцы, исторической и официальной границей между МНР и Маньчжоу-Го. Советское и монгольское правительства считали, что граница проходит не по реке, а по линии, примерно параллельной ей и проходящей в 10-12 милях к востоку от реки. Таким образом, и Маньчжоу-Го и МНР претендовали на участок территории между рекой и этой линией к востоку от нее.

Со временем японские власти представили не менее 18 разных карт китайского и японского происхождения в подтверждение их заявления, что границей является река Халха. На стороне японцев была логика и практичность: река является единственной природной границей в этой полупустынной местности. Тем не менее, советские и монгольские власти привели впечатляющее число картографических свидетельств, подтверждающих их заявление, что граница проходит к востоку от реки, в том числе китайскую почтовую карту 1919 г. и карты, изданные несколькими правительственными агентствами Японии и Маньчжоу-Го. Интересно, что когда боевые действия уже шли, в июле 1939 китайский военный атташе в Москве показал своему американскому коллеге подробную карту китайского генштаба (1934 г.), на которой граница проходила к востоку от реки Халха.

Послевоенные японские исследования китайских источников XVIII столетия подтвердили, что в 1734 цинский император установил границу между районами проживания бурят-монголов и халха-монголов к востоку от реки Халха, и граница проходила через маленькую деревню Номонхан - как и заявляла советская сторона. Однако, похоже, что в штабе Квантунской Армии этот довод не считали к чему-то обязывающим, потому что эта граница была результатом не международного соглашения, но лишь внутреннего административного решения властей Китайской Империи, к которому Россия отношения не имела.

Правдоподобное объяснение предложили два бывших офицера штаба Квантунской Армии: в 1931-35 гг., когда советская Дальневосточная Армия была еще слаба, Квантунская Армия и власти Маньчжоу-Го настояли на решении, что границей является река Халха, и власти Монгольской Народной Республики были вынуждены согласиться. В середине и конце 1930-х, когда численность советских войск на Дальнем Востоке увеличивались, японцы не хотели проявлять слабость, отказываясь от своего прежнего решения. Но теперь монгольские и советские власти уже не признавали реку Халха границей, и это привело к конфликту.

В 1935 командование Квантунской Армии изменило линию государственной границы на своих картах в районе реки Халха и озера Буир-Нур в соответствии со своим заявлением о том, что границей является река. С конца 1935 на этом участке границы часто происходили стычки между маньчжурскими и монгольскими пограничниками.

До середины 1938 ответственность за безопасность северо-западной границы Маньчжоу-Го была возложена на 8-й гарнизонный отряд пограничной охраны со штабом в Хайларе. Численность его составляла около 7000 маньчжурских солдат в подразделениях, растянутых вдоль границы. Эти пограничные части имели малую мобильность, их солдаты были слабо обучены, и по мнению офицеров Квантунской Армии, их боевая эффективность была невысока.

Летом 1938 года была сформирована новая японская пехотная дивизия (23-я), и, спустя месяц после формирования, направлена в Маньчжурию и включена в состав Квантунской Армии. Штаб 23-й дивизии также расположился в Хайларе. После этого 8-й гарнизонный отряд пограничной охраны был подчинен командиру 23-й дивизии генерал-лейтенанту Комацубара Мититаро.

В то время генералу Комацубара было 52 года, и он считался одним из лучших специалистов по России в японской армии. Ранее он служил военным атташе в Советском Союзе, а позже возглавлял управление разведки Квантунской Армии в Харбине, городе с многочисленным русским населением. Комацубара был ростом 5 футов 7 дюймов, крепкого телосложения, носил очки и небольшие усы. Старательный и педантичный, он вел подробные дневники, писал длинные и столь же подробные письма, и сочинял стихи. Боевого опыта у него не было.

В июле 1938, перед тем, как уехать из Токио и принять командование новой дивизией, Комацубара получил инструкции в Генштабе от полковника Инада, который в то время готовил план "разведки боем" у Чжангуфэна. Инада сообщил, что в виду крупномасштабных военных операций в Китае Генштаб надеется на сохранение спокойной обстановки на монгольско-маньчжурской границе, и предложил не реагировать слишком резко на небольшие пограничные инциденты и сосредоточиться на сборе информации о советских войсках к востоку от озера Байкал.

Благодаря своей службе в управлении разведки в Харбине, генерал Комацубара хорошо знал северо-западную Маньчжурию и работу разведки. Не будучи опрометчивым по характеру и помня об указаниях из Генштаба, Комацубара держал свою неопытную 23-ю дивизию в районе Хайлара, а охрану границы поручил маньчжурским пограничникам из 8-го гарнизонного отряда. Эпизод, случившийся осенью 1938 демонстрирует, как он интерпретировал эти указания.

Утром 1 ноября 1938 патруль маньчжурских пограничников был атакован монгольскими солдатами. Согласно японскому докладу, патруль из двух солдат и лейтенанта "неосторожно" подошел к границе и был атакован монгольскими кавалеристами все еще находясь на территории Маньчжоу-Го. Лейтенант сумел сбежать, а оба солдата были убиты монголами. Генерал Комацубара направил пехотную роту 23-й дивизии на этот участок, но приказал не предпринимать агрессивных действий. Трупы маньчжурских солдат были возвращены после переговоров, и Комацубара направил протест местным монгольским и советским властям. Кроме этого единственным официальным действием Комацубары было наказание офицеров гарнизонного отряда. Двое офицеров были отправлены на гауптвахту на пять дней за то, что "их солдаты не приучены соблюдать большую осторожность". Лейтенант, возглавлявший патруль, был отправлен на гауптвахту на 30 дней.

Несмотря на такую сдержанность Комацубары, в Генштабе в Токио и в штабе Квантунской Армии уже пришли в движение те силы, которые вскоре бросят 23-ю дивизию в пламя боя.

Поведение Квантунской Армии

Для современных армий является нормальной практикой подготовка планов операций против потенциального противника. Наличие таких планов еще не доказывает агрессивных намерений. Тем не менее, изменения в японских планах операций против СССР, вероятно, внесли свой вклад в эскалацию Номонханского инцидента. С 1934 по 1938 японские планы войны против СССР предполагали массированную внезапную атаку против советских войск в регионе реки Уссури, в то время как в северо-западной Маньчжурии следовало вести сдерживающие бои. Однако, в середине 1938 - начале 1939 в оперативном управлении японского Генштаба и в штабе Квантунской Армии были предложены новые планы боевых действий против Советского Союза. Согласно им сдерживающие действия предполагалось вести на востоке и севере Маньчжурии, а наступление главных сил вести на запад и северо-запад от Хайлара, по направлению к Чите и озеру Байкал, таким образом отрезая советское Забайкалье и Дальний Восток от остальной территории СССР.

Этот новый план, получивший название "План 8-Б" был одобрен штабом Квантунской Армии в марте 1939. Группа офицеров Генштаба - полковники Хаттори Такусиро и Терада Масао и майор Симануки Такехару, сыгравшие важную роль в разработке "Плана 8-Б" были переведены из Генштаба в штаб Квантунской Армии, чтобы подготовить новый план к выполнению, для чего требовался пятилетний период подготовки. Полковник Хаттори стал начальником оперативного отдела штаба Квантунской Армии.

Быстрый взгляд на карту показывает, что у "Плана 8-Б" была одна серьезная проблема - японское наступление было бы уязвимо для контрудара по его южному флангу, если такой контрудар советские войска наносили бы с монгольского выступа. Похоже, что именно весной 1939 Квантунская Армия стала видеть в монгольском выступе потенциальную стратегическую проблему. Однако к началу боевых действий у Номонхана штаб Квантунской Армии еще не подготовил специальных оперативных планов для этого района.

Тогда же японцы начали подготовку к строительству стратегической железной дороги от Халун-Аршана до Хайлара. Не вполне ясно, было ли это связано именно с планом "8-Б", но эта железная дорога должна была проходить очень близко к реке Халха. Уязвимость этой запланированной к постройке железной дороги, вероятно, привлекла дополнительное внимание Квантунской Армии к монгольскому выступу и оспариваемому участку границы в районе реки Халха. В начале 1939 японска 23-я дивизия усилила разведывательное патрулирование поблизости от реки Халха. В марте 1939 генерал Штерн, новый командующий советскими войсками на Дальнем Востоке, открыто предупреждал, что японцы готовятся атаковать Монгольскую Народную Республику.

Примерно в то же время, когда создавался "План 8-Б" и проектировалось строительство железной дороги Халун-Аршан - Хайлар, штаб Квантунской Армии ввел в действие необычно жесткую и агрессивную директиву под названием "Принципы урегулирования спорных вопросов по советско–маньчжурской границе". Эти принципы сыграли важную роль в начале и эскалации Номонханского инцидента. Кроме того, в них явно прослеживается связь между инцидентом на Амуре в 1937, Чжангуфэнским инцидентом и конфликтом у Номонхана/Халхин-Гола.

Как мы помним, вмешательство Генштаба в командование частями Квантунской Армии во время инцидента на Амуре вызвало у офицеров Квантунской Армии негодование и возмущение. Это чувство лишь усугубилось после Чжангуфэнского инцидента, когда спорная территория, формально принадлежавшая Маньчжоу-Го (т. е. находившаяся под защитой Квантунской Армии) была фактически сдана врагу. Это заставило командование Квантунской Армии добиваться передачи под свою ответственность этого выступа маньчжурской территории из зоны ответственности Корейской Армии. В следующий месяц после завершения инцидента из штаба Квантунской Армии в этот район был направлен майор Цудзи Масанобу, отчаянно смелый офицер и откровенный сторонник "активных действий" с задачей разведать обстановку в районе Чжангуфэна. И майору Цудзи не понравилось то, что он там увидел. Советские войска контролировали всю территорию между высотами, за которые шли бои, и рекой Тюмень-Ула.

Зимой 1938-39 Цудзи провел несколько разведывательных патрулирований в этом районе. В последне й такой разведке в марте 1939 он привел отряд из сорока солдат к подножию высоты Чжангуфэн, на которой семь месяцев назад погибли тысячи людей. Цудзи приказал своим солдатам повесить винтовки на плечи, чтобы продемонстрировать отсутствие агрессивных намерений, и демонстративно подвел свой отряд на расстояние 200 ярдов к советским позициям. Там он приказал солдатам построиться в одну шеренгу, после чего они спустили штаны и одновременно помочились, чем удивили и насмешили советских солдат. Потом японцы отошли на несколько ярдов и, усевшись в круг, стали есть о-бэнто (традиционный японский завтрак в коробке). Перекусив и спев несколько японских военных песен, Цудзи и его солдаты ушли, оставив удивленным советским наблюдателям консервы, шоколад и бутылки виски. Это забавное представление было отвлекающим маневром, устроенным Цудзи, чтобы отвлечь внимание советских солдат от скрытой фотосъемки их позиций и укреплений. Фотографии неопровержимо показали, что советские укрепления находятся на территории Маньчжоу-Го.

Цудзи Масанобу был экстраординарной личностью. Несмотря на свое скромное происхождение (его отец был угольщиком), или, возможно, благодаря ему, он пытался воплотить в себе дух воина-самурая, приспособив его к требованиям войны XX столетия. Цудзи обладал острым и смелым умом, заключенным в болезненном теле (эту слабость он пытался исправить "сверхчеловеческим" режимом тренировок). Смелый инноватор, обладавший талантом к планированию операций, он добивался успеха и на поле боя и в штабной работе. Он находил особое удовольствие в личном участии в опасных разведывательных операциях (в том числе в авиационной разведке), политических интригах, планировании операций и командовании на поле боя, и успел отличиться во всех этих сферах за свою долгую и разнообразную карьеру. Иногда он демонстрировал фанатичную нетерпимость. Он был яростным расистом, способным на нечеловеческую жестокость. Несмотря на огромное влияние, которое он приобрел, он, казалось, обладал инстинктом всегда стремиться к большему. В 1939 Цудзи имел звание майора. Та важная роль, которую он сыграл в Номонханском инциденте и после, может быть понятна только в контексте гекокудзё, японской традиции "управления снизу".

Вернувшись в Синцзин после выполнения разведки у Чжангуфэна, майор Цудзи сразу разработал план по решению ситуации с Чжангуфэном. Он предложил переговоры с СССР по "исправлению границы"; в случае, если переговоры завершатся неудачно, Квантунская Армия должна атаковать и изгнать "нарушителей" с территории Маньчжоу-Го. Это предложение было принято командованием Квантунской Армии. Генерал-майор Яно Отодзабуро, заместитель начальника штаба Квантунской Армии, вылетел в Токио с фотографиями советских укреплений на Чжангуфэне, чтобы добиться одобрения Генштаба. Но в Генштабе ему сказали, что Чжангуфэнский инцидент - уже закрытая тема, и таковой останется, и впредь Квантунская Армия должна игнорировать "технические" нарушения границы, потому что Токио в данный момент не ищет конфликта с Советским Союзом. На возражения Яно (и Цудзи), что из-за "проявления слабости" у Чжангуфэна русские осмелеют и позволят себе еще более агрессивные действия против Маньчжоу-Го, в Генштабе ответили, что вследстие напряженной ситуации в Европе весной 1939 Советский Союз не будет ввязываться в конфликты с Японией.

Генерал Яно вернулся в Синцзин ни с чем, и это заставило многих офицеров "скрипеть зубами от разочарования". Командование Квантунской Армии считало, что отказ Генштаба в их просьбе не позволил им выполнить их священный долг, порученный самим императором - защищать территорию Маньчжоу-Го. Ситуация была обескураживающей и для многих постыдной. И нигде негодование не было так сильно, как в оперативном отделе штаба Квантунской Армии.

На таком фоне в штабе Квантунской армии был разработан ряд новых инструкций, предписывающих решительные действия войскам, защищающим границы Маньчжоу-Го, и автором их был никто иной, как майор Цудзи. Озаглавленные как "Принципы урегулирования спорных вопросов по советско–маньчжурской границе", предлагаемые им инструкции предписывали:

"В случае нарушения противником границы.... уничтожать его без промедления....

Для выполнения этой задачи разрешается заходить на советскую территорию или заманивать советские войска на территорию Маньчжоу-Го....

В случаях, когда граница определена неточно, командиры подразделений, обороняющих участки границы, могут по своей инициативе принимать решение о ее переходе...

В случае вооруженного столкновения сражаться следует до победы, независимо от соотношения сил и положения границы...

Если противник нарушает границу, наши войска должны атаковать его храбро и решительно... не беспокоясь о последствиях, которые должны быть заботой вышестоящих штабов".

Позже Цудзи объяснил, что по старым директивам командиры частей, защищавших границу, сталкивались с "противоречивыми приказами": защищать неприкосновенность маньчжурской территории, но при этом не предпринимать действий, которые могут спровоцировать конфликт. По мнению Цудзи, эти приказы слишком ограничивали японских командиров, не позволяя им дать решительный отпор нарушителям границы из боязни спровоцировать еще более крупномасштабный конфликт. Новые принципы и были выработаны, "чтобы устранить эту нерешительность со стороны командиров на местах, чтобы они могли действовать более твердо и решительно, не опасаясь ответственности за последствия".

Но в реальности эти "Принципы урегулирования спорных вопросов" куда больше подходили не для урегулирования, а для провокации конфликтов. Такие "инновации", как предписание командирам на местах в случае неточно определенной границы фактически определять ее самостоятельно и действовать по принципу "сначала стреляй, потом задавай вопросы", разрешение заходить на советскую и монгольскую территорию, и даже заманивать советских солдат на свою территорию, чтобы уничтожить их - все это не только полностью игнорировало политику правительства, но и было совершенно несовместимо с официальной доктриной японской армии.

Эти предложенные Цудзи "Принципы урегулирования спорных вопросов" стали предметом оживленных дискуссий в штабе Квантунской Армии. Начальник оперативного отдела полковник Хаттори и его коллега полковник Терада оба по званию были выше Цудзи. Однако эти два офицера (а также майор Симануки) были переведены в штаб Квантунской Армии лишь месяц назад. Цудзи служил в оперативном отделе с ноября 1937, а вообще в штабе Квантунской Армии - с апреля 1936. В плане стажа и опыта службы на штабных должностях в Квантунской Армии Цудзи превосходил остальных офицеров в оперативном отделе. Хаттори и Терада явно не хотели отвергать идеи своего опытного и популярного коллеги. В интервью, которое он дал в 1960, Симануки сказал, что Цудзи имел очень высокую репутацию в штабе Квантунской Армии благодаря своему интеллекту, убедительности, упорству и отличному знанию Квантунской Армии и Маньчжурии. Он имел "очень позитивные" взгляды и всегда отстаивал их на совещаниях в штабе, своей убедительностью увлекая других офицеров. Так было и с предложенными им "принципами урегулирования спорных вопросов".

Офицеры оперативного отдела, объединившись в поддержку предложений Цудзи, представили их на одобрение командованию Квантунской Армии. Командующий Квантунской Армией генерал-лейтенант Уэда Кенкити обсудил их со своим начальником штаба генералом Исогаи Рэнсукэ и его заместителем генералом Яно. Эти три опытных, здравомыслящих и ответственных старших офицера должны были увидеть, насколько опасны предложенные Цудзи "принципы урегулирования". Но они были ослеплены негодованием и возмущением, возникшими из-за разногласий между командованием Квантунской Армии и Генштабом. Генералы Уэда и Исогаи и майор Цудзи были на апрель 1939 единственными офицерами в штабе Квантунской Армии, которые служили в штабе и во время инцидента на Амуре в 1937 и во время Чжангуфэнских событий. И это была не единственная связь между ними. В 1932 Цудзи, тогда 30-летний капитан, командовал ротой в 7-м полку 9-й дивизии в Китае. Цудзи, уже успевший проявить себя отличным офицером, был знаменосцем 7-го полка, которым командовал Исогаи, тогда полковник, а Яно служил в штабе полка. 9-й дивизией тогда командовал генерал Уэда, и она сражалась в Шанхае в 1932, в этих боях Цудзи был ранен.

Цудзи писал о товарищеских, почти братских отношениях между ним, Уэдой, Исогаи и Яно, позже к ним присоединились Хаттори, Терада и Симануки. Согласно генералу Исогаи, Цудзи был очень влиятелен в их "клике", хотя ответственность за последствия всегда брали на себя Исогаи и Уэда. После некоторого промедления со стороны генерала Исогаи (который был самым "умеренным" в этой группе) предложение Цудзи было одобрено. 25 апреля 1939 "Принципы урегулирования спорных вопросов по советско–маньчжурской границе" были введены в действие как оперативная директива №1488 на совещании командиров дивизий, созванном именно с этой целью.

Копия директивы №1488 была направлена в Генштаб в Токио, где ее получили, но не дали официальный ответ. В то время Генштаб сосредоточил внимание на войне в Китае и переговорах относительно военного союза с Германией, и, вероятно, не уделял особого внимания вопросам безопасности маньчжурской границы. Полковник Инада вспоминал, что Генштаб "в целом принял" директиву №1488, но ожидалось, что Квантунская Армия будет консультироваться с Генштабом, прежде чем предпринять какие-либо действия в ответ на конкретное нарушение границы. Это мнение было "неофициально" передано Хаттори и Тераде, которые еще месяц назад служили в Генштабе под командованием Инады. Разумеется, в штабе Квантунской Армии это "неофициальное мнение" отвергли, расценив его как очередную попытку центральных властей вмешаться в их командные прерогативы.

Некоторые авторитетные японские источники заявляют, что если бы Генштаб решительно отверг директиву №1488, то Номонханский инцидент можно было бы предотвратить. Возможно это так, но для "укрощения" излишней агрессивности Квантунской Армии в тот момент потребовалось бы перевести на другие места службы большую часть офицеров ее штаба. Никто в Генштабе тогда не хотел так резко "раскачивать лодку". Цудзи со своей стороны возражал, что если бы Генштаб позволил Квантунской Армии "действовать решительно" у Чжангуфэна, то Номонханского инцидента не случилось бы.

Несомненно, оперативная директива №1488 от 25 апреля 1939 была важным фактором, приведшим к началу Номонханского инцидента три недели спустя. Согласно японским документам, кочевники халха-монголы и пограничные патрули МНР регулярно переправлялись через реку Халха, которая, по мнению монгольского правительства, находилась в 10 милях в глубине монгольской территории. Эти переправы через реку - нарушения границы с точки зрения Маньчжоу-Го и Японии - происходили без инцидентов еще в мае и апреле 1939. Когда это снова произошло уже после ввода в действие оперативной директивы №1488, генерал Комацубара, командир 23-й дивизии, решил принять меры.

Начало военных действий

11-12 мая 1939 произошла пограничная стычка, которая переросла в крупномасштабный конфликт у Номонхана/Халхин-Гола. Существует более десятка "авторитетных" версий этой первой стычки, различающихся в деталях и точках зрения. После рассмотрения и сравнения множества имеющихся свидетельств, вырисовывается следующая реконструкция событий. Ночью 10-11 мая пограничный патруль МНР (20 солдат), переправился через реку Халха, двигаясь на восток. Примерно в 10 милях к востоку от реки, на песчаном холме высотой 150 футов расположена крошечная деревня Номонхан - группа хижин, в которых живут несколько монголов. К югу от Номонхана протекает маленькая речка Хольстен (Хайластын-Гол), которая вливается в широкую реку Халха. Утром 11 мая монгольский патруль был обнаружен маньчжурскими солдатами к северу от реки Хольстен и к западу поблизости от Номонхана. С монгольской и советской точки зрения холм, на котором расположена деревня Номонхан, находился на самой границе Монголии и Маньчжурии. С точки зрения японской и маньчжурской Номонхан, находившийся в десяти милях к востоку от реки Халха, располагался на территории Маньчжоу-Го.

Маньчжурские кавалеристы (около 40 солдат) после перестрелки прогнали монгольских пограничников обратно через реку Халха. Командир монгольского патруля докладывал, что маньчжурских солдат было около 200 человек. Обе стороны понесли некоторые потери, но первую кровь пролили маньчжуры. На следующий день отряд пограничников МНР (около 60 человек) под командованием майора П. Чогдана выбил маньчжурских кавалеристов из спорного района между рекой Халха и Номонханом. Маньчжурские кавалеристы после этого боя доложили, что их атаковали не менее 700 монгольских солдат. Нерешительные стычки и перестрелки продолжались еще в течение недели. Но 13 мая маньчжурский командир сообщил о ситуации в штаб 23-й дивизии генерала Комацубары в Хайларе. Примерно тогда монгольский майор Чогдан сообщил об инциденте в советский штаб в Улан-Баторе, столице МНР. Монгольско-маньчжурской пограничной стычке вскоре предстояло перерасти в советско-японский конфликт.

Ответ на вопрос о том, какая сторона ответственна за нарушение границы 10-11 мая зависит от того, чью интерпретацию границы принять, так как обе стороны считали своей территорию между рекой Халха и Номонханом. Однако, почти все источники согласны в том, что первыми стрелять начали маньчжуры. После 13 мая, дня, когда оба государства-клиента поставили в известность об инциденте своих покровителей - великие державы, последующие события в исторических документах трактуются куда более ясно.

В полдень 13 мая генерал Комацубара возглавлял совещание, которое он собрал специально для того, чтобы обсудить со своими штабными офицерами и полковыми командирами недавно полученную оперативную директиву №1488. Иронично, что первое сообщение о стычке у Номонхана поступило к Комацубаре, когда он обсуждал со своими офицерами "Принципы урегулирования спорных вопросов по советско–маньчжурской границе", разработанные майором Цудзи. Согласно воспоминаниям присутствовавших офицеров, генерал "решил немедленно уничтожить монгольских нарушителей", в соответствии с директивой №1488.

После полудня Комацубара известил штаб Квантунской Армии о пограничном инциденте у Номонхана и о своем намерении уничтожить нарушителей, и запросил поддержку авиации и грузовики для перевозки солдат. В своем ответе командующий Квантунской Армией генерал Уэда одобрил "позитивный настрой" Комацубары и направил для поддержки 23-й дивизии следующие силы: 6 самолетов-разведчиков, 40 истребителей и 10 легких бомбардировщиков, а также две зенитные батареи и две транспортные автороты. Однако, Уэда предупредил Комацубару "действовать крайне осторожно и не позволить инциденту разрастись". Это демонстрирует, какой была атмосфера в штабе Квантунской Армии: командование рекомендует уничтожить подразделение армии МНР на территории, которую МНР считает своей, и при этом требует "действовать осторожно и не позволить инциденту разрастись". Видимо, это не считалось противоречивыми приказами.

В тот же день генерал Уэда направил полученный им доклад Комацубары вместе со своим ответом ему в Генштаб в Токио. Заместитель начальника Генштаба в ответ сообщил по радио, что "ожидается, что Квантунская Армия примет соответствующие меры". Таким образом, командованию Квантунской Армии фактически было позволено действовать по своему усмотрению, несмотря на ее "излишне агрессивную" репутацию. Возможно, власти в Токио полагали, что стратегическая ситуация на советско-маньчжурской границе, где восьми дивизиям Квантунской Армии противостояли около 30 советских дивизий (от озера Байкал до Владивостока) заставит генерала Уэду действовать "соответственно", то есть с осторожностью. Если так, то это была ошибка с их стороны.

14 мая майор Цудзи лично провел авиационную разведку над районом Номонхана. Он заметил около 20 лошадей, но не увидел вражеских солдат. Однако после посадки он обнаружил пробоину от пули в фюзеляже своего легкого самолета-разведчика. Он правильно заключил, что монгольские солдаты все еще остаются к востоку от реки Халха, о чем и сообщил в штаб 23-й дивизии, прежде чем вернуться в штаб Квантунской Армии в Синцзин, где сообщил генералу Уэде, что инцидент у Номонхана является лишь незначительной пограничной стычкой.

Тем временем, в соответствии с директивой №1488, генерал Комацубара направил части 23-й дивизии для уничтожения нарушителей. Отряд под командованием подполковника Адзумы Яодзо включал разведывательную роту бронеавтомобилей, две пехотных роты на грузовиках и кавалерийский эскадрон. Отряд Адзумы достиг Номонхана 15 мая, обнаружив, что большая часть монгольских солдат отступила на левый (западный) берег реки Халха, а на правом берегу остаются лишь незначительные патрули, но и они готовятся отступить. Тем не менее, после полудня Адзума начал преследование. В ходе продвижения от Номонхана к реке Халха так и не было установлено контакта с противником, отступившим за реку. Однако звено японских легких бомбардировщиков обнаружило небольшую концентрацию вражеских солдат на западном берегу реки Халха и атаковало их. Целью японской авиации оказалась монгольская пограничная застава №7, на которой два солдата были убиты и 15 ранены в ходе этого налета. Японские летчики доложили об уничтожении 30-40 вражеских солдат. Все источники согласны в том, что целью налета были монгольские солдаты за западном берегу Халхи, бесспорно являющемся территорией Монгольской Народной Республики.

Когда новости о событиях 15 мая достигли генерала Комацубары, он решил, что монгольские нарушители достаточно наказаны, и инцидент можно считать исчерпанным. Отряд подполковника Адзумы вернулся в Хайлар 16 мая. В штабе Квантунской Армии также решили, что инцидент исчерпан. Но советские власти так не считали.

События середины мая подтолкнули советскую сторону оказать помощь своим монгольским союзникам. На территории МНР в соответствии с договором 1936 года располагалась группировка войск Красной Армии, обозначенная как 57-й корпус. Во время первых стычек у Номонхана командующий 57-го корпуса Н. Фекленко и его начальник штаба А. Кущев отсутствовали в штабе корпуса. Фекленко поехал на охоту в тыл, а Кущев со своей больной женой в советский город Улан-Удэ. Советское верховное командование узнало о стычках на монгольско-маньчжурской границе из иностранных газет. Грозный звонок из Москвы от начальника Генштаба РККА Б. М. Шапошникова с требованием объяснить, что происходит, вызвал в штабе 57-го корпуса панику. Фекленко и Кущев срочно вернулись в Улан-Батор и направили смешанную тактическую группу - один батальон 149-го пехотного полка 36-й пехотной дивизии и легкую бронетехнику и моторизованную артиллерию из состава 11-й танковой бригады - в Тамцаг-Булак, район сосредоточения в 80 милях к западу от реки Халха. Этот отряд под командованием майора Быкова получил приказ поддержать монгольскую 6-ю кавалерийскую дивизию, оборонявшую границу. Майор Быков и командир монгольской кавалерийской дивизии полковник Шоаайбуу выехали к месту инцидента и обнаружили, что японский отряд Адзумы уже покинул этот район. 6-я кавдивизия прибыла к месту инцидента два дня спустя при поддержке отряда Быкова, которому было приказано оставаться на западном берегу Халхи и по возможности избегать вовлечения в пограничные стычки. Небольшие монгольские подразделения снова переправились через Халху и заняли позиции на восточном берегу между рекой и Номонханом, на спорной территории. Вскоре между монгольскими и маньчжурскими кавалеристами возобновились стычки, и их интенсивность нарастала.

Получив известия о возобновившихся стычках, генерал Комацубара был разозлен такой наглостью противника, и посчитал это прямым вызовом ему как командиру, ответственному за оборону этого района. В соответствии с директивой №1488 генерал решил не просто отогнать нарушителей обратно за реку. На этот раз Комацубара был намерен окружить и уничтожить нарушителей, задействовав в операции большие силы. Инциденту вскоре предстояло расшириться.

Бой 28 мая

Хотя Квантунская Армия считала себя элитой Японской Императорской Армии, 23-я пехотная дивизия, сформированная менее года назад, была неопытным соединением и еще не достигла высокого уровня подготовки, характерного для Квантунской Армии. Штабные офицеры 23-й дивизии, начиная от ее командира и ниже, не имели значительного боевого опыта. Начальник разведотдела дивизии майор Судзуки Йосиясу был кавалеристом и до этого не имел опыта разведывательной службы. Старшие строевые офицеры (командиры полков) были достаточно опытными, но большинство ротных и взводных командиров были недавно призванными резервистами или молодыми лейтенантами, лишь год назад закончившими училище. Когда только что сформированная 23-я дивизия в августе 1938 прибыла в Маньчжоу-Го, ее база в Хайларе еще не была достроена. Там можно было разместить лишь половину солдат дивизии, остальные ее части пришлось разместить в других разных пунктах. Дивизия не могла сосредоточиться в Хайларе до ноября 1938, к тому времени из-за суровой зимы возможности проводить крупномасштабные учения были серьезно ограничены. Командиры подразделений дивизии не успели хорошо узнать друг друга. Общий недостаток опыта, подготовки и слаженности неминуемо должен был тяжело сказаться на дивизии в предстоящем испытании боем у Номонхана.

С 1930 по 1937 в Японской Императорской Армии было 17 дивизий. Но, по мере того, как конфликт с Китаем разрастался, в 1938 было сформировано 7 новых дивизий, и в 1939 еще 9 дивизий. Требования китайского фронта не позволяли соответствующим образом вооружить и снарядить эти новые дивизии одновременно. 23-я дивизия, назначенная для гарнизонной службы в Хайлар, считавшийся спокойным тылом, была в самом конце очереди на снабжение.

До второй половины 1930-х японские пехотные дивизии были четырехполковыми, то есть в дивизии было четыре пехотных полка. 23-я дивизия была нового "облегченного" образца - в ней было три пехотных полка (64-й, 71-й и 72-й). Но даже на "облегченный" состав не хватало оружия и снаряжения.

Район операций 23-й дивизии представлял собой почти полностью ровные степи - "танкодоступную" местность. В составе дивизии был транспортный полк, имевший грузовики. Разведывательный полк 23-й дивизии включал роту легких гусеничных танкеток с тонкой броней, вооруженных пулеметами. Но в целом дивизии не хватало мобильности и оружия, соответствовавших бы такой местности. Когда дивизия передислоцировалась из Хайлара в район Номонхана, последние 50 миль пехоте пришлось идти пешим маршем. Большая часть артиллерии дивизии была на конной тяге. Из 60 артиллерийских орудий имевшихся в дивизии 24 были "Тип 38" (75-мм), принятые на вооружение еще в 1907 и являвшиеся самыми старыми орудиями в японской армии. В других пехотных дивизиях их уже не было. В каждом пехотном полку имелась батарея из четырех скорострельных 37-мм пушек и батарея из четырех 75-мм горных пушек. В артиллерийском полку дивизии кроме старых "Тип 38" было 12 гаубиц калибром 120-мм. Горные пушки и гаубицы были предназначены для стрельбы навесным огнем и имели малую дальность. В дивизии не хватало скорострельных пушек для настильной стрельбы, более подходивших бы для такой местности - и для борьбы с танками. Недостаток противотанкового оружия был критической слабостью в регионе, так подходящем для действий танков. Кроме 37-мм пушек основным противотанковым оружием дивизии были подрывные заряды и импровизированные зажигательные бомбы (бутылки с бензином). На открытой местности их применение требовало тактики "людей-пуль", то есть фактически самоубийственной.

Самым ценным оружием 23-й дивизии были ее солдаты, призванные в основном с Кюсю, самого южного из четырех основных островов Японии. Столетиями остров Кюсю славился своими сильными и упорными бойцами. И солдаты 23-й дивизии не были исключением. Недостатки в подготовке и снаряжении были частично восполнены личной храбростью, стойкостью, выносливостью, и сильным чувством долга и чести. Кроме того, интенсивность боев у Номонхана нарастала постепенно, и на ранних этапах японско-маньчжурские войска имели численное превосходство над советско-монгольскими.

Позиции советской стороны были ослаблены серьезными логистическими проблемами. Ближайшей советской железнодорожной станцией была Борзя, находившаяся примерно на расстоянии 400 миль к западу от реки Халха. От Борзи снабжение для войск приходилось доставлять на грузовиках по грунтовым дорогам или вовсе по бездорожью, по открытой степи, где грузовики были уязвимы для атак с воздуха. У японцев, напротив, крупный железнодорожный центр Хайлар находился на расстоянии 200 миль от Номонхана, а конечная станция Хандагай лишь в 50 милях от зоны военных действий. От Хандагая к району Номонхана шли три грунтовые дороги. Возможно, эти логистические факторы, а также польский кризис в Европе помогли убедить офицеров японского Генштаба и командование Квантунской Армии, что Советский Союз не рискнет на серьезную "пробу сил" у Номонхана. Как бы то ни было, генерал Комацубара при одобрении командования Квантунской Армии решил применить политику силы в пограничном инциденте у Номонхана.

Когда 20 мая японская разведка обнаружила советскую пехоту и танки у Тамцаг-Булака, Комацубара решил "пресечь инцидент на корню". Для этой цели он сформировал новую, более сильную ударную группу под командованием полковника Ямагата Такемицу, командира 64-го пехотного полка. Отряд Ямагаты состоял из четырех пехотных рот 3-го батальона 64-го полка (примерно 800 человек), полковой артиллерии (три 75-мм горных пушки и четыре скорострельных 37-мм пушки), трех рот транспортного полка (грузовики) и разведывательной группы подполковника Адзумы, состоявшей из кавалерийского эскадрона и легких моторизованных подразделений (220 человек, танкетки, 2 легковых автомобиля и 12 грузовиков). Ямагату также поддерживали маньчжурские части (около 450 человек). Всего под его командованием было около 2000 человек. Полковник Ямагата получил приказ уничтожить все вражеские войска к востоку от реки Халха. Атака была назначена на 22-23 мая.

Как только генерал Комацубара успел отдать этот приказ, он получил следующее сообщение из штаба Квантунской Армии:

"Относительно инцидента Квантунская Армия имеет следующий план:

Части армии Маньчжоу-Го должны наблюдать за монгольскими войсками, действующими у Номонхана и попытаться заманить их на территорию Маньчжоу-Го. Японские войска в Хайларе [23-я дивизия] должны наблюдать за развитием ситуации. Как только большая часть монгольских войск достоверно нарушит границу Маньчжоу-Го, Квантунская Армия направит войска и уничтожит противника в пределах территории Маньчжоу-Го. Согласно этому плану следует ожидать, что вражеские войска будут оккупировать пограничный регион в течение определенного периода; но это допустимо со стратегической точки зрения"

Штаб Квантунской Армии требовал проявить тактическую сдержанность, чтобы достигнуть более решительного стратегического результата. Однако Комацубара уже направил приказ полковнику Ямагате начать атаку. Связавшись с Синцзином, Комацубара сообщил, что отменить приказ теперь означает "потерять лицо" - он явно был возмущен вмешательством штаба Квантунской Армии в командование его дивизией не меньше, чем офицеры штаба Квантунской Армии - вмешательством из Токио. Однако Комацубара добавил, что "из уважения к мнению Квантунской Армии " он отложит атаку на несколько дней. Атака была отложена на 27-28 мая.

Советская авиация, поддерживавшая 57-й корпус, выполнила несколько безуспешных боевых вылетов над рекой Халха 17-21 мая. Неопытные советские пилоты, летавшие на устаревших бипланах И-15, действовали плохо. Не менее 9 (и возможно до 17) советских истребителей и разведывательных самолетов были сбиты. Нарком обороны Ворошилов даже приказал приостановить действия авиации. Это свидетельствовало о тактической внезапности, достигнутой японцами.

Полковник Ямагата сосредоточил части своего отряда в городке Канчжурмяо, расположенном примерно в 40 милях к северу от Номонхана, и оттуда направил разведывательные патрули в район Номонхана. Его разведчики вскоре сообщили, что противник построил мост через реку Халха недалеко от того места, где в нее вливается речка Хольстен. К востоку от Халхи были обнаружены две смешанные группы советско-монгольских войск (примерно по 200 человек каждая) и небольшая группа монгольских солдат менее чем в миле к западу от Номонхана. Ямагата решил поймать эти части противника к востоку от Халхи и уничтожить их там. По его плану отряд Адзумы должен был продвинуться на юг вдоль восточного берега Халхи прямо к мосту, отрезав путь отступления противнику. Четыре пехотных роты Ямагаты и маньчжурские войска атакуют с запада по разным осям, гоня противника к реке и ожидавшему его там отряду Адзумы. Противник будет зажат между двумя японскими отрядами к востоку от Халхи и уничтожен. Кроме того, Ямагата приказал после разгрома противника к востоку от Халхи как можно быстрее уничтожить все вражеские силы и на западном берегу - бесспорно монгольской территории. Войск, имевшихся для реализации этого сложного плана было бы более чем достаточно для разгрома монгольской кавалерии, которая действовала в этом районе в первые дни инцидента. Однако с удивительной недальновидностью ни Комацубара, ни Ямагата не приняли в расчет возможность того, что на помощь монголам могут прийти советские части из района Тамцаг-Булака.

В предрассветные часы 28 мая отряд Ямагаты покинул Канчжурмяо и направился к Номонхану. Отряд Адзумы отделился от главных сил и направился на юг, к мосту в районе слияния Халхи и Хольстена, чтобы блокировать предполагаемый путь отступления противника. Подполковник Адзума не знал, что мост обороняют не только монгольские кавалеристы но еще и советская пехотная рота, саперы, бронеавтомобили и батарея 76-мм самоходных орудий СУ-12. На рассвете советско-монгольские войска обнаружили приближавшийся отряд Адзумы, но не знали о местонахождении главных сил отряда Ямагаты. Элемент внезапности в предстоящем бою повлияет на обе стороны.

Ядром советско-монгольских сил у Номонхана был пехотный батальон майора Быкова (три роты моторизованной пехоты), усиленный ротой бронеавтомобилей БА-6 (16 машин), саперной ротой, батареей из четырех 76-мм самоходных орудий СУ-12 и разведывательным взводом бронеавтомобилей (еще 5 машин), всего около 1000 человек. Монгольская 6-я кавалерийская дивизия полковника Шоаайбуу (около 1250 человек) состояла из двух небольших по численности кавалерийских полков, батареи 76-мм пушек, взвода бронеавтомобилей и учебной роты. Майор Быков расположил свои подразделения по оси с севера на юг, две его пехотные роты защищали северный и южный фланги, а монгольская кавалерия находилась в центре - странное расположение, так как кавалерию обычно располагали на флангах. Эти войска были растянуты по десятимильному фронту примерно параллельному реке Халха, но на восточном ее берегу, лишь в миле к западу от Номонхана. Быков оставил одну пехотную роту, саперную роту и артиллерию в резерве у моста, но на западном берегу Халхи. Монгольская батарея из четырех 76-мм пушек также осталась на западном берегу, так как пушки сильно увязали в песке на песчаном восточном берегу.

Бой отряда Ямагата 28-29 мая

У отряда Ямагаты было численное превосходство, и ему удалось достигнуть тактической внезапности, особенно против монгольской кавалерии. Но эти преимущества были нейтрализованы несколькими факторами. Полковник Ямагата разделил свои силы на пять отдельных отрядов, ни один из которых не был достаточно силен. Его сложный план атаки требовал тщательной координации, но радиосвязь между японскими подразделениями нарушилась сразу из-за дефектов оборудования. Но самым важным фактором было советское превосходство в огневой мощи, благодаря 76-мм САУ ( плюс четыре монгольских пушки) и бронеавтомобилям. БА-6 не был просто бронированным грузовиком, это была действительно боевая машина с башней от легкого танка Т-26, вооруженная 45-мм скорострельной пушкой. На две пары задних ведущих колес могли быть надеты гусеницы, что давало ему проходимость полугусеничной машины. Однако его высокая скорость (52 км/ч или 27 миль в час) и небольшая масса (5 тонн) достигались ценой очень тонкой брони (9 мм), которая могла быть пробита огнем тяжелых пулеметов с ближней дистанции.

Утром 28 мая пехотные роты Ямагаты начали бой, атаковав советско-монгольские подразделения у Номонхана. Легко вооруженная монгольская кавалерия была отброшена, что заставило советские пехотные роты также отойти к реке Халха. В отчаянии полковник Шоаайбуу бросил в бой даже учебную роту, но японская пехота захватила его командный пункт, полковник и большая часть офицеров его штаба погибли.

Когда бой приблизился к реке, открыла огонь советская артиллерия и бронеавтомобили, замедлив продвижение отряда Ямагаты. В этот момент Ямагата решил изменить основную задачу главных сил своего отряда - не пробиваться к слиянию двух рек, а захватить высоту в нескольких милях к востоку от Халхи, где окопалась советская пехота. Странным - и непростительным - образом об этом изменении в планах Ямагаты не был проинформирован подполковник Адзума. Было ли это прямое упущение со стороны Ямагаты или следствие технических проблем с радиосвязью, результат оказался для Адзумы фатальным.

Майор Быков смог перегруппировать свои силы в 1-2 милях к востоку от слияния рек Халха и Хольстен, и занял оборону там. Вскоре наступление Ямагаты остановилось, и его солдаты начали окапываться для защиты от огня советской артиллерии.

Тем временем подполковник Адзума, с самого начала боя не имевший связи с главными силами Ямагаты из-за неисправностей оборудования, оказался в еще худшей ситуации. Его отряд должен был стать наковальней, на которой молот Ямагаты должен был сокрушить врага. Но если у молота не хватало сил, наковальня была еще слабее. Когда утром 28 мая отряд Адзумы приблизился к мосту, Адзума был удивлен, увидев, что мост обороняет советская пехотная рота при поддержке саперов, бронеавтомобилей и артиллерии.

Командир советской батареи СУ-12 лейтенант Ю. Вахтин быстро понял намерения японцев и по своей инициативе передислоцировал свою батарею на восточный берег Халхи, чтобы предотвратить захват моста японцами. У отряда Адзумы не было артиллерии и противотанкового оружия, и поэтому он не имел никакой возможности отбросить от моста советские силы. Когда наступление Ямагаты остановилось, отряд Адзумы оказался между двумя вражескими группировками, превосходившими его в численности. Окружавшие сами попали в окружение. Не имея возможности связаться с Ямагатой по радио, Адзума направил нескольких посыльных, чтобы сообщить о своем отчаянном положении. К тому времени, когда они достигли Ямагаты, его главные силы уже рассредоточились на четыре отдельных группы, и их наступательный порыв был полностью истощен. Хотя отряды Ямагаты и Адзумы разделяло лишь несколько миль, радиосвязь работала лишь изредка, а посыльным приходилось преодолевать большое расстояние под огнем врага. Ямагата не смог ни перегруппировать свои силы, ни пробиться сквозь оборону советско-монгольских войск, чтобы помочь Адзуме.

К полудню отряд Адзумы был окружен и оказался под все более усиливавшимся давлением советской пехоты и монгольской кавалерии с востока, и под обстрелом артиллерии, бронеавтомобилей и минометов с запада, с обоих берегов Халхи. Кавалеристы Адзумы были вынуждены сражаться, спешившись, и окапываться под огнем без шанцевых инструментов. В тот момент Адзума, вероятно, еще мог бы вырваться из окружения, но он упорно пытался выполнить поставленную ему задачу - удерживать оборону у моста и блокировать путь отступления противника, ожидая подхода главных сил Ямагаты. Он отказывался покидать свою позицию без приказа и был намерен держаться так долго, сколько это будет возможно, в надежде на прибытие помощи от Ямагаты - не зная о том, что Ямагата уже изменил план операции.

Пока день продолжался, давление на отряд Адзумы усиливалось. В бой вступили главные силы советского 149-го стрелкового полка с артиллерией. 149-й полк под командованием майора Ремизова был лишь недавно направлен в Тамцаг-Булак в порядке меры предосторожности, переброшен в район Номонхана на грузовиках и сразу же брошен в бой у моста, что сделало положение Адзумы безнадежным. Пехота Ямагаты была связана боем в нескольких милях к востоку и не могла помочь отряду Адзумы. Несколько попыток доставить отряду Адзумы боеприпасы окончились неудачно, все подносчики боеприпасов погибли.

После наступления темноты давление советских войск на отряд Адзумы несколько уменьшилось. Майор, сопровождавший подполковника Адзуму, попытался убедить его отступить и пробиться к главным силам Ямагаты, но Адзума снова отказался, настаивая, что его задача - удерживать позицию у слияния двух рек до подхода главных сил. Этот отказ отступить по собственной инициативе, оказавшись в безнадежной тактической ситуации, и предпочитая вместо этого сражаться до последнего человека, был типичным для японской армии. Слова "отступать" в прямом смысле даже не было в лексиконе японских офицеров. Вместо него существовал эвфемизм "наступать в другом направлении". Но это действие считалось позорным, и для боевого командира отступить без прямого приказа было преступлением, наказуемым смертью.

На рассвете 29 мая советская артиллерия - 122-мм гаубицы, 76-мм полевые пушки и бронеавтомобили - обрушила еще более мощный огонь на отряд Адзумы, разрушая японские окопы в песчаной почве. От зажигательного снаряда взорвался бензобак машины Адзумы, в результате пожара сгорели оставшиеся японские грузовики, в том числе и те, на которые были погружены раненые солдаты.

Во второй половине дня советские пехотинцы подошли на 50 ярдов к позициям Адзумы с трех сторон, а несколько советских бронеавтомобилей атаковали с тыла. Уцелевшие японцы сражались отчаянно. Наконец, после 18:00 подполковник Адзума повел последние оставшиеся две дюжины своих солдат в "банзай-атаку" и был сразу же убит пулеметным огнем. Большинство его солдат погибли вместе с ним. Последние выживший офицер, раненый лейтенант медицинской службы приказал уцелевшим солдатам под прикрытием темноты пробираться к главным силам. Но спастись ночью смогли только четыре человека, остальные погибли или попали в плен.

Когда 29 мая генерал Комацубара был извещен о тяжелой ситуации у Номонхана, он с запозданием направил Ямагате подкрепления - несколько рот пехоты, артиллерию и противотанковые пушки. Некоторые японские источники сообщают, что на командный пункт Ямагаты приехал майор Цудзи и упрекнул полковника в неоказании помощи отряду Адзумы. После этого Цудзи настоял, чтобы ночью с поля боя были вывезены тела всех убитых японских солдат. За следующие три ночи солдаты отряда Ямагаты вывезли с поля боя почти двести трупов своих товарищей из отряда Адзумы, в том числе их командира. Так как выбить советско-монгольские войска с занимаемых ими позиций так и не удалось, отряд Ямагаты получил приказ отступить и перегруппироваться в районе Канчжурмяо. Интересно, что майор Ремизов принял свет фар японских грузовиков, освещавших поле боя в поисках своих убитых, за признаки возобновленного наступления японцев, и отвел главные силы 149-го полка на западный берег Халхи. Только 3 июня Ремизов узнал, что отряд Ямагаты отступил, после чего советско-монгольские войска снова заняли спорную территорию.

Оценивая этот бой, японцы считают причинами разгрома отряда Адзумы следующие факторы:

1) Плохое планирование и ведение разведки со стороны генерала Комацубары и полковника Ямагаты.

2) Очень плохая связь между отрядами Адзумы и Ямагаты.

3) Отсутствие тяжелого оружия у отряда Адзумы.

Кроме почти 200 человек, погибших из состава отряда Адзумы, Ямагата потерял еще 159 человек убитыми, 119 ранеными и 12 пропавшими без вести из состава главных сил своего отряда. Общие потери японских войск в бою 28-29 мая составили почти 500 человек, почти 25 процентов отряда Ямагаты.

Советские источники удостаивают особой похвалы действия лейтенанта Ю. Вахтина. Он и его батарея самоходных орудий, как считается, сыграли главную роль в отражении атаки отряда Адзумы на мост и последующем его разгроме. Согласно советским источникам, отряд майора Быкова потерял 60-70 человек. По сообщению ТАСС, общие потери советско-монгольские войска в бою 28-29 мая потеряли 40 человек убитыми и 70 ранеными. По более новым российским исследованиям (например, по книге Максима Коломийца "Бой у реки Халхин-Гол" 2002 г.) советско-монгольские потери составили 138 убитых и 198 раненых. Монгольская кавалерия понесла значительные потери не только при первой атаке японцев, но и позже, попав под "дружественный огонь" советской и монгольской артиллерии.

Хотя советско-монгольские войска проявили себя достойно в этом бою, ни советская пресса, ни другие инструменты пропаганды не упомянули о бое. Первые советские новости о боях у реки Халхин-Гол не появлялись до 26 июня. Штаб Квантунской Армии также тщательно умалчивал о реальных результатах боя 28-29 мая. Это молчание зашло так далеко, что, судя по всему, в Токио была послана откровенно лживая информация о неудаче у Халхи. Этот вывод можно сделать по сообщению из Генштаба в штаб Квантунской Армии с поздравлением Квантунской Армии с "большим успехом" у Номонхана. 30 мая генерал Исогаи, начальник штаба Квантунской Армии, направил в Генштаб оптимистичный доклад, в котором он сообщал властям, что Квантунская Армия планирует избежать длительного конфликта, нанося тяжелые потери противнику, когда он нарушает границу. Исогаи заявил, что русские не смогут развернуть крупную группировку сухопутных войск в районе Номонхана, и инцидент определенно не расширится до крупномасштабного конфликта. Тем не менее, он завершил свой доклад следующей просьбой: "В настоящий момент абсолютно необходимо обеспечить Квантунскую Армию оборудованием для наведения понтонных мостов - в данный момент это слабейший аспект в обеспечении оперативной готовности армии. Желательно также обеспечить армию различными типами переправочных средств".

Этот последний запрос должен был встревожить Генштаб - судя по нему, несмотря на заявления Исогаи, штаб Квантунской Армии явно планировал крупномасштабную переправу через Халху. Даже согласно японской интерпретации границы это означало вторжение на территорию Монгольской Народной Республики. Тем не менее, генерал Хасимото Гун, начальник оперативного управления Генштаба, на следующий день ответил Исогаи, подтвердив свою уверенность в способности Квантунской Армии локализовать инцидент: "Советская сторона продолжит свои провокации, и с ними следует разбираться соответственно. Но судя по нашим оценкам ситуации, в районе Номонхана не должно возникнуть больших проблем, и и задача по наказанию нарушителей не составит особых трудностей".

Отдел полковника Инады в оперативном управлении Генштаба произвел следующую оценку ситуации на 31 мая 1939:

1) CCCР, вероятно, не желает расширять конфликт.

2) Генштаб рассчитывает на способность Квантунской Армии сохранить инцидент в локальных рамках.

3) Генштаб вмешается, если Квантунская Армия планирует какие-либо действия способные спровоцировать СССР или расширить границы инцидента, например, вторжение в МНР.

Так окончилась первая фаза Номонханского инцидента. Квантунская Армия описала этот инцидент как "одна победа у каждой стороны, одно поражение у каждой стороны", но это было явно не так. Отряд Адзумы был уничтожен практически полностью, отряд Ямагаты понес тяжелые потери. Согласно официальной истории Квантунской Армии, "чувство вины терзало сердце генерала Комацубары".

Глава 5

Номонхан: урок ограниченной войны

1 июня 1939 года срочный телефонный звонок из Москвы вызвал молодого заместителя командующего Белорусским военным округом из его штаба в Минске на встречу с маршалом Климентом Ворошиловым, народным комиссаром обороны. Усевшись в первый поезд, направлявшийся в Москву, молодой генерал не проявлял никаких признаков волнения относительно внезапного вызова в Москву, хотя смертельная чистка Красной Армии едва успела подойти к концу. Но стремительно делающему карьеру молодому кавалерийскому командиру не суждено было получить пулю в расстрельном подвале НКВД. Его звали Георгий Константинович Жуков, и ему предстояло стать Героем Советского Союза, командовать обороной Москвы в 1941 и провести Красную Армию через битвы у Сталинграда и Курска до самого Берлина.

Жуков родился в 1896 году в бедной русской семье (его отец был сапожником). В 1915 он был призван в армию Российской Империи и служил в кавалерии. Среднего роста, но крепкого телосложения, Жуков обладал необычайной физической силой и выносливостью, и стал отличным наездником. В 1916 за храбрость он был награжден Георгиевским крестом и получил звание унтер-офицера. После Октябрьской Революции он вступил в Красную Армию и сражался в Гражданской Войне с 1918 по 1921. Благодаря своему происхождению из рабочего класса, таланту к военному делу и амбициям, Жуков быстро продвигался по службе. В 1923 он уже командовал кавалерийским полком, а в 1931 дивизией. Он стал сторонником танковых войск, пережил репрессии невредимым и продолжал продвигаться по службе, заслужив репутацию сурового и часто грубого по отношению к подчиненным командира. Что более важно, он умел произвести впечатление на начальников, как человек, способный четко и вовремя выполнять поставленные задачи - почему его и выбрали для решения проблемы на монгольско-маньчжурской границе.

Утром 2 июня в кабинете Ворошилова Жуков кратко был ознакомлен с деталями недавнего боя у Номонхана и получил приказ лететь туда немедленно, оценить ситуацию и, если необходимо, принять командование советскими войсками в Монголии. Несколько часов спустя Жуков встретился со старым знакомым - Иваном Смородиновым, который недавно был назначен заместителем начальника Генштаба РККА. После краткого обзора военной ситуации, Смородинов сказал: "Как только прибудете туда, разберитесь, что происходит, и доложите нам, ничего не приукрашивая". Угроза конфликта с Японией вызывала тревогу в Москве, в то время как тучи войны сгущались над Европой. Через несколько часов после встречи с Ворошиловым и Смородиновым, Жуков с небольшим штабом уже летел в Монголию.

Рано утром 5 июня Жуков прибыл в Тамцаг-Булак, где теперь располагался штаб советского 57-го корпуса, и после недолгого разговора в штабе сделал вывод, что командующий корпуса Николай Фекленко и большая часть его штаба абсолютно не в курсе ситуации. Из старших офицеров корпуса только полковой комиссар М. С. Никишев посещал район боя. После полудня в тот день Никишев сопровождал Жукова в инспекционной поездке в части в районе боя у Халхи и произвел хорошее впечатление своим знанием обстановки. К концу дня, завершив инспекционную поездку, Жуков, доложил об увиденном в Москву, как было приказано, ничего не приукрашивая. Сутью доклада Жукова был тот факт, что бой у реки Халха не является "просто пограничной стычкой", и что японцы вероятнее всего пойдут на эскалацию конфликта, а у 57-го корпуса недостаточно сил, чтобы их остановить. Жуков рекомендовал вести сдерживающие бои, чтобы сохранить плацдарм на восточном берегу Халхи, пока в район не прибудут крупные подкрепления, после чего можно переходить в контрнаступление. Также Жуков дал весьма нелестную оценку командующему 57-м корпусом Фекленко.

Через день пришел ответ из Москвы, и по его быстроте и содержанию можно было судить, каким уважением пользуется Жуков у командования Красной Армии. Фекленко был отстранен от командования корпусом, и его место занял Жуков. Ему были направлены следующие подкрепления: 36-я мотострелковая дивизия, 7-я, 8-я и 9-я мотоброневые бригады, 11-я танковая бригада, 8-я монгольская кавалерийская дивизия, полк тяжелой артиллерии и группировка авиации численностью более 100 самолетов, укомплектованная опытными пилотами, в том числе имевшими звание Героя Советского Союза за бои в Испании. Эта увеличенная группа войск вскоре получила новое обозначение: 1-я армейская группа.

В течение июня, пока советские войска прибывали и сосредотачивались в Тамцаг-Булаке в 80 милях к западу от Халхи, 23-я дивизия Комацубары и штаб Квантунской Армии по большей части оставались в неведении относительно крупных подкреплений, поступивших советским войскам и о смене их командования. Это была непростительная ошибка японской разведки, подобная той, что случилась в предыдущем месяце и стала одной из причин гибели отряда Адзумы. Во многом это было следствием как японской невнимательности и излишней самоуверенности, так и советской секретности, и, как и предыдущая ошибка, эта также имела для японцев тяжелые последствия.

Первая половина июня прошла без крупных стычек в районе Номонхана. Советско-монгольские войска расширили периметр своего плацдарма, в соответствии с рекомендациями Жукова, но не удалялись от реки. Значительной реакции со стороны японских и маньчжурских войск на это не последовало. Командующий Квантунской Армии генерал Уэда, надеясь, что инцидент закрыт, 31 мая уехал из Синцзина в инспекционную поездку в недавно сформированную 4-ю армию в северной Маньчжурии, и вернулся в штаб только 18 июня. Уже на следующий день относительное затишье в районе Номонхана подошло к концу.

19 июня генерал Комацубара сообщил в штаб Квантунской Армии о двух налетах советской авиации по территории Маньчжоу-Го. Согласно его докладу "15 советских самолетов атаковали Аршан, нанеся потери в личном составе и лошадях. 30 советских самолетов атаковали район Канчжурмяо, в результате сгорело 100 бочек бензина". Все надежные японские источники по теме Номонханского инцидента подтверждают сведения о налетах советской авиации 19 июня. Советские источники не отрицают конкретно эти налеты, но и не упоминают о них. Так как доказательств противного нигде не приводится, логично сделать вывод, что налеты все же имели место. Были ли эти налеты таким проявлением агрессии, как можно предположить из доклада Комацубары?

Городок Канчжурмяо с населением около 3000 человек, расположенный в 40 милях к северо-западу от Номонхана фактически не был атакован. Налету подвергся район к югу от Канчжурмяо в 12 милях от границы, там находились полевые склады армии Маньчжоу-Го, и их атаковала более многочисленная группа самолетов. Сообщение Комацубары о налете на Аршан в штабе Квантунской Армии поняли так, что речь идет о Халун-Аршане, важном логистическом и железнодорожном узле почти в ста милях к юго-востоку от Номонхана. На самом деле меньшая группа самолетов атаковала Аршанмяо, маленькую деревню недалеко от Канчжурмяо и очень близко расположенную к границе, там располагалась лагерем маньчжурская кавалерия. Кроме того, похоже, что советская авиация проводила только штурмовку (обстрел из пулеметов), а не сбрасывала бомбы (судя по интервью с полковником Нисихарой, бывшим начальником разведотдела Квантунской Армии). В последнем вопросе есть некоторая неясность. В докладе Комацубары говорится о "бакугэки", что означает бомбовый удар. Но в японском военном лексиконе того времени не было специального слова для обозначения штурмовки. И штурмовка и бомбовый удар назывались словом "бакугэки". В официальных японских сообщениях об этих налетах не говорится, что самолеты были бомбардировщиками и не упоминаются повреждения, обычно наносимые бомбовым ударом.

Эти советские налеты могли быть запоздалой реакцией на японский налет 15 мая на монгольскую погранзаставу, в результате которого были убиты два монгольских солдата и ранено 15. Возможно, они проводились в связи с расширением плацдарма у Халхи. Хотя эти действия советской авиации были санкционированы самим наркомом обороны Ворошиловым, с какой именно целью они проводились, не вполне ясно. По каким бы причинам они не проводились, эти налеты повергли в шок командование Квантунской Армии. Японская армия, беспощадно и почти безнаказанно применявшая свою авиацию при завоевании Маньчжурии и в войне с Китаем, не привыкла сама быть целью ударов с воздуха. Психологически это как если бы северовьетнамские самолеты в 1973 атаковали базы ВВС США в Тайланде. Такие налеты нельзя было бы назвать "неспровоцированными", но эффект от них был ошеломляющий. Штаб Квантунской Армии пришел в ярость.

Офицеры оперативного отдела собрались, чтобы обсудить эти советские налеты. Майор Цудзи Масанобу, как обычно, говорил первым, требуя быстрого и решительного возмездия. Полковник Терада Масао сначала не согласился с ним, призывая к сдержанности, по крайней мере, временной. Он возражал, что конфронтация Японии и Великобритании в Тяньцзиньском инциденте достигла критической стадии (японская блокада британской концессии в Тяньцзине только началась) и власти в Токио не стоит отвлекать расширением Номонханского инцидента. Цудзи ответил, что именно по этой причине Япония должна действовать жестко у Номонхана - чтобы впечатлить британцев своей решительностью. Кроме того, Цудзи сказал, что если Япония не отреагирует жестко и решительно на эти налеты, это придаст смелости Красной Армии проводить новые подобные налеты вглубь территории Маньчжоу-Го, и возможно даже предпринять вторжение. Аргументы Цудзи убедили его начальника полковника Хаттори, и вскоре все офицеры, включая Тераду, согласились с Цудзи.

Офицеры оперативного отдела написали следующий меморандум и распространили его в других отделах штаба Квантунской Армии:

"Ситуация у Номонхана стала настолько критической, что мы не можем больше пассивно наблюдать... Если мы не предпримем срочных мер, советская армия атакует и вторгнется в Маньчжоу-Го еще большими силами, пользуясь нашей пассивностью. В свою очередь это позволит британцам усомниться в нашей военной силе и ухудшит их отношение к Японии".

После совещания, длившегося два часа, большая часть офицеров штаба Квантунской Армии согласилась с необходимостью решительных действий против советско-монгольских сил у Номонхана. В тот же день после полудня гиперактивный майор Цудзи разработал план крупномасштабного наступления через Халху с целью окружить и уничтожить советско-монгольские войска.

После этого полковники Хаттори и Терада представили план Цудзи для утверждения генералу Исогаи Ренсукэ, начальнику штаба Квантунской Армии. Исогаи оказался в довольно неудобной ситуации. Несмотря на его пост начальника штаба, основной его специализацией были внутренние дела Маньчжоу-Го. Когда дело касалось крупномасштабных боевых операций, он чувствовал себя не на своем месте, и обычно перекладывал эту ответственность на своего заместителя генерала Яно Отодзабуро. Однако Яно еще не вернулся из инспекционной поездки в штаб 4-й армии. Генерал Исогаи предложил дождаться возвращения Яно для принятия окончательного решения. Хаттори и Терада не согласились, заявляя, что ситуация требует безотлагательного решения. Исогаи сказал, что для плана Цудзи все равно потребуется одобрение из Токио, на что, вероятно, уйдет несколько дней. На это оба полковника стали энергично возражать. Хотя их перевели в штаб Квантунской Армии лишь три месяца назад, они упорно отстаивали позицию Цудзи - что инцидент у Номонхана является локальным случаем, полностью относящимся к юрисдикции Квантунской Армии. Они упомянули и инцидент на Амуре 1937 года, когда Генштаб отменил решение Квантунской Армии атаковать советские войска. И сейчас, как заявляли они, если известить Генштаб, он "несомненно отменит" план наступления. Хаттори и Терада явно хорошо усвоили - под влиянием Цудзи - традиции наступательного порыва и независимости Квантунской Армии. Оба полковника продолжали уговаривать Исогаи, что ситуация слишком критическая, чтобы откладывать решение, и ждать одобрения Генштаба и неразумно, и нет необходимости. Наконец начальник штаба согласился одобрить план, но при условии одобрения со стороны командующего Квантунской Армии генерала Уэды.

Убедив начальника штаба, Хаттори и Терада представили план Цудзи командующему Квантунской Армии. В отличие от Исогаи, генерал Уэда не возражал против наступления, но настоял, чтобы основная ответственность за "решение" инцидента была возложена на 23-ю дивизию генерала Комацубары, а не на 7-ю дивизию, как предлагалось в плане Цудзи. Полковник Хаттори заметил, что 7-я дивизия является кадровой и лучшей в Квантунской Армии, тогда как 23-я сформирована только год назад и в мае продемонстрировала "недостаточную боевую эффективность". Кроме того, в 7-й дивизии было четыре пехотных полка, а в 23-й только три. Уэда согласился с этой оценкой, но напомнил, что район Номонхана является зоной ответственности 23-й дивизии, и сказал, что передать район инцидента в ответственность другого командира дивизии означает выразить потерю доверия командиру 23-й. "Тогда я бы на месте Комацубары совершил самоубийство". Хаттори и Терада ничего на это возразить не смогли, и наконец план был утвержден. Вся последовательность событий от сообщений о налетах советской авиации до одобрения командующим плана майора Цудзи заняла один день 19 июня - гекокудзё в действии.

Согласно утвержденному плану наступления требовалось придать 23-й дивизии Комацубары значительные подкрепления. Наиболее примечательными из них была 2-я авиагруппа под командованием генерал-лейтенанта Гиги Тэцудзи (180 самолетов) и отряд Ясуоки - сильное соединение, которым командовал генерал-лейтенант Ясуока Масаоми. В состав этого отряда входили два полка средних и легких танков (единственная отдельная танковая бригада в японской армии в то время), полк моторизованной артиллерии и 26-й пехотный полк из состава элитной 7-й дивизии. Всего японская ударная группировка насчитывала 15 000 человек, 120 полевых и противотанковых орудий, 70 танков и 180 самолетов. По оценке разведки Квантунской Армии в районе Номонхана должны были находиться не более 1000 советских и монгольских солдат, около 10 орудий и не более дюжины танков и бронемашин. Штаб Квантунской Армии был уверен, что его ударная группировка сокрушит врага, "как нож мясника разрубает курицу". Уверенность в победе была так велика, что больше всего офицера штаба Квантунской Армии опасались, что их подготовка к наступлению спугнет противника и тот отступит за реку, избежав ловушки. Поэтому японская разведывательная авиация получила приказ не проводить разведку к западу от Халхи, чтобы не встревожить противника. Эта исключительная уверенность в собственных силах была одновременно и результатом и причиной неадекватной работы японской разведки и отчасти объясняет постоянную недооценку Квантунской Армией советских сил.

Не все в 23-й дивизии разделяли эту уверенность. Начальник артиллерии дивизии накануне наступления совершил самоубийство, придя в отчаяние от "скверного вооружения", особенно артиллерии, и невозможности исправить это положение.

В конце июня японский военный атташе в Москве полковник Дои Акио по пути в Токио ненадолго остановился в штабе Квантунской Армии и сообщил, что численность советских войск в Монголии за последние недели увеличилась как минимум на две дивизии, и таким образом план наступления в районе Номонхана становился полностью неадекватным. В штабе Квантунской Армии были раздражены этим, и "посоветовали" Дои не выражать таких пессимистичных настроений перед готовящимся наступлением. Разведка Квантунской Армии была все же обеспокоена сообщением Дои и другими признаками усиления советских войск в районе Номонхана, но в оперативном отделе штаба Квантунской Армии отмахнулись от этих опасений.

Фактически же 1-я армейская группа Жукова к тому времени насчитывала около 12500 человек, 109 полевых и противотанковых орудий, 186 танков, 266 бронеавтомобилей и более 100 самолетов. Некоторое численное превосходство японцев в пехоте и авиации компенсировалось более чем 6-кратным советским превосходством в бронетехнике.

Японский план операции, разработанный майором Цудзи и в несколько измененном варианте утвержденный генералом Уэдой представлял собой фактически более амбициозную версию той злополучной операции, в которой потерпел поражение отряд Ямагаты 28 мая. По этому плану основные силы 23-й дивизии должны были подойти к реке Халха и захватить группу холмов, обозначенных как высоты Фуи, у восточного берега реки, в 11 милях к северу от слияния Халхи и Хольстена. После этого главные силы 23-й дивизии должны переправиться через Халху по понтонному мосту, скрытно наведенному ночью, и нанести удар на юг вдоль западного берега Халхи, по направлению к советскому мосту. Одновременно отряд Ясуоки, сосредоточившись у высот Фуи, атакует советско-монгольские силы на плацдарме к востоку от Халхи. Комацубара и Ясуока поймают советско-монгольские силы в ловушку у советского моста поблизости от слияния двух рек, и уничтожат противника.

20 июня Цудзи вылетел в Хайлар и передал план наступления генералу Комацубаре. По своей инициативе Цудзи также сообщил Комацубаре содержание разговора между Уэдой и Хаттори относительно изначальной роли в операции 7-й дивизии и замены ее 23-й. Комацубара был, по словам Цудзи, "тронут до слез" тем доверием, которое проявил к нему командующий Квантунской Армии, и благодарен за возможность стереть позор поражения 28 мая.

Квантунская Армия обладала лишь ограниченным количеством оборудования для наведения понтонных мостов. Наведенный мост не мог выдерживать веса танков, и в случае его потери, возможности навести еще один не было. Штаб Квантунской Армии был обеспокоен уязвимостью этого единственного моста, а также солдат и грузов, переправляемых по нему, для ударов советской авиации. Поэтому Цудзи лично вылетел из Хайлара на воздушную разведку над районом Тамцаг-Булака, где обнаружил, что советская авиация в районе значительно усилилась. Он вернулся в штаб Квантунской Армии в убеждении, что успех операции зависит от превентивного удара японской авиации по советским аэродромам с целью нейтрализовать советскую авиацию. Его предложение было быстро принято командованием Квантунской Армии.

Штаб Квантунской Армии передал в Токио довольно смутное изложение плана наступления, особо подчеркнув "провокационные" налеты советской авиации и необходимость принять решительные меры, при этом не входя в подробности относительно собственно операции. Также не было упомянуто о готовящемся упреждающем авиаударе по базе советских ВВС в Тамцаг-Булаке. Но даже такие новости из штаба Квантунской Армии с множеством умолчаний вызвали тревогу в Генштабе и военном министерстве. Мнения относительно готовящегося наступления серьезно разделились. На специальном совещании старших чинов Генштаба и военного министерства вечером 21 июня военный министр Итагаки Сейсиро высказал мнение большинства, когда заявил, что несмотря на неподходящее время для эскалации инцидента, Квантунской Армии следует позволить провести запланированную операцию хотя бы из уважения к генералу Уэде, который уже одобрил план. Кроме того, заключил Итагаки, "не стоит так беспокоиться об операции, проводимой силами лишь одной дивизии". Поэтому было решено принять предложенный план наступления, даже не зная о его истинных масштабах и о запланированном превентивном авиаударе по территории МНР.

В штабе Квантунской Армии опасались, что если в Токио узнают о намерении нанести авиаудар по советской базе ВВС почти в 100 милях в глубине территории Монголии, то его немедленно запретят. Поэтому офицеры штаба Квантунской Армии соблюдали строгую секретность относительно готовящегося массированного налета, чтобы о нем не узнал не только противник, но и Генштаб в Токио. Авиаудар был назначен за день или два до наземного наступления, запланированного на 1 июля. С целью максимальной секретности приказы из штаба Квантунской Армии во 2-ю авиагруппу передавались только через посыльных. Однако 24 июня информация о подготовке налета просочилась в Генштаб. Последовал примечательный обмен сообщениями между Токио и Синцзином, демонстрирующий, насколько дух гекокудзё проник в вооруженные силы Японии, особенно в Квантунскую Армию.

Узнав о том, что Квантунская Армия намеревается бомбить Тамцаг-Булак, генерал Накадзима Тэцудзо, заместитель начальника Генштаба, направил в штаб Квантунской Армии следующую телеграмму:

1) Политика Генерального Штаба состоит в том, чтобы избегать расширения пограничного конфликта. В ходе операции по отражению советско-монгольского вторжения на территорию Маньчжоу-Го необходимо приложить максимальные усилия, чтобы избежать боев на других фронтах, поэтому мы считаем, что не следует проводить авианалет по территории Монголии. Полагаем, что эта политика четко понимается штабом Квантунской Армии.

2) Авианалет по территории Монголии, по нашему мнению, считается неприемлемым, так как он приведет к увеличению действий авиации с обеих сторон и затягиванию инцидента.

3) Для координации действий в штаб Квантунской Армии направляется подполковник Арисуэ.

После получения этой телеграммы в штабе Квантунской Армии не осталось сомнений, что Генштаб намерен отменить готовящийся налет. Однако генерал Накадзима выразил взгляд Генштаба в форме личного мнения, а не прямого приказа, запрещающего налет. Это было сделано в соответствии с японской традицией, в которой прямое утверждение, приказ, и даже прямой вопрос между собеседниками равного статуса считался грубым и невежливым, и следовало, если возможно, передавать его в более тонкой и непрямой форме. Генштаб обычно использовал эту вежливую форму в переговорах со штабом Квантунской Армии из уважения к традициям последней как элитной части японской армии. Но в этом случае штабные офицеры Квантунской Армии воспользовались этой вежливой формой, чтобы поступить по-своему.

Несмотря не безошибочно понятное намерение генерала Накадзимы, в штабе Квантунской Армии решили истолковать его телеграмму как всего лишь предложение, а не прямой приказ. Зная, что подполковник Арисуэ везет из Токио более конкретные приказы, офицеры оперативного отдела решили действовать быстро. Цудзи убедил своих коллег не сообщать о телеграмме из Генштаба генералам Уэде, Исогаи и Яно. Вместо этого было решено ускорить подготовку налета на Тамцаг-Булак, чтобы выполнить его до прибытия подполковника Арисуэ из Токио. Налет был назначен на 27 июня. Тем временем вылет Арисуэ из Токио задержался из-за плохой погоды, и он не смог прибыть в Синцзин до 27 июня. Приказ с запретом авианалета пришел в штаб Квантунской Армии через несколько часов после того, как 2-я авиагруппа нанесла удар по советским авиабазам в Тамцаг-Булаке и Баин-Тумэне (сейчас это город Чойбалсан, столица провинции Дорнод).

Налет японской авиации оказался весьма успешным. Группа из 120 самолетов под командованием генерал-лейтенанта Гиги достигла полной тактической внезапности, застигнув только что прибывшие советские эскадрильи на земле. Японские бомбардировщики атаковали первыми, заставив советские истребители взлетать, чтобы избежать уничтожения на земле. Но так как советские истребители взлетали по одному-два, их быстро перехватывали японские истребители, имеющие преимущество в высоте, численности и внезапности. Бесстрашный майор Цудзи, летевший в одном из бомбардировщиков, насчитал 25 советских самолетов, уничтоженных на земле, и почти 100 сбитых японскими истребителями при попытке взлететь. В официальной сводке 2-я авиагруппа заявила о 98 уничтоженных советских самолетах и 51 поврежденном. Кроме того, в результате налета на авиабазе Баин-Тумэн погибли 50-60 человек военнослужащих и гражданских.

Японские потери были небольшими: один бомбардировщик, два истребителя и один разведчик сбиты, погибли 7 членов экипажей. Еще один японский бомбардировщик совершил вынужденную посадку на монгольской территории, но его экипаж был спасен другим бомбардировщиком, приземлившимся в степи и подобравшим экипаж подбитого самолета, в то время как к нему уже приближались советские бронеавтомобили. Даже учитывая, что цифры уничтоженных советских самолетов, заявленные японцами, были явным преувеличением, а пилоты в горячке боя могли завышать свой счет вдвое, японская авиация одержала важную тактическую победу, которая дала японцам превосходство в воздухе над Халхой в начале июльского наступления Квантунской Армии. Советские источники признают японский налет 27 июня, но заявляют невероятную цифру в сотню уничтоженных японских самолетов, хотя признают потерю 33 своих.

Потери, нанесенные этим налетом, привели Москву в ярость. Отчасти успех японцев объяснялся тем, что служба воздушного наблюдения, оповещения и связи не успела предупредить о приближавшихся японских самолетах. В атмосфере репрессий вопросы "Кто виноват?" и "Это глупость или измена?" могли означать смертный приговор. В любом случае должны были полететь головы. Жуков и его штаб были очевидцами налета. Выяснилось - или заявлялось - что телефонные провода связи с постами службы ВНОС были перерезаны. Виновными были объявлены Лувсандоной, заместитель командующего монгольской армией и А. М. Кущев, бывший заместитель командующего 57-м корпусом. Они были объявлены японскими агентами - возможно, самим Жуковым - арестованы и доставлены в Москву. Лувсандоной был расстрелян. Кущев пробыл в тюрьме четыре года, но потом его вернули на службу, и он закончил Великую Отечественную войну в звании генерал-майора и Героя Советского Союза.

Новости об успешном налете вызвали в штабе Квантунской Армии настоящую эйфорию. В оперативном отделе, который и планировал этот налет, и взял на себя ответственность за его проведение вопреки желанию Генштаба, кипели эмоции. Нервное ожидание сменилось бурной радостью, когда майор Цудзи взволнованно рассказывал подробности боя и масштабы победы. Все офицеры собрались у радиостанции, когда полковник Терада сообщал в Генштаб о победе японской авиации. Наступила напряженная тишина, пока они ждали, когда к радиостанции в Токио подойдет полковник Инада Масацуми из оперативного управления Генштаба. Инада был известен как один из главных "ястребов" в Генштабе. А Терада был выбран, чтобы передать новость, потому что он был другом и бывшим одноклассником Инады по военному училищу. Терада сообщил об успешном налете, скрывая свою радость. Спустя некоторое время из динамика раздался голос Инады: "Проклятые идиоты! Вы понимаете, что вы натворили?!" Инада еще долго ругал офицеров Квантунской Армии за недисциплинированность и неразумность, в том числе используя оскорбительное слово "бака".

Терада и его коллеги были ошеломлены этим выговором, который они сочли абсолютно неоправданным ни по форме, ни по содержанию. Но они не сожалели о том, что сделали.

Некоторое время спустя в штаб Квантунской Армии пришел официальный выговор из Токио:

"Сегодня было получено сообщение о налете вашей авиации по объектам в глубине территории Внешней Монголии... Так как это действие абсолютно противоречит политике, которую вашей армии следует принять для ограничения инцидента, весьма прискорбно, что вы не сообщили нам заранее о своем намерении. Нет необходимости говорить, что это дело будет иметь настолько далеко идущие последствия, что дальнейшие действия не могут быть оставлены на ваше усмотрение. С этого времени вам следует строго соблюдать предписанную политику. Налеты авиации по монгольской территории следует немедленно прекратить."

К этому времени офицеры штаба Квантунской Армии были крайне возмущены. Цудзи потом писал: "Мы провели эту опасную операцию, рискуя жизнями, и добились великолепных результатов. Абсолютно ясно, что это был удар возмездия. Как может Генштаб игнорировать психологию солдат и так топтать наши чувства?"

Цудзи отправил в Токио язвительный ответ, очевидно, не поставив в известность командующего Квантунской Армии генерала Уэду и других старших офицеров штаба: "Похоже, существуют определенные расхождения во мнениях между Генштабом в Токио и Квантунской Армией относительно ситуации на поле боя на границе и тех мер, которые следует принять. Почтительно просим оставить решение пограничных вопросов в ведении Квантунской Армии".

Это сообщение произвело определенное впечатление в Генштабе. Стало понятно, что надо что-то делать, чтобы восстановить дисциплину. Когда генерал Накадзима на аудиенции у императора сообщил об этом налете, император был весьма недоволен и спросил, кто несет ответственность за эту несанкционированную атаку. Накадзима ответил, что боевые операции в данный момент продолжаются, но соответствующие меры будут приняты, когда активная фаза конфликта завершится. Инада послал в адрес Терады телеграмму, требуя, чтобы офицеры штаба Квантунской Армии, ответственные за налет, были отстранены от должностей. Инада пытался изгнать Цудзи из Квантунской Армии как можно скорее, но такие вопросы решались через военное министерство, и военный министр генерал Итагаки, лично знавший Цудзи, защитил его.

В Токио понимали, что сложилась непростая ситуация, в которой у позиции Квантунской Армии были свои основания. С 1932 года Квантунская Армия действовала согласно прямому приказу императора: "Защищать Манчжоу-Го". Этот приказ предоставлял весьма широкие полномочия. В Генштабе разделились мнения относительно того, как следует ограничить полномочия Квантунской Армии. Одним из предложений было добиться новой императорской директивы, ограничивающей масштаб боевых операций, которые Квантунская Армия могла предпринимать по своей инициативе до масштаба не более одного полка. Были и другие планы. Но пока Квантунскую Армию следовало призвать к порядку.

29 июня Генштаб послал в штаб Квантунской Армии четкие инструкции:

Директивы:

1) Ограничение масштабов пограничных инцидентов находится в ответственности Квантунской Армии.

2) Районы, в которых граница является спорной, или оборона которых тактически невыгодна, оборонять не следует.

Приказы:

3) Боевые действия следует ограничить пограничным регионом между Маньчжоу-Го и Монголией к востоку от озера Буир-Нур.

4) Вражеские базы не следует атаковать с воздуха.

После этого обмена сообщениями отношения между Генштабом и Квантунской Армией достигли критической стадии. Цудзи назвал это "переломом в отношениях между Синцзином и Токио". По словам полковника Инады, после этого "спора из-за налета" гекокудзё в Синцзине стало проявляться гораздо сильнее, особенно в оперативном отделе штаба Квантунской Армии, "который перестал отправлять какие-либо значимые донесения" в Токио. В штабе Квантунской Армии эти расхождения с Генштабом и его "вмешательство" в местные дела укрепили решимость колеблющихся штабных офицеров относительно необходимости решительных мер против советских "нарушителей". Таким образом, офицеры Квантунской Армии полностью отвергли политику сдержанности, которую требовал проводить Генштаб. Цудзи характеризовал этот конфликт между Квантунской Армией и Генштабом как типичный пример антагонизма между боевыми офицерами и "кабинетными стратегами". По мнению Цудзи, Генштаб придерживался принципа "не вторгаться на вражескую территорию, даже если противник вторгся на нашу", тогда как политикой Квантунской Армии было "не допускать вторжения". Объясняя поведение Квантунской Армии (и свое собственное) в этом пограничном конфликте, Цудзи процитировал традиционное предупреждение воина-самурая: "не подходи ближе, или я буду вынужден зарубить тебя".

Цудзи утверждал, что Квантунская Армия должна была действовать твердо и решительно в этом конфликте, чтобы избежать большой войны позже. Также Цудзи подчеркнул важность для него и его коллег-офицеров поддержать честь и достоинство Квантунской Армии, которым угрожали и действия врага, и действия Генштаба. В этой эмоционально напряженной атмосфере Квантунская Армия начала свое июльское наступление.

Июльское наступление Квантунской Армии

Успех удара 2-й авиагруппы по советской авиабазе в Тамцаг-Булаке укрепил и без того высокую уверенность штаба Квантунской Армии в успехе предстоящего наступления. Хотя японская авиаразведка над районом Номонхана намеренно была ограничена, чтобы не встревожить противника, разведывательные полеты все же проводились. Разведчики докладывали о многочисленных окопах для танков, хотя самих танков было замечено мало. Лишь в одном сообщении упоминается большое количество танков, и в штабе на него, похоже, не обратили внимания. Что действительно привлекло внимание штаба Квантунской Армии, так это сообщения о большом количестве грузовиков, каждый день уезжающих с фронта и направляющихся на запад, в глубину монгольской территории. Это было расценено как свидетельство того, что советские войска отступают с передовых позиций. Возможно, противник все же узнал о готовящемся японском наступлении. Штаб Квантунской Армии направил в части приказы ускорить подготовку к наступлению, прежде чем советские войска отступят из того района, где на них должен обрушиться японский "мясницкий нож".

То движение грузовиков, которое заметили японские самолеты-разведчики, на самом деле было не отступлением, а доставкой многочисленных подкреплений и снабжения, которую генерал Штерн, командующий Забайкальским военным округом, организовал для поддержки 1-й армейской группы Жукова. Каждую ночь дороги от далеких складов на железнодорожных станциях на советской территории через всю Монголию до Тамцаг-Булака и района боевых действий заполнялись советскими грузовиками, везущими подкрепления и тонны предметов снабжения на восток. Днем пустые грузовики возвращались за новыми грузами. Именно их и заметили японские самолеты-разведчики. И заблуждение штаба Квантунской Армии, принявшего это движение грузовиков за отступление советских войск было серьезной ошибкой, хотя и понятной. Но советская сторона также по большей части не знала о подготовке японского наступления, отчасти потому, что из-за японского налета по Тамцаг-Булаку 27 июня советская авиация практически не вела операций в воздухе, в том числе разведку.

В конце июня 23-я дивизия Комацубары и отряд Ясуоки выдвинулись из Хайлара и Чанчуньмяо к Номонхану. Для их переброски были мобилизованы все доступные военные и гражданские автомобили, но все равно автотранспорта было недостаточно, чтобы перебросить все войска и вооружение сразу. Большей части пехоты пришлось идти к району боевых действий пешим маршем 120 миль под палящим солнцем, неся при этом груз по 80 фунтов на человека. Они прибыли к исходному рубежу для наступления после 4-6 дней марша, очень усталые, страдая от голода и жажды и не имея времени отдохнуть перед атакой.

Объединенная группировка под командованием Комацубары насчитывала около 15 000 человек, 120 орудий и 70 танков. Штаб Квантунской Армии оценивал советско-монгольские силы в районе Номонхана численностью около 1000 человек, с 10 полевыми орудиями, 10 зенитными и несколько единиц бронетехники. Фактически же активность японской авиации, особенно большой налет 27 июня, встревожила советскую сторону. Жуков подозревал, что японцы готовят наземное наступление, хотя и не настолько дерзкое, как крупномасштабная переправа через Халху. Ночью 1 июля Жуков направил 11-ю танковую бригаду, 7-ю мотоброневую бригаду и 24-й мотострелковый полк 36-й дивизии из района Тамцаг-Булака на западный берег Халхи. Каждая сторона направила вперед сильную группировку войск, не зная о положении противника.

В 4:00 утра 1 июля 15 000 тяжело нагруженных японских солдат начали последний этап своего марша - 18-20 миль. Прошло 10 дней после летнего солнцестояния, солнце всходило в 4:00 и заходило в 21:00, тем не менее, советские и монгольские командиры не знали о приближавшихся японских войсках, отчасти потому что японский налет 27 июня на какое-то время очистил небо от советской авиации.

Японское наступление 1-3 июля 1939

Ночью 1-2 июля, в то время, когда советские подкрепления подходили к фронту, Комацубара начал первую фазу своего наступления. Его 23-я дивизия вместе с отрядом Ясуоки сосредоточилась на высотах Фуи к востоку от реки Халха, в 11 милях к северу от слияния Халхи и Хольстена. Обозначение "высоты" в данном случае не вполне точное. Японский полковник описал Фуи как "приподнятое плато" около полутора миль в диаметре, на 30-40 футов выше окружающей местности. По каким-то причинам небольшой отряд советских солдат, расположенный на высотах, днем 1 июля был отведен назад, и ночью 1-2 июля высоты Фуи были заняты частями Комацубары почти без сопротивления. Это не вызвало беспокойства в штабе Жукова. В течения дня 2 июля войска Комацубары дальше не двигались.

Ночью 2-3 июля японцы достигли блестящего тактического успеха. Батальон 71-го пехотного полка безлунной ночью скрытно переправился через Халху на лодках и без сопротивления высадился на западном берегу напротив высот Фуи. Из-за недавних дождей река разлилась на 100-150 ярдов в ширину, и глубина ее достигла шести футов - слишком глубоко, чтобы люди, лошади и машины могли переправляться вброд. Как и планировалось, японские инженеры, напряженно работая всю ночь, навели через реку понтонный мост, закончив его к 6:30 утра. 3 июля главные силы 23-й дивизии - 71-й и 72-й пехотные полки, и 26-й пехотный полк 7-й дивизии начали медленно и с большим трудом переправляться по мосту через Халху. Понтонный мост был хрупким сооружением не больше восьми футов в ширину, и выдерживал проезд только одного грузовика за раз. Машины приходилось вести очень осторожно из-за узости моста. К несчастью для японцев, мост не выдерживал веса бронетехники, и им пришлось наступать по западному берегу без поддержки танков. Но они все же смогли переправить свою полковую артиллерию, разобрав пушки и навьючив их на лошадей. Таким образом удалось переправить 18 противотанковых 37-мм пушек, 12 горных 75-мм, 8 полевых 75-мм и четыре 120-мм гаубицы. Переправа заняла целый день, и японцам очень повезло, что противник никак не мешал им.

Наступлением через Халху командовал лично генерал Комацубара, которого сопровождали несколько офицеров штаба Квантунской Армии, в том числе заместитель начальника штаба генерал Яно, полковник Хаттори и майор Цудзи. Советские разведывательные патрули или самолеты все еще не обнаружили переправу.

Хотя большой налет японской авиации 27 июня насторожил Жукова, начало японского наступления 1-3 июля достигло полной тактической внезапности и застало советско-монгольские войска в уязвимом положении. В немалой степени это произошло благодаря смелости оперативного плана Цудзи. Первые признаки крупномасштабного японского наступления советские войска заметили в предрассветные часы 3 июля, когда пошли в атаку танки генерала Ясуоки. Ясуока решил, что советские войска к югу от его позиции пытаются отступить через Халху на относительно безопасный западный берег. Опасаясь, что добыча может ускользнуть из ловушки, Ясуока приказал танкам атаковать немедленно. Его пехота еще не успела подойти, и танки пошли в ночную атаку без поддержки пехоты - случай неслыханный для японской тактики применения танков.

Условия были идеальными для внезапной ночной атаки: низкие тучи, нет луны, видимость 10-20 ярдов. Когда японские танки приблизились к советским позициям, небо осветила молния от приближающейся грозы. 70 танков Ясуоки, стреляя из пушек и пулеметов, обрушились на испуганных солдат советского 149-го пехотного полка. Это было грозное зрелище, перед которым ошеломленные защитники бежали в беспорядке. Наступление началось.

Когда Жуков узнал о танковой атаке Ясуоки, ему еще не было известно, что главные силы 23-й дивизии Комацубары переправляются через Халху. Не вполне разобравшись в ситуации и не зная о силах и намерениях отряда Ясуоки, Жуков приказал 11-й танковой бригаде, 7-й мотоброневой бригаде, 24-му мотострелковому полку и 6-й монгольской кавалерийской дивизии продвигаться на северо-восток и сосредоточиться у высоты, называемой Баин-Цаган и находившейся на западном берегу Халхи, напротив высот Фуи, откуда началась атака Ясуоки. К тому времени высота Баин-Цаган уже была занята войсками Комацубары. На рассвете 3 июля передовые пехотные части Комацубары начали наступать на юг от Баин-Цагана и наткнулись на авангард 11-й танковой бригады, продвигавшейся к Баин-Цагану. Для обеих сторон этот встречный бой стал неожиданным. Советская бронетехника немедленно атаковала, но танки и бронеавтомобили применялись тактически неэффективно, вступая в бой прямо с марша без поддержки пехоты и понесли большие потери. Японские 37-мм противотанковые пушки, стрелявшие бронебойными снарядами, оказались в этой ситуации особенно эффективными.

Наконец Жуков понял, что японцы большими силами переправляются через Халху и создают серьезную угрозу всей его позиции. Он бросил в бой оставшиеся части 11-й танковой бригады, 7-ю мотоброневую бригаду, 24-й мотострелковый полк и части 6-й монгольской кавалерийской дивизии против пехоты Комацубары с целью остановить наступление японцев и помешать им захватить советский мост у слияния двух рек. Основной ударной силой советской контратаки стали 150 танков 11-й танковой бригады под командованием комбрига М. Яковлева и 154 бронеавтомобиля с 45-мм пушками. Но их поддерживали только 1200 советских пехотинцев. Все советские подразделения, достигавшие района боя, прямо с марша направлялись в атаку. Результатом стала серия нескоординированных атак, которые японцы могли отражать по очереди. Так как у советской бронетехники была очень малая поддержка пехоты, японские пехотинцы иногда бросались на советские машины со всех сторон, выламывая их люки. Многие танки и бронеавтомобили были подбиты огнем противотанковых пушек и выведены из строя бутылками с бензином и подрывными зарядами, которыми их атаковали группы истребителей танков - "люди-пули". Однако эти непрерывные атаки заставили остановиться японское наступление.

Около полудня генералы Комацубара и Яно и офицеры их штаба едва избежали смерти. Штабные машины продвигались вперед слишком быстро. Внезапно грузовик с солдатами, сопровождавший черный "Бьюик" Комацубары, остановился, и солдаты выскочили из него. Их атаковала группа советских легких танков, открыв огонь с дистанции 300 ярдов. Оба генерала и их штабные офицеры бросились на землю, над их головами проносились снаряды. У охраны штаба не было противотанкового оружия. Офицеры вскочили в "Бьюик" и помчались назад, советские танки бросились их преследовать. К счастью для Комацубары, его опасное положение заметили японские артиллеристы. Капитан Кусабэ Сакаэ, командир батареи старых 75-мм пушек "Тип 38", увидел, что около 15 советских танков преследуют машину генерала. Кусабэ не знал, попадут ли его старые пушки по противнику с расстояния 700 ярдов или убьют своего генерала. "Закрыв глаза, Кусабэ приказал открыть огонь". Второй же снаряд поразил ведущий танк, который загорелся. Остальные танки перестали гнаться за машиной Комацубары и повернули, чтобы атаковать японскую батарею. Старые пушки Кусабэ достойно проявили себя, подбив или отогнав все атаковавшие танки.

Японская пехота и артиллерия к западу от Халхи при поддержки авиации смогла отбить все советские контратаки, много советских танков и бронемашин было подбито. Их плохо защищенные бензиновые двигатели раскалялись на дневной жаре и легко загорались от огня японских пушек и бутылок с бензином. Советские танкисты, которым еще не приходилось бывать в таком бою, сначала неэффективно использовали свои пулеметы, сосредоточившись на стрельбе из пушек по японским пушкам. Это облегчало атаки японских истребителей танков.

Но, хотя пехота и артиллерия Комацубары нанесли тяжелые потери советской бронетехнике, японское наступление все же было остановлено. После полудня 3 июля повторявшиеся советские контратаки и усиливавшийся артиллерийский огонь заставили японцев начать окапываться в песчаной почве к западу от Халхи, южнее Баин-Цагана. Гамбит Жукова оправдался.

Неспособность японцев переправить свои танки по понтонному мосту оказалась решающим фактором, потому что Жуков сосредоточил в районе до 450 танков и бронеавтомобилей. У пехоты Комацубары не было шансов пробиться через такую силу, и все, что могли сделать японцы - пытаться оборонять занятые позиции, не позволяя советским танкам смять их. После полудня стало очень жарко (более 100 градусов по Фаренгейту), и японские солдаты, не успевшие наполнить фляги при переправе через Халху, испытывали сильную жажду. Наступательная энергия войск Комацубары иссякла, и теперь он мог только надеяться, что отряд Ясуоки выполнит свою задачу. Если двигаясь на юг по восточному берегу Халхи, параллельно силам Комацубары, отряд Ясуоки добьется решительного успеха, это облегчило бы давление советских войск на 23-ю дивизию. Если Ясуока с его двумя танковыми полками смог бы захватить советский мост и соединиться с силами Комацубары, японское наступление еще могло бы оказаться успешным. Западный берег Халхи немного выше восточного, и с него открывается хороший вид на восточный берег и равнину, простирающуюся к востоку и югу. С западного берега Комацубара и офицеры его штаба могли наблюдать за продвижением отряда Ясуоки по противоположному берегу. И зрелище это радости Комацубаре не внушало.

Первая атака танков Ясуоки перед рассветом прорвала оборону советского 149-го стрелкового полка. Японские танки буквально раздавили советские орудия, расчеты которых не успели опустить стволы достаточно низко, чтобы стрелять по атакующим. Расстреляв и раздавив пушки, танки Ясуоки рассеяли советскую пехоту. Но дальше отряд Ясуоки встретил более упорное сопротивление со стороны советской артиллерии, пехоты и танков. Японские танки эффективно действовали против китайской армии, у которой было очень мало своих танков и противотанкового оружия. Но на этом поле боя японцы столкнулись с технически более сильным противником, и их танки понесли тяжелые потери.

Основным типом танков в двух танковых полках Ясуоки был средний танк "Тип 89", создававшийся прежде всего для поддержки пехоты и имевший относительно тонкую 17-мм броню, которую легко пробивали советские полевые пушки и скорострельные 45-мм пушки советских танков БТ-5 и БТ-7 и бронеавтомобилей БА-6 и БА-10, способные добиваться попаданий на расстоянии 2000 ярдов. "Тип 89" был вооружен короткоствольной 57-мм пушкой с низкой начальной скоростью снаряда, предназначенной для обстрела укреплений фугасными снарядами и оказавшейся неэффективной против советских танков, которые могли с легкостью подбивать японские машины с дальней дистанции.

Противотанковая оборона войск Жукова к востоку от Халхи включала одно инновационное средство, с которым японцы раньше не сталкивались: противотанковые проволочные заграждения. Советские солдаты натянули перед своими позициями нити почти незаметной стальной струнной проволоки. Импортированная из Японии и предназначенная для изготовления рояльных струн, эта проволока была очень тонкой и при этом исключительно прочной. Свернутая, она напоминала огромную пружину часового механизма, и когда танки наезжали на нее, она наматывалась на их катки. Нескольких нитей было достаточно, чтобы танк запутался в них, по словам одного из выживших японских танкистов, "как стрекоза в паутине". Запутавшиеся в проволочных заграждениях танки расстреливались советской артиллерией. Даже обездвиженные японские танки продолжали вести огонь по противнику до последней возможности, заслужив этим восхищение японской пехоты, но вскоре многие из них превратились в обгорелые остовы.

Японские уставы запрещали экипажу танка покидать свою машину под огнем, даже если она была выведена из строя. Отчасти это было следствием обычной для Японии скудости ресурсов - стали не хватало, было слишком мало танков, и каждый из них был ценен. Отчасти же причиной этого были самурайские представления о воинской чести. Отступление и сдача были не просто позорны, они были буквально непозволительны. Во многих случаях они считались тяжкими преступлениями, наказуемыми смертью. Командир одного из японских танковых подразделений в этом бою объяснил своим солдатам, что экипажи танков должны разделять судьбу своих танков, оставляя последнюю пулю для себя.

Последствия всего этого были катастрофическими для японских танкистов. В одном относительно недолгом бою в тот день после полудня было подбито 20 танков "Тип 89", потери среди японских танкистов были высоки. Японские легкие танки "Тип 95" были вооружены 37-мм пушками, эффективными против небронированных целей на дистанциях до 700 ярдов. "Тип 95" были быстрее и маневренее, чем средние танки, но бронезащита их была еще хуже, и они несли большие потери. Они были уязвимы не только для советских танков и артиллерии, но и для огня советских тяжелых пулеметов.

Лейтенант Томиока, командовавший эскадроном легких танков, потерял пять машин от огня советских противотанковых пушек. В его собственном танке позже насчитали 130 вмятин от пулеметных пуль. Томиока держал люк закрытым и смотрел на поле боя в смотровую щель, когда пулеметная очередь ударила прямо в нее. Одна пуля попала Томиоке в лоб, ослепив его. Командование машиной принял его стрелок, а Томиоку позже эвакуировали в полевой госпиталь, а потом в госпиталь в Харбин. Через два месяца его зрение частично восстановилось, но осколки пули остались в его голове до конца жизни. Томиока оказался везучим человеком. В 1945, уже в звании капитана, он заболел тифом и был эвакуирован с Иводзимы на последнем японском самолете, успевшем покинуть остров до высадки американских войск. Несколько месяцев спустя он пережил атомную бомбардировку Хиросимы, оказавшись в восьми милях от эпицентра ядерного взрыва.

Пехотный элемент отряда Ясуоки - 64-й полк 23-й дивизии, двигаясь пешим маршем, не успевал за танками, которые были вынуждены идти в наступление без поддержки пехоты. Пехота, в свою очередь, жаловалась на то, что когда бой начался, пехотинцы почти не видели японских танков, только массу советских. Хорошим решением было бы транспортировать пехоту на грузовиках, но в Квантунской Армии было слишком мало грузовиков, и в тот день 64-му полку не досталось ни одного, поэтому японская пехота и танки были вынуждены вести бой по отдельности, менее эффективно, чем если бы они взаимодействовали. Ко второй половине дня наступление Ясуоки было остановлено недалеко от слияния двух рек и советского моста. Вскоре пехотинцы были вынуждены окапываться для защиты от смертоносного огня советской артиллерии. К наступлению ночи японские танковые полки были вынуждены отойти на исходные позиции, потеряв до половины своих танков.

Ситуация, в которой оказались наступающие японцы, стала еще хуже из-за появления в небе советской авиации, которая не появлялась над районом Номонхана с 27 июня. Но уже к полудню 3 июля над полем боя шел ожесточенный воздушный бой, и советские самолеты имели численное превосходство.

По плану операции, разработанному Цудзи, отряды Комацубары и Ясуоки должны были окружить советско-монгольские войска, поймать их в ловушку и уничтожить у слияния Халхи и Хольстена. Но сильное сопротивление противника, особенно его танков и артиллерии, сделало реализацию этого плана невозможной. Комацубара оказался в опасном положении - его силы были разделены рекой, а между ними находилась сильная группировка противника. Это была классическая военная дилемма, и японцы поняли, что если они не будут действовать быстро, их ждет катастрофа. Вечером 3 июля генерал Яно, полковник Хаттори и майор Цудзи собрались на совещание с генералом Комацубарой и офицерами его штаба. Они пришли к единодушному решению, что войска Комацубары следует как можно скорее отвести на восточный берег Халхи. Что это необходимо сделать срочно, подчеркивал тот факт, что у Квантунской Армии больше не было оборудования для наведения понтонных мостов. И если японский понтонный мост будет захвачен или уничтожен, войска Комацубары на западном берегу Халхи будут изолированы на вражеской территории и окажутся под угрозой полного уничтожения. Советская артиллерия и авиация уже обстреливали японский мост, но к наступлению ночи он все еще оставался невредим.

Отступление следовало провести быстро, желательно до рассвета. Также было принято важное для генерала Комацубары решение, что ввиду неожиданной для штаба Квантунской Армии силы войск противника, на Комацубару не будет возложена ответственность за неудачу наступления. Конечно, сила советских войск не должна была оказаться неожиданной для штаба Квантунской Армии с учетом превосходства в воздухе японской авиации, особенно 450 советских танков и бронеавтомобилей. Но с этим следовало разбираться уже после боя. В тот момент японским старшим офицерам необходимо было сосредоточить все усилия на том, чтобы избежать разгрома.

К счастью для Комацубары, Жуков был захвачен врасплох дерзкой переправой японцев через реку, и не сразу заметил уязвимость их положения. Ночью 3-4 июля Жуков все еще думал о том, как отразить наступление противника, а не о том, как окружить и уничтожить его.

Комацубара приказал своим войскам приготовиться отступать через Халху ночью. 26-й полк 7-й дивизии под командованием полковника Суми Синитиро, наименее пострадавший в бою, получил приказ оборонять Баин-Цаган и прикрывать отступление понесших большие потери 71-го и 72-го полков. К рассвету 4 июля эти два обескровленных полка переправились по понтонному мосту и сосредоточились на высотах Фуи. Но 26-й полк не успел вовремя отступить со своей позиции прикрытия. Когда советские войска обнаружили, что главные силы японцев отступают обратно через реку, они с еще большей интенсивностью усилили натиск на 26-й полк. Солдаты полковника Суми оказались в очень тяжелом бою, не имея возможности оторваться от противника и отступить через реку. 26-й полк понес большие потери, но отразил все атаки советских войск. Высота Баин-Цаган, на которой укрепились солдаты полковника Суми, представляла собой сильную оборонительную позицию. Японский понтонный мост чудесным образом оставался невредимым под обстрелами советской артиллерии и налетами авиации в течение дня, но эта ситуация в любой момент могла измениться.

Днем 4 июля Жуков подтянул несколько батарей тяжелой артиллерии, которые вскоре начали обстреливать войска Комацубары на высотах Фуи. Это были 152-мм орудия германского производства фирмы "Рейнметалл", полученные Красной Армией за годы сотрудничества с Веймарской Германией. Их дальнобойность достигала 20 000 ярдов, более чем в два раза превосходя немногочисленные 150-мм орудия Комацубары. У японцев не было возможности ответить на этот обстрел. Им оставалось лишь рыть окопы глубже, стоически переносить потери и ждать наступления ночи.

Когда наступила темнота, давление советских войск несколько уменьшилось. Хрупкий понтонный мост был все еще цел, и 26-й полк, хотя и сильно уменьшившийся, все еще держал оборону на Баин-Цагане. Майор Цудзи, предыдущей ночью сопровождавший Комацубару и его штаб при отступлении на восточный берег Халхи, теперь снова вернулся по мосту на западный берег, чтобы помочь полковнику Суми отвести 26-й полк за реку. В предрассветные часы 5 июля последние солдаты полковника Суми достигли восточного берега. Цудзи был одним из последних перешедших по мосту, после чего он проследил, чтобы мост взорвали. Японские саперы имели большой опыт в подрыве мостов, но в первый раз японской армии приходилось взрывать собственный мост после отступления по нему.

Некоторые заблудившиеся в темноте и раненые японские солдаты, отставшие от своих подразделений, пытались переправиться через Халху уже после того, как мост был взорван, но лишь немногие смогли переплыть разлившуюся реку с быстрым течением. Один из свидетелей того, как они тонули, лейтенант Нагами Хироси, пловец-спортсмен и участник Олимпийских игр в Амстердаме в 1928, заметил, что обычный пловец не смог бы переплыть через Халху. Советские источники заявляют, что запаниковавшие японские саперы взорвали мост преждевременно, обрекая опоздавших на смерть в реке.

По официальным данным штаба Квантунской Армии было убито и ранено до десяти процентов японских солдат из числа переправившихся через Халху (около 800 из 8 000), почти половину из них составляли солдаты 26-го полка. Кроме того, было подбито или уничтожено до 60 процентов японских танков, хотя многие из них позже удалось эвакуировать и отремонтировать. 9 июля штаб Квантунской Армии решил отвести оба танковых полка из района боевых действий. Японские танки больше не играли роли в боях у Номонхана - решение, о котором позже пожалели японские командиры и которое критиковали аналитики годы спустя. Потери советских танков были гораздо больше чем японских, но Жуков начинал бой с шестикратным превосходством в танках и мог восполнить потери новыми и лучшими машинами. Итог июльского наступления был неоспорим. Квантунская Армия снова потерпела неудачу.

Генерал-лейтенант Комацубара Мититаро, командир 23-й дивизии (слева) и генерал-майор Яно Отодзабуро, заместитель начальника штаба Квантунской Армии (справа). Фото из газеты "Майнити"

Майор Цудзи Масанобу (на переднем плане), Китай, 1937. Фото из газеты "Майнити"

Советский бронеавтомобиль БА-10 с 45-мм пушкой и съемными гусеницами на задних колесах

Японский средний танк "Тип 89", танковый музей в Цутире, Япония, 2007

Советский танк БТ-5 в мемориале на Баин-Цагане. Это танк комбрига Яковлева, в котором он был убит в бою 12 июля

Отчасти причиной этой неудачи было неудачно сложившееся сочетание труднодоступной местности и неадекватного материально-технического обеспечения. Необычно сильные дожди в конце июня превратили грунтовые дороги между Хайларом и Номонханом в непроходимую трясину. В таких условиях возможности японского автотранспорта (и так недостаточного) были ограничены настолько, что это серьезно повлияло на боевую эффективность. 64-й пехотный полк полковника Ямагаты, двигаясь пешим маршем, не успел поддержать танки Ясуоки в бою 3-4 июля. Пехота Комацубары на западном берегу Халхи испытывала нехватку боеприпасов и продовольствия.

Основной же причиной неудачи японского наступления, как и в случае с боем 28 мая, была абсолютно неадекватная военная разведка. Снова силы противника были серьезно недооценены. Кроме того, на поле боя стал очевиден очень тревожный для японцев факт: их разведка недооценила не только количество войск противника, но и качество его оружия. Советские войска оказались не только более многочисленными, но и технически гораздо более сильными, чем ожидали японцы. Наступавшие японские войска имели некоторое численное превосходство в пехоте и в начале боя достигли тактической внезапности, но Красная Армия сражалась упорно, и огневая мощь советских танков и артиллерии оказалась решающей.

Из-за нехватки сырья и мощностей промышленности Япония не могла сравниться с великими индустриальными державами в количестве производимого оружия. Поэтому японские генералы традиционно считали необходимым в доктрине и боевой подготовке делать упор на важность духовного превосходства японского солдата. Вследствие этого они привыкли недооценивать важность материальных факторов, в том числе огневой мощи. Это было особенно характерно для армии, которая перенесла тактику массовых штыковых атак из прошлого века во Вторую Мировую Войну. Эта доктрина с упором на "духовное превосходство" была следствием слабости в материальном плане, так как признать превосходство материальных факторов над человеческими означало заранее смириться с поражением японского оружия. Кроме того, великие победы Японии в Японо-китайской и Русско-японской войнах, в Маньчжурском инциденте и наконец во второй Японо-китайской войне (не говоря уже о легендарной победе над монголами в XIII веке) - победы, одержанные над гораздо более многочисленным противником - выглядели явным доказательством непреходящего превосходства японского боевого духа. Только в такой доктрине Японская Императорская Армия могла найти внутреннюю силу и уверенность, необходимые для противостояния могущественным врагам. Особенно это было верно в противостоянии с советской Россией, огромные территории, численность населения и материальные ресурсы которой для иных противников могли выглядеть устрашающе. Но что относительно боевого духа? Японские военные презирали большевизм, считая его низменной и бесчеловечной материалистической философией, в которой полностью отсутствует духовная сила. Вследствие этого они считали, что Красная Армия обладает очень низким боевым духом, и, соответственно, низкой боевой эффективностью. Сталинские репрессии только укрепили это убеждение.

Но недавний горький опыт Номонхана опровергал все это. Как среди простых солдат, так и среди офицеров и 23-й дивизии, и в штабе Квантунской Армии, начали возникать страшные вопросы: советская техника и огневая мощь оказались сильнее японского боевого духа? А если нет, неужели враг обладает боевым духом, сравнимым с японским?

Для некоторых в Квантунской Армии это были чудовищные, почти в буквальном смысле немыслимые идеи. Для других такие мысли вели к выводам, о которых было просто слишком мучительно думать. Легче было счесть результаты боев в мае и июле следствием неопытности 23-й дивизии. После войны в интервью, которое он дал в 1955 году, полковник Суми с горечью вспоминал: "В штабе Квантунской Армии говорили, что поражение произошло не из-за того, что их план был плох, а из-за неудовлетворительных действий командиров частей. Они решили наказать нас, но без формальных процедур". Суми хранил конфиденциальное письмо, полученное им 10 июля 1939 от генерала Сонобэ Ваитиро, уважаемого командира элитной 7-й дивизии Квантунской Армии. В августе 1939 Сонобэ был повышен в звании и назначен командующим Экспедиционной Армии в Китае. В письме Сонобэ содержалось много критики в адрес штаба Квантунской Армии относительно неадекватной разведки и неудовлетворительного планирования июльского наступления. Суми хранил это письмо в секрете 34 года, и его публикация в 1973 в ведущей газете Японии "Асахи Синбун" вызвала большой резонанс.

Как бы то ни было, у офицеров штаба Квантунской Армии сложилось твердое убеждение, что эту ситуацию абсолютно необходимо как-то исправлять.

Оценка недавних событий в штабе 1-й армейской группы Жукова была не столь болезненной, но и там не обошлось без критики и мрачных предчувствий относительно будущего. Тот факт, что противник смог незаметно переправить через Халху почти 10 000 солдат в то время, как советское командование должно было проявлять повышенную бдительность после налета японской авиации 27 июня, мог означать недостаток бдительности или откровенно преступную халатность либо со стороны самого Жукова, либо его подчиненных. Кроме того, Жуков не сумел в полной мере использовать опасное положение, в котором оказался Комацубара 4-5 июля.

Но все же советский командующий реагировал решительно и хладнокровно в первые и самые критические часы японского наступления. Хотя противник застал врасплох советские войска и имел численное превосходство в пехоте, Жуков сразу понял, что (как он сам выразился) "нашей козырной картой были танковые и мотоброневые бригады, и мы решили использовать их немедленно". Жуков быстро разыграл свои козыри, и это оказалось решающим фактором. Некоторые критиковали нескооординированные и поспешные контратаки сразу с марша без поддержки пехоты, в которые была брошена советская бронетехника против наступающих полков Комацубары утром 3 июля, но японские войска находились в лишь в нескольких часах марша до слияния рек и советского моста. Сходу бросая свои танки и бронемашины в бой, командир 11-й танковой бригады М. Яковлев и командир 7-й мотоброневой бригады А. Лесовой понесли тяжелые потери. Но они остановили наступление Комацубары и заставили его войска перейти к обороне, после чего он так и не смог возобновить наступление. Жуков не боялся пойти на большие жертвы, чтобы выполнить поставленные задачи. После войны он говорил генералу Дуайту Эйзенхауэру: "Если мы обнаруживаем минное поле, наша пехота наступает так, как будто его нет". Жуков признал потерю 120 танков и бронеавтомобилей в тот день - высокая, но необходимая цена за то, чтобы предовратить поражение.

Позже в своих мемуарах Жуков оправдывал свою тактику у Номонхана, заявляя, что он знал, что его бронетехника понесет очень большие потери, но это был единственный способ не позволить японцам захватить советский мост у слияния двух рек. Если бы солдаты Комацубары наступали на юг беспрепятственно еще два-три часа, они могли выйти к советскому мосту и соединиться с отрядом Ясуоки, расколов войска Жукова и поставив их в очень опасное положение. Своим своевременными контратаками и самопожертвованием экипажи танков и бронеавтомобилей бригад Яковлева и Лесового предотвратили критическую ситуацию. Также в этом бою хорошо проявил себя батальон бронеавтомобилей монгольской 8-й кавалерийской дивизии.

Жуков и его танкисты выучили важные уроки за эти два дня тяжелых боев. Один важный урок состоял в успешном использовании крупных танковых соединений без поддержки пехоты для контрударов. Это противоречило ортодоксальной военной тактике того времени, которая рассматривала танки прежде всего как средство поддержки пехоты и требовала интеграции танков в пехотные дивизии, а не применения их крупными отдельными соединениями. Германская армия продемонстрировала устрашающую эффективность своих танковых дивизий в Польше вскоре после завершения Номонханского инцидента - и в 1940 в Западной Европе, но до германского блицкрига ни в одной из армий великих держав не применялись на практике идеи теоретиков танковой войны - Лиддел-Гарта и молодого Шарля Де Голля. В Советском Союзе главным идеологом крупномасштабной танковой войны был маршал Михаил Тухачевский, и после его казни в 1937 его идеи умерли вместе с ним. Сделав неверные выводы из опыта Гражданской войны в Испании, командование Красной Армии расформировало свои танковые дивизии и распределило большую часть танков по пехотным дивизиям. Однако Жуков приобрел другой боевой опыт на другом поле боя. Открытая степь и низкие песчаные холмы восточной Монголии были благоприятной местностью для использования танков. Жуков быстро учился.

Были и другие уроки. Японские пехотинцы, отважно взбираясь на советские танки, наглядно показали танкистам необходимость люков, которые надежно закрываются изнутри. Этот недостаток дорого обошелся 11-й танковой бригаде 3 июля. Кроме того, советские танки БТ-5 и БТ-7 слишком легко загорались даже от примитивных зажигательных бомб, таких, как бутылки с бензином. Открытые вентиляционные решетки и выхлопные трубы были особенно уязвимы, их необходимо было как-то защитить.

Жуков писал: "Опыт боя у Баин-Цагана показал, что танки и мотострелковые части, взаимодействуя с подвижной артиллерией и авиацией, являются решающим средством для быстрых наступательных операций". Он открыл формулу победы. И хотя он был не первым, кто задумывал объединить элементы мобильности и огневой мощи, мало кому представлялась такая возможность проверить эту формулу на практике.

Наконец, японское наступление подтвердило первоначальное мнение Жукова, что Номонханский инцидент - не просто пограничная стычка. Теперь советская сторона считала очевидным, что японцы, начавшие пограничный конфликт в начале мая и пошедшие на его эскалацию 28 мая, 27 июня и 3 июля, готовились к дальнейшей агрессии. В Москве согласились с оценкой Жукова. Благодаря шпионской сети Рихарда Зорге Сталин знал об усилиях Японии по созданию антисоветского военного альянса с Германией. Это была угроза, к которой следовало отнестись предельно серьезно. Сталин и Молотов дали понять Риббентропу, что отношение Берлина к советско-японскому конфликту будет одним из важнейших факторов в советской оценке возможности сближения с Германией.

Тогда же Москва решила послать Жукову дополнительные подкрепления, о которых он просил. В Монголию были направлены десятки тысяч солдат и машин, многие из европейской России. Иностранные дипломаты, ехавшие по Транссибирской магистрали, сообщали о многочисленных поездах, идущих на восток и нагруженных солдатами и техникой. Наращивая силы в районе Номонхана, советское командование столкнулось с серьезной логистической проблемой в Борзе, ближайшей железнодорожной станции, находившейся, однако, на рассстоянии 400 миль. Чтобы не допустить застревания людей и грузов в Борзе, необходимо было организовать крупномасштабные автотранспортные перевозки с применением большого числа грузовиков. Для этой цели были мобилизованы практически все грузовики на советском Дальнем Востоке. Эту операцию организовал командующий Забайкальским военным округом генерал Штерн, тот, что командовал советскими войсками у Чжангуфэна. Тысячи грузовиков, тягачей и других машин были заняты в непрерывной перевозке людей и грузов от Борзи к Номонхану, за пять дней проезжая 800 миль туда и обратно.

Тем временем к востоку от Халхи многие японские офицеры и в 23-й дивизии, и в штабе Квантунской Армии, отказывались смириться с тем, что наступление, которое они начали с такой уверенностью, закончилось неудачей. Эту ситуацию следовало исправить. Генерал Комацубара не вернулся в Хайлар, а вместо этого организовал временный штаб дивизии в Канчжурмяо, где вместе со штабными офицерами пытался решить, что делать с проблемой превосходящей огневой мощи противника. И они пришли к выводу, что решением может стать ночной бой, традиционная тактика японской пехоты. Ночью эффективность советской бронетехники и артиллерии будет сведена к минимуму, что позволит несравненной японской пехоте атаковать врага в штыковом бою и победить.

7 июля в 21:30 японская артиллерия начала получасовую артиллерийскую подготовку к ночной атаке частей 64-го и 72-го полков Комацубары. Советский 149-й стрелковый полк и монгольская кавалерия были захвачены врасплох и вынуждены были отойти к Халхе, прежде чем перегруппироваться и контратаковать. Обе стороны вводили в бой подкрепления, и в развернувшемся ожесточенном ближнем бою японцы были несколько оттеснены назад, но все же смогли немного продвинуться. Командир 149-го полка майор И. М. Ремизов был убит в этом бою. За храбрость он был посмертно награжден званием Героя Советского Союза, и высота, на которой находился его командный пункт, была названа Ремизовской.

С конца мая советские инженерные части построили не менее семи мостов через Халху и маленькую речку Хольстен для снабжения советских войск на восточном берегу. Как минимум один из этих мостов был частично скрыт под водой, и японцы видели, как советские грузовики словно чудесным образом едут как будто по поверхности Халхи. Ночью 7-8 июля группы японских подрывников взорвали два советских моста. Комацубара полагал, что если он сможет уничтожить мосты, то это серьезно нарушит операции противника к востоку от Халхи, и тем самым задача защиты границы будет выполнена. Его ночные атаки постепенно сдавливали советский плацдарм к востоку от Халхи.

Эти ночные атаки повторялись с 8 по 12 июля и были нацелены на разные пункты советского оборонительного периметра. Но по мере того, как советские войска привыкали к образу действий японцев, их сопротивление становилось более эффективным. Потери с обеих сторон росли в этих относительно небольших, но ожесточенных ночных боях. В темное время японская отвага и привычка к штыковому бою часто одерживали верх. Днем же японские передовые позиции, особенно те, что были захвачены у советской стороны в ночном бою, подвергались ожесточенному артиллерийскому обстрелу, на который японская артиллерия могла отвечать лишь слабо. За артобстрелом следовали контратаки советских мотострелков и бронетехники. В этой ожесточенной борьбе по принципу "два шага вперед - один шаг назад" японцы постепенно продвигались, сокращая советский плацдарм, хотя это дорого им стоило. Основной их проблемой было превосходство советской артиллерии и недостаток собственной эффективной артиллерийской поддержки. Японские пехотные командиры вскоре поняли, что оставаться на передовых позициях в дневное время, особенно в хорошо просматриваемых низменностях, под огнем советской артиллерии и танков означает смерть. Им приходилось отходить назад за высоты и ждать наступления темноты.

Ночью 11-12 июля все три батальона 64-го полка полковника Ямагаты и части 72-го полка полковника Сакаи Микио выступили для новой атаки советского плацдарма. Пройдя мимо скорбных обломков машин отряда Адзумы, уничтоженных в бою 28 мая, 1-й батальон Ямагаты атаковал плацдарм, подбил несколько советских танков и отбросил защитников к реке. В 4:30 утра 1-й батальон достиг склона высоты всего в 1500 ярдах от Халхи. Передовые части батальона оказались всего в 500 ярдах от реки, но там их атаковали до 30 советских танков и бронеавтомобилей. В этот момент две роты советской пехоты при поддержке 15 танков атаковали с высоты левый фланг батальона, а его правый фланг и тыл подверглись сильному обстрелу советской артиллерии. Японские скорострельные 37-мм пушки открыли огонь по советским танкам, но на них обрушился огонь советской артиллерии с западного берега Халхи, и японские пушки были вскоре разбиты. Группы японских подрывников подошли к основному советскому мосту у слияния двух рек, но наткнулись на танки советской 11-й бригады и были отброшены. Советская пехота и танки окружили 1-й батальон. Солдаты с обеих сторон бросали гранаты в противника с дистанции не более 30 ярдов. В бой вступили советские огнеметные танки ХТ-26. Грохот боя был оглушительным. С наступлением дня советские контратаки силами двух пехотных батальонов при поддержке артиллерии и 150 танков 11-й бригады отбросили японцев на исходные позиции. Командир 11-й танковой бригады комбриг Яковлев погиб в том бою "славной смертью", и, как Ремизов, был посмертно награжден званием Героя Советского Союза. Танк, в котором он погиб, до сих пор стоит как памятник на поле боя.

Бой 11-12 июля оказался последней попыткой Комацубары изгнать советских и монгольских "нарушителей" с восточного берега Халхи. После этого генерал Комацубара решил прекратить ночные атаки, так дорого стоившие его пехоте. В ту ночь только один 64-й полк потерял до 90 человек убитыми и в три раза больше ранеными. Это решение Комацубары было противоречивым. Несколько месяцев спустя он заявлял, что не знал, как близко его солдаты подошли к советскому мосту. Но на решение прекратить ночные атаки повлияли и другие факторы.

За все время боев у Номонхана превосходство советской артиллерии, количественное и качественное, было болезненной проблемой для японцев. Советские орудия непрерывно наносили потери японской пехоте, заставляя ее отходить с захваченных дорогой ценой, но уязвимых для обстрела позиций. Кроме прямого нанесения потерь был и еще один фактор. Мало что так губительно действует на моральный дух пехотинца, как непрерывный обстрел вражеской артиллерии и неспособность своих артиллеристов на него эффективно ответить. 9 июля штаб Квантунской Армии сообщил генералу Комацубаре что скоро он получит сильные артиллерийские подкрепления. Для этого командованию Квантунской Армии пришлось фактически отобрать тяжелую артиллерию у других своих дивизий и сосредоточить ее у Номонхана. Кроме того, из Японии в Квантунскую Армию была направлена 3-я бригада тяжелой артиллерии, и тоже переброшена к Номонхану. Эта бригада состояла из полка 150-мм гаубиц (модель 1936 года, самая современная в японской армии) и полка 100-мм пушек (модель 1932 года). Оба полка были полностью моторизованы, их орудия буксировались тягачами, а боеприпасы перевозились на грузовиках, тогда как вся артиллерия 23-й дивизии была на конной тяге. 3-я артиллерийская бригада уже некоторое время назад была предназначена для отправки в Квантунскую Армию, потому что в метрополии пока не было необходимости в тяжелой артиллерии, а Квантунской Армии не хватало артиллерии по сравнению с Красной Армией. Номонханский инцидент лишь ускорил переброску бригады в Маньчжоу-Го.

Генштаб надеялся, что Квантунская Армия, получив такие подкрепления, сможет превзойти противника в артиллерийском бою и отступить от Номонхана, добившись "удовлетворительного результата". Но у командования Квантунской Армии были более амбициозные замыслы. Усиленная японская артиллерия должна была нейтрализовать советскую артиллерию и бронетехнику, позволив японской пехоте изгнать "нарушителей" и добиться не просто удовлетворительного результата, а решительной победы. В Токио и Синцзине это казалось относительно безопасным и недорогим способом "сравнять счет" у Номонхана.

К третьей неделе июля японцы сосредоточили у Номонхана 86 тяжелых орудий - 100-мм, 120-мм и 150-мм пушек и гаубиц. Этим артиллерийским корпусом командовал генерал-майор Утияма Эйтаро, старший артиллерийский офицер Квантунской Армии. Это он рекомендовал Комацубаре прекратить ночные атаки, чтобы советская артиллерия не была отведена за пределы дальности стрельбы его орудий, и чтобы можно было вести огонь, не опасаясь нанести потери своей пехоте.

Утияма планировал подавить советскую артиллерию и оборонительные позиции, выпуская до 15 000 снарядов в день, и поддерживая такую интенсивность огня несколько дней. Для японских офицеров, не имевших опыта массированных артиллерийских обстрелов Первой Мировой Войны, это казалось неслыханной интенсивностью огня.

Тем временем 1-я армейская группа Жукова также постоянно получала подкрепления, в том числе еще два полка артиллерии и буквально тысячи тонн снарядов.

Когда японская тяжелая артиллерия была подтянута к фронту, это подняло боевой дух пехоты. Пехотные командиры просили артиллерийских офицеров обстреливать противника даже когда он был за пределами дальности, потому что огонь своей артиллерии повышал боевой дух японских пехотинцев, сильно страдавших от советских обстрелов. Но выполнить это было не так просто, потому что японские 120-мм гаубицы имели максимальную дальность стрельбы лишь 5500 ярдов, и их приходилось располагать относительно близко к фронту, подвергая смертельной угрозе контрбатарейного огня.

Утром 23 июля японская артиллерия открыла интенсивный огонь, к большой радости японских пехотинцев. Советские орудия немедленно стали отвечать, и вскоре над Халхой бушевала буря огня и стали.

По мере того, как день продолжался, обе стороны усиливали обстрел. Японские и советские артиллеристы, раздевшись до пояса, напряженно работали у орудий. Японцы были поражены, обнаружив, что огонь советской артиллерии не только не ослабевает, но и усиливается, вскоре превзойдя японский. Многие советские орудия, которые, казалось, были подавлены утром, просто сменили позиции и возобновили обстрел. С более высокого западного берега Халхи советские артиллеристы могли с большей эффективностью обстреливать японские позиции, имея возможность наблюдать свои попадания и корректировать огонь. Их тяжелые орудия имели большую дальность стрельбы, чем японские.

У японской армии не было современного опыта контрбатарейной борьбы. Помощи от авиации тоже не было, потому что к тому времени 2-я авиагруппа Квантунской Армии утратила господство в воздухе над полем боя. Советские истребители иногда обстреливали из пулеметов позиции японской артиллерии. Артиллеристы генерала Утиямы даже пытались вести наблюдение с аэростатов для корректировки огня. Но как только аэростаты поднимались в воздух, советские истребители сбивали их. Так за один день было сбито два аэростата - доказательство храбрости японских наблюдателей и одновременно устарелости техники японской армии. После потери двух аэростатов воздухоплавательная часть была отведена из района Номонхана и отправлена на китайский фронт - там еще можно было применять аэростаты, так как у китайской армии почти не было авиации. По оценке японских артиллерийских офицеров за день 23 июля советская артиллерия выпустила 30 000 снарядов, а японская лишь 10 000.

Артиллерийский бой прекратился с наступлением темноты, но на следующий день возобновился с новой яростью. Японцы надеялись, что на второй день артиллерийского боя у противника начнут истощаться боеприпасы. Но этого не случилось. Жуков использовал темное время суток для подвоза огромного количества боеприпасов и подтянул новые артиллерийские части из тыла. В этот день интенсивность и точность советского огня далеко превзошли японские. Японские артиллеристы были ошеломлены. Многострадальная пехота Комацубары была вынуждена выдержать самый ужасный обстрел из всех, которые им приходилось терпеть. К третьему дню артиллерийского боя стало ясно, что советская сторона побеждает. Запасы советских снарядов казались бесконечными, а точность огня значительно улучшилась, особенно при контрбатарейной борьбе.

В ближнем бою пехоты, особенно в штыковом, очень много значит боевой дух. Но в артиллерийском бою прежде всего важно количество и качество орудий и снарядов. Японское артиллерийское наступление с самого начала не имело шансов на успех. Во-первых, у японцев просто не было достаточно боеприпасов. Им не приходилось раньше проводить такие операции, и они просто не представляли, сколько снарядов потребует такой артиллерийский бой. Квантунская Армия передала для этой операции 70 процентов всего своего запаса снарядов, и 2/3 их было израсходовано в первые два дня. Огонь японской артиллерии слабел, а советский усиливался. У Жукова было больше снарядов и больше пушек, и его пушки были лучше. Японские артиллеристы не были обучены вести огонь на дальность больше 6000 ярдов (гаубицы - не больше 5000 ярдов). Им никогда не приходилось стрелять боевыми снарядами на максимальную дальность. Но позиции советской артиллерии были расположены в несколько линий в глубине советской обороны, и ближайшие к фронту на расстоянии 8000 - 10 000 ярдов. Еще дальше от фронта стояли тяжелые орудия, особенно 152-мм, которые японская артиллерия не могла даже пытаться подавить, но они могли обстреливать японские позиции на расстоянии 14 000 - 15 000 ярдов. Командир японского артиллерийского полка сказал, что советские 152-мм орудия обстреливали его позиции с расстояния 18 000 ярдов. Максимальная дальность стрельбы советских тяжелых орудий составляла 20 800 ярдов. Кроме того, советские артиллерийские командиры, многие из которых прибыли в район Номонхана еще в мае, успели хорошо изучить восточный берег Халхи. Они не только использовали лучшую технику для наблюдения и корректировки, но успели пристрелять потенциальные цели. Некоторые японские офицеры говорили, что весь район казался им огромным советским артиллерийским полигоном.

На третий день несколько офицеров 23-й дивизии нерешительно попросили Комацубару приостановить артиллерийское наступление, потому что ответный огонь противника "полностью уничтожает" позиции пехотинцев, которым не повезло оказаться близко к японским орудиям. К такому же выводу пришли в штабе Квантунской Армии - там наконец поняли, что им не сравниться с Красной Армией в плане материальной части. В обстановке "всеобщей подавленности" штаб Квантунской Армии приказал прекратить артиллерийское наступление, оказавшееся еще одной унизительной неудачей.

Оценивая результаты июльских боев, японский Генеральный Штаб и военное министерство в Токио осознали тщетность попыток добиться военной победы у Номонхана и стали склоняться к дипломатическому решению, даже если придется пойти на уступки Советскому Союзу и Монголии. Однако Квантунская Армия была решительно против таких переговоров, опасаясь, что они могут привести к повторению "Чжангуфэнского позора" и будут расценены противником как признак слабости. Для многих в Квантунской Армии Номонхан стал вопросом чести и гордости. По словам Цудзи, Квантунская Армия "настаивала, что вторая фаза конфликта завершилась вничью, так как противник понес большие потери, и поэтому не намеревалась уступать ни фута спорной территории".

Расхождения во взглядах и политике между Генштабом и Квантунской Армией были явно заметны, как и неспособность центральных военных властей из Токио навязать свою волю действующей армии в Маньчжурии. В военных кругах много говорили о том, как глубоко укоренилось гекокудзё в Квантунской Армии и в отношениях между армией и Генштабом. Чтобы убедиться, что Квантунская Армия подчинится новым приказам, Генштаб приказал генералу Исогаи прибыть в Токио для получения подробных инструкций относительно дальнейших действий по Номонханскому инциденту. Впрочем, офицеры штаба Квантунской Армии были отнюдь не рады историям об их недисциплинированности. Некоторые из них оказались настолько чувствительны на этот счет, что генерал Исогаи намеренно полетел в Токио без своих штабных офицеров, чтобы показать, что он не зависит от их влияния.

20 июля генерал Исогаи прибыл в Генштаб, где предстояло разыграться эмоциональной сцене. В присутствии группы старших офицеров Генштаба ему в недвусмысленных терминах было сказано, что центральные власти намерены решить Номонханский инцидент "в одностороннем порядке" не позже, чем к зиме. После этого ему вручили официальный документ Генштаба под названием "Необходимые условия для решения Номонханского инцидента". Эти "необходимые условия" пошли дальше запрещения авианалетов по вражеской территории. Они представляли собой поэтапную программу, согласно которой Квантунская Армия должна была занять оборонительные позиции к востоку от Халхи, в то время как правительство попытается решить конфликт путем переговоров. В случае если переговоры окажутся безуспешными, Квантунская Армия будет отведена с территории, на которую претендует Советский Союз.

Генерал Исогаи был, вероятно, самым сдержанным и осторожным из "клики" офицеров штаба Квантунской Армии, негласным лидером в которой был Цудзи. Но в тот день Исогаи в одиночку "нес знамя Квантунской Армии", и он стал энергично возражать против решения Генштаба, утверждая, что для советской стороны "логистически и политически невозможно больше наращивать свои военные усилия у Номонхана, и поэтому "локализация конфликта" наилучшим образом будет достигнута, если Япония займет твердую и решительную позицию". Кроме того, Исогаи заявил, что с точки зрения чести и достоинства Квантунской Армии, он не может одобрить отступление с восточного берега Халхи, в борьбе за который была пролита кровь тысяч его солдат. Исогаи резко спросил, не намерен ли Генштаб фактически капитулировать и принять условия противника относительно пограничных территорий. Воздух наполнило напряжение, когда генерал Хасимото Гун, начальник оперативного управления Генштаба, ответил утвердительно. Между двумя генералами начался ожесточенный спор, пока генерал Накадзима, заместитель начальника Генштаба, не прервал его, заявив, что определение международных границ не может решаться одной армией. Исогаи пообещал довести мнение Генштаба до сведения генерала Уэды, командующего Квантунской Армии, и представить ему документ Генштаба для внимательного изучения, и на этом встреча была окончена.

Технически говоря, этот документ Генштаба не был прямым приказом. Но в большинстве японских армейских штабов такие документы интерпретировали как приказы. Квантунская Армия, однако, всегда предпочитала интерпретировать такие документы как предложения, и прислушиваться к ними или нет - оставляла на свое усмотрение. Генштаб направил свои инструкции в форме "Необходимых условий" в надежде успокоить уязвленную гордость Квантунской Армии. Инструкции, которые получил генерал Исогаи, были предназначены для того, чтобы командование Квантунской Армии точно поняло их и исполнило. Однако встреча с ним в Генштабе прошла не лучшим образом, и у офицеров Генштаба остались сомнения относительно поведения Квантунской Армии.

Эти сомнения оправдались, потому что 22 июля командующий Квантунской Армии генерал Уэда, прислушавшись к советам офицеров своего штаба, решил игнорировать инструкции Генштаба. В Токио узнали об этом только неделю спустя, когда двое офицеров Генштаба, вернувшись из Синцзина, сообщили, что командование Квантунской Армии не намерено следовать инструкциям. Удивительно, но в Генштабе решили просто закрыть глаза на такое неповиновение. Полковник Инада три месяца спустя писал, что это было большой ошибкой с их стороны, и центральным властям следовало заменить недисциплинированных штабных офицеров Квантунской Армии немедленно. Но власти решили подождать, надеясь, как писал Инада, что "холодная осенняя погода охладит эмоции в штабе Квантунской Армии". И снова Генштаб просчитался.

В качестве временной меры 4 августа Генштаб создал внутри Квантунской Армии новую административную единицу, обозначенную как 6-я армия. Командующим 6-й армией был назначен генерал Огису Риппеи, хорошо проявивший себя на китайском фронте, командуя дивизией. 23-я дивизия Комацубары и другие части в районе Номонхана были переведены в подчинение 6-й армии, под командование генерала Огису. Основной задачей 6-й армии была оборона западных границ Маньчжоу-Го, в том числе района Номонхана. Фактически 6-я армия существовала только на бумаге, и кроме маленького штаба в ней ничего не было. Таким образом Генштаб пытался создать более управляемую административную прослойку между штабом Квантунской Армии и районом боевых действий у Номонхана. Генерад Уэда и офицеры его штаба были возмущены таким "вмешательством во внутренние дела" Квантунской Армии, но ничего не могли сделать. Однако они не были обязаны помогать этому вмешательству. За оставшиеся несколько недель до последнего боя генерал Огису и его маленький штаб никак не повлияли на ситуацию в районе Номонхана.

Августовское наступление Жукова

Тем временем европейский политический кризис вокруг германских требований, предъявленных Польше, становился все более напряженным, что было выгодно Советскому Союзу. К первой неделе августа в Кремле поняли, что Англия и Франция соперничают с Германией в попытках добиться альянса с Москвой. Сталин знал, что предстоящая война на западе даст ему свободу действий. В то же время советский шпион в Токио Рихард Зорге сообщал, что военные и политические лидеры Японии пытаются не допустить эскалации Номонханского инцидента в полномасштабную войну. Такое развитие событие придало осторожному советскому диктатору уверенности для проведения крупномасштабной военной операции в Восточной Монголии. В начале августа Сталин отдал приказ о подготовке крупномасштабного наступления для очищения района Номонхана "от японских самураев, напавших на территорию дружественного нам монгольского народа".

Наращивание сил 1-й армейской группы Жукова продолжалось. В июле в ее состав вошли 57-я и 82-я стрелковые дивизии, 6-я танковая бригада, 212-я воздушно-десантная бригада, многочисленные меньшие пехотные, танковые и артиллерийские части и две монгольских кавалерийских дивизии. Советская авиация в районе Номонхана также значительно усилилась. Когда в середине августа сосредоточение сил для наступления было завершено, в распоряжении Жукова была группировка пехоты, эквивалентная четырем дивизиям, при поддержке двух кавалерийских дивизий, 216 артиллерийских орудий, 498 танков и бронеавтомобилей и 581 самолета. Чтобы обеспечить необходимое снабжение для этой группировки, Забайкальский военный округ сосредоточил более 4200 автомобилей, которые перевезли около 55 000 тонн грузов с отдаленной железнодорожной станции Борзя.

Сеть японской агентуры в МНР была слабой, и эту проблему не удалось исправить в течение всего времени Номонханского инцидента. Это, а также ограничение полетов японской авиации над монгольской территорией объясняет, почему японцы не знали о масштабах сосредотачиваемых советских войск. Конечно, им было известно, что какие-то подкрепления поступают к Жукову в Монголию по Транссибирской магистрали, но сколько именно - японцы не знали. В конце июля разведка Квантунской Армии перехватила часть советского радиосообщения, свидетельствовавшего, что советская сторона готовится к проведению наступательной операции в середине августа. Это вызвало беспокойство в штабе Квантунской Армии. Генералы Уэда и Яно полагали, что противник готовится нанести удар через Халху. Первой реакцией Уэды было усилить 23-ю дивизию у Номонхана остальными частями элитной 7-й дивизии. Однако 7-я дивизия была единственным стратегическим резервом Квантунской Армии, и оперативный отдел не рекомендовал отправлять все ее силы на западную границу Маньчжоу-Го, потому что советские войска в Приморье были отмобилизованы, и японцы снова начали опасаться советского удара на востоке Маньчжурии, возможно, в районе Чжангуфэна. Командующий Квантунской Армией снова прислушался к рекомендациям офицеров своего штаба. Главные силы 7-й дивизии остались на ее базе в районе Цицикара, но один ее полк (28-й) все же был направлен в район Номонхана, как и один пехотный батальон из Мукденского гарнизона. Еще раньше, в середине июля, командование Квантунской Армии направило Комацубаре 1160 солдат пополнения для восполнения потерь. Но всех этих подкреплений было едва достаточно даже для восполнения потерь, понесенных войсками Комацубары. На 25 июля эти потери составили 1400 убитых (в том числе 200 офицеров) и 3000 раненых.

Штаб Квантунской Армии приказал Комацубаре занять оборону, окапываться и строить укрепления. Полковник Нумадзаки, командир инженерного полка 23-й дивизии, был недоволен положением тех позиций, которые ему приказали укреплять. Он рекомендовал генералу немного отойти с передовых позиций, чтобы строить укрепления на более выгодной для обороны местности. Но Комацубара отказался отступить с территории, за которую его солдаты пролили столько крови. Комацубара и его офицеры все еще надеялись снова пойти в наступление. В результате японские оборонительные позиции оказались слабее, чем могли бы быть - как и опасался Нумадзаки. Предстоящему наступлению 1-й армейской группы Жукова противостояли в общей сложности менее чем полторы японских дивизии.

Майор Цудзи и его коллеги в оперативном отделе не доверяли разведке Квантунской Армии. Отчасти поэтому Цудзи сам часто летал на авиаразведку. Кроме того, в японской армии считалось общепринятым правилом, что крупномасштабные операции с использованием нескольких дивизий могут проводиться лишь в пределах 200-мильной зоны от крупной базы снабжения, расположенной на железнодорожной линии. За пределами 200 миль от железной дороги такие операции считались логистически невозможными. Так как во всей Квантунской Армии в 1939 было лишь 800 грузовиков, советские грузоперевозки огромных масштабов, в которых были задействованы более 4200 грузовиков, были почти в буквальном смысле невообразимы для японцев. Вследствие этого в штабе Квантунской Армии полагали, что их меры по подготовке к обороне вполне достаточны, на случай, если советское наступление все-таки начнется - в чем японские штабные офицеры сомневались. Если противник все же начнет наступление в районе Номонхана, предполагалось, что он не сможет сосредоточить достаточно сил в этом отдаленном регионе, чтобы создать серьезную угрозу усиленной 23-й дивизии. Кроме того, 7-я дивизия, базировавшаяся в Цицикаре, могла быть переброшена по железной дороге в любой угрожаемый район на западной или восточной границе в течение нескольких дней.

Штаб Квантунской Армии приказал Комацубаре продолжать подготовку обороны и быть готовым к началу советского наступления 14 или 15 августа. Кроме этого командование Квантунской Армии приняло еще одну необычную оборонительную меру. В составе Квантунской Армии было секретное подразделение под названием "Отряд 731". Официальным его обозначением было "Управление по водоснабжению и профилактике эпидемических заболеваний Квантунской Армии". Фактически же "Отряд 731" специализировался на разработке биологического оружия. Его основные производственные комплексы и лаборатории - включая печально известный тюремный комплекс, в котором проводились ужасные эксперименты на людях (в основном китайцах), располагались в Харбине. Во время затишья в районе боев у Номонхана в начале августа, подразделение "Отряда 731" заразило реку Халха холерными бактериями. В советских или японских источниках нет сведений, позволяющих предположить, что эта попытка применить биологическое оружие была хотя бы в какой-то степени эффективной. В августе 1945 в последние дни войны "Отряд 731" был расформирован, его лаборатории и производственные комплексы в Харбине взорваны, а большинство его сотрудников бежали в Японию, но перед этим они задушили газом 150 последних уцелевших подопытных людей в тюрьме и сожгли их трупы. Командир "Отряда 731" генерал-лейтенант Исии Сиро приказал своим подчиненным хранить в тайне историю отряда, угрожая возмездием всем, кто проболтается. Исии и его коллеги избежали трибунала в Токио, передав американским военным властям результаты своих экспериментов в обмен на свободу.

Прилагаемые японской 6-й армией усилия по строительству укреплений были явно недостаточными. Отчасти этот недостаток энтузиазма объяснялся нехваткой стройматериалов. Все, даже дерево, приходилось везти издалека. Кроме того, японская военная доктрина негативно относилась к концепции статичной обороны, предпочитая наступление практически при любых обстоятельствах. Таким образом, Квантунская Армия ждала дальнейшего развития событий.

Тем временем Жуков ускорил подготовку к наступлению. Из-за бдительности японских солдат, а также из-за отсутствия перебежчиков и мирного населения в районе боев советской разведке было трудно получить подробную информацию о позициях японцев в глубину. Разведка смогла установить только положение передовых позиций японской пехоты и ближайших позиций их минометов и артиллерии. Велась аэрофотосъемка, но вследствие искусного использования японцами маскировки и макетов, польза от нее была ограниченной. Новый командир 149-го мотострелкового полка (занявший место погибшего Ремизова) лично возглавил проведение разведки. Во главе группы разведчиков он по ночам несколько раз проникал в тыл японских войск, и доставил информацию, в которой нуждался Жуков - северный и южный фланги Комацубары прикрывала маньчжурская кавалерия, и у японцев не было мобильных резервов. Жуков в своих мемуарах ошибочно приписывает эту заслугу Ремизову, погибшему в июле.

С этой информацией Жуков разработал план наступления, используя слабости противника. План был несложным. Главные силы японцев были сосредоточены в нескольких милях к востоку от Халхи, на обоих берегах небольшой речки Хольстен. Японской пехоте не хватало мобильности и поддержки бронетехники, а их фланги прикрывали слабые маньчжурские части. Жуков решил разделить свои силы на три ударных группировки. Центральная группа под его прямым командованием должна была вести фронтальное наступление и связать боем главные силы японцев. Одновременно северная и южная ударные группы, в состав которых войдет большая часть бронетехники, должны обойти фланги японцев и окружить противника, после чего уничтожить его объединенными силами всех трех групп. Успех плана зависел от достижения тактической внезапности и превосходства в силах на направлениях главных ударов. Наступление, получившее "зеленый свет" из Москвы, должно было начаться во второй половине августа.

Для достижения тактической внезапности Жуков и его штаб приняли тщательные меры по маскировке и дезинформации противника. Солдаты и грузы, прибывавшие в Тамцаг-Булак из СССР, а оттуда в район Номонхана, перевозились только по ночам, с выключенными фарами. Заметив, что японцы пытаются подключаться к советским телефонным кабелям и прослушивают радиопереговоры, штаб 1-й армейской группы передал серию фальшивых сообщений, зашифровав их несложным кодом, в этих сообщениях речь шла о строительстве укреплений и подготовке к долгой осенней и зимней кампании. Среди советских солдат распространялись тысячи листовок, озаглавленных "Что пехотинец должен знать об обороне". За две недели до наступления советские инженеры подвезли к фронту специальное звуковое оборудование, чтобы имитировать шум танковых и авиационных двигателей, и по ночам включали его. Сначала японцы приняли этот шум за крупномасштабную активность противника, и открыли огонь в направлении работающих динамиков. Но после нескольких ночей японские солдаты поняли, что это всего лишь звуковые эффекты, и, привыкнув к ночному шуму, перестали обращать на него внимание. Накануне наступления шум настоящих моторов советских танков, сосредотачивавшихся на исходных позициях, прошел незамеченным японцами.

7-8 августа Жуков провел ряд небольших ударов с целью расширения плацдарма на восточном берегу Халхи. Тот факт, что эти удары были относительно легко "отражены" японскими войсками, добавил Комацубаре и его офицерам уверенности в прочности японской обороны. Кроме того, японский военный атташе в Москве неправильно понял молчание советской прессы о Номонханском инциденте. В начале августа японский военный атташе сообщил непосредственно генералу Исогаи в штаб Квантунской Армии, что, в отличие от ситуации у Чжангуфэна, советская пресса практически игнорирует Номонханский инцидент. По его мнению это значило, что уверенность и моральный дух Красной Армии не на высоте, и советское командование не уверено в исходе конфликта. Таким образом, Квантунская Армия должна, напротив, демонстрировать еще большую уверенность в победе и не проявлять ненужной сдержанности. Это было именно то, что хотело слышать большинство офицеров штаба Квантунской Армии, и это еще больше усилило их самоуверенность.

Нельзя сказать, что не было признаков надвигающейся опасности. За три недели до советского наступления полковник Исомура из разведотдела штаба Квантунской Армии, предупредил оперативный отдел об уязвимости флангов 23-й дивизии. Цудзи и его коллеги отмахнулись от этого предупреждения, пояснив, что 23-я дивизия намеренно заняла такую позицию, чтобы выманить противника, заставив его атаковать. На предупреждение генерала Касахары из Генштаба также не обратили внимания. "Кабинетные стратеги" из Генштаба традиционно не пользовались уважением в Квантунской Армии. Из другого, более авторитетного источника, пришло еще более зловещее предупреждение. Генерал Хата Юдзабуро, начальник управления разведки и контрразведки в Харбине (этот пост раньше занимал Комацубара), пользовавшийся авторитетом в штабе Квантунской Армии, 10 августа предупредил, что, хотя он не знает точной численности советских войск в Монгольском выступе, их силы, вероятно, очень велики, и серьезно недооцениваются в штабе Квантунской Армии. Даже в оперативном отделе штаба Квантунской Армии были встревожены этим сообщением, но практически ничего не предприняли.

Бездействие и неготовность Квантунской Армии перед советским наступлением отчасти имеет причиной плохую работу разведки и излишнюю самоуверенность. Но полное объяснение этого выглядит более сложным. По мнению полковника Нисихары (как он сообщил в своем интервью в 1973), Цудзи и его коллеги не были просто слепыми глупцами, а скорее, являлись носителями фаталистического мышления, характерного для японской армии того времени, согласно которому армия, имевшая духовное превосходство над врагом, должна была победить. Мыслящие в этих категорических императивах офицеры убедили себя, что они одержат победу. Вследствие этого они могли сделать вывод, что силы противника, возможно, не столь велики, как докладывает разведка. Кроме того, если противник имеет подавляющее превосходство, они с их скудными ресурсами все равно ничего не смогут с этим сделать кроме как сражаться, исполняя свой долг. Такое объяснение для человека западной культуры выглядит странным и нелогичным и является следствием преобладания субъективизма над эмпиризмом в японской философии.

Тем временем на рациональном, объективном и научно мыслящем Западе, нацистская военная машина стояла на границах Польши, готовая обрушить бездну ужаса на свою жертву. Вермахт ждал приказа Гитлера, который в это время побуждал Сталина заключить пакт о ненападении как можно скорее. Договор между Германией и СССР нейтрализовал угрозу войны на два фронта для Германии и открывал путь для вторжения Гитлера в Польшу. Но этот "зеленый свет" был сигналом в двух направлениях, как для востока, так и для запада. Таким же образом он нейтрализовал угрозу войны на два фронта для СССР и открывал путь для наступления Жукова у Номонхана.

18-19 августа Гитлер практически умолял Сталина принять Риббентропа в Москве и заключить договор. Убедившись, что с Запада опасность не грозит, Сталин решился действовать против Японии более смело. Жуков проводил последнюю подготовку перед наступлением.

Выдвижение войск на передовые позиции Жуков задерживал до последней минуты. 18 августа на восточном берегу Халхи находились только четыре советских пехотных полка, пулеметная бригада и монгольская кавалерия. Секретность соблюдалась предельно строго. За неделю до наступления советские радиопереговоры в районе практически прекратились. Над планом операции работали только Жуков и несколько старших офицеров. Строевые офицеры и начальники служб поддержки и снабжения получали строго определенную информацию, касающуюся только их непосредственных обязанностей. Командиры частей и подразделений получили указания о дате наступления лишь за время от одного до четырех дней до его начала, в зависимости от старшинства. Сержанты и рядовые солдаты узнали о готовящемся наступлении за день, а конкретные приказы получили лишь за три часа до его начала.

Сильный дождь мешал японцам вести авиаразведку с 17 августа до середины дня 19 августа, но в тот день самолет-разведчик капитана Оидзуми Сейсё поднялся в воздух и заметил концентрацию советских войск на западном берегу Халхи. Советская бронетехника и пехотные части двигались к реке не в маршевых колоннах, но в рассредоточенных боевых порядках. Капитан Оидзуми не увидел новых мостов, но заметил понтоны, замаскированные среди деревьев поблизости от реки. Оидзуми срочно написал записку и, сбросив ее на японские позиции, поспешно вернулся на базу, чтобы доложить об увиденном. Командир авиагруппы направил в район другие самолеты-разведчики, которые обнаружили, что советские танки и мотопехота уже начали обходить северный фланг Комацубары и окружать японские войска на высотах Фуи, поблизости от северной оконечности японских позиций. Японские офицеры на высотах также это заметили. Но о начале вражеского наступления, обнаруженном в последнюю минуту, не успели доложить в штаб Квантунской Армии, и командование 6-й армии и 23-й дивизии до последнего момента не знали о надвигающейся угрозе. Как часто случается в армиях во всем мире, существовал слишком большой разрыв между теми, кто собирает разведданные и теми, кто принимает решения на основе этих данных.

Ночью 19-20 августа под прикрытием темноты главные силы 1-й армейской группы Жукова переправились через Халху на советский плацдарм на восточном берегу. Звуковая имитация шума танковых моторов, которую советская сторона проводила две недели перед наступлением, сыграла свою роль. Японские солдаты не смогли отличить шум настоящих двигателей танков от предыдущих звуковых эффектов.

Боевой состав 1-й армейской группы Жукова был следующим:

Северная группа под командованием полковника Алексеенко - 6-я монгольская кавалерийская дивизия, 601-й стрелковый полк 82-й дивизии, 7-я мотоброневая бригада, два батальона 11-й танковой бригады, 82-й артиллерийский полк и 87-я противотанковая бригада.

Центральная группа, которой командовал заместитель Жукова комбриг Петров - 36-я мотострелковая дивизия, 82-я стрелковая дивизия (без 601-го полка), 5-я пулеметная бригада.

Южная группа под командованием полковника Потапова - 8-я монгольская кавалерийская дивизия, 57-я стрелковая дивизия, 8-я мотоброневая бригада, 6-я танковая бригада, 11-я танковая бригада (без двух батальонов), 185-й артиллерийский полк, 37-я противотанковая бригада, одна отдельная рота огнеметных танков.

К западу от Халхи сосредоточился мобильный стратегический резерв - 212-я воздушно-десантная бригада, 9-я мотоброневая бригада и один батальон 6-й танковой бригады.

Советское наступление 20-30 августа 1939

Советское наступление поддерживалось исключительно сильной артиллерийской группировкой - это станет особенностью операций Жукова в войне против Германии. Кроме почти трех сотен противотанковых и скорострельных пушек в составе 1-й армейской группы было более 200 полевых и тяжелых орудий на обоих берегах Халхи. Отдельные артиллерийские батареи были назначены для поддержки огнем каждого из наступающих пехотных и танковых подразделений от уровня батальона и выше.

Ранним утром 20 августа небо над степью начало светлеть давая уставшим японским солдатам обманчивую надежду на спокойное воскресное утро. Солнце начало согревать землю, остывшую за ночь. Солдаты Комацубары еще не были приведены в состояние повышенной боеготовности, когда в 05:45 над Халхой показалась первая волна советских бомбардировщиков - более 200 самолетов. Когда самолеты сбросили бомбы и ушли, начался сильнейший артиллерийский обстрел, продолжавшийся 2 часа 45 минут. За это время советские самолеты заправились, перевооружились и снова вылетели для бомбового удара по японским позициям. Наконец вся советская артиллерия провела 15-минутный обстрел передовых японских позиций с максимальной интенсивностью.

Солдаты Комацубары прятались в своих траншеях под самым сильным артиллерийским обстрелом, который когда-либо приходилось до сих пор испытывать японской армии. Эффект, и физический, и психологический, был сокрушительным, особенно на передовых позициях. Сотрясение от взрывов бомб и снарядов заставляло ключи радиотелеграфных аппаратов неуправляемо трястись, и атакованные японские части не могли даже связаться с тылом, что усиливало смятение и чувство беспомощности.

В 09:00 по всей линии японских позиций пошли в атаку советские танки и пехота под прикрытием огня своей артиллерии. Густой утренний туман помог скрыть их продвижение, и на некоторых участках атакующие смогли подойти незамеченными почти вплотную к японским позициям. Внезапность была настолько полной, и смятение на японских позициях так велико, что японская артиллерия не открывала огня для поддержки своей пехоты до 10:15. К тому времени многие японские передовые позиции были уже захвачены советскими войсками. К середине дня на многих участках японское сопротивление становилось все более упорным, и вскоре на фронте протяженностью около 40 миль бушевал яростный бой.

В первый день наступления южная группа полковника Потапова добилась самого впечатляющего успеха. 8-я монгольская кавалерийская дивизия разбила маньчжурскую кавалерию, прикрывавшую южный фланг Комацубары, и танки и мотострелковые части Потапова прогнули южный сектор японского фронта на восемь миль в северо-западном направлении.

Центральная группа Жукова продвинулась лишь на расстояние от 500 до 1500 ярдов, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением японских войск в центре, но ее наступление настолько связало боем главные силы Комацубары, что он ничем не мог помочь своим флангам.

Северная группа полковника Алексеенко легко нанесла поражение маньчжурским кавалерийским частям, прикрывавшим северный фланг японцев на расстоянии около двух миль к северу от высот Фуи. Но сами высоты представляли собой естественное укрепление, и наступление северной группы там остановилось.

Пока первый этап советского наступления набирал силу, генерал Огису, командующий 6-й армией, пытался оценить обстановку. Все еще не зная о силах, которыми располагал Жуков, Огису послал в штаб Квантунской Армии успокаивающее сообщение: "Противник пытается окружить наши фланги, но эффективность его наступления не высока... наши позиции на других участках хорошо укреплены. Можно не беспокоиться". Это оптимистичное донесение внесло вклад в задержку подкреплений для 23-й дивизии. Некоторые в штабе Квантунской Армии полагали, что это наступление советские войска проводят с ограниченными целями, как 7-8 августа, и оно вскоре остановится. Другие опасались, что это лишь отвлекающий маневр перед крупномасштабным наступлением на каком-либо другом участке трехтысячемильной советско-японской границы. В штабе Квантунской Армии были лишь немного обеспокоены, но не встревожены положением Комацубары.

21 и 22 августа южная группа Потапова прорвала основную линию обороны японских войск в нескольких пунктах, разделив южный сектор японских позиций на несколько отдельных сегментов, которые по одному отрезались и уничтожались советскими войсками. Советские танки, мотострелки и артиллерия действовали быстро и со смертоносной эффективностью. Выжившие японские солдаты рассказывали, как каждый участок сопротивления переживал свой индивидуальный период ада. После того, как японское тяжелое оружие в очаге сопротивления уничтожалось, советские танки и мотопехота постепенно сжимали кольцо, и советские орудия стреляли почти в упор. Огнеметные танки выжигали поспешно построенные укрепления и подземные убежища. Советская пехота уничтожала выживших гранатами, стрелковым оружием и штыками. К концу дня 23 августа группа Потапова ликвидировала линию японских позиций к югу от реки Хольстен. Оставался только один значительный очаг сопротивления. Тем временем 8-я мотоброневая бригада, обойдя японские позиции, достигла пункта к юго-востоку от деревни Номонхан, примерно в 11 милях к востоку от слияния двух рек, и блокировала наиболее вероятный путь отступления японских войск к югу от Хольстена.

За эти два дня в центре японских позиций советские войска в ходе ожесточенного боя смогли продвинуться лишь на несколько десятков ярдов, а северный фланг, основным пунктом обороны которого были высоты Фуи, держался наиболее упорно.

Над полем боя бушевало воздушное сражение. Советская авиация оказывала тактическую поддержку своим танкам и пехоте, а 2-я авиагруппа Квантунской Армии пыталась атаковать наступавшие советские войска. До Номонханского инцидента японские ВВС не встречали сильного противника в воздухе. С 1931 до 1939 японская авиация господствовала в небе над Маньчжурией и Китаем. Но у Номонхана советские ВВС имели двукратное превосходство в самолетах и пилотах. Это серьезно усиливало нагрузку на японских пилотов, которым приходилось летать на боевые вылеты почти непрерывно, часто против численно превосходящего противника. Усталость неминуемо сказывалась на эффективности, и потери японцев росли. Как советские, так и японские данные о сбитых самолетах противника представляют совершенно невероятные цифры побед. Но, согласно официальным японским документам, касающимся оценки эффективности действий ВВС в ходе конфликта, "Номонханский инцидент выявил горькую истину о той феноменальной скорости, с которой истощается военный потенциал в борьбе против численно превосходящего противника".

Как и в случае с танками, советское превосходство в авиации было не только количественным, но и качественным. В июне и начале июля советские истребители И-16 ранних моделей плохо проявили себя в боях против японских истребителей "Тип 97" ("Накадзима" Ki-27). Однако во время затишья перед августовским наступлением на фронте появились И-16 улучшенной модели с бронезащитой и бронестеклом, которые не пробивались легкими 7,7-мм пулеметами истребителя "Тип 97". Японцы в ответ на это вооружили некоторые свои истребители тяжелыми 12,7-мм пулеметами, что позволяло более эффективно действовать против новых И-16. Но советские летчики обнаружили, что особенно уязвимым местом японских истребителей являются незащищенные топливные баки, и японские самолеты вскоре стали гореть в боях с ужасающей регулярностью.

23 августа, когда Риббентроп прибыл в Москву, чтобы заключить пакт, который решит судьбу Польши и развяжет войну в Европе, командование Квантунской Армии сочло ситуацию в районе Номонхана достаточно серьезной, чтобы перебросить 7-ю дивизию из Цицикара в Хайлар для поддержки оказавшейся в тяжелом положении 23-й дивизии. Майор Цудзи вызвался добровольцем лететь в район Номонхана и лично провести оценку ситуации. Но делать это было уже слишком поздно, потому что 23 и 24 августа настала решающая фаза боя.

Ночью 22-23 августа генерал Огису из штаба 6-й армии (находившегося на безопасном удалении от района боев) приказал провести контратаку с целью отбросить советские войска, громившие южный фланг японцев. Комацубара спланировал контрудар со своей обычной тщательностью, и для его выполнения назначил 71-й и 72-й полки своей 23-й дивизии (этой бригадной группой командовал генерал-майор Кобаяси Коити) и 26-й и 28-й полки 7-й дивизии (ими командовал генерал-майор Морита Норимаса). На бумаге эти силы выглядели как две пехотные бригады. Но фактически из этих четырех полков только 28-й имел близкий к полному численный состав, при этом его солдаты прибыли к фронту лишь за день до этого и устали после 25-мильного марша. Командовал этим полком известный в Квантунской Армии "несравненный и бесстрашный" полковник Морита Тору (не родственник генерала Мориты). Считавшийся лучшим мастером фехтования в японской армии, полковник Морита успел прославиться как "неуязвимый для пуль". Остальные три полка имели далеко не полную численность, частично из-за уже понесенных потерь, частично потому, что некоторые их батальоны занимали позиции на других участках фронта, откуда их невозможно было вывести, чтобы использовать в контрударе. Фактически в каждой бригадной группе насчитывалось солдат численностью менее чем на один полк.

Только ночью 23-24 августа приказы о контрударе дошли до японских полковых и батальонных командиров. Вследствие нехватки грузовиков и трудности марша в бездорожной степи в темноте, части задерживались с выдвижением на исходные позиции, и некоторые подразделения не успели прибыть вовремя. Два батальона 71-го полка не прибыли вовремя к группе Кобаяси, и ему пришлось контратаковать всего с двумя батальонами 72-го полка. Понесший большие потери 26-й полк под командованием полковника Суми также не успел прибыть вовремя, и в группе генерала Мориты остались только два батальона 28-го полка и отдельный гарнизон (численностью примерно равный батальону), недавно переброшенный на фронт. Из-за задержек с выдвижением у японцев не было времени провести разведку перед контрударом. Запланированная на время рассвета, атака началась только между 09:30 и 10:00 уже при ярком дневном свете.

Легкий самолет-разведчик, доставивший майора Цудзи в район Номонхана, был атакован советскими истребителями, и совершил вынужденную посадку почти на поле боя, за исходными позициями 72-го полка. Цудзи добрался до командного пункта генерала Кобаяси на грузовике, оказавшись ближе к месту боя, чем ожидал.

Перед самым началом японской контратаки часть поля боя окутал густой туман, ограничив видимость и эффективность огня советской и японской артиллерии. Под прикрытием тумана передовые части 72-го полка направились к роще низких сосен, едва различимых в тумане. Но когда солдаты подошли к деревьям, они с изумлением увидели, как сосновые заросли пришли в движение. Это были советские танки, замаскированные сосновыми ветками. Заметив японскую пехоту, они направились к югу, что сделало опасным дальнейшее продвижение японцев. Когда туман рассеялся, японские солдаты обнаружили, что им противостоят значительные силы противника. На возобновившийся обстрел японской артиллерии советская ответила гораздо более сильным огнем. Кобаяси и Морита слишком поздно обнаружили, что их контратакующие части направляются прямо в зубы численно превосходящему противнику. В одном источнике этот контрудар был описан как "атака двух легких бригад".

72-й полк бригадной группы Кобаяси оказался на пути мощного танкового удара и имел несчастье встретить первые прототипы советских танков Т-34 с толстой броней с рациональными углами наклона и мощной 76-мм пушкой. Кроме того, советские танки БТ-5 и БТ-7 были модифицированы после июльских боев, в которых так много танков было сожжено бутылками с бензином и подрывными зарядами. На новой модели БТ-7 был дизельный двигатель, гораздо менее пожароопасный, чем бензиновый. На танках с бензиновыми моторами советские танкисты установили защитные противогранатные сети над вентиляционными решетками и выхлопными трубами, что сильно уменьшало эффективность ручных гранат и бутылок с бензином.

Японские пехотные полки, оказавшиеся на пути советского танкового тарана, были растерзаны, их потери достигали 50 процентов. Почти все батальонные и ротные командиры погибли в бою. Генерал Кобаяси был тяжело ранен осколком танкового снаряда и едва не затоптан насмерть своими же солдатами, бегущими в панике. Его спас раненый молодой лейтенант, который оттащил его в безопасное место, а потом остановил грузовик, чтобы вывезти тяжело раненого генерала в тыл. Кобаяси выжил после ранения и пережил даже войну на Тихом Океане, но умер в советском лагере для военнопленных в 1950 году.

28-му полку из группы генерала Мориты пришлось немногим легче. Оказавшись в нескольких сотнях ярдов от советских позиций, полк был прижат к земле сильным артиллерийским огнем. Не имея возможности наступать и не имея разрешения отступать, солдаты Мориты были вынуждены окапываться в песке, чтобы хоть как-то укрыться от смертоносного советского обстрела. Снаряды рвали их на куски. Вскоре после захода солнца остатки японских полков, так и не сумевших нанести контрудар, наконец, получили приказ отступить, но к тому времени от полков уже мало что осталось. Цудзи, которому и здесь повезло выжить, смог выйти к командному пункту Комацубары. Получив донесения от 72-го и 28-го полков генерал Комацубара "выразил глубокую обеспокоенность". Начальник штаба 6-й армии генерал-майор Фудзимото, тоже находившийся на КП Комацубары, по словам Цудзи, "выглядел ошеломленным" и объявил, что возвращается в штаб 6-й армии, и спросил Цудзи, поедет ли тот с ним. Майор отказался, и позже вспоминал, что и он, и Комацубара были очень удивлены внезапным отъездом генерала Фудзимото в такой момент.

Тем временем на другом краю фронта северная группа полковника Алексеенко уже в течение трех дней безуспешно пыталась взять штурмом высоты Фуи. Эту позицию обороняли около 800 японских солдат из разных подразделений под командованием подполковника Иоки Эйитиро. Эти силы включали две пехотные роты, роту кавалеристов, роту разведчиков и роту саперов, а также три артиллерийских батареи (37-мм и 75-мм). Хотя атакующие советские войска были гораздо сильнее, сами высоты и построенные японцами оборонительные сооружения - глубокие блиндажи, соединенные траншеями и защищенные колючей проволокой - представляли собой сильную позицию, которую защитники обороняли с большим упорством, нанося большие потери солдатам Алексеенко. Неожиданно сильное сопротивление японцев на высотах Фуи нарушило график всего советского наступления. К 23 августа Жуков был уже раздражен, теряя терпение из-за того, что на северном фланге наступление не продвигается.

Некоторые товарищи по оружию Жукова вспоминают его как представительного и харизматичного начальника, который в хорошее время любил играть на аккордеоне и приглашал их выпить и спеть с ним. Но во время тяжелых боев на первый план выходила его суровость и горячий нрав. Жуков вызвал полковника Алексеенко к телефону. Когда командир северной группы выразил сомнение в возможности взять высоты немедленно, Жуков выругал его и отстранил от командования, назначив командовать его начальника штаба. Когда, спустя несколько часов, Жуков позвонил еще раз и узнал, что и второй командир медлит со штурмом, то отстранил и его, и послал офицера из своего штаба принять командование северной группой. Мы не знаем точно, какими эпитетами охарактеризовал Жуков двух неудачливых офицеров, отстраненных от командования, но, судя по более поздним свидетельствам, выражение "бесполезный мешок дерьма" было еще не самым резким из тех, которыми он "награждал" подчиненных, даже генералов, плохо справлявшихся со своими задачами. Той ночью, получив подкрепления в виде 212-го воздушно-десантного полка, тяжелой артиллерии и огнеметных танков, северная группа возобновила штурм высот Фуи.

К тому времени враг превосходил измученных японских защитников во всем. Советские снаряды сыпались градом - со скоростью два снаряда в секунду. Когда последние японские орудия были разбиты, у солдат подполковника Иоки не осталось эффективных средств борьбы с огнеметными танками. В нескольких милях от высот Фуи полковник Суми видел, как японские позиции на них окутались клубами черного дыма, в котором вспыхивали струи красного пламени, "словно языки змей".

После ночи 22 августа японские грузовики с боеприпасами, водой и продовольствием больше не могли прорваться к высотам Фуи. На следующий день радиостанция подполковника Иоки, его последняя связь с 23-й дивизией, была разбита. Его уцелевшие солдаты сражались стрелковым оружием и гранатами, и той ночью в штыковом бою отбили атаку советской пехоты. К 24 августа у Иоки оставалось лишь около двухсот боеспособных солдат. Советские танки и пехота прорвали его оборону в нескольких пунктах, заставив его уменьшить оборонительный периметр. На восточном краю высот поднялись красные флаги. Иоки собрал уцелевших офицеров на своем командном пункте, чтобы обсудить последние меры обороны. У защитников оставалось очень мало боеприпасов и почти не осталось пищи и воды, их положение было безнадежным. Но Иоки продолжал удерживать оборону, хотя его солдаты были отрезаны от остальных сил 23-й дивизии, и могли продержаться лишь еще несколько часов. У него был приказ оборонять высоты Фуи до последнего солдата. Некоторые из его подчиненных офицеров заявили, что дальнейшая оборона не только безнадежна, но и бессмысленна. Они предложили подполковнику Иоки прорваться ночью на соединение с 23-й дивизией, и, получив подкрепления, отбить высоты позже. Столкнувшись с таким ужасным выбором, молодой подполковник вытащил пистолет и попытался застрелиться, но ему помешали офицеры, умолявшие его отдать приказ об отступлении. Не в силах допустить, чтобы все его солдаты были разорваны на куски и сожжены огнеметами, Иоки приказал покинуть высоты без приказа командования и прорываться на восток. Тем раненым, которые не могли идти, раздали гранаты с приказом подорвать себя, но не попасть в плен. Ночью 24-25 августа после захода луны, и когда внимание советских войск было отвлечено боями южнее, остатки группы Иоки сумели выскользнуть из кольца, и на следующее утро встретили патруль маньчжурской кавалерии, который вызвал грузовики, доставившие измученных японских солдат в Чаньчуньмяо в сорока милях от района боев. Советские солдаты, занявшие высоты Фуи 25 августа, нашли более шести сотен трупов японских солдат и офицеров.

После захвата стратегических высот Фуи советская северная группа начала охватывать северный фланг японцев, двигаясь на юг и восток от высот к Номонхану. Спустя день после падения высот Фуи части советской 11-й танковой бригады соединились с частями 8-й мотоброневой бригады из южной группы в районе Номонхана. Вокруг японской 6-й армии сомкнулось стальное кольцо.

Когда северный и южный фланги японской группировки развалились под беспощадными ударами Жукова, 6-я армия перестала существовать как единая сила. К 25 августа японские войска в районе Номонхана были полностью отрезаны, и организованное сопротивление продолжалось только в трех окруженных очагах. Остатки двух батальонов "бригадной группы" генерала Мориты 25 августа попытались возобновить свой злополучный контрудар, но смогли продвинуться лишь на 150 ярдов, попали под удар советской артиллерии и танков, и понесли еще большие потери, чем за день до этого.

Единственной надеждой для окруженных японских войск оставалось ожидание помощи от Квантунской Армии, которая должна была прорвать советское окружение снаружи. Однако войска Квантунской Армии были рассредоточены по всей Маньчжурии, и вследствие нехватки грузовиков невозможно было даже быстро перебросить в район боев 7-ю дивизию из Хайлара.

К 26 августа окружение стало еще более плотным, и три основных очага японского сопротивления оказались в сжимающемся кольце, крупномасштабный прорыв из которого был почти невозможен. Южная группа полковника Потапова атаковала двумя клиньями силами 6-й танковой бригады и 80-го стрелкового полка. Артиллерия японского 28-го полка смогла остановить атаку на левом фланге, но на правом фланге советские войска отбросили 26-й полк полковника Суми, и японцы были вынуждены отступить, оказавшись в еще более тесном кольце. Командир 28-го полка полковник Морита Тору, "неуязвимый для пуль", словно герой фильма Акиры Куросавы, был убит пулеметной очередью, когда стоял в траншее в полный рост, ободряя своих солдат.

Японские 120-мм гаубицы так перегрелись от интенсивной стрельбы на обжигающей августовской жаре, что их затворы стало заклинивать, и невозможно было выбросить стреляные гильзы. Измученные японские артиллеристы были вынуждены после каждого выстрела заталкивать в стволы гаубиц деревянные шесты, чтобы вытолкнуть гильзы. Это серьезно уменьшало и темп огня и срок службы стволов. Все артиллерийские части Комацубары постигла горькая участь. Большая часть японской артиллерии была развернута за позициями пехоты, и орудия были наведены на запад, в сторону Халхи. Но когда началось советское наступление, советские танки и бронеавтомобили, прорвав японскую оборону на многих участках и окружая главные силы японцев, часто атаковали японские батареи с востока - с тыла. Даже когда расчеты успевали развернуть некоторые орудия, их огонь был поспешным и неэффективным. Кроме того, большая часть пехоты, оборонявшей артиллерийские позиции, была задействована для проведения контрударов и обороны периметра. Одна за другой японские батареи уничтожались советскими танками и артиллерией. Японские артиллеристы, как и их товарищи танкисты, должны были защищать свои орудия до последнего человека. Сами орудия, как полковые знамена, считались "душой" батареи и ни в коем случае не должны были достаться противнику невредимыми. В крайнем случае орудия, особенно такие их ценные части, как оптика, следовало уничтожить. Ожидалось, что артиллеристы разделят судьбу своих орудий. Лишь немногие из них выжили. Среди выживших оказался один солдат, рядовой первого класса из уничтоженной гаубичной батареи, который ночью получил приказ вывезти в тыл тяжело раненых на одной из последних уцелевших машин - легковом "Додже". Уже перед рассветом он подъехал к мосту через реку Хольстен, который следовало пересечь до наступления дня - только тогда оставался какой-то шанс добраться до японских позиций на востоке. Мост охраняли советские часовые. Японский водитель осторожно подъехал к мосту и нажал на газ. Часовые вскинули винтовки и закричали, требуя остановиться. Чисто инстинктивно водитель нажал звуковой сигнал. Удивительно, но часовые отступили назад и пропустили "Додж", который на полной скорости помчался на восток.

Когда у японских солдат в самом восточном из "котлов" закончилась питьевая вода, а добраться до реки не было возможности, командир приказал брать воду для питья из радиаторов машин. Когда защитники были вынуждены фактически обездвижить свои машины и пить грязную жидкость из радиаторов, они поняли, что их положение безнадежно.

27 августа остальные силы японской 7-й дивизии - два свежих пехотных полка, артиллерийский полк и части поддержки (всего около 5000 человек) наконец достигли северо-восточного сегмента кольца окружения, которое 1-я армейская группа Жукова сомкнула вокруг войск Комацубары. Тяжелый бой шел весь день, и в его ходе стало понятно, что у японских подкреплений недостаточно сил, чтобы прорвать окружение снаружи. Генерал Огису приказал 7-й дивизии отступить и перегруппироваться в районе штаба 6-й армии, примерно в четырех милях к востоку от Номонхана и границы, на которую претендовала МНР. Ждать помощи войскам Комацубары было неоткуда.

27-28 августа советская авиация, артиллерия, танки и пехота громили три японских очага сопротивления, сжимая их все сильнее и постепенно уничтожая. Окруженные японцы сражались яростно, нанося большие потери советской пехоте, но исход сражения уже не вызывал сомнений. После того, как последняя японская артиллерия была подавлена, советские танки господствовали на поле боя. Один за другим очаги сопротивления японцев уничтожались. Многочисленным небольшим группам японских солдат все же удалось незаметно выскользнуть из окружения и пробраться на восток, на территорию Маньчжоу-Го. Но крупномасштабные операции японских войск в районе Номонхана фактически закончились.

К вечеру 27 августа части 57-й и 82-й советских дивизий южной группы уничтожили последние остатки японского сопротивления к югу от Хольстена. К северу от Хольстена ночью 28-29 августа около 400 японских солдат и офицеров попытались пробраться на восток, но их обнаружили советские солдаты 293-го полка и атаковали их. Японцы отказались сдаться и все были убиты при попытке переправиться через Хольстен.

Отказ японских солдат сдаваться в плен подтверждается многочисленными документальными свидетельствами. Сдача в плен была настолько позорным деянием, что устав Японской Императорской Армии просто ничего не говорит о том, как нужно вести себя в плену. Для офицеров же смерть была не просто более предпочтительна, чем сдача - смерть в этом случае от них ожидалась, и часто требовалась. Согласно военно-уголовному кодексу японской армии (который был введен в действие в 1908 году и не менялся до 1942), сдача в плен являлась нарушением воинского долга для офицера, независимо от того, сделал ли он "все возможное" или нет. Если он сделал все возможное, после плена его ожидало тюремное заключение; если же нет, наказанием была смертная казнь.

Из того же самурайского принципа воинской чести (Бусидо, "Путь воина") происходило то фанатичное почитание, с которым в японской армии относились к полковым знаменам. При формировании полк получал знамя от императора. Согласно синтоизму, японской государственной религии, император являлся божественным существом. Полковые знамена не просто символически почитались, они буквально считались священными реликвиями. После полудня 28 августа, когда советская артиллерия добивала остатки 64-го пехотного полка, его командир полковник Ямагата уже не видел иного выхода кроме как сжечь полковое знамя, чтобы его не захватил враг - и совершить самоубийство. Часть древка знамени была расколота осколком снаряда, и императорская хризантема на нем была повреждена. Ямагата, полковник Исэ (командир артиллерийского полка), пехотный капитан, лейтенант медицинской службы, и один рядовой - последние уцелевшие из штаба полка - повернулись на восток, три раза прокричали "банзай", приветствуя императора, облили знамя бензином и подожгли. После этого Ямагата, Исэ и капитан застрелились. Но знамя не полностью сгорело, и двое выживших похоронили несгоревшие остатки знамени под телом полковника Ямагаты, сняв с его формы знаки различия. Лейтенант медицинской службы и рядовой смогли выбраться из окружения и доложили о произошедшем в штабе 6-й армии, где с прискорбием встретили известия о смерти двух полковников, но особую тревогу вызвала судьба знамени - полностью ли оно было уничтожено и не сможет ли враг захватить его?

29 августа подполковник Хигаси Мунэхару, принявший командование 71-м полком, был вынужден принять то же решение, что и Ямагата. Полковое знамя было облито бензином и подожжено, его древко разломано на четыре части. Но знамя горело плохо и понадобилось 45 минут, чтобы закончить работу по его уничтожению - под вражеским огнем. После этого подполковник Хигаси приказал всем оставшимся боеспособным офицерам и солдатам присоединиться к нему в самоубийственной атаке на советские позиции, а тяжело раненым "храбро убить себя, когда враг подойдет близко". За несколько мгновений пулеметный огонь сразил подполковника Хигаси и всех, кто последовал за ним.

Когда 29 августа генералу Комацубаре стало ясно, что надеяться уже не на что, он решил разделить судьбу своей 23-й дивизии. Передав адъютанту завещание, генерал снял и закопал свои знаки различия, сжег секретные коды и приготовился совершить самоубийство. В этот момент генерал Огису, командующий 6-й армии, вызвал Комацубару к радиостанции. Узнав о намерении Комацубары, Огису приказал ему не совершать самоубийство и попытаться вывести из окружения как можно больше людей. Ночью 29-30 августа незадолго до полуночи большая часть советских танков была отведена на исходные позиции для дозаправки и пополнения боекомплекта. Некоторые советские пехотные части, непрерывно участвовавшие в боях 10 дней, также были отведены. Комацубара и около четырех сотен выживших японских солдат и офицеров воспользовались этим, чтобы выскользнуть из окружения. Раненых несли с собой, ориентироваться пришлось по звездам. Этим последним остаткам 23-й дивизии удалось добраться до Чанчуньмяо к утру 31 августа. И снова майор Цудзи оказался среди выживших. При этом отступлении Комацубара был так охвачен горем, что его подчиненным пришлось принять меры, чтобы не позволить ему совершить самоубийство. Один офицер забрал у него пистолет, а два капрала "помогали" генералу идти, держа его за руки и не позволяя выхватить меч.

После боя

31 августа Жуков объявил спорную территорию между рекой Халха и границей, на которую претендовала МНР, очищенной от вражеских войск. Японская 6-я армия была разгромлена, потери японских войск с мая по сентябрь составили от 18 000 до 23 000 человек убитыми и ранеными (не считая потерь войск Маньчжоу-Го). 23-я дивизия Комацубары потеряла 76 процентов своего состава. 26-й полк полковника Суми (из 7-й дивизии) потерял 91 процент своего состава. Кроме того, Квантунская Армия потеряла много танков и орудий и около 150 самолетов. Японии еще не приходилось терпеть таких поражений. Советская сторона заявляла, что японские потери составили не менее 50 000 человек - несомненно, эта цифра преувеличена.

Многие годы советские и монгольские власти признавали со своей стороны потерю 9 284 человек - явно заниженная цифра. Согласно детальному подсчету потерь по подразделениям, опубликованному в Москве в 2002 (М. Коломиец "Бой у реки Халхин-Гол"), общие потери советской стороны составили 25 655 человек (9 703 убитых, 15 952 раненых) плюс 556 человек монгольских потерь. Возможность того, что советские потери могут быть выше японских, может являться результатом ожесточенности японского сопротивления или характера действий Жукова, готового нести большие потери ради выполнения поставленной задачи. Тем не менее, неоспоримым является тот факт, что Красная Армия провела впечатляющую демонстрацию своей силы, а Квантунская Армия потерпела серьезное поражение. Советские и японские источники согласны в том, что ввиду разгрома войск Комацубары и господства в воздухе советской авиации, если бы Жуков решил наступать от Номонхана на Хайлар, японские войска в районе могли оказаться в очень тяжелом положении. Хайлар был бы потерян, и вся западная Маньчжурия оказалась бы в серьезнейшей опасности.

Но хотя это было осуществимо в военном плане, у Москвы не было таких намерений. 1-я армейская группа Жукова остановилась на границе, на которую претендовала МНР. В это время, по словам японского историка, командование Квантунской Армии "окончательно потеряло голову".

События на поле боя в буквальном смысле привели в ярость штаб Квантунской Армии. Особую тревогу вызывала судьба полковых знамен. В частности, в штабе опасались, что полковник Ямагата не успел должным образом уничтожить императорскую эмблему на знамени 64-го полка, и она могла попасть в руки врага. Тысячи убитых и раненых были брошены на поле боя. Чтобы "сохранить лицо" и продолжать "оказывать давление" на СССР, требовался быстрый и мощный контрудар.

В штабе Квантунской Армии в Синцзине решили начать полномасштабную войну против СССР "здесь и сейчас". В состав 6-й армии предполагалось включить 7-ю, 2-ю, 4-ю и 8-ю дивизии и всю оставшуюся в Маньчжоу-Го тяжелую артиллерию для решительного наступления. Осознавая свою слабость в бронетехнике, артиллерии и авиации, в штабе Квантунской Армии поспешно разработали план, по которому основой наступления должны были стать ночные атаки - начать их собирались уже 10 сентября. Этот план являлся абсурдным по целому ряду причин. 10 сентября было абсолютно нереалистичной датой для начала наступления, учитывая нехватку транспорта у Квантунской Армии. Очевидно, что составители плана едва ли думали о том, что будет делать Красная Армия в дневное время с ее превосходством в танках, артиллерии и авиации. Кроме того, было настоящим безумием начинать крупномасштабное наступление в северо-западной Маньчжурии осенью, когда крайне холодная погода вскоре должна была исключить все наступательные действия. Похолодание действительно наступило очень быстро, и первый снег в районе Номонхана выпал уже 9 сентября. И наконец, "союзник" Японии - Германия только что заключила пакт с СССР. Япония оказалась в дипломатической изоляции.

Все эти факты были известны в штабе Квантунской Армии, но работа над планом наступления все равно продолжалась. Понимая, что если они начнут наступление осенью, "крайне холодная погода вскоре сделает крупномасштабные операции невозможными", офицеры штаба Квантунской Армии известили Генштаб, предлагая "максимально использовать зимние месяцы и мобилизовать всю японскую армию для решительной борьбы против СССР весной" (цитата из письма подполковника Терады полковнику Инаде из оперативного управления Генштаба).

Но на этот раз у Квантунской Армии не получилось ввергнуть Японию в новый крупномасштабный конфликт с непредсказуемыми последствиями. Военная катастрофа у Номонхана совпала с еще более далеко идущей дипломатической катастрофой, какой был для Японии Пакт Молотова - Риббентропа. Политический курс, который так энергично отстаивали офицеры Квантунской Армии и их единомышленники - "ястребы войны" в Токио - военный союз с Германией против СССР - был дискредитирован самым драматичным образом всего за одну неделю. Военное и политическое поражение ошеломило и привело в ярость сторонников прогерманской политики. Правительство премьера Хиранумы Киитиро ушло в отставку 28 августа. В Генеральном Штабе и военном министерстве стали господствовать - по крайней мере, временно - более осторожные взгляды.

Получив предложение от Квантунской Армии начать полномасштабное наступление против СССР, власти в Токио наконец сделали вывод, что командование Квантунской Армии перешло все допустимые границы и его следует вернуть к реальности. Генерал Накадзима, заместитель начальника Генштаба, вылетел в Синцзин с императорским приказом Квантунской Армии - занять позиции у спорной границы "минимальными силами", прекратить боевые действия и предоставить возможности для дипломатического решения конфликта. Но на встрече с Накадзимой офицеры штаба Квантунской Армии (и прежде всего, конечно, офицеры оперативного отдела) упорно держались за свои убеждения. Невероятно, но им удалось переубедить Накадзиму, и он устно выразил одобрение предстоящему наступлению Квантунской Армии, которое должно было начаться 10 сентября. Эмоциональная атмосфера в штабе Квантунской Армии сразу же "фантастически улучшилась", и офицеры поздравляли друг друга с достигнутым успехом. Цудзи сравнил миссию Накадзимы с миссией маршала Нея, которому было поручено арестовать Наполеона после его возвращения во Францию.

Но когда генерал Накадзима вернулся в Токио с новостями от Квантунской Армии, его там ждал холодный прием. Он получил строгий выговор и 4 сентября был направлен обратно в Синцзин с еще более строгим императорским приказом, повелевающим Квантунской Армии немедленно остановить военные действия. Предсказуемо, что офицеры штаба Квантунской Армии чувствовали себя так, словно их предали, и умоляли несчастного Накадзиму убедить Генштаб отменить приказ или, по крайней мере, разрешить Квантунской Армии вернуться на поле боя с большими силами, чтобы забрать тела убитых товарищей и полковые знамена, которые могли быть там оставлены. Но на этот раз Накадзима был непоколебим. На все их аргументы он повторял: "Это приказ императора. Ему следует подчиниться".

Генерал Уэда почувствовал, что оказался в нестерпимом положении. Он обратился через голову Накадзимы к начальнику Генштаба принцу Канин Котохито, заявив, что если Квантунская Армия не получит разрешения "очистить поле боя" и вернуть тела погибших товарищей, то Уэда будет "почтительно просить" освободить его от командования. 6 сентября Уэда получил "строгое подтверждение", что приказ императора остается в силе, с "оскорбительной" директивой от Генштаба "доложить о своих действиях". Спустя еще день Уэда был отстранен от командования Квантунской Армией и ушел в отставку. После этого центральные власти провели "генеральную уборку" в штабе Квантунской Армии. В числе прочих на другие места службы были переведены генералы Исогаи и Яно, полковники Хаттори и Терада, и майор Цудзи. "Штабная клика" Квантунской Армии была рассеяна - по крайней мере, временно. О дальнейшей службе некоторых из этих офицеров, в частности Хаттори и Цудзи, будет рассказано в Главе 7.

Тогда же японское министерство иностранных дел поручило послу в Москве Того Сигэнори начать переговоры с советским правительством по дипломатическому решению инцидента. Того получил разрешение признать границу, на которую претендовала МНР и заключить временное соглашение о прекращении огня, после чего следовало провести заново формальную демаркацию границы. Советский народный комиссар иностранных дел В. Молотов сначала встретил японские предложение с показной холодностью, но позже согласился на переговоры. Тем временем внимание всего мира было приковано к германскому вторжению в Польшу, начавшемуся 1 сентября, и началу войны в Европе.

В соглашении, которое было заключено 15 сентября, Молотов даже не настаивал на формальном признании Японией границы, на которую претендовала МНР. Вместо этого обе стороны договорились признать временной границей те позиции, которые занимали на данный момент их войска. Фактически, это примерно соответствовало советско-монгольской версии границы. Соглашение подтверждало, что боевые действия должны быть прекращены с 02:00 часов 16 сентября, и будет назначена комиссия с представителями от СССР, МНР, Японии и Маньчжоу-Го для редемаркации границы.

18 сентября советская и японская военные делегации встретились в палатке, поставленной на ничейной земле между позициями сторон, для выработки деталей перемирия. Делегаты с обеих стороны были вежливы, и переговоры продвигались хорошо. В ходе второй встрече на следующий день стороны заключили соглашение об обмене пленными и телами погибших, и постановили, что линия границы на момент прекращения огня является временной - до официальной редемаркации границы. Новое командование Квантунской Армии и дисциплинированные командиры Красной Армии тщательно соблюдали эти условия. Обмен пленными был завершен, и военный эпизод на этом можно считать закрытым.

Командование Квантунской Армии приказало солдатам быть очень осторожными в разговорах и письмах домой на тему конфликта. Ротным командирам было приказано цензурировать письма, которые их солдаты писали домой. Но масштабы сражения были слишком велики, чтобы умалчивать о них, и вскоре новости о поражении у Номонхана распространились по всей Маньчжурии и по островам метрополии.

Репутация Квантунской Армии была еще больше запятнана рядом эпизодов, в которых командование приняло суровые меры против офицеров, чьи действия в бою были сочтены "неудовлетворительными". Полковник Такацукаса, командир артиллерийского полка, был вынужден уйти в отставку за то, что позволил противнику захватить свои орудия. Полковник Сакаи, командовавший 72-м пехотным полком, совершил самоубийство, чтобы избежать военного суда за отступление без приказа. Несколько японских пилотов, сбитых и попавших в плен, а позже возвращенных на родину, также были принуждены к самоубийству. Полковник Хасебе, командовавший двумя батальонам 8-го гарнизонного отряда пограничной охраны, сбитыми противником с позиций к югу от Хольстена, был вызван в штаб 6-й армии, где генералы Огису и Комацубара "предложили" ему очистить себя от позора поражения, совершив самоубийство, что он и сделал. Трагичной была судьба подполковника Иоки, командовавшего обороной высот Фуи и удерживавшего высоты три дня против подавляющего превосходства противника. Он находился на излечении в госпитале, после ранений, полученных в бою, и там ему приказали совершить самоубийство, чтобы искупить вину за отступление без приказа и "сохранить достоинство армии". Сначала он отказался, настаивая, что это несправедливо, и его солдаты сражались храбро против превосходящих сил противника. Но его обвинители были непоколебимы, и Иоки был вынужден совершить самоубийство, присоединившись к своим товарищам, погибшим на высотах Фуи. Он был не последней потерей Номонхана. Генерал Комацубара, удрученный и полностью отчаявшийся, поседевший от горя, несколько месяцев находился при штабе Квантунской Армии, как нежеланное напоминание о поражении. В декабре 1939 его наконец отозвали в Токио, и месяц спустя он официально ушел в отставку после 35 лет военной службы. Некоторое время после этого он служил в исследовательском институте обороны. Полностью сломленный человек, он умер от рака желудка в возрасте 54 лет 6 октября 1940 года, спустя немногим более года после разгрома его 23-й дивизии.

На противоположной стороне атмосфера была совсем другой. Репрессии в Красной Армии подошли к концу, и победа у Номонхана стала законным поводом для празднований и поздравлений. 1-я армейская группа Жукова отлично выполнила свою задачу. И солдаты, и их командующий знали это. Советская пресса продолжала довольно сдержанно писать о боях у Халхин-Гола, особенно по сравнению с тем, как годом ранее писали о событиях у озера Хасан. Тем не менее, герои Халхин-Гола, как их называли, были удостоены множества наград, в том числе самых высоких - орденов Ленина и званий Героя Советского Союза. В числе последних оказались Жуков и Штерн. Были награждены десятки военнослужащих и целые воинские части. Лидер МНР маршал Хорлогийн Чойбалсан посетил 1-ю армейскую группу в конце сентября 1939 и снова осыпал героев Халхин-Гола похвалами и наградами, с обещаниями вечной благодарности монгольского народа. В начале мая 1940 Жукова снова вызвали в Москву. К тому времени, когда он прибыл в Москву, вышел указ правительства о восстановлении воинского звания генерала армии, которое ранее было отменено. Жуков оказался одним из пяти первых старших офицеров, получивших это звание. Также он был удостоен аудиенции у Сталина - это была первая их встреча. В беседе со Сталиным Жуков подробно рассказал о сражении у Халхин-Гола и получил похвалу Сталина и назначение начальником важнейшего военного округа - Киевского. Годы спустя Жуков в своих мемуарах очень высоко отозвался о ветеранах 1-й армейской группы, написав: "войска, которые сражались в Монголии в 1939... в декабре 1941 воевали под Москвой против немцев выше всяких похвал".

Крупномасштабная переброска войск Красной Армии из европейской части СССР в Монголию и обратно за относительно недолгое время иллюстрирует положение России как геостратегического связующего звена между Европой и Восточной Азией. Это будет рассмотрено в следующей главе, рассматривающей связь между Номонханским инцидентом и началом Второй Мировой Войны в Европе.

Глава 6

Номонхан, Пакт о ненападении и начало Второй Мировой Войны

В предыдущих главах мы видели, что не только благодаря советской внешней политике дипломатическая изоляция СССР в 1938-1939 подошла к концу. После Мюнхенской конференции и провала политики Народного Фронта, в ранние месяцы 1939 Чемберлен, Адольф Гитлер и Юзеф Бек своими действиями невольно усиливали позиции Сталина. И получив на руки козырные карты, Сталин мастерски разыграл их в переговорах с Великобританией, Францией и Германией в апреле-августе 1939.

Работа дипломатии европейских держав весной-летом 1939 подробно освещена во множестве документов и тщательно проанализована с разных перспектив. Нет необходимости реконструировать ее полностью. Однако, в мае 1939, когда дела в Европе стали оборачиваться в пользу Сталина (но еще до того, как Гитлер ясно дал понять, что соглашение между Германией и СССР возможно), начался Номонханский инцидент - пограничный конфликт, инициатором которого была Квантунская Армия. На несколько месяцев вновь стала реальной возможность советско-японской войны, а вместе с ней и войны на два фронта. Интересно рассмотреть советские переговоры с Великобританией, Францией и Германией, одновременно не упуская из вида события в Восточной Азии - эта перспектива позволяет по-новому взглянуть на события, приведшие к заключению советско-германского Пакта о ненападении и началу Второй Мировой Войны.

Номонхан и Пакт о ненападении

Во второй неделе мая 1939, когда начались боевые действия у Номонхана, переговоры между Германией и СССР едва перешли стадию осторожного выяснения позиций друг друга. Москва сделала несколько намеков на возможность соглашения с нацистской Германией. Самым заметным из них было объявление 4 мая, что народным комиссаром иностранных дел вместо Максима Литвинова назначен Вячеслав Молотов. Литвинов, дипломат еврейского происхождения, женатый на англичанке, долгое время был главным советским выразителем антифашистской политики Народного Фронта и критики нацистской Германии. Если было необходимо достигнуть соглашения с Гитлером, Литвинов был явно не тем человеком. Молотов имел мало дипломатического опыта, но обладал большим политическим весом. Председатель Совета народных комиссаров, он формально являлся главой правительства. Более того, он был одним из ближайших помощников Сталина. Его назначение наркомом иностранных дел произвело желаемый эффект в Берлине, где 5 мая пресса получила указание прекратить нападки на Советский Союз.

В тот же день Карл Шнурре, глава восточно-европейского торгового отдела германского министерства иностранных дел, сообщил советскому поверенному в делах Сергею Астахову, что чешская фирма-производитель оружия "Шкода", находившаяся под германским контролем, выполнит ранее заключенные контракты на поставки оружия в СССР. Астахов спросил, не будет ли Германия заинтересована в возобновлении переговоров по заключению торгового договора, которые Берлин прервал несколько месяцев назад. 17 мая Астахов снова обсуждал со Шнурре заключение торгового договора, заявив, что во внешней политике между Германией и Советским Союзом нет конфликтов, и таким образом нет причины для вражды между странами, также отметив, что переговоры с Великобританией и Францией не выглядят перспективными. На следующий день Риббентроп лично направил инструкции германскому послу в СССР графу Фридриху Вернеру фон дер Шуленбургу дать "зеленый свет" торговым переговорам. Наживка была насажена на крючок. Молотов настаивал, что для экономических отношений сначала должна быть установлена "политическая основа".

Конечно, подозрительность с обеих сторон никуда не делась. Сталин боялся, что Берлин будет использовать информацию о советско-германских переговорах как инструмент для подрыва советских дипломатических усилий по переговорам с Великобританией и Францией. Гитлер также опасался, что Сталин использует информацию о советско-германских переговорах, чтобы помешать Германии заключить союз с Японией и Италией.

Заключению военного союза между Германией, Италией и Японией в 1939 препятствовало расхождение во взглядах на то, кто является основным противником. Берлин хотел, чтобы союз был направлен против Великобритании и Франции. В Токио же хотели направить военный союз против СССР. Но переговоры продолжались и в августе 1939. И о постоянных усилиях Японии привлечь Германию к антисоветскому военному альянсу было известно в Москве благодаря советскому разведчику Рихарду Зорге.

Раздраженные препятствиями, которые Япония ставила их планам, Гитлер и Муссолини 22 мая заключили двухсторонний "Стальной Пакт". На следующий день Гитлер обратился к своим генералам с речью, в которой подчеркнул неизбежность войны с Польшей, победа в которой не будет бескровной, как в случае с Чехословакией. Если Англия и Франция попытаются помешать, они потерпят военное поражение. Также Гитлер отметил: "Вероятно, Россия не будет мешать нам в уничтожении Польши. Но если Россия попытается, наши отношения с Японией могут стать ближе". Необычно, что слова Гитлера почти сразу же попали в прессу. Пять дней спустя, 28 мая, произошел первый относительно крупномасштабный бой у Номонхана. Совпадение по времени речи Гитлера и попытки наступления отряда Ямагаты было случайным, но в Москве это совпадение могло показаться зловещим.

Гитлер и Риббентроп, вероятно, размышляли над заявлением Молотова, что для экономических отношений должна быть установлена политическая основа, но быстрого ответа они не дали. Чтобы ускорить события, Астахов 14 июня встретился с Парваном Драгановым, болгарским послом в Берлине, которого советские и германские дипломаты использовали как неофициального посредника. Астахов объяснил, что СССР вынужден выбирать из трех альтернатив: подписать договор с Англией и Францией, продолжать переговоры с ними или заключить соглашение с Германией. Третий вариант, как сказал Астахов, "наиболее близок к желаниям Советского Союза". Далее Астахов заявил, что "если Германия объявит, что не нападет на СССР, или заключит с ним пакт о ненападении, СССР воздержится от заключения договора с Англией". Как и ожидалось, Драганов на следующий день сообщил об этом разговоре в германское министерство иностранных дел. Через два дня Шуленбург встретился с Астаховым в Берлине, и сообщил, что Германия признает связь между экономическими и политическими отношениями, что Германия готова к переговорам, и что эта информация исходит от самого Риббентропа и полностью отражает мнение Гитлера.

Дипломатическая ситуация была сложной. СССР вел трудные переговоры с Великобританией и Францией, и, хотя Сталин, вероятно, был уверен в прочности своих позиций, все еще оставалось место для сомнений. В конце концов, гарантии, которые Франция дала Чехословакии, были не менее однозначными, чем англо-французские гарантии, недавно предоставленные Польше. Англия и Франция один раз уже прогнулись под угрозами Гитлера, и никто не мог быть уверен, что этого не случится снова, особенно известный своей подозрительностью советский диктатор. И нельзя сказать, что подозрения Сталина были необоснованы. Нежелание Чемберлена заключить союз с СССР было откровенным и неприкрытым - возможно, намеренно. В июне Чемберлен был вынужден неохотно признать, что союз с Москвой как минимум будет иметь "значительную психологическую ценность". Однако, признав это, Чемберлен был намерен заставить Сталина "заключить невыгодную сделку", потому что был уверен, "что Россия не может позволить себе прервать переговоры". Такое поведение было подкреплено мнением Уильяма Буллита, американского посла в Париже, который посоветовал британцам следующее: хотя он убежден в полезности соглашения с СССР, он "еще более убежден, что мы не достигнем выгодного соглашения, если создастся впечатление, что мы бегаем за ними". Совет Буллита был хорошо принят в Лондоне, отчасти благодаря его дипломатическому опыту (он был первым послом США в СССР), отчасти благодаря его близости к президенту Рузвельту, и, конечно, потому что это было именно то, что Чемберлен хотел слышать, и мнение Буллита вполне совпадало с его собственной антипатией к СССР. Вся глубина негативного отношения Чемберлена к Советскому Союзу раскрывается в рассекреченных британских документах. 2 июля 1939 он конфиденциально писал: "я так скептически настроен относительно русской помощи нам, что не думаю, будто наше положение станет значительно хуже, если нам придется вступить в войну без них". Спустя две недели, несмотря на то, что британской разведке стало известно о секретных советско-германских переговорах, на заседании правительства 19 июля "премьер-министр сказал, что не верит в реальную возможность соглашения между советской Россией и Германией".

И все же, несмотря на свое отвращение к переговорам с СССР, Чемберлен признавал, что эти переговоры нужны. Даже если реальный военный союз между Великобританией и СССР невозможен, хотя бы видимость прогресса в этом направлении была необходима, чтобы попытаться заставить Гитлера отказаться от нападения на Польшу и чтобы удовлетворить британское общественное мнение, все более враждебно настроенное к так дискредитировавшей себя политике умиротворения. Поэтому переговоры продолжались.

Но тому, что они продолжались так медленно и безрезультатно, было причиной не только нежелание британцев. Сталин тоже был намерен заставить Англию "заключить невыгодную сделку" и в затягивании переговоров есть и его вина. Переговоры велись в Москве, и советская сторона почти всегда более быстро отвечала на вопросы и предложения, чем британская, которой иногда требовалось несколько недель для ответа. Но советские ответы, хотя и быстрые, были для британцев проблематичными. Снова и снова Молотов задавал вопросы, поднимал новые темы и выдвигал требования, что неизбежно вело к затягиванию переговоров. "Будут ли Англия и Франция защищать балтийские государства и Финляндию?". "Придут ли Англия и Франция на помощь СССР в случае нападения Японии?". "Вступят ли Англия и Франция в войну против Германии, если Гитлер заставит Польшу или Румынию принять германские требования?". Эти вопросы были важны, но в каждом случае требовали длительных обсуждений, и переговоры затягивались.

23 июля Молотов выдвинул необычное требование - несомненно, по приказу Сталина - что следует детально разработать планы координации военных операций трех держав в случае войны против Германии, и что военное соглашение должно быть заключено раньше, чем политический пакт. Британская и французская стороны приняли советские требования по большинству важных политических вопросов, и 11 августа англо-французская военная миссия, следовавшая долгим путем - по морю, потом на поезде - наконец прибыла в Москву. Главой британской военной миссиии был адмирал сэр Реджинальд Планкетт Эрнле-Эрле-Дракс. Несмотря на имя, больше подходящее герою оперетты, Дракс был способным и компетентным офицером флота, и ему предстояло хорошо проявить себя в будущей войне. Но он был направлен только вести штабные переговоры и не имел полномочий заключать и подписывать военное соглашение. В переговорах с советской военной делегацией, которую возглавлял сам народный комиссар обороны Климент Ворошилов, Драксу не хватало политического веса. Его французский коллега генерал Жозеф Думенк, по крайней мере, имел полномочия заключить военное соглашение от имени своего правительства - но при этом не подписывать его.

Ко времени прибытия англо-французской военной миссии, вероятно, было уже слишком поздно пытаться испугать Германию. Гитлер уже назначил день нападения на Польшу - 26 августа (позже наступление перенесут на 1 сентября). Видя, что перспектива войны с Англией и Францией становится все более реальной, Гитлер был намерен обеспечить нейтралитет СССР - или, еще лучше, сотрудничество с СССР - в предстоящей войне. В ускорившихся, но по-прежнему сохраняющих высокую степень секретности, советско-германских переговорах, именно Германия настаивала на более быстром заключении пакта и делала для этого большую часть уступок. Но в интересах Сталина было пока не прекращать переговоры с Англией и Францией. Это усиливало позицию Сталина в переговорах с Гитлером, а также служило "страховкой" на случай, если советско-германские переговоры будут неудачными. Сталин не хотел оставаться без союзников в будущей войне, и его "запасной позицией" мог стать союз с Англией и Францией.

Значительным затруднением в советских переговорах с англо-французской военной миссией была польская проблема. СССР не имел общей границы с Германией. Чтобы прийти на помощь Польше в случае нападения Гитлера, Ворошилов потребовал для Красной Армии разрешения действовать на территории Польши. Москва знала, что польское правительство никогда на это не согласится. В том случае, если Лондон и Париж смогут надавить на польское правительство достаточно сильно, чтобы оно приняло эти условия (что было неосуществимо), Москва имела еще одно требование, которое было совершенно невыполнимо в военном и политическом плане. 15 августа Ворошилов сообщил Драксу и Думенку, что в случае войны с Германией британский и французский флоты должны войти в Балтийское море и оккупировать острова и порты, принадлежащие Латвии, Эстонии и Финляндии. Принимая во внимание германский подводный флот и Люфтваффе, такая операция была бы для флота союзников самоубийственной. Кроме того, балтийские государства, ради безопасности которых и предполагалась эта операция, несомненно, протестовали бы против оккупации, а Финляндия, вероятнее всего, оказала бы вооруженное сопротивление. Сама советская сторона едва ли воспринимала это свое предложение всерьез, но оно было выдвинуто на решающем этапе переговоров. . Сталину тоже была необходима какая-то видимость прогресса в переговорах. И Чемберлен и Сталин вели переговоры с оглядкой на Берлин. И в Берлине их эффект стал ощущаться.

Британское решение направить военную миссию в Москву заставило Гитлера действовать активнее. Немцы считали, что у них есть очень надежный и высокопоставленный информатор в британском министерстве иностранных дел, который держал их в курсе советско-британских переговоров. Этот информатор - Джон Герберт Кинг, фактически являлся советским агентом и снабжал Москву подробной информации о положении Англии в переговорах. Также он направлял тщательно отобранную информацию (и дезинформацию) в Берлин с целью подчеркнуть стремление британцев к союзу с советской Россией и прохладное отношение к этой перспективе в Москве.

Когда британское правительство наконец решило направить в СССР военную миссию, Риббентроп, вооружившись этой информацией, убедил Гитлера, который до тех пор настаивал на осторожном ведении переговоров с русскими, что необходимо решительно ускорить процесс заключения договора. Риббентроп приказал послу в Москве Шуленбургу "подобрать нити" советско-германских переговоров, выпавшие из рук в прошлом месяце. Гитлер наконец схватил приманку, которую Сталин повесил перед ним.

Советско-германские переговоры шли так быстро, что 27 июля Астахов сообщил Молотову: "Я не сомневаюсь, что если бы мы захотели, то смогли бы вовлечь немцев в более перспективные переговоры и получить от них ответы относительно проблем, интересующих нас". Два дня спустя Молотов передал Астахову инструкцию, как ответить на германские предложения: "Если немцы... действительно хотят улучшить отношения с СССР, они должны сказать, что это улучшение будет собой представлять в плане конкретных условий". На важной встрече 2 августа Риббентроп прямо сказал Астахову, что их страны могут договориться по всем территориальным вопросам от Балтики до Черного моря. "Данциг будет наш", сказал он. Завоевание Польши займет от недели до десяти дней. Но прежде чем приступить к конкретным предложениям, сказал Риббентроп, он должен знать, готово ли советское правительство пойти на такие переговоры. И оно было готово. 11 августа Сталин собрал заседание Политбюро, на котором было принято решение приступить к переговорам с Германией по вопросам, выдвинутым Риббентропом.

Наконец терпение Сталина было вознаграждено. Великобритания и Германия теперь соперничали за возможность заключить союз с СССР. Сталин мог выбирать между ними, и он выбрал договор с Гитлером. Фактически этот договор и его секретные протоколы, подписанные в Москве 23 августа, представлял собой нечто большее, чем пакт о ненападении, и являлся, по сути, военным союзом. Он предоставил СССР возможность вторгнуться в Польшу с востока и разделить польскую территорию с Германией. Также по этому договору делились сферы влияния на Балтике - Эстония, Латвия и Финляндия переходили в сферу влияния СССР, а Литва - в сферу влияния Германии. Сферы влияния на Балканах были разделены не столь четко. Москва согласилась снабжать Германию стратегическим сырьем, таким образом, аннулируя эффект морской блокады, которой Великобритания надеялась задушить Германию. Ночью 21 июня 1941 последний советский поезд с сырьем прошел на территорию оккупированной Польши. На следующее утро германская армия начала вторжение в СССР.

Историки предложили множество объяснений такого выбора Сталина. Но в многочисленной западной литературе по теме советско-германского пакта один фактор постоянно упускался из вида или серьезно недооценивался: восточно-азиатский политический компонент. Если Сталин имел возможность выбирать между союзом с Англией и Францией и союзом с Германией, несомненно, одним из факторов, склонивших Сталина в пользу договора с Гитлером, является Номонханский инцидент. Логика диктовала, что если бы Сталин выбрал антифашистский союз с западными демократиями, возникал серьезный риск войны с Германией. Даже если бы крупномасштабная советско-германская война не началась, Красная Армия была бы вынуждена сосредоточиться на западе. В этом случае Германия неизбежно вступила бы в союз с Японией, что придало бы Японии решимости атаковать уязвимый советский восточный фланг. Следовало избежать угрозы войны на два фронта. Выбор же Сталина в пользу договора с Германией позволил ему остаться в стороне от надвигающейся войны в Европе и решительно действовать против японских агрессоров у Номонхана, лишив Японию возможности заключить союз с Германией. В этом контексте советское решение в августе 1939 выглядит очевидным.

Если бы это утверждение, что конфликт у Номонхана повлиял на решение Сталина заключить пакт с Гитлером, базировалось только на таких косвенных доказательствах, то и тогда оно бы заслуживало внимания. Но есть и документальные подтверждения, ясно доказывающие, что Номонхан являлся фактором - и важным фактором - в советских политических расчетах летом 1939. В речи перед Верховным Советом 31 мая 1939 Молотов подчеркнул решимость Советского Союза защищать границы Монгольской Народной Республики как свои собственные, и предостерег японцев, сказав, что "было бы лучше для них прекратить провокации". Советская пресса молчала о боях у Номонхана так старательно, что первые официальные сообщения появились не ранее 26 июня, спустя полтора месяца после первых стычек. После этого, впрочем, тоже об инциденте писали довольно сдержанно и не на первых страницах советских газет. По словам редактора газеты 1-й армейской группы, Сталин лично запретил публиковать подробные сообщения о боях у Номонхана.

Похоже, что Номонханский инцидент был "неудобен" для Кремля. Серьезный конфликт с Японией мог поставить под угрозу переговоры с номинальным союзником Японии - Германией. Также он мог усилить сомнения у британцев и французов относительно возможности Красной Армии прийти им на помощь в случае войны с Германией. Сталин попытался нейтрализовать германскую угрозу, присоединившись к ней. Если соглашение с Гитлером будет реализовано, японская угроза перестала бы быть актуальной.

Есть свидетельства, подтверждающие, что Сталин был серьезно обеспокоен Номонханским инцидентом. Хотя он знал, благодаря усилиям Рихарда Зорге, что японская армия еще не готова к крупномасштабной войне против СССР, и власти в Токио пытаются избежать такого развития событий, он не мог быть уверен, что Квантунская Армия будет действовать разумно или повиноваться приказам из Токио. Разве японские офицеры не действовали без приказов из Токио в 1931 и 1937, начав военные кампании с далеко идущими последствиями?

После казалось бы, бесконечного периода дипломатической борьбы, в которой германская и советская стороны пытались выяснить "искренность" друг друга, Молотов наконец перешел к обсуждению конкретных вопросов в отношениях двух держав. И одним из первых он поднял вопрос о поддержке Германией японской агрессии против СССР. Когда германский посол Шуленбург попытался отклонить этот вопрос, Молотов стал настаивать, что Берлин должен доказать свою добрую волю не только на словах, но и на деле.

В описании этого разговора с Молотовым несколько дней спустя, Шуленбург упомянул следующее: "Наконец - и это кажется мне самым важным пунктом - Молотов потребовал, чтобы мы прекратили поддерживать японскую агрессию". 12 августа Астахов напомнил Молотову (как будто это было необходимо): "Кстати, перспектива привлечения Японии в германо-итальянский альянс остается резервным вариантом для Берлина в случае успеха нашего соглашения с Англией и Францией". Когда Молотов несколько дней спустя узнал, что Риббентроп уже готов немедленно лететь в Москву, чтобы заложить основания для окончательного улаживания советско-германских отношений, он спросил: "Как правительство Германии относится к идее заключить пакт о ненападении с Советским Союзом, и готово ли правительство Германии повлиять на Японию с целью улучшения советско-японских отношений и прекращения пограничных конфликтов".

Получив эти новости 16 августа Риббентроп немедленно приказал Шуленбургу сообщить Молотову и Сталину, что Германия готова заключить пакт о ненападении и "использовать свое влияние для улучшения советско-японских отношений". Молотов благосклонно отнесся к этому заявлению, о чем Шуленбург доложил в Берлин. После этого Риббентроп приказал Шуленбургу немедленно договорить о новой встрече с Молотовым, на которой Шуленбург должен объяснить необходимость действовать быстро в решении ситуации с Польшей и сообщить Молотову, что "мы согласны заключить пакт о ненападении, гарантировать сферы влияния и использовать свое влияние на Японию".

После этого обмена сообщениями Гитлер и Сталин понимали, что препятствий для заключения пакта больше нет. Два дня спустя Георгий Жуков начал свое наступление у Халхин-Гола. Еще через три дня Риббентроп прибыл в Москву и обменялся тостами со Сталиным и Молотовым за договор и "новую эру" в советско-германских отношениях.

Той судьбоносной ночью 23-24 августа, когда был подписан пакт о ненападении и разгромлена японская 6-я армия, Сталин, Молотов и Риббентроп обсуждали широкий спектр вопросов, касающихся советско-германских отношений. Чиновники из штаба Риббентропа сохранили содержание этого разговора в подробном меморандуме. Всего обсуждалось семь больших тем, и первой из них был вопрос советско-японских отношений. В тот момент события и в Москве и на поле боя у Халхин-Гола развивались в благоприятном для СССР направлении относительно решения Номонханского инцидента - что и отражено в ответе Сталина:

"Сталин ответил, что Советский Союз действительно желает улучшения отношений с Японией, но есть пределы его терпению относительно японских провокаций. Если Япония хочет войны, она может получить ее. Советский Союз не боится войны и готов к ней. Если же Япония хочет мира - тем лучше. Сталин считает полезной помощь Германии в улучшении отношений с Японией, но он не хочет, чтобы у японцев возникло впечатление, что эта инициатива исходит от Советского Союза."

Утверждение, что Советский Союз был готов к войне с Японией и не боялся ее, было некоторым преувеличением, хотя у Сталина определенно имелись основания для оптимизма относительно и ситуации на поле боя и общего стратегического баланса в Восточной Азии. Однако, интересно отметить, что, несмотря на военную и дипломатическую победу, которую СССР тогда одержал над Японией, Сталин все же хотел скрыть от Токио, что мирные инциативы исходят от Москвы, потому что это могли интерпретировать в Токио (и тем более в Синцзине) как признак советской слабости или неуверенности. Вероятно, Сталин не считал японскую угрозу полностью нейтрализованной.

Даже в момент заключения пакта с Германией, Сталин не собирался преждевременно жечь мосты. 21 августа, когда Сталин предложил Гитлеру направить Риббентропа в Москву, он все еще не прерывал переговоров с Великобританией и Францией. Вместо этого Ворошилов предложил "временно отложить" переговоры на том основании, что его коллеги в советской делегации - старшие командиры Красной Армии, чье присутствие требовалось на осенних маневрах. Лишь 25 августа, когда, несмотря на советско-германский пакт, Великобритания вновь заявила о своей решимости защищать Польшу, Сталин отослал англо-французскую миссию обратно. Гитлер, полагая, что пакт с СССР испугает Англию и Францию, 1 сентября бросил свою армию на Польшу. Два дня спустя Гитлер понял, что ошибался, когда Англия и Франция объявили войну Германии. Вторая Мировая Война началась.

Советско-японский конфликт у Номонхана был не самым главным фактором, повлиявшим на решение Сталина заключить пакт с Гитлером. Возможность остаться в стороне от войны в Европе, в которой великие капиталистические державы могут уничтожить друг друга, сама по себе была достаточно веской причиной. Однако Номонханский инцидент присутствовал в расчетах Сталина, и этот факт до сих пор получил недостаточное внимание в исторических работах. Эта книга является попыткой прояснить и уточнить этот факт. Данная интерпретация советской внешней политики не является революционной. Скорее она помещает на свое место ранее упущенный важный кусок мозаики в сложной картине под названием "начало Второй Мировой Войны".

Один эпизод иллюстрирует взаимосвязь советской политики в Европе и на Дальнем востоке в связи с началом войны. Соглашение между Германией и СССР давало возможность Советскому Союзу оккупировать восточную часть Польши вскоре после нападения Германии. Уже 3 сентября, через 48 часов после начала германского вторжения, в тот день, когда Великобритания и Франция объявили войну Германии, Риббентроп побуждал Москву начать вторжение в Польшу с востока. Но еще две недели восточная граница Польши оставалась ненарушенной.Советские дивизии стояли на границе. Очень мало польских войск могли оказать сопротивление вторжению с востока, потому что главные силы польской армии сражались против Германии. Шли дни, и немцы спрашивали, когда Советский Союз начнет вторжение, но Красная Армия не двигалась. Обычно причиной этого считают хорошо известную осторожность и подозрительность Сталина, но эта осторожность и подозрительность имели отношение не только к событиям в Европе. В первые две недели сентября в районе Номонхана продолжались стычки на земле и в воздухе. 8-9 сентября пытались наступать части 2-й дивизии Квантунской Армии. Крупномасштабные воздушные бои происходили 1-2, 4-5 и 14-15 сентября. Лишь 15 сентября было подписано соглашение Молотова - Того о прекращении огня, вступившее в силу 16 сентября. На следующее утро, 17 сентября, Красная Армия вошла на территорию Польши. Вероятно, Сталин, помимо прочего, хотел быть уверенным, что бои на его восточном фланге точно закончились, прежде чем вступить в бой на западе. Проводя такую политику, Сталин избегал войны на два фронта, которая могла стать катастрофой для него и для Советского Союза.

Каждая из великих держав в сложных дипломатических маневрах в 1939 имела свои основные и вторичные цели. Британцы пытались достигнуть соглашения с СССР, которое могло бы заставить Гитлера отказаться от нападения на Польшу и привязать Советский Союз к англо-французскому альянсу. Гитлер пытался добиться соглашения с СССР, которое могло бы заставить Англию и Францию отказаться от помощи Польше, а если бы они все же решили выполнить свои обязательства перед Польшей, гарантировало бы нейтралитет СССР в предстоящей войне. Япония надеялась создать военный союз с Германией, направленный против СССР или хотя бы на общее усиление Антикоминтерновского Пакта. Сталин добивался такого исхода, при котором Германия бы воевала против западных демократий, предоставив ему свободу действий на западе и востоке. В случае неудачи его вторичной целью был союз с Англией и Францией на случай войны с Германией. Из всех лидеров великих держав только Сталин добился своей основной цели. Гитлер достиг вторичной. Британцы и японцы не добились ничего.

Сталин выиграл дипломатическую войну в 1939. Но в сентябре дипломаты уступили место генералам, и блеск дипломатического успеха Сталина затмили потрясающие победы германской военной мощи в Польше и (весной следующего года) в западной Европе. Натравливая капиталистические державы Европы друг на друга, Сталин получил даже больше, чем ожидал.

Советско-японские отношения: разрядка

Как и после заключения Портсмутского договора в 1905, отношения между СССР и Японией заметно улучшились после завершения боевых действий у Номонхана. Соглашение Молотова - Того и заключенные позже (19 сентября) локальные соглашения о перемирии строго соблюдались обеими сторонами. 27 октября был улажен еще один проблематичный вопрос между двумя странами - было решено обеими сторонами отпустить рыболовные суда, задержанные за незаконный промысел в территориальных водах. 6 ноября в Токио прибыл новый советский посол Константин Сметанин.

Первая встреча советского посла Сметанина с новым японским министром иностранных дел Номура Китисабуро получила широкое и благоприятное освещение в японской прессе. В отличие от обычной дипломатической практики эта встреча не была ограничена одними формальностями. Прежде чем Сметанин представил свои верительные грамоты, Номура передал послу проект нового соглашения о зонах рыболовства и меморандум о создании комиссии по редемаркации границы, которая вскоре должна была приступить к работе в районе Номонхана. 31 декабря 1939 было достигнуто соглашение о последней выплате Советскому Союзу за продажу КВЖД, в тот же день было обновлено соглашение о зонах рыболовства.

На границе в районе Номонхана проходила процедура редемаркации. По соглашению Молотова - Того в ноябре 1939 была создана комиссия из представителей четырех стран, участвовавших в инциденте. После долгих обсуждений окончательная демаркация границы была завершена 14 июня 1941. Установка новых пограничных знаков закончена в августе 1941. Новая граница в основном соответствовала той, на которую претендовала МНР, и проходила в 10-12 милях к востоку от реки Халха. На этом Номонханский инцидент можно считать завершенным.

Тем временем в международной политике происходили важные перемены. В сентябре 1940 был заключен Тройственный Пакт, завершивший создание Оси Берлин - Рим - Токио. После этого в апреле 1941 СССР и Япония заключили договор о нейтралитете, это произошло лишь за 9 недель до нападения Германии на Советский Союз. В декабре 1941 Япония атаковала Перл-Харбор, втянув в войну США. По масштабам и интенсивности это была самая ужасная из всех войн. Но до последнего месяца войны Япония и СССР оставались в мирных отношениях.

Глава 7

Длинная тень Номонхана

Уроки Номонхана: выученные и не выученные

Командиры Красной Армии и Квантунской Армии стремились "преподать врагу урок" у Номонхана. Эта фраза периодически всплывает в документах и мемуарах с обеих сторон - "мы должны преподать им урок". Номонханский инцидент преподал уроки обеим сторонам, но не все они были выучены.

Для Красной Армии уроки Номонхана переплелись с лаврами победы - приятное, хотя и несколько отвлекающее сочетание. Георгий Жуков хорошо усвоил уроки своего первого опыта современной войны, полученные летом 1939. Ему выпала редкая возможность относительно самостоятельного командования в интенсивном, но ограниченном конфликте, и он сполна ею воспользовался. Плодами победы Жукова были не только повысившаяся репутация его как командующего и повышение по службе. Он получил бесценный опыт командования в реальной боевой операции и его уверенность как командира значительно возросла. У Номонхана он продемонстрировал характеристики и использовал приемы, которые позже станут характерными для него: способность быстро обдумывать сложные стратегические проблемы; решительность в момент кризиса; повышенное внимание к деталям, особенно в плане снабжения; способность ввести противника в заблуждение; терпеливое наращивание сил до достижения превосходства над противником, и сокрушительный удар по его слабым пунктам; координация значительных сил артиллерии, танковых войск, мотопехоты и тактической поддержки авиации; использование всех этих элементов в крупномасштабной наступательной операции по двойному охвату противника. Все эти уроки были применены в битвах под Москвой, Сталинградом и Курском, и в конце концов позволили ему завершить войну взятием Берлина. Мы не узнаем, как действовал бы Жуков, не имея опыта Номонхана, критической осенью и зимой 1941, когда Красная Армия, казалось, разваливалась под сокрушительными ударами блицкрига. Кроме того, если бы он не проявил себя у Номонхана, относительно молодого и неопытного Жукова могли и не назначить командовать обороной Москвы в 1941.

Хотя Жуков многому научился в этом конфликте, его начальники в верховном командовании Красной Армии проигнорировали важный урок Номонхана. Несмотря на успешное применение Жуковым крупных танковых соединений при поддержке мотопехоты, командование Красной Армии, сделав неверные выводы из опыта Гражданской войны в Испании, расформировало свои танковые дивизии и семь механизированных корпусов, распределив их танки по пехотным дивизиям для поддержки пехоты. Лишь после устрашающей демонстрации потенциала танковых соединений в германском блицкриге в 1940, Красная Армия стала восстанавливать свои танковые дивизии и корпуса, и этот процесс еще не был завершен, когда 22 июня 1941 Германия напала на СССР.

Демонстрация силы Красной Армии у Номонхана прошла почти незамеченной на Западе. Западные военные лидеры продолжали считать, что Красная Армия "насквозь прогнила". Отчасти так получилось из-за удаленности поля боя и труднодоступности его для военных наблюдателей из Европы и США. Кроме того, и СССР и Япония не слишком распространялись об инциденте. Японцы усиленно старались скрыть свое поражение. Сталин же приказал молчать в прессе о конфликте с Японией, чтобы не ослаблять свою позицию в переговорах с Германией и Англией. Кроме того, взгляды всего Запада были прикованы к польскому кризису и позже к началу войны в Европе. В связи с этим Номонханскому инциденту уделялось крайне мало внимания. Спустя несколько месяцев после Номонхана неудачные действия Красной Армии в советско-финской войне - конфликте, куда более доступном для европейских и американских наблюдателей - укрепили негативное мнение о Красной Армии. Лишь немногие, как, например, американский военный атташе в СССР полковник Феймонвилл, обратили внимание, что советское командование, ожидая быстрой и легкой победы над маленькой Финляндией, сначала полагалось на дивизии, укомплектованные спешно призванными резервистами и плохо снаряженные для зимних условий. Феймонвилл сказал, что о Красной Армии лучше судить по ее действиям у Номонхана, но даже в Вашингтоне на это обратили мало внимания. После Зимней войны Гитлер сказал, что Красная Армия является "паралитиком на костылях" и позже приказал начать подготовку к нападению на Советский Союз.

Поражение в войне часто является лучшим учителем, чем победа. Поражение указывает на ошибки и слабости и подталкивает к их исправлению. Однако, так как Номонханский инцидент был ограниченной войной, поражение Японии тоже было ограниченным, как и его воздействие на власти в Токио. Номонхан заставил японцев пересмотреть свою прежнюю оценку Красной Армии и научил здоровому уважению к ее силе. Вскоре после Номонханского инцидента японская армия отказалась от стратегического наступательного плана 8-Б, как от абсолютно невыполнимого. Теперь Квантунская Армия готовилась к обороне.

Было проведено официальное расследование причин поражения. В докладе от 29 ноября 1939 дается объективная оценка превосходства Красной Армии в технике и огневой мощи и предлагается предпринять значительные усилия, чтобы сравниться с противником и даже превзойти его в этих категориях. Новое командование Квантунской Армии вернулось к чувству военной реальности, по крайней мере, в этом ограниченном смысле. По иронии, военное министерство и Генеральный Штаб, так критиковавшие командование Квантунской Армии за эмоциональное и "непрофессиональное" поведение в ходе инцидента, не могли (и, вероятно, не хотели) действовать согласно этой рекомендации. Несмотря на горький урок Номонхана, командование японской армии не желало отказываться от освященных временем традиций и доктрин, подчеркивавших превосходство морального фактора над материальным. Два года спустя командование армии, все еще цеплявшееся за устаревшие доктрины, втянет Японию в войну с США, сильнейшей индустриальной державой мира.

Кроме того, даже после Номонхана из армии не удалось изгнать дух гекокудзё, тенденции командиров на местах действовать по-своему, не обращая внимания на приказы центральных властей. Такое неподчинение проявлялось в японской армии снова и снова до самой капитуляции в 1945. Власти в Токио не сумели и должным образом провести "генеральную уборку" в армии после Номонхана. Хотя командование Квантунской Армии было вынуждено уйти в отставку, с офицерами среднего эшелона поступили далеко не так сурово. Те самые штабные офицеры Квантунской Армии, сыгравшие главную роль в разжигании и эскалации Номонханского инцидента, после недолгого изгнания, словно блудные сыны, вернулись на важные посты в Генштабе, где сыграли значительную роль в решении Японии вступить в войну в 1941.

Номонхан и путь к Перл-Харбору

Поражение Квантунской Армии у Номонхана и заключение пакта о ненападении между СССР и Германией привели к переориентации японской стратегии и внешней политике. Новое правительство, возглавляемое политически неопытным генералом Абэ Нобуюки, проводило осторожную внешнюю политику. Отступление армии Чан Кайши к Чунцину в западном Китае привело к тупиковой ситуации на китайском фронте, где японская армия все еще могла одерживать локальные победы над войсками китайских националистов, но не имела возможности привести эту войну к победному завершению.

Война в Китае продолжала оставаться в центре внимания Японии. Однако после поражения у Номонхана в Токио были вынуждены отказаться от варианта отрезать Китай от советской помощи, как и от экспансии во Внешнюю Монголию. К идее экспансии на север ненадолго вернулись лишь в середине 1941, после нападения Германии на СССР.

Договор Германии с СССР был воспринят в Токио как предательство, и привел к охлаждению японско-германских отношений. Также Япония воздержалась и от конфронтации с Великобританией в Тянцзине. Начало войны в Европе власти в Токио восприняли как благоприятное событие, способное изменить ситуацию в Восточной Азии, как произошло в Первой Мировой Войне. Недолго действовавшее правительство Абэ (сентябрь-декабрь 1939) и сменившее его правительство, которое возглавил адмирал Йонаи Мицумаса (декабрь 1939 - июль 1940) лишь осторожно наблюдали за ходом войны в Европе. Это изменилось летом 1940, после побед Германии на Западе.

После того, как Германия завоевала Францию, Бельгию и Нидерланды, а Великобритания была вынуждена бороться за свое существование, в Токио провели переоценку мирового баланса сил. Год назад Жуков фактически остановил японскую экспансию на север. А теперь победы Гитлера открывали путь для японской экспансии на юг. Богатые ресурсами французские, нидерландские и британские колонии в Юго-Восточной Азии были не только соблазнительными целями сами по себе - они могли оказаться ключом к решению проблемы с Китаем. Многие японские лидеры теперь были убеждены, что из тупиковой ситуации в Китае можно выйти с помощью завоеваний в Юго-Восточной Азии. Если экономическая и военная помощь, которую режим Чан Кайши получал от западных демократий через Гонконг, Французский Индокитай и Бирму, прекратится, возможно тогда Китай прекратит свое тщетное сопротивление. Если нет, можно начать новое наступление против Чан Кайши с территории Индокитая и Бирмы, фактически, в обход южного фланга китайских войск. Чтобы дипломатически обеспечить свою экспансию на юг, Япония предприняла шаги для улучшения отношений с Германией и СССР. Министр иностранных дел Мацуока привел Японию в Тройственный Пакт с Германией и Италией в надежде нейтрализовать США, и заключил договор о нейтралитете с СССР, чтобы обеспечить спокойный тыл на севере.

Вследствие сложившейся военной ситуации в Европе, только США могли остановить экспансию Японии на юг. Президент Франклин Д. Рузвельт был намерен именно так и поступить, и был уверен, что сможет остановить японскую агрессию. Если Маньчжурский инцидент и Доктрина Стимсона привели к отчуждению в отношениях Японии и США, а война в Китае и американская помощь Чан Кайши усилили враждебность с обеих сторон, именно японское решение начать экспансию на юг и захватить британские, французские и нидерландские колонии привело Японию на путь войны с США.

В июле 1941 японская армия оккупировала французский Индокитай. Администрация Рузвельта ответила на это заморозкой японских активов в американских банках и введением эмбарго на экспорт нефти и нефтепродуктов в Японию. Великобритания последовала этому примеру. Япония не имела своей нефти - до 80 процентов нефтепродуктов импортировались из США. Практически все доступные для Японии источники нефти в то время контролировались британцами, американцами и их союзниками. Японские военные лидеры опасались, что эмбарго заставит их вскоре прекратить военные операции. Именно на это и рассчитывали Рузвельт и его союзники - что эмбарго заставит Японию остановить агрессию в Китае. Для Токио, однако, это была нестерпимая ситуация. Военные и политические лидеры Японии не могли допустить, чтобы нефтяное эмбарго поставило Японию на колени. И один важный источник нефти находился в пределах досягаемости. Нидерландская Восточная Индия (современная Индонезия) была важным производителем нефти. Нидерланды уже были завоеваны Германией, в колонии оставались только слабые нидерландские войска. Но японцы считали, что США не будут просто смотреть на захват ими Нидерландской Восточной Индии. Серьезной угрозой был Тихоокеанский флот США, базировавшийся на Гавайях. В этом была главная причина атаки японского флота на Перл-Харбор.

По промышленному потенциалу США превосходили Японию (по некоторым оценкам) в 10 раз. В японском Генеральном Штабе сделали вывод, что единственный шанс на успех в войне с США - внезапная атака, которая в самом начале войны сделает небоеспособным Тихоокеанский флот США. Это позволит Японии захватить богатые ресурсами нидерландские и британские колонии на юге, создать сильный оборонительный периметр, после чего заключить соглашение с Вашингтоном, что позволило бы американцам перебросить силы для защиты своих интересов в Европе, которым угрожали германские завоевания.

Из-за огромного неравенства военного и промышленного потенциала Японии и США, и так как японская армия увязла в, казалось бы, бесконечной войне в Китае, Рузвельт и его советники не верили, что японские лидеры будут достаточно безумны, чтобы решиться на прямое нападение на США. Это было не просто глупо, но самоубийственно. Чего действительно опасались в Вашингтоне, так это нападения японцев на уязвимые британские и нидерландские владения. Хотя японцы считали, что США вмешаются и не позволят им так просто захватить колонии, Рузвельт был вовсе не уверен, что сможет получить достаточную поддержку в конгрессе и общественном мнении, чтобы начать войну с Японией ради защиты европейских колониальных владений в Азии. Поэтому нападение на Перл-Харбор стало для США неожиданностью.

Решение лидеров Японии начать экспансию на юг было, как мы видели, результатом многих факторов: поиск выхода из тупиковой ситуации в Китае, попытка достигнуть экономической безопасности (включая обеспечение нефтью, и не только), идея "предначертания судьбы Японии" - возглавить пан-азиатское изгнание европейских империалистов, неограниченный милитаризм и соперничество между армией и флотом. Еще одним фактором, часто недооцениваемым или игнорируемым в западных исторических исследованиях, был Номонханский инцидент.

Большинство японских исследований соглашаются в том, что урок, полученный Квантунской Армией у Номонхана, произвел глубокое впечатление и в значительной степени повлиял на отказ Японии от экспансии на север. После впечатляющей демонстрации силы Красной Армии у Номонхана, европейские колонии на юге казались куда более легкой добычей - даже учитывая фактор риска войны с США. Военные лидеры Японии могли бы принять и иное решение, если бы конфликт у Номонхана завершился иначе.

Этот вопрос стал особенно важным в контексте событий лета-осени 1941, когда в Токио принимали окончательное решение. К тому времени лидеры Японии осознавали, что экспансия на юг, возможно, означает войну с США и Великобританией - предприятие в лучшем случае рискованное. Но вопрос об экспансии на север снова был поднят после вторжения Гитлера в СССР. За первые три месяца войны германские армии проникли на территорию России более глубоко, чем за три года с 1914 по 1917. Целые советские армии были разгромлены или массово попадали в плен. Только в Киевском котле Красная Армия потеряла более полумиллиона человек. Украина была оккупирована, Ленинград осажден, и Вермахт уже приближался к Москве. Советский режим, казалось, разваливался под сокрушительными ударами германских армий. В начале осени 1941 некоторые западные военные эксперты прогнозировали коллапс сопротивления Красной Армии через несколько недель.

И снова японские лидеры были вынуждены выбирать между экспансией на юг и экспансией на север, между войной с СССР и войной с США. Какой выбор обещал большую выгоду и меньший риск? Берлин побуждал Токио атаковать и захватить советский Дальний Восток - и сделать это быстро, пока Германия еще нуждалась в помощи Японии. Японским лидерам давали понять, что Японии достанется куда меньшая добыча, если СССР потерпит поражение без участия Японии. Тройственный Пакт не обязывал Японию вступать в войну против СССР. Советско-японский договор о нейтралитете от апреля 1941, конечно, прямо исключал такую возможность. Но германские уговоры и германские победы были большим соблазном для японских лидеров. 1 июля 1941 Риббентроп сообщил японскому министру иностранных дел Мацуоке в телеграмме, что "неизбежный коллапс главных сил Красной Армии и, следовательно, всего большевистского режима предоставляет Японии уникальную возможность" захватить советский Дальний Восток и продолжить экспансию на север. "Целью этих операций", по словам Риббентропа, "должно стать соединение японской армии с германскими войсками, наступающими с запада, еще до начала зимних холодов".

Мацуока, который фактически был создателем советско-японского договора о нейтралитете, предложил немедленно разорвать этот договор и присоединиться к Германии в войне против СССР. Меньшинство в японском Генштабе согласилось, но большая часть японских военных лидеров отвергла эту идею. Японская военная разведка сообщала, что Красная Армия продолжает оказывать упорное сопротивление, несмотря на огромные потери, что германское наступление отстает от графика, и что оборона советского центрального фронта поручена Георгию Жукову, командиру, которого японцы научились уважать. Генерал Тодзио Хидэки, могущественный военный министр и будущий премьер, который командовал Квантунской Армией во время инцидента на Амуре в 1937, на этот раз был против войны с СССР. Между июлем и сентябрем 1941, после внутренней борьбы, в ходе которой министр иностранных дел Мацуока был вынужден уйти в отставку, власти в Токио подтвердили свое решение вести экспансию на юг, даже если это означало войну с США.

Генерал Ойген Отт, германский посол в Токио, постоянно приводил доводы своего правительства, что более всего в интересах Японии сейчас будет нападение на советский Дальний Восток. Его оптимизм относительно участия Японии в войне против СССР сильно убавился после отставки Мацуоки. 4 сентября 1941 Отт послал Риббентропу длинную телеграмму, описывавшую ситуацию в Токио. Отт объяснил, что японский Генштаб сомневается в возможности достигнуть решительных результатов в войне с СССР до наступления зимы, и что эти сомнения вызваны "воспоминаниями о Номонхане, о котором особенно хорошо помнят в Квантунской Армии". К ноябрю решение японского правительства наступать на юг уже не подлежало отмене. Отт следующим образом охарактеризовал японское решение в телеграмме Риббентропу: "в своих докладах я постоянно указывал, что после опыта Номонхана и в виду упорного сопротивления советских войск перед такой сильной армией как германская, активисты [в японской армии] считают участие в войне против СССР слишком рискованным и невыгодным".

Генерал Отт, поддерживавший контакты с высокопоставленными японскими военными, которые к тому времени были настоящими правителями Японии, явно считал, что Номонханский инцидент в значительной степени повлиял на японское решение в 1941 начать экспансию на юг, а не на север. Лишь немногие западные ученые признают этот фактор, хотя советские и российские историки его не игнорируют.

С японской точки зрения связь между Номонханским инцидентом и решением начать экспансию на юг очевидна. Полковник Инада Масацуми, ранее служивший в оперативном управлении Генштаба (и уволенный после Номонхана), через 10 лет после окончания войны в статье для журнала сообщил следующее о Номонхане:

"Хотя очень тяжелые потери и позор поражения были той ценой, которую нам пришлось заплатить, для меня еще труднее было принять то, что Номонханский инцидент фактически покончил с нашим основным принципом подготовки к мировой войне - консолидации сил на севере, что могло быть достигнуто путем победы в Китае и переброски войск на север, против Советского Союза. Вместо этого после Номонхана Япония внезапно приняла решение начать экспансию на юг, оккупировать французский Индокитай, и наконец начать войну на Тихом Океане. Об этой перемене политики я особенно сожалел после того, как был изгнан из Генштаба. Номонханский инцидент стал поворотной точкой, оказавшей огромное влияние на историю Японии. Даже сейчас, вспоминая об этом, я думаю именно так".

Есть еще один аспект связи между Номонханским инцидентом и решением Японии наступать на юг: смена кадров в Генеральном Штабе японской армии. На это намекал Инада, когда говорил о прискорбной смене политики после его "изгнания" из Генштаба. Полковник Хаяси Сабуро, еще один бывший офицер Генштаба, в своей исторической работе о японской армии в войне на Тихом Океане пишет:

"Те, кто в то время занимал посты в верховном командовании, признавали, что офицеры, ответственные за катастрофу у Номонхана, стали главными сторонниками войны с США".

Эти офицеры - Хаттори Такусиро и Цудзи Масанобу. Менее чем через год после Номонхана, "изгнание" полковника Хаттори, служившего инструктором в пехотном училище, закончилось, и в октябре 1940 он был назначен в оперативное управление Генштаба. К июлю 1941 Хаттори поднялся до должности начальника оперативного управления - важный пост, который ранее занимал полковник Инада. И одним из первых действий Хаттори на этом посту было запросить перевод в Генштаб его друга и коллеги Цудзи, который в это время служил в исследовательском центре армии на Формозе. Цудзи, к тому времени уже подполковник, присоединился к Хаттори в должности начальника отдела тылового обеспечения.

На своих важных постах в Генштабе, используя те рычаги, которые позволяло гекокудзё, Цудзи и Хаттори энергично начали продвигать идею экспансии на юг и войны. В важной работе по переоценке японского пути к войне (From Marco Polo Bridge to Pearl Harbor: Who was responsible?), опубликованной в 2006, группа японских историков делает вывод: Цудзи и Хаттори "несли ответственность за планируемые операции и были сторонниками войны с США". Цудзи, редко действовавший по правилам, зашел настолько далеко, что организовал заговор вместе с лидером ультранационалистического движения Кодамой Йосио с целью убить премьера принца Коноэ, если последний преуспеет в попытке организовать личную встречу с президентом Рузвельтом, чтобы избежать войны. Генерал Танака Рюкити, который в 1941 был начальником бюро военной разведки в военном министерстве, после войны писал: "самым решительным сторонником войны с США был Цудзи Масанобу".

Было бы огромным преувеличением утверждать, что Цудзи и Номонханский инцидент являлись основными факторами, приведшими к войне между Японией и США. Однако можно с уверенностью сказать, что они внесли свой вклад. Мнение Инады о Номонханском инциденте, как о поворотной точке в политике Японии, заслуживает размышления.

Что если...?

Тем, кто полагает, что исторические события не являются предопределенными и неизбежными, будет интересно снова взглянуть на советско-японские отношения и обдумать некоторые альтернативные варианты их развития.

Что если бы в 1939 не было настолько серьезной японской угрозы советскому Дальнему Востоку? Если бы в 1939 не произошло серьезного советско-японского конфликта и напряженность на границе несколько уменьшилась, возможно, в результате того, что большая часть японских войск была бы вовлечена в наступательные операции в юго-западном Китае, или в результате более серьезной конфронтации Японии с британскими и французскими интересами, тогда и события в Европе могли развиваться по-другому. Если бы Сталин летом 1939 не столкнулся с угрозой войны на два фронта, тогда он располагал бы еще большей свободой действий в Европе. Не было бы такой необходимости добиваться соглашения с Гитлером и изоляции Японии. В этом случае выбор Сталина мог бы даже склониться в сторону англо-французского альянса. А Гитлер, не обеспечив нейтралитет СССР в 1939, возможно, не решился бы начинать войну. Если бы Сталин хотя бы создал видимость присоединения к антифашистскому блоку (пусть даже лишь формально, впрочем, о таком "союзе" говорил и Чемберлен), Германия, возможно, не рискнула бы начать войну. Вполне возможно, и даже более вероятно, что Сталин продолжил бы свою политическую игру в Европе, пытаясь разжечь конфликт между капиталистами-фашистами и капиталистами - буржуазными демократами - конфликт, от которого Сталин бы остался в стороне и получил бы наибольшую выгоду.

Что если Номонханский конфликт не произошел бы, или завершился бы иначе - например, вничью или ограниченной победой Японии, и Сталин все же подписал бы пакт с Гитлером? В таких условиях вполне возможно, что решение лидеров Японии начать экспансию на юг не было бы принято или, по крайней мере, состоялось бы гораздо позже. Если бы японцы не были разбиты Красной Армией у Номонхана и ко времени нападения Германии на СССР не решили начать экспансию на юг, тогда во второй половине 1941 они могли принять совсем иные решения. Япония, все еще уверенная в своем превосходстве над презренными большевиками, могла присоединиться к войне Германии против СССР, считая ее менее рискованной и более выгодной, чем войну с США и Великобританией.

По крайней мере японцы могли занять выжидательную позицию в советско-германской войне, а не кидаться в пропасть войны с США. Решение на императорской конференции от 2 июля 1941, подтверждавшее намерение Японии оккупировать французский Индокитай несмотря на риск войны с США, содержит важную поправку: "Если советско-германская война будет развиваться благоприятным для нас образом, мы решим советский вопрос и гарантируем безопасность нашей северной границы военными средствами". Это означало, что если СССР перебросит 50 или более процентов своих войск с Дальнего Востока на европейский фронт, сложатся благоприятные условия для японского наступления. Чтобы быть готовыми к такому варианту развития событий, японский генеральный штаб разработал план "Кан-Току-Эн" ("специальная мобилизация Квантунской Армии") по которому численность Квантунской Армии за короткий период следует нарастить до 700 000 человек, и большинство этих войск развернуть на границе с СССР. Для противодействия этой угрозе были мобилизованы все советские войска на Дальнем Востоке. По некоторым западным оценкам, 25 советских пехотных дивизий при поддержке значительных сил танков и авиации ожидали начала японского вторжения, которое, как предполагалось, должно было начаться "с часу на час". По более поздним советским оценкам, несмотря на то, что западный фронт требовал все больше сил, до 20 процентов всех советских сухопутных войск и до трети всех танков оставались на Дальнем Востоке для противодействия японской угрозе.

Но японское наступление так и не началось. Рихард Зорге, несравненный советский шпион в Токио, в то время сослужил самую ценную службу своей стране, сообщая в Москву своевременные и проверенные сведения о вопросе, решаемом японским правительством - наступать на юг или на север? В июле Зорге сообщил, что Япония направит войска во Французский Индокитай, но также и усилит группировку войск в Маньчжурии, чтобы нанести удар на север, если Красная Армия на Западном фронте будет разбита. Генерал Алексей Панфилов, глава разведывательного управления Генштаба РККА, написал: "учитывая высокую надежность и точность предыдущей информации, и компетентность ее источников, этой информации можно верить". Документы с сообщениями Зорге того периода, найденные в советских архивах, имеют подписи Сталина и Молотова - это означает, что советские лидеры читали подлинные документы, а не краткие отчеты по ним. Проигнорировав предупреждения Зорге в мае и июне о предстоящем нападении Германии, теперь Сталин поверил ему и решил не ослаблять войска на Дальнем Востоке на период "Кан-Току-Эн".

9 августа в японском Генштабе секретно было принято решение отказаться от наступления на север в 1941. В течение нескольких следующих недель Зорге и его ключевой японский сотрудник Одзаки Хоцуми (советник премьера принца Коноэ) подтвердили это решение. 25-26 августа Зорге сообщил в Москву: "из кругов, близких к Коноэ известно... что верховное командование обсуждает, следует ли начинать войну с СССР в этом году. Они решили не начинать войну в этом году, повторяю, не начинать войну в этом году".

На императорской конференции 6 сентября решение наступать на юг было подтверждено. Токио начал отводить некоторые соединения, переброшенные в Маньчжурию в ходе "Кан-Току-Эн". О том, какие решения были приняты, Зорге узнал от Одзаки и германского посла Отта (которому сообщил японский министр иностранных дел). Отт признался Зорге, что его усилия убедить японское правительство напасть на СССР окончились полной неудачей. 14 сентября Зорге сообщил в Москву: "возможность японского нападения, существовавшая до сих пор, теперь исчезает как минимум до конца зимы. В этом нет сомнений". Только после этого советское верховное командование начало переброску войск с востока на запад. 15 пехотных дивизий, три кавалерийских дивизии, 1700 танков, 1500 самолетов - более половины всех советских войск на Дальнем Востоке, осенью 1941 были переброшены в европейскую часть СССР, и большая их часть попала на московский фронт. Эти сильные войска, которыми командовал герой Халхин-Гола, изменили ход Битвы за Москву.

Согласно общепринятому мнению решающим сражением на восточном фронте была Сталинградская битва (август 1942 - февраль 1943), и таким образом, она должна считаться самым важным сражением Второй Мировой Войны. Не отрицая масштабов и значения Сталинградской битвы, можно все же возразить, что действительно решающим сражением была Битва за Москву, и она же является крупнейшим сражением войны. Именно тогда (октябрь-декабрь 1941) и там (весь Восточный Фронт и Москва как его центр) Германия более всего приблизилась к поражению Советского Союза. В Битве за Москву участвовало до семи миллионов германских и советских войск, из них 2,5 миллиона были убиты, тяжело ранены, пропали без вести или попали в плен - 1 896 500 с советской стороны и около 615 000 с германской. В Сталинградской Битве участвовало 3,6 млн чел., потери с обеих сторон составили 912 000.

Сталин, в отличие от царя Александра I в 1812 году, принял решение оборонять Москву. И не просто сражаться за нее, а удержать Москву любой ценой. В 1941 году Москва была куда более важным пунктом, чем в 1812. В 1941 Москва была политическим, стратегическим и промышленным центром страны, а также важнейшим узлом централизованной транспортной системы. Потеря Москвы стала бы сокрушительным ударом для военных усилий СССР. И чтобы предотвратить это, Сталин задействовал большую часть своих резервов. Если бы немцы сломали хребет Красной Армии под Москвой, они выиграли бы не только бой, но, возможно, и войну. Согласно ортодоксальным взглядам советских историков, даже если бы Москва была захвачена германскими войсками, Красная Армия продолжила бы сражаться до окончательной победы. Но известный русский военный историк Борис Невзоров решительно заявляет: "Если бы немцы взяли Москву, война окончилась бы победой Германии". Это открытый вопрос.

Посол США в Москве Аверелл Гарримэн вспоминает разговор со Сталиным после Битвы за Москву: "Сталин сказал мне, что немцы совершили большую ошибку. Они наступали по трем направлениям - на Ленинград, на Москву и на юг. Сталин сказал, что если бы они сосредоточили усилия на Москве, то могли бы взять ее, а Москва была нервным центром всей страны, и было бы очень трудно проводить крупномасштабные операции в случае потери Москвы... Поэтому Сталин сказал, что Москву необходимо было удержать любой ценой".

Немцы действительно подошли очень близко к Москве. В первую неделю декабря передовые танковые части Вермахта стояли в 12 милях от Кремля. Немецкие офицеры уже могли разглядеть в бинокли здания Москвы. Тогда, 5-6 декабря 1941, Жуков начал свое контрнаступление, авангардом которого стали "сибирские дивизии" - резервы, только что прибывшие с советского Дальнего Востока, в том числе соединения, которыми Жуков командовал на Халхин-Голе. Используя ту же общевойсковую тактику, отработанную на Халхин-Голе, но в куда больших масштабах, Жуков отбросил немцев почти на сотню миль от Москвы. Это было критическое усилие. И решающий вклад внесли резервы с Дальнего Востока. Британский министр иностранных дел Энтони Иден, посетивший Москву тогда, вспоминал, как Сталин сказал ему: "причиной успеха были свежие подкрепления".

Через день после того, как Жуков начал свое контрнаступление, Япония атаковала Перл-Харбор. Германия объявила войну США. Так американцы были втянуты в войну на Тихом Океане и в Европе. Это была решающая неделя войны - неделя, которая станет роковой для Оси.

Однако, если бы военные лидеры Японии в 1941 все еще сохраняли бы свое пренебрежительное отношение к Красной Армии, которое преобладало у них до Номонхана, все могло бы повернуться по-другому. Если бы японцы в июле или августе 1941 решили наступать на север, возможно, это привело бы к разгрому Советского Союза. Японцам даже не было необходимости одерживать быструю победу; одно лишь открытие нового фронта на Дальнем Востоке не позволило бы Сталину перебросить под Москву 18 дивизий, 1700 танков и 1500 самолетов. Экономический вклад советского Дальнего Востока в военные усилия Советского Союза также был значительным, особенно в свете массовой эвакуации промышленности из западных регионов СССР в 1941. Грань между победой и поражением Красной Армии под Москвой была очень тонка. Решительное японское наступление на востоке могло бы изменить баланс в сторону поражения СССР. Многие военные аналитики, включая советских генералов, утверждают, что СССР осенью-зимой 1941 не пережил бы войну на два фронта.

В 1941 генерал-майор Аркадий Казаковцев, заместитель начальника штаба Дальневосточного фронта, признался своему товарищу генералу Петру Григоренко: "Если японцы вступят в войну на стороне Гитлера... наше дело безнадежно". Кроме того, если бы Япония напала на СССР в 1941, она не смогла бы напасть на США. Вероятно, тогда США пришлось бы вступить в войну значительно позже, в условиях еще менее благоприятных, чем зимой 1941-42. Если бы Советский Союз был разбит той зимой, удалось бы тогда сломить господство нацистов над Европой?

Как мы видели в предыдущей главе, поражение у Номонхана произвело на японцев глубокое впечатление. О нем хорошо помнили в японском Генштабе в 1941, и это был один из факторов, повлиявших на решение Японии не присоединяться к Германии в нападении на Советский Союз. Это решение не было неизбежным. Мог быть выбран другой вариант, ход войны изменился бы, и - если бы СССР был разбит в 1941-42 - изменилась бы мировая история.

Отвечать на вопрос "что если...?" означает строить предположение за предположением. И чем больше предположений, тем менее убедительными они выглядят. Цель этой книги - не пытаться переписать историю Второй Мировой Войны, но обосновать точку зрения, что Номонханский инцидент действительно был поворотным пунктом, или, если сказать более скромно, значительным, но часто недооцениваемым фактором в исключительно важной последовательности событий.

Номонхан и "ограниченная война"

С 1945 года произошло множество конфликтов, которые можно назвать "ограниченными войнами". Если не пытаться дать слишком развернутое определение, "ограниченная война" понимается здесь как международный военный конфликт с вовлечением сил стратегического масштаба на значительный период времени, в котором как минимум одна из сторон воздерживается от того, чтобы полностью использовать весь свой военный потенциал. Подразумевается также, что цели участников конфликта должны быть ограниченными. Таким же образом, чтобы ограниченная война оставалась ограниченной, как минимум одна из сторон должна быть готова принять компромиссное соглашение; в противном случае война неизбежно примет характер эскалации или будет продолжаться бесконечно.

Со времени Корейской Войны 1950-53 много написано об ограниченной войне и о возможностях ограниченной войны между великими державами. Большая часть этих работ является теоретической, учитывая небольшое число ограниченных войн между великими державами в современности. Стоит отметить, что Номонханский инцидент был первым случаем ограниченной войны между великими державами в современной истории (после Наполеоновских войн). Он представляет собой поучительный пример характера ограниченной войны.

Одним из наиболее интересных аспектов Номонханской инцидента является необычное противопоставление военной и гражданской власти в контроле над принятием решений. Никогда в современной истории военная элита великой державы не была так жестко подчинена политическому руководству, как Красная Армия в конце 1930-х после репрессий. Япония же напротив, была наиболее близка к настоящей военной диктатуре. Во время советско-японских конфликтов 1937-39 эти две страны были противоположностями - двумя крайними вариантами борьбы за власть между военной и гражданской элитами. Таким образом, советско-японский конфликт может быть примером оценки относительной практичности военной и гражданской власти в принятии решений в ситуации ограниченной войны.

В инциденте на Амуре в 1937 СССР пытался придерживаться принципа суверенитета над островами, относительно которых проходит изменившийся главный фарватер реки, что дало Маньчжоу-Го и Японии право убедительно претендовать на острова. Этот принцип был значимым главным образом в отношении к стратегически важному острову Хэйсяцу, находившемуся поблизости от Хабаровска. Обе стороны придерживались принципа "око за око", что привело к обстрелу японцами трех советских бронекатеров 30 июня. После этого 6 июля Квантунская Армия оккупировала спорные острова в нарушение дипломатического соглашения, достигнутого днем ранее в Москве. На следующий день, 7 июля 1937 произошел инцидент на мосту Марко Поло. Узко военная оценка ситуации советским командованием требовала бы силового ответа на Амуре для поддержания советского суверенитета над островами и престижа Красной Армии. И этот советский силовой ответ на маньчжурской границе был бы одной из немногих вещей, способных отвлечь Японию от полномасштабной войны с Китаем. Политическое руководство в Москве предпочло иной курс, решив отступить на Амуре, чтобы не отвлекать Японию от эскалации войны с Китаем. Это был дальновидный расчет Сталина, благодаря которому баланс сил на Дальнем Востоке фундаментально изменился в пользу СССР.

В Японии в 1937, где военные уже захватили значительную власть, но все еще не полностью контролировали страну, эту ситуацию видели по-другому. Хотя формально Япония "выиграла" в Амурском инциденте, он выявил серьезные разногласия в отношениях между локальными и центральными военными властями. Квантунская Армия была возмущена тем, что воспринимала как вмешательство Генштаба в ее локальные полномочия - это было предвестие вражды между штабом Квантунской Армии и Генштабом, что внесет свой вклад в Номонханскую катастрофу. Еще более важно правильно интерпретировать исход Амурского инцидента. Отступление советской стороны перед японским применением силы было расценено японцами как признак слабости, проверка советских намерений и возможностей, повлиявшая на японскую политику относительно Китая после инцидента на мосту Марко Поло. Японцы сделали вывод: Советского Союза можно не бояться.

После начала войны с Китаем японские военные лидеры продемонстрировали исключительную негибкость в отношении планов против СССР. Многие полагали, что их советский противник останется таким же боязливым и нерешительным, как в начале 1930-х, несмотря на более глубокую вовлеченность Японии в войну с Китаем. Другие, лучше понимавшие, что война с Китаем истощает силы японской армии, считали, что именно поэтому Япония должна проявлять "твердость и решительность" в отношениях с Москвой, чтобы советская сторона не увидела признаков слабости. Именно относительно осторожный полковник Инада разработал план "разведки боем" силами 19-й дивизии генерала Суэтаки у Чжангуфэна, чтобы проверить намерения советской стороны перед началом японского наступления на Ухань.

В Чжангуфэнском инциденте обе стороны продемонстрировали значительную сдержанность, чтобы не допустить серьезной эскалации конфликта. Японцы воздержались от того, чтобы направить подкрепления 19-й дивизии, несмотря на ее растущие потери, а советская сторона не стала географически расширять конфликт, несмотря на то, что местность в районе Чжангуфэна была неблагоприятной для наступательных действий. Это отличный пример того, как обе стороны конфликта стараются, чтобы конфликт остался ограниченным. Но и здесь советское политическое руководство заслуживает более высокой оценки. Идея полковника Инады о "проверке намерений СССР" подвергалась критике за неудачное для этого время (значительная часть японской армии в Китае уже была задействована в Уханьской операции) и неадекватную подготовку на тот случай, если СССР на этот раз ответит крупномасштабным наступлением. Хотя местность у Чжангуфэна благоприятствовала оборонительным действиям генерала Суэтаки, общая стратегическая обстановка была не в пользу Японии, что, вероятно, понимали в Москве. Советская сторона более точно оценила ситуацию, и приложила лишь столько военных усилий, сколько требовалось, чтобы заставить японцев отступить, но не столько, чтобы заставить их попытаться заключить перемирие с Чан Кайши и перебросить все силы против СССР.

Год спустя, во время Номонханского инцидента, в политике Токио уже полностью господствовали военные. В ходе этой четырехмесячной ограниченной войны, случившейся в период дипломатического кризиса в Европе, превосходство советского политического руководства над японским военным руководством проявилось наиболее решительно. В мае и июне 1939 центральные власти в Токио, занятые войной в Китае, мало уделяли внимания Номонханскому конфликту, оставив его на усмотрение Квантунской Армии. В Москве же пристальное внимание к инциденту было проявлено на высшем уровне уже на третью неделю конфликта.

От начала и до конца командование Квантунской Армии рассматривало Номонханский инцидент как изолированное событие, потенциально опасную советскую провокацию, которую лучше придушить в зародыше. Когда Квантунская Армия попыталась достигнуть "локального решения", оно заключалось в том, чтобы уничтожить силы противника в районе пограничного инцидента, решив тем самым проблему. Решившись на эскалацию масштабов и интенсивности конфликта, командование Квантунской Армии было почти до грани одержимости озабочено вопросами чести и престижа, абсолютно не замечая международного аспекта проблемы. В штабе Квантунской Армии не смогли даже провести более масштабную оценку ситуации, в которой стала бы очевидна стратегическая слабость Японии в противостоянии с СССР. Вместо этого штабные офицеры Квантунской Армии, продемонстрировав чрезвычайную узость мышления, сосредоточились на Халхе, не замечая иных факторов, которые в конечном счете сокрушили их. В ходе этого кризиса политические власти в Токио не могли, а военные не хотели установить эффективный контроль над действиями Квантунской Армии, пока не стало слишком поздно.

Но советское политическое руководство, хорошо помня высказывание Клаузевица о том, что война есть продолжение политики иными средствами, понимало, что военную проблему Номонхана лучше решать в наиболее широком контексте. Советские военные действия были скоординированы с действиями политическими и подчинены им. Расчет времени был отличным, так что августовское наступление Жукова имело двойной успешный эффект. И даже в момент победы политическое руководство полностью сохраняло контроль над Красной Армией. Не было опьянения победой, ни попыток развить наступление дальше, ни мстительного - и с военной точки зрения, возможно, оправданного - преследования разбитых японских войск на маньчжурской территории. Вместо этого 1-я армейская группа Жукова остановилась на границе, на которую претендовала МНР. Полковник Инада в связи с этим отметил: "Квантунская Армия объявила своей политикой "не вторгаться и не допускать вторжения", но фактически более последовательно этого принципа придерживался Советский Союз. Можно сказать, несмотря на то, что они наши враги, их сдержанность достойна похвалы".

Цудзи Масанобу в 1950, лишь спустя несколько месяцев после того, как получил амнистию за военные преступления, предложил следующее объяснение - наполовину извинение, наполовину оправдание - событий Номонханского инцидента:

"Когда я без предвзятости сравниваю мнение штаба Квантунской Армии, имевшего дело с Номонханским инцидентом только с точки зрения Маньчжоу-Го, и Генштаба, рассматривавшего инцидент с глобальной точки зрения, я должен признать, что мы могли бы действовать более мудро, если бы больше сохраняли хладнокровие. Однако боевой командир - не математик. На поле боя, где льется кровь и ломаются кости, люди склонны реагировать более эмоционально, чем рационально. Верховному командованию стоило бы не забывать об этом, и проявлять большее понимание, отдавая приказы".

Однако самой большой ошибкой японского верховного командования в Номонханском инциденте было не отсутствие "понимания" и не вмешательство в дела Квантунской Армии, а напротив, нежелание вмешиваться и слишком бережное отношение к гордым традициям Квантунской Армии, чья независимость переросла в высокомерие и неподчинение. Сначала вследствие своей невнимательности, а позже нерешительности, японский Генеральный Штаб позволил Квантунской Армии направиться по пути к катастрофе, вопреки политике верховного командования.

Если справедливо старое высказывание о том, что война - слишком серьезное дело, чтобы доверять его генералам, то Номонханский инцидент демонстрирует, что оно особенно верно для ограниченной войны, в которой по определению больше невоенных компонентов.

Эпилог

Из пяти сильнейших держав - участников Второй Мировой Войны все, кроме одной сражались на двух или более фронтах. И только США оказались достаточно сильны, чтобы завершить войну на два фронта успешно, одержав победу и в Европе и на Тихом Океане. Другие державы в такой войне терпели поражения - частичные или полные. Великобритания едва пережила кампанию 1940 в Европе, а в 1942 потеряла большую часть своих дальневосточных владений, которые были временно возвращены в 1945 только благодаря победе американцев. Армии Гитлера сражались в Северной Африке, на советском фронте и в Западной Европе, и везде потерпели поражение. Япония сражалась на Тихоокеанском ТВД против США, на китайском фронте, в Индии и Бирме, и, как и Германия, потерпела поражение. Из "Большой Пятерки" только СССР под руководством Иосифа Сталина избежал ловушки войны на два фронта, которая в 1941-42 могла стать для него катастрофой. Это можно считать одним из величайших достижений Сталина.

На Ялтинской Конференции в феврале 1945 США добивались участия СССР в войне против Японии. До первого испытания ядерной бомбы оставалось еще 6 месяцев. По расчетам военных аналитиков США высадка на Японские острова могла бы стоить американцам потерь до полумиллиона человек. Неразбитые японские армии все еще оккупировали Маньчжурию, Корею и значительную часть Китая. США хотели, чтобы Красная Армия приняла участие в разгроме Японии. Так как поражение нацистской Германии уже не вызывало сомнений, Сталин согласился на эту просьбу Рузвельта. Заметив, что понадобится несколько месяцев, чтобы перебросить достаточные силы Красной Армии из Европы на Дальний Восток, Сталин обещал объявить войну Японии через три месяца после капитуляции Германии. Германия капитулировала 8 мая 1945. Ровно через три месяца, 8 августа 1945, СССР объявил войну Японии.

На Ялтинской Конференции ни Рузвельт, ни Сталин еще не знали точно, как будет действовать ядерная бомба, и что за два дня до объявления СССР войны Японии, 6 августа 1945, всего одна бомба уничтожит Хиросиму. 9 августа вторая бомба разрушила Нагасаки. Но всего за несколько часов до этого, спустя одну минуту после полуночи, Красная Армия начала массированное вторжение в Маньчжурию. В наступлении трех армейских групп, которым командовал маршал Александр Василевский, были задействованы 89 дивизий - 1,5 млн человек, 3700 танков и столько же самолетов. Это были закаленные в боях войска, разгромившие армию Гитлера. Этот сокрушительный удар обрушился на Квантунскую Армию, которая давно уже была далеко не так сильна, как раньше. Ее лучшие дивизии были направлены на Тихоокеанский ТВД вместе со значительной частью тяжелого оружия. На бумаге Квантунская Армия включала 24 дивизии и 12 бригад, но они были укомплектованы последними остатками мобилизационного ресурса - необученными юными призывниками и ограниченно годными солдатами старших возрастов. Из имевшихся в распоряжении Квантунской Армии 230 самолетов, только 55 были современными истребителями и бомбардировщиками. Немногочисленная бронетехника состояла в основном из легких танков и бронеавтомобилей, которые были хуже советских машин еще шесть лет назад у Номонхана. Исход этого неравного боя был предрешен. У японцев не было ни одного шанса.

Красная Армия 1945 года отработала искусство общевойскового боя в самых жестоких условиях борьбы с гитлеровскими войсками. Некоторые части Квантунской Армии оказали упорное сопротивление, но вскоре были разгромлены. Три советские армейские группы продвигались примерно по 60 миль в день, обходя некоторые японские укрепленные пункты.

В полдень 15 августа по японскому радио прозвучала речь императора Хирохито, объявившего о капитуляции Японии. Но император не произнес слово "капитуляция". Вместо этого, выражаясь на архаичном языке императорского двора, он заявил, что правительство готово принять "Декларацию союзников" и призвал свой народ проложить путь к миру и "вынести невыносимое". Лишь немногие из слушавших его понимали, что имеется в виду Потсдамская декларация от июля 1945, в которой союзники изложили условия капитуляции Японии. Некоторые подумали, что император призывает к дальнейшим жертвам ради защиты родины. Когда трансляция речи закончилась, диктор попытался пояснить, что император говорил именно о капитуляции Японии.

Не все японские военные согласились принять капитуляцию. Генштаб не сразу передал Квантунской Армии приказ о прекращении огня. Связь работала плохо, и некоторые части Квантунской Армии получили этот приказ гораздо позже. Некоторые офицеры решили проигнорировать его. Разрозненное сопротивление японских войск продолжалось, как и советское наступление. Последний укрепленный пункт Квантунской Армии в районе Хутоу был взят 22 августа. Спорадические стычки продолжались до 30 августа. Тем временем Красная Армия вошла в северную Корею и высадила десанты на южном Сахалине и Курильских островах, выполняя приказ Сталина - вернуть территории, потерянные в 1905 году.

К концу августа военные действия были окончены. 2 сентября 1945 на борту американского линкора "Миссури" в Токийском заливе генерал Дуглас МакАртур принял капитуляцию Японии. С японской стороны капитуляцию подписали министр иностранных дел Сигэмицу и начальник Генерального штаба генерал Умэдзу. Со стороны союзников подписали МакАртур, адмирал Нимиц и представители союзных держав. Представителем СССР был генерал-лейтенант Кузьма Деревянко.

Осенью 1945 около 600 000 японских солдат отправились в советские трудовые лагеря. Около 200 000 из них работали на строительстве Байкало-Амурской магистрали - железной дороги, параллельной Транссибирской, но проходившей значительно севернее. До 70 000 японских пленных умерли в лагерях от болезней, плохих условий и истощения, большинство из них умерло зимой 1945-46. Возвращение японских пленных на родину началось в 1946, достигло максимума в 1947-48 и продолжалось до 1956.

Советское командование передало большую часть трофейного японского оружия китайским коммунистам. Советские оккупационные власти в Маньчжурии также способствовали укреплению позиций китайских коммунистов в этом регионе. Эти меры во многом способствовали победе сил Мао Цзе-Дуна над националистами Чан Кайши и созданию коммунистической Китайской Народной Республики в 1949.

Капитуляция Японии, подписанная 2 сентября 1945, не была мирным договором. Япония заключила отдельные мирные договоры с державами-победителями - но не с Советским Союзом. Этому помешали вопросы о репатриации пленных, правах на промысел рыбы и территориальные вопросы. Между Японией и Советским Союзом и государством-правопреемником СССР - Российской Федерацией - так и не было заключено формального мирного договора. Оккупация Россией островов, которые в России называют Южными Курилами, а в Японии - Северными территориями, продолжает отравлять отношения между двумя странами и по сей день.

Взято из Флибусты, flibusta.net