### Игорь Ходаков
Белое солнце России. Белая армия и Православие

> © Издательство «ДАРЪ»

> ©Ходаков И.М.

> Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви

> № ИС 11-104-0370

### Предисловие

> Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

> > (Ин. 15,13)

…В Гражданской войне у каждого была своя правда: белая и красная. У тех и других встречались героизм и жестокость. Братоубийственная Смута отмечена красным и белым террором – в равной мере страшным и беспощадным с обеих сторон.

И если раньше демонизировали белых и восхваляли их противников, то теперь зачастую все наоборот: большевики – это едва ли не исчадия ада, а белые – рыцари без страха и упрека. Конечно, такой взгляд на Гражданскую войну лишен объективности и способен только запутать молодое поколение.

В братоубийственной Смуте надо видеть страшную трагедию России, а не заниматься идеализацией одних и уничижением других. И вообще, пора прекращать Гражданскую войну, и по сей день не стихающую в наших умах и сердцах. Хватит уже искать правых и виноватых. Нужно, как когда-то сказал известный писатель Александр Проханов, собрать кости красных и белых, похоронить их в братской могиле, устроить поминальную тризну и великое целование. Следует наконец примириться, начать строить новую Россию, в которой больше не будет Гражданской войны…

Подобного рода рассуждения весьма популярны в либеральной среде и, на первый взгляд, кажутся убедительными. Но справедливы ли они, несмотря на свою внешнюю привлекательность? Полагаем, не справедливы, потому что в мире есть Бог и его противник, а значит, есть добро и зло, потому что те, кто делают подобные заявления, либо невежественны, либо сознательно лгут, ибо пытаются оправдать зло, быть может, самое страшное когда-либо царствовавшее на земле, – большевизм. И странно слышать рассуждения из уст людей, пытающихся поставить знак равенства между красным и белым террором. Их масштабы попросту несоизмеримы. Еще задолго до фашистской агрессии Россия узнала, что такое большевистский концлагерь и уничтожение беззащитных женщин, детей, стариков ядовитыми газами.

Приведу слова видного большевистского деятеля Овсея-Гершен Ароновича Радомысльского (более известного под кличкой Зиновьев), произнесенные им в 1918 году: «Мы должны увлечь за собой тридцать миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить – их надо уничтожить»[1].

И убивали! Организованные советским государством массовые расстрелы начались сразу после покушений на Урицкого и Ленина.

Спрашивается, у нас что, было семьдесят миллионов эксплуататоров? Большевики призывали уничтожать людей ради воплощения в жизнь абстрактных и, как показал отечественный опыт, ложных принципов коммунистической идеи. Их преступные распоряжения претворяли в жизнь опьяненные безраздельной властью над людьми рядовые исполнители, которые убивали нередко по привычке, из-за нелюбви к «контре», причем, как это ныне документально установлено и хорошо известно, они методично уничтожали представителей всех сословий.

Приведу один из самых ярких примеров большевистского безумия и расчеловечевания личности. Розалия Залкинд. Она более известна как Землячка, но мало кто знает, что она имела и другую, более выразительную и соответствующую ее образу кличку – Демон. Она и была демоном, вместе с Белом Куном расправляясь с оставшимися в Крыму офицерами. Помните страшный эпизод из фильма «Адмиралъ», в котором матросы топят офицеров, привязывая камни к их ногам? Это идея товарища Демон, и это же чем-то напоминающее человека существо изрыгнуло по отношению к приговоренным офицерам: «Жалко на них тратить патроны, топить их в море». Долго потом еще жители Крыма видели сквозь чистую морскую воду рядами вертикально стоящих мертвецов.

В Крыму уже после эвакуации белых было расстреляно – в буквальном смысле скошено из пулеметов – примерно 52 тысячи офицеров. Убивали не только белых, уничтожали вообще всех подряд…

Воплотившийся в облике Залкинд сатана наглядным образом продемонстрировал смысл произнесенных апостолом Петром слов: противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить (1 Пет. 5, 8)

И Залкинд-Демон – не аномалия, а уважаемый коммунистический деятель, чьи «заслуги» отмечены двумя орденами Ленина и орденом Красного Знамени. Впрочем, тем, кто считает мои слова эмоциональным преувеличением, рекомендую посетить Бутовский полигон[2], на земле которого захоронено свыше двадцати тысяч расстрелянных, ни в чем не повинных людей.

Их убили просто так, ни за что. Вот родился, к примеру, человек, вырос, стал священником, всю жизнь служил Богу, а его за это взяли и расстреляли. Бред? Для нормальных людей – да, а для коммунистов это просто классовая борьба.

Ничего подобного белогвардейские вожди никогда не говорили и не провозглашали террор частью своей политики.

Теперь о мотивах террора. Почему чекисты, моряки-балтийцы и красноармейцы зверски расправлялись с пленными белогвардейцами? И не только с офицерами, но часто и с рядовыми? Почему «краса и гордость революции» – балтийские моряки и их коллеги-черноморцы – изощренным образом издевались над офицерами, а перед тем как убить их, нередко пытали? Ведь на кровавых полях Первой мировой офицеры не гнали солдат в бой, а вели их за собой, и поэтому процент офицерских потерь, особенно в страшный 1917 год, был несравненно выше, чем у нижних чинов. Что заставляло, скажем, подчеркнуто интеллигентного дворянина Тухачевского принимать участие в страшном и бесчеловечном процессе расказачивания в 1919 году, точнее, в истреблении целого сословия? В силу каких причин образованный и в высшей степени культурный автор двухтомного фундаментального труда по истории Гражданской войны «Как сражалась революция» Какурин в качестве начальника штаба поставил свою подпись под преступным приказом того же Тухачевского о применении газов против тамбовских крестьян? Ведь тем самым Какурин оказался в одном ряду с фашистами, среди которых было также много людей культурных и образованных, но это вовсе не мешало им бесчеловечно уничтожать мирное население. Таких вопросов можно задать множество. По сути, массовый революционный террор против офицеров начался весной 1917 года, сразу после отречения Государя, еще до начала Гражданской войны, а первые убийства произошли на Балтийском флоте уже в первых числах марта, причем многие офицеры являлись, в отличие от Ленина и его окружения, в полном смысле этого слова выходцами из народа. Напомню, что Деникин был сыном бывшего крепостного, Алексеев – солдата-сверхсрочника, Корнилов – простого казака. Все они своим трудом проложили себе путь на вершины военной иерархии. Но ведь не только Тухачевский с Какуриным повинны в геноциде собственного народа. Они, скорее, исключение из правил, поскольку мобилизованные в Красную армию и находившиеся под жестким контролем комиссаров военспецы все-таки старались избегать расправы над белогвардейцами. Однако тысячи русских солдат, крестьян в шинелях, осуществляли преступные замыслы большевиков, убивали офицеров, грабили мирное население.

Так почему же нижние чины, простые русские люди, оказывались нередко столь беспощадными к пленным офицерам? Думается, ответ на этот вопрос требует отдельного исследования. Тем не менее некоторые причины солдатской жестокости все же следует назвать. Для этого позволим себе обратиться к воспоминаниям одного из белогвардейских офицеров Виктора Ларионова. На исходе семнадцатого года он пробирался из Питера на Дон. «После Москвы, в другом поезде, стало свободнее, нам удалось в вагоне пробиться до уборной. Около нее мы обосновались с рослым, здоровым красногвардейцем… он начал нам рассказывать о своем участии в подавлении восстания в Москве в составе Красной гвардии. Он сообщил, что в Кремле собственноручно заколол нескольких кадетов. "Такие малолетние, а вредные"… Он искренне считал, что сделал хорошее и законное дело»[3].

Вот так: братоубийственная война еще не началась, белая контрразведка находится только в стадии становления, а красногвардеец уже гордится убийством подростков. Еще одна зарисовка из мемуаров Ларионова: «Под утро я проснулся от радостного хохота. Оказалось, что какой-то неопрятный пожилой человек, одетый в солдатскую шинель, сидевшую на нем как на корове седло, при свете огарка читает сгрудившимся солдатам гнусную книжонку "О любовных похождениях императрицы с Распутиным". В особо "пикантных" местах он повышал голос до визга. Солдаты с упоением слушали самозванца-агитатора».

Думается, приведенные цитаты свидетельствуют об одной из причин революции и бесчеловечного отношения солдат к белогвардейским офицерам: забвение Бога и евангельских заповедей породили нравственную деградацию если не целого народа, то значительной его части. Мерзкие сплетни о Распутине, зарождавшиеся в придворно-интеллигентских кругах, быстро доходили до обывателя и в его среде распространялись, дискредитируя не только семью монарха, но и российское образованное общество и широкие слои населения. И вот эти терявшие человеческий облик солдаты бывшей Императорской армии, мобилизованные в Красную армию или добровольно шедшие служить в ЧК, лишенные нравственных ориентиров и оказавшиеся во власти низменных инстинктов, расправлялись с пленными белогвардейцами, грабили мирное население.

Большевики же со своим лозунгом «грабь награбленное» только пробуждали эти темные инстинкты толпы, о чем свидетельствует печально известная деятельность комбедов. И, увы, – это страшная и горькая правда – большевистская власть не была инородной, как многие считают, она была в полном смысле народной!

Об этом еще в 1930 году писал видный либеральный деятель России Василий Маклаков (1869–1957): «Озираясь назад на большевиков, я все-таки скажу, что в некоторых отношениях это было самое национальное русское правительство, все дурные черты русского народа, т. е. черты, распространенные в массах, в глубине души каждого человека, все соответствовали той власти, которая в России водворилась. В народе были привычки рабства, подчинения силе и приказу. Большевизм этим привычкам соответствовал, и … тем, что он, во-первых, приказывал и доставил радость послушания; и тем, во-вторых, что он давал возможность приказывать и что прежние рабы почувствовали себя господами, что им очень понравилось. Затем деспотизм вытравил из народной души понятие права, уважение к праву; отсюда неудержимая страсть русского народа к поравнению по низшему уровню, ненависть ко всему тому, что выше этого уровня, и радость от того, что люди, чье право не признавали, могут и сами не признавать его у других. Все эти черты народной психологии нашли свое отражение в большевистской власти и ее практике»[4].

Помните «Интернационал»? «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…» А нет ничего страшнее восставших рабов, вдруг сделавшихся господами. Торжество грядущего хама… Об этом ведь предупреждал Достоевский. И еще Константин Леонтьев, писавший о превращении русского народа из народа-богоносца в народ-богоборец. Так оно и вышло, а неразумные люди назвали Леонтьева реакционером и забыли о нем.

На наш взгляд, Маклаков очень точно сформулировал механизмы, провоцировавшие жесткость красноармейцев к мирному населению и белым. Рухнули империя и ее законы, человек с ружьем вдруг почувствовал свою безнаказанность. Вчера еще забитый и малокультурный солдат с неизжитыми полуязыческими и суеверными пережитками в голове или полуграмотный рабочий вдруг стали полноправными хозяевами жизни других людей. И не чувство сострадания к побежденному противнику, а жажда причинять боль и зло, стремление унижать и убивать стали доминантой поведения тысяч простых вооруженных русских людей, вскоре мобилизованных в Красную армию. Такова горькая реальность братоубийственной войны.

Теперь о внутренних механизмах белого террора. Выше было уже сказано о развязанном солдатском терроре против офицеров. И вот многие из них с надломленной войной и издевательствами собственных солдат психикой, потрясенные позорными условиями Брестского мира, вступали в ряды Белой армии. Да, не раз случалось, что пленных красноармейцев, служивших у коммунистов офицеров, белые беспощадно расстреливали.

Но можем ли мы, люди XXI века, судить тех, кто в годы Гражданской войны вступил в неравный бой с большевизмом, публично отрицавшим все, что дорого для каждого нормального русского человека: его историю, культуру, религию? Возможно, нам возразят: вооруженная борьба с красными – это одно, а грабежи мирного населения и расстрел пленных – другое. Грабежи мирного населения не оправдываем, но скажем о другом. Думается, для многих офицеров большевики, начиная от комиссаров и заканчивая рядовыми красноармейцами, являлись (часто справедливо) олицетворением зла, страшной силой, отнявшей у них Родину, друзей, семью. И многие психически надломленные белогвардейцы не могли вести себя адекватно по отношению к жестокому противнику. Белогвардейский генерал Антон Туркул описывает в своих мемуарах следующий случай. В полку, которым он командовал, служил его двоюродный брат Павлик, совсем еще мальчик, учившийся до революции в Одесском кадетском корпусе. На исходе декабря 1919 года, когда белые отступали на юг, Туркул отправил брата к тете на отдых. С ним поехали в тыл несколько женщин и офицеров. По дороге на них напали красные. Позже Туркул вспоминал: «Наши офицеры, женщины и Павлик были запытаны самыми зверскими пытками, оглумлены всеми глумлениями и живыми спущены под лед. Хозяйка дома, у которой остановился Павлик, рассказала мне, что "того солдатика, молоденького, статного да сухопаронького, партизаны обыскали и в кармане шинели нашли новенькие малиновые погоны подпоручика". Тогда его стали пытать»[5].

Или вот еще пример, приведенный в воспоминаниях князя Евгения Трубецкого: «Офицер-доброволец, расстреливавший сотни, иногда до расстрела пил чай со своей жертвой. В основе этого спорта – жажда мести: несчастный мстил большевикам, которые на его глазах надругались над его невестой».

И таких страшных примеров более чем достаточно. Психологический надлом был неотъемлемой частью существования белогвардейцев и нередко находил выход в жестокости по отношению к пленным и мирному населению.

Представьте себе, что в некоем городе появился человек, с точки зрения которого для «счастливого завтра» необходимо несколько подсократить число горожан. Он находит сподручных и начинает методично убивать мирных жителей. Придя в себя, население города переловило преступников, но не стало сдавать их в милицию, а жестоко расправилось с насильниками. В глазах закона обе стороны совершили преступление, но очевидно, что мотивы у них были разные, поэтому нельзя ставить на одну доску жестокость обеих сторон. Ведь одни убивали по идейным соображениям и потому, что им нравилось это делать; те же, кто потеряли родных и близких, оказались просто не в состоянии совладать с собственными чувствами и подавить в себе жажду мщения. Представляется, что по-человечески последние заслуживают если не оправдания, то понимания.

Нам бы хотелось обратить внимание читателя на психологические причины беспощадного отношения многих белогвардейских офицеров и казаков к мирному населению. Казаки, кстати, настолько хорошо запомнили ужас санкционированного Лениным и Свердловым красного террора, что во время Великой Отечественной войны, в 1942 году, десятки их тысяч «…бросили свои станицы и ушли вместе с немецкими войсками»[6].

Так и не стала за двадцать лет для донцов советская власть своей, и это говорит о многом. Да, Гражданская война – грязное дело, но это не значит, что в ней не было правых и виноватых. Большевистские лидеры призывали и приказывали убивать ради воплощения в жизнь утопических идеалов, в значительной массе рядовые красноармейцы проявляли жестокость вследствие нравственной деградации и пробудившихся низменных инстинктов.

Белые же… Они сражались не за утраченные поместья и привилегии – у большинства из них их просто не было, – а за Родину, т. е. за тот идеал, который на протяжении столетий определял доминанту поведения многих поколений русских людей и тех, кто считал Россию своим Отечеством. В этой борьбе жестокость была неизбежна.

И никакого примирения между красными и белыми в принципе быть не может, ибо: Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром?(2 Кор. 6, 14–15). А большевики – это силы тьмы, если угодно, самые настоящие орки, слуги Велиара.

И это не преувеличение. В те страшные годы выдающийся, ныне несправедливо забытый русский философ и богослов Виктор Несмелов (1863–1937) очень точно выразил сущность коммунистической власти и ее политики, увидев в ней пламя классовой вражды, поминутно раздуваемой, вой гиен и шакалов, ищущих добычу для ссылок, тюрем, беспросветную, затяжную, перманентную духовную пургу, бесовскую свистопляску. Вой гиен и шакалов… бесовская свистопляска – точнее и не скажешь…

Или вот еще пример:

Всюду невнятица,
Сон уж не тот.
Что-то готовится,
Кто-то идет.

Эти строки принадлежат великому русскому философу Владимиру Соловьеву. Он умер за семнадцать лет до революции, но, подобно многим святым и православным мыслителям, предвидел ее наступление. Следует обратить внимание, что он писал именно: кто-то идет, подразумевая, как полагают биографы философа, под этим «кто-то» антихриста.

Выдающийся политический деятель России, воспитывавший будущего императора Александра III Миротворца, Константин Петрович Победоносцев на рубеже XIX и XX столетий говорил: «Россия – ледяная пустыня, и по ней бродит лихой человек».

А Достоевский и его «Бесы»! Бесы, а никто другой, подобно страшному вирусу, овладели вдруг едва ли не целым народом. Собственно, на свою бесовскую сущность намекали и сами большевики, поставившие в Свияжске в 1918 году памятник Иуде, грозящему кулаком небу. Почему именно Иуда стал одним из первых коммунистических героев? «Датский писатель Галлинг Келлер, возвратившийся из путешествия по России, рассказывал, что присутствовал на открытии памятника Иуде Искариотскому. Местный совдеп долго обсуждал, кому поставить статую: Люцифер был признан не вполне разделяющим идеалы коммунизма, Каин – чересчур легендарной личностью. Потому и остановили свой выбор на Иуде, личности вполне исторической»[7].

Правда, простоял сей постамент в городе недолго. Потом его убрали, а на его месте водрузили бюст Ленина.

И именно против этого безумия, против бесов выступили белогвардейцы. Что мы знаем о них? Долгие годы нам твердили, будто Белое движение являло собой сборище кровожадных буржуев и капиталистов, мечтавших вернуть себе утраченное в результате революции добро, выпороть крестьян и перевешать рабочих. Нас учили: Деникин, Врангель, Колчак подняли оружие против собственного народа. И это, как ни странно, правда. Да, правда, но не повод к осуждению, ибо еще Зинаида Гиппиус написала:

Повелишь умереть – умрем.
Жить прикажешь – спорить не станем.
Как один, за тебя пойдем,
За тебя на тебя восстанем (курсив мой. – И.Х.).

В этих гениальных строках уместились сотни страниц мемуаров, написанных офицерами и генералами в эмиграции. Россия в своем безумии уподобилась гадаринскому бесноватому, и понадобился сеанс экзорцизма, чтобы она не бросилась, подобно евангельским свиньям, в море. Легион бесов тогда победил, но постепенно наша страна стала пробуждаться от революционного угара. Это пробуждение в сибирских лесах концлагерей, в голодных степях Казахстана было горьким и страшным…

И вот еще о чем хотелось бы сказать в преддверии книги. Ее автор убежден, что каждый историк, публицист и писатель, приступая к описанию событий XX века, непременно должен честно сказать о своем мировоззрении, симпатиях и антипатиях, понимании хорошего и плохого, добра и зла, ибо любая книга, посвященная русской истории, в принципе субъективна, а иначе и быть не может. Ведь человек пишет не о прошлом, а о своем видении его, исходя из собственного миропонимания.

Эта книга написана православным христианином, однако ни в коей мере не является официальным взглядом Церкви на события Гражданской войны. Свое отношение к большевикам, думается, автор высказал предельно ясно. На страницах книги они не случайно названы слугами Ваала[8].

И это не аллегория – это истина, ведь дьявол напяливает на свою рожу в разные эпохи разные маски, но его сущность одна: сеять в мире зло, что он делал на земле Карфагена, а спустя почти пару тысячелетий и на необъятных просторах России руками русских же людей.

Но эта книга посвящена не большевикам, а белым, их светлой памяти. Семьдесят лет мы жили в мире лжи и извращенного представления о нашей истории. Ныне же идет мучительный процесс возвращения к подлинному пониманию прошлого России. И те, кто еще недавно воспринимался в массовом сознании как олицетворение зла, предстают перед нами в новом облике. Нет, белые отнюдь не безгрешны, и их совесть обагрена кровью соотечественников, а иначе и быть не может, ибо нет страшнее войны, чем гражданская, и она никогда не велась в белых перчатках, как, впрочем, и все войны. Но белые сражались за Россию, против сил тьмы. А можно ли без Бога сокрушить Ваала? Тьму может победить только свет. И единственный подлинный духовный свет в мире можно увидеть в Православии, в Святой Церкви. Но было ли Белое движение православным? И можем ли мы называть белогвардейцев воинами Христовыми? Об этом – книга. На ее страницах полководцы и рядовые, священники Белой армии сами расскажут о себе и о Боге, о своем героическом и честном служении Православию и России, о жизни и смерти. Мы будем говорить о светлых, возвышенно-религиозных мотивах, которые привели русских людей (молодых и старых) в ряды Белого движения; поговорим и о духовных заблуждениях белогвардейцев. Но в любом случае эта книга – дань памяти (молитвенной прежде всего) тем, кто сражался и умирал за Родину и за Бога. Вечная им память.

### Колчак

> Воспарила к Богу душа раба Его Александра сына Васильева, 46 лет. Но принял ли Господь ее в Свои блаженные угодья и успокоил или определил на вечные муки – не прояснится для нас никогда.

> > Юрий Власов, русский писатель

…Безмятежная луна, иногда пропадавшая в медленно плывущих серых облаках, навевала спокойствие. Она освещала серебристый снег под ногами и толстый лед извилистой речки Ушаковки. Такой тихой и морозной ночи он не помнил давно, что-то далекое – из детства – смутно приходило на память. Что – он никак не мог вспомнить. Его взгляд машинально упал на догоравший окурок, он на секунду закрыл глаза. «Господи, – пронеслось в его голове, – ведь это какой-то сон. И сейчас он кончится…»

Приглушенные голоса палачей вернули в реальность. Она уже не казалась страшной – он был готов к смерти, бросил недокуренную папиросу, повертел в руках серебряный портсигар, беззлобно посмотрел на освещенные луной серые фигуры в полушубках, швырнул портсигар им под ноги:

– Пользуйтесь, ребята.

Рядом слышалось тяжелое и неровное дыхание. Хотелось сказать: «Да успокойтесь же вы, Виктор Николаевич».

Он промолчал, снова на секунду закрыл глаза, прочел про себя: «Прости, Господи, согрешения вольные и невольные… и укрепи… и не оставь».

Стоявший поодаль маленький квадратный человечек со смешной фамилией Чудновский и библейским именем Самуил шепотом произнес, обращаясь к подельнику, то бишь командиру революционного взвода:

– Пора.

Он выпрямился, застегнул подбитую мехом шинель на все пуговицы.

«Слава Богу, пальцы не дрожат!» – подумалось ему.

– Может быть, хотите, чтобы вам завязали глаза? – поинтересовался Чудновский.

– В этом нет необходимости, – он ответил за двоих и с удовлетворением заметил, что его голос звучит спокойно.

– Может быть, у вас есть последняя просьба? – вновь поинтересовался маленький человечек, переминаясь от холода с ноги на ногу.

– Передайте мое благословение жене и сыну.

Освещенный луной и нелепо смотревшийся на фоне этой почти рождественской ночи отряд выстроился в неровную линию и вскинул винтовки.

Один из палачей произнес слегка охрипшим и не привыкшим командовать голосом:

– Взвод, по врагам революции – пли!

Он вдруг как-то отчетливо ощутил на груди нательный крестик. И еще перед его мысленным взором предстала она. Такой, какой он увидел ее в первый раз. Ее голос прошептал: «Мы обязательно встретимся…»

Он был спокоен, и ему даже показалось, что он улыбнулся – ведь смерти нет. В ту же секунду для него это стало очевидностью…

Так, без суда и следствия, злой волей кучки проходимцев были расстреляны Верховный правитель Белой России адмирал Александр Васильевич Колчак и председатель Совета министров Омского правительства Виктор Николаевич Пепеляев.

После того как Колчак и Пепеляев упали, палачи сделали еще пару выстрелов в их головы – это для верности, как обычно принято у заправских киллеров. Трупы бросили на сани-розвальни, подвезли к реке, а там, напротив Знаменского монастыря, была глубокая прорубь, из которой инокини брали воду. Командовал убийством русского адмирала и русского государственного деятеля Борис Блатлиндер. Впрочем, с такой неблагозвучной, но типичной для вождей мирового пролетариата фамилией он не пожелал войти в историю, взяв себе кличку Бурсак и даже новое имя – Иван. Спустя годы товарищ революционер оставил мемуары, в которых описал историю бессудного убийства, рассказав, что тела расстрелянных бросили в прорубь – в последнее, как выразился Блатлиндер, плавание. Почему не похоронили по-человечески, пускай без креста и молитвы, но хотя бы в земле? Но убийца объяснил потомкам причину, по которой тела были спущены в воду. Оказывается, палачи боялись, что «эсеры могли разболтать и народ повалил бы на могилу (курсив мой. – И.Х.), а так – концы в воду».

Вот так, по-уголовному, многие коммунисты в Гражданскую войну и поступали. Это и не удивительно. Ведь, в сущности, большинство из них, начиная от Ленина с Бронштейном и заканчивая последним матросом-кокаинистом, и являлись урками – по образу мыслей и внутреннему устроению[9].

Впрочем, речь в этой главе, слава Богу, не о них.

Уже после крушения СССР на месте гибели адмирала был установлен деревянный крест.

Адмирал Александр Васильевич Колчак… Пожалуй, из всех вождей Белого движения это фигура самая трагическая. В самом деле, Корнилов и Марков погибли в бою, Каппель героически умер в походе, Врангель и Деникин окончили свои дни хоть и в изгнании, но в окружении близких и родных им людей. Верховный правитель России был предан «союзниками» и расстрелян без суда и христианского погребения.

Бытует мнение, что белые генералы верили в победу над большевиками, адмирал Колчак – нет. Он предвидел, скорее, даже предчувствовал поражение контрреволюции, ощущал рок, довлевший над ним. Так это или нет, Бог знает. Мировоззрение, веру в Творца (не формально-традиционную, а подлинную) и степень воцерковленности Колчака довольно сложно определить, хотя он и оставил после себя дневники и письма, адресованные близким и любимой женщине. В какой-то степени воспоминаниями можно назвать протоколы допросов Колчака, однако тему для разговора всегда выбирал следователь, которого мало интересовали религиозные убеждения Верховного правителя. Перу адмирала принадлежат несколько книг, но они носят военно-научный характер. Изданные в советское время работы были посвящены «колчаковщине», большевистским историкам личность белого адмирала была неинтересна. В эмиграции также никто не написал серьезных научных трудов об этом человеке, если не считать работу Георгия Гинса «Сибирь, союзники и Колчак» и ряда мемуаров, среди которых была и книга французского генерала Жанена, фактически предавшего Колчака[10].

А.В. Колчак

В современной России, слава Богу, появилось фундаментальное исследование об адмирале. Это работа Ивана Федоровича Плотникова, материалы которой, в первую очередь, были использованы в этой главе. Наконец, в 2008 году на экраны вышел фильм «Адмиралъ», посвященный Верховному правителю[11].

В данной главе мы дадим лишь несколько эскизов к портрету адмирала, которые помогут составить самое общее представление о религиозном мировоззрении адмирала, а через это понять, насколько Колчак был готов (и готов ли вообще) сражаться в годы Гражданской войны за Православие.

Александр Васильевич Колчак появился на свет 4 ноября 1874 года на Обуховском сталелитейном заводе, недалеко от Санкт-Петербурга. В метрической книге Троицкой церкви села Александровского Петербургского уезда значится: «Морской Артиллерии у штабс-капитана Василия Ивановича Колчака и законной жены его Ольги Ильиничны, обоих православных и первобрачных, сын Александр, родился четвертого ноября и крещен пятнадцатого декабря тысяча восемьсот семьдесят четвертого года». Помимо Александра, в семье было две дочери – старшая Екатерина и младшая Любовь, умершая еще в детстве.

Отец будущего адмирала был кадровым офицером. Он принимал участие в Крымской войне, был ранен и захвачен французами в плен на знаменитом Мал аховом кургане. Вернувшись на Родину, написал книгу «Война и плен», на страницах которой вспоминал о своем участии в обороне Севастополя, а также очерк «На Малаховом кургане». Умер Василий Иванович за год до начала Первой мировой войны – 17 апреля 1913 года. Видимо, именно от отца Александр унаследовал склонность к военно-научной работе и, конечно, бескорыстную любовь к Родине и чувство долга по отношению к ней.

Мать адмирала, Ольга Ильинична, появилась на свет в 1855 году и принадлежала к дворянскому роду Посоховых. Через некоторое время ее семья из Херсонской губернии переехала в Одессу. Дед Александра Васильевича по матери был последним одесским городским головой. Большевики расстреляли его, уже старика, в 1920 году. Ольга Ильинична умерла, когда Александру было 20 лет.

Василий Иванович и Ольга Ильинична были людьми глубоко верующими, постарались и сына воспитать в православной традиции.

Александр Колчак начал свое образование в Петербургской классической гимназии, а завершил в Морском кадетском корпусе. Товарищи будущего адмирала не распространялись в своих мемуарах относительно религиозности Александра. Однако косвенное представление о ней все же можно составить. В тот период Александр закончил учебу вторым, хотя мог быть и первым среди выпускников. Колчак отказался от первенства в пользу своего товарища, которого счел способнее себя, и комиссия вынуждена была посчитаться с его мнением. Этот поступок может многим показаться странным и даже нелепым, с современной точки зрения – нетипичным. Однако именно он напрямую свидетельствует если и не о глубокой вере Колчака в Бога, то о его православном самоощущении и внутреннем стремлении построить свою жизнь по христианским заповедям. Ведь главный враг любого православного человека, обремененного интеллектуальными способностями и успехами в учебе, – гордыня. А Колчак, во всяком случае, в этой конкретной ситуации, побеждает ее. Думается, полученное в детстве православное воспитание, пример верующих родителей сыграли здесь не последнюю роль. Забегая вперед, отметим, что подобный поступок был не единственным в жизни адмирала: в восемнадцатом году он желал служить России и отнюдь не стремился к власти, готов был уступить ее более достойному кандидату. Это весьма отличает Колчака (как, впрочем, и других лидеров Белого движения) от большевистских вождей с их патологической жаждой власти и стремлением уничтожать (сначала политически, а потом и физически) всех своих соперников.

В 1895 году Александр получил чин лейтенанта, и началась его служба на строевых должностях Военно-морского флота. По отзывам товарищей, Колчак был чрезвычайно одаренным человеком. Молодой офицер усиленно занимался самообразованием, увлекался… индийской и китайской философией. Надо сказать, что спиритизм и мода на все восточное царствовали в то время в интеллектуально-аристократическом мире (а морские офицеры были неотъемлемой частью этого мира). Дань этому увлечению отдавали и в придворных кругах, и в мире богемы – например, Николай Гумилев. Мало кто тогда задумывался над истинной сущностью и истоками китайских и индийских – в особенности, конечно, последних – религиозных систем. Не в последнюю очередь знакомству с духовным миром Востока способствовали труды мадам Блаватской.

Быть может, если бы в руки Александра попали творения древних святых отцов-пустынников, открывающих сокровенную сторону Православия, то его интерес к Востоку мог бы быстро погаснуть. Тем более что Колчак, в отличие, скажем, от Деникина и Врангеля, был склонен к мистике и некоторой экзальтации. Чтение же святоотеческой литературы могло дать мистическому настроению будущего адмирала, так сказать, более здоровое направление, напитать его душу православным самоощущением.

Впрочем, буддистом он, слава Богу, не стал, да и с христианской литературой (правда, весьма своеобразной) был знаком, но об этом – чуть ниже.

В 1899 году Колчак получил предложение известного ученого, барона Эдуарда Толля, принять участие в первой русской полярной экспедиции. К тому времени Александр серьезно занимался наукой и без колебаний согласился. Путешествие было нелегким, и известно, что в экстремальной ситуации человек демонстрирует свои подлинные качества. Колчак их и продемонстрировал. Два года провел Толль вместе с будущим адмиралом, коротая с ним длинные вечера во время зимовок и санных путешествий. И вот какое впечатление произвел на барона этот молодой серьезный офицер и ученый: «Колчак пребывал в трудовом экстазе… гидролог (будущий Верховный правитель служил гидрологом. – И.Х.) был бодрее меня и сохранил достаточно энергии, чтобы дойти сюда, в то время как я готов был сделать привал в любом месте».

Все силы Толля были направлены на поиск неведомой Земли Санникова, но они закончились безрезультатно. Надо было возвращаться, однако барон не собирался отступать, решившись на отчаянный шаг – с небольшим отрядом он предпринял опасное путешествие. В условленное время Толль не вернулся.

Тогда на его поиски отправился Колчак – потому что этого требовал долг, потому что он с детства был воспитан в православной системе ценностей, которая учит жертвовать собой ради других. Его план спасения пропавшей экспедиции многие сочли безумием, поскольку Колчак решил отправиться на поиски Толля на весельном боте. Но иного выхода не было. Интересно, что, собираясь на поиски пропавшей экспедиции, Колчак выбрал себе далеко не самых опытных проводников из поморов, поскольку брал с собой, по понятным причинам, людей только холостых. Поиски привели Колчака к печальному выводу: Толль и его спутники погибли. Для нас же важен сам поступок молодого офицера, всегда прежде всего думавшего о долге перед Родиной, близкими, друзьями и соратниками. И никакая утонченная восточная философия с ее проповедью нравственного нигилизма и духовного эгоизма не могла поколебать внутренних христианских убеждений будущего адмирала. Думается, этот поступок показывает если и не православное мировоззрение будущего адмирала, то его христианскую душу. Пройдут годы, и Колчак, уже Верховный правитель Белой России, накануне ареста отпустит офицеров своего конвоя, спасая тем самым их жизни. Для сравнения приведем пример из жизни Наполеона. В двенадцатом году этот человек, спасая свою жизнь, бросил гибнущую армию на произвол судьбы и бежал во Францию.

5 марта 1904 года в жизни Александра Колчака произошло знаменательное событие. В стенах иркутского храма во имя святого Харлампия (в 2005 году началось его восстановление) молодой офицер обвенчался с Софьей Федоровной Омировой. Заметим, что невеста будущего адмирала обладала волевым и независимым характером. Сложным он был и у Александра Васильевича. Вероятно, это и не позволило в будущем их семье стать домашней Церковью.

В 1904 году вспыхнула Русско-японская война. Колчак добровольцем отправился на фронт – в Порт-Артур. Верность долгу и присяге, готовность умереть за Родину – вот те идеалы, которым на протяжении столетий следовало русское офицерство; идеалы, в основе которых, бесспорно, лежит православная система ценностей, воплощенная в триаде: «За Веру, Царя и Отечество». Большевики все это назовут царистскими иллюзиями и пережитком буржуазной морали, с решительностью бесноватых они начнут искоренять ее, вместе с носителями, разумеется.

Колчак отправился в действующую армию больным, у него был суставной ревматизм ног. Этот недуг Александр Васильевич приобрел во время своих полярных экспедиций – однажды он чуть не утонул в ледяной воде. Интересно, что и капитан Антон Деникин отправился добровольцем на войну с поврежденной ногой. В далекую Маньчжурию также спешили молодой красивый кавалерийский офицер Петр Врангель и талантливый казачий подъесаул Петр Краснов. Все они – на передовой, в бою – впереди своих солдат, все они храбро сражались, заслуживая ордена. Их бескорыстная любовь к Отечеству и чувство долга, их жажда подвигов во имя Родины, их молитва перед боем и христианская забота о подчиненных могут и должны служить примером для современной молодежи.

…А в это время в далекой Швейцарии никому в России не известный Ленин с поистине дьявольской энергией и мазохистским наслаждением занимался партийными склоками. Пройдет еще тринадцать лет, и это существо – думающая гильотина, – не способное любить ни Родину, ни женщину, не способное на дружбу, захватит власть в России, чтобы залить ее кровью. Свет и тьма, жизнь и нежить, добро и зло – в 1917 году им придется столкнуться в битве за Россию.

В крепости будущий адмирал начал служить под началом адмирала Степана Осиповича Макарова, вскоре трагически погибшего. Всем известен военный талант этого незаурядного человека, однако мало кто знает другое. Степан Осипович, как и знаменитый флотоводец, святой праведный воин Феодор Ушаков, был глубоко верующим и церковным человеком. Сохранилась его переписка со святым равноапостольным Николаем Японским. Адмирал никогда не уклонялся от посещения церковной службы и до конца своих дней соблюдал православные посты и святые праздники. Кроме того, Макаров – автор уникальной научной работы «Православие в Японии», изданной последний раз еще в позапрошлом столетии. Этот исторический документ проливает свет на понимание русским флотоводцем непреходящего значения христианства в сохранении целостности государства. Например, в его труде есть такие строки: «Не надо быть пророком, чтобы предсказать, что всем странам в мире предстоят еще большие внутренние бури от социальных движений. Бури эти, вероятно, будут ужасны, и нерастерзанными могут остаться только те страны, в которых религия и государство составляют одно нераздельное целое». Еще один не услышанный голос в предреволюционной России…[12]

Постоянной заботой великого флотоводца была не только боевая готовность военно-морских сил, но и возведение новых церквей. Именно после выхода в свет брошюры «Православие в Японии» по всей России начался сбор пожертвований на строительство православного храма Воскресения Христова в Токио.

Александр Колчак с большим уважением относился к адмиралу, и кто знает, может быть, если бы тогда, в 1904 году, этот человек не погиб, то жизненный путь будущего Белого вождя мог бы стать иным… Каким? Чуть позже мы позволим себе немного поразмышлять на эту тему.

За героическую оборону Порт-Артура Колчак был награжден Золотым оружием с надписью «За храбрость». Уважая его доблесть и военный талант, японское командование одному из немногих оставило плененному Колчаку оружие, а потом, не дожидаясь окончания войны, предоставило ему свободу. 29 апреля 1905 года Александр Васильевич вернулся в Петербург. В столице будущий адмирал был освидетельствован комиссией врачей, признавшей его совершенным инвалидом. К числу наград Колчака добавились орден Святого Станислава II степени с мечами (к ордену Святого Владимира IV степени, полученному ранее за первую полярную экспедицию, в 1906 году Колчаку были пожалованы «мечи»). В 1906 году мужественному офицеру вручили серебряную медаль в память о Русско-японской войне, а спустя восемь лет – нагрудный знак участника обороны Порт-Артура.

В предшествующий Первой мировой войне период Александр Васильевич активно занимался военно-научной деятельностью. Грядущее столкновение с Германией он не только предчувствовал, но и стремился к нему: «Эту войну я не только предвидел, но и желал, как единственное средство решения германо-славянского вопроса, получившего в этот период большую остроту благодаря балканским событиям». Даже после февральского переворота Колчак выступал за продолжение войны во что бы то ни стало. Думается, поэтому он и поддержал Временное правительство, поскольку оно заявило о своем намерении довести войну до победного конца.

Подобные мысли выдают в Колчаке человека с православно-имперским сознанием – в большей степени, пожалуй, даже имперским. На допросе Колчак заявил, что до революции был монархистом. Слава русского оружия, военные победы России, мечты об освобождении Второго Рима – Константинополя – от мусульман… Составной частью этих идеалов, несомненно, было и Православие, точнее – его внешняя сторона. И в этом плане Колчак оказывается ближе к рыцарю эпохи Крестовых походов, для которого важнейшим делом было не преображение внутреннего человека, а победа над врагами христианства – сарацинами. Война, с точки зрения адмирала, очищает человека, уничтожая господствующего над миром зверя. Она приобретает высший религиозный смысл, представляя собой высшую справедливость, стоящую даже выше личной жизни. Перед нами как раз рыцарское понимание войны. И если в Средневековье рыцари сражались с врагами веры, то позже, в Новое время, проливали кровь во славу своих империй. Так же мыслил войну и Колчак. Он видел в ней иррациональную основу, указывал не только на ее очистительный характер, но и отмечал, что она приносит ему подлинное счастье и радость. Странное дело: кровь и ужас войны приносят Колчаку подлинное счастье и радость. Как это объяснить и, главное, совместить с христианским устроением души будущего адмирала? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о рождении западнохристианского рыцарства, дух которого, начиная с петровских времен, был присущ и русскому офицерству, в том числе и белогвардейцам, разумеется. Проповедовавшие Спасителя миссионеры в V–VII столетиях столкнулись с непростой задачей. С одной стороны, религия любви и мира, с другой – германские племена, для которых война была образом жизни. Миссионеры быстро убедились в том, что их проповедь Христа может быть успешной только в том случае, если они будут говорить о Нем, как о Боге военной победы. И тогда Западная Церковь благословила и освятила оружие и его носителя, благословила справедливую войну. Это и привело к рождению христиан, чьей профессией была война, – рыцарей. Определенный кодекс чести, ореол романтизма оказались весьма привлекательными и для офицеров европеизированной Петром I Русской армии. Правда, образ рыцаря – защитника веры – со временем в Европе и у нас трансформировался в образ защитника империи. Да, рыцарь оставался христианином, во всяком случае, он жил в мире религиозных символов, но при этом государственное сознание стояло у него выше религиозного. Это было присуще, в общем-то, и вождям Белого движения, выступавшим под лозунгом возрождения не Святой Руси, а единой и неделимой России – идеи сугубо имперской.

Дальнейшее наше повествование о Колчаке наглядным образом покажет, что и у него государственное сознание стояло выше религиозного. Кроме того, Христос для адмирала, возможно, также оказался в большей мере Богом военной победы, нежели Богом любви, – достаточно познакомиться с приведенными выше рассуждениями будущего Верховного правителя об очистительном смысле войны.

1914 год Колчак встретил на Балтийском флоте. Благодаря его энергии и таланту германской эскадре не удалось прорваться к Петербургу. На Пасху в 1916 году он становится контр-адмиралом – самым молодым на Императорском флоте. Летом того же года его назначили командующим российскими военно-морскими силами на Черном море. Готовилась грандиозная операция по высадке русского десанта в Турции, и наше военное руководство полагало, что талантливый адмирал, как никто другой, способен справиться с этой задачей.

В годы Первой мировой войны Колчак познакомился с Анной Тимиревой[13], которую полюбил всей душой. Их чувства оказались взаимны. У Анны Тимиревой страшная судьба. Большевики обрекли ее на годы тюрем, убили ее сына, но не сломили ее дух.

Вскоре грянула Февральская революция. Хаос и анархия охватили армию и флот, а на Балтике уже лилась офицерская кровь – первой жертвой расхристанных нелюдей стал командующий Балтийским флотом контр-адмирал А.И. Непенин – его убили 4 марта 1917 года. Вечная память… На Черноморском же флоте его командующему довольно долго удавалось поддерживать порядок. Почему?

…Севастопольский цирк жужжал словно улей, в воздухе от табачного дыма и матросской брани можно было вешать топор. И вдруг в этом гаме раздался звон колокольчика:

– Слово принадлежит командующему флотом адмиралу Колчаку.

В ту же секунду в зале наступила мертвая тишина. Речь адмирала звучала красиво, а главное, он говорил на понятном для моряков языке, что умел делать далеко не каждый офицер и генерал. Он рассуждал о преданности Родине и революции, о необходимости сражаться с немцами до победного конца. Ответом на его пламенную речь стал взрыв аплодисментов. Для кого-то могут показаться странными слова Колчака о преданности революции, не совместимые, на первый взгляд, с православно-имперским сознанием адмирала. Но это не должно смущать читателя. Выше было сказано, что Петр I обожествил государство. Поэтому форма правления для Колчака была, в сущности, не так важна, как, впрочем, и для всех вождей Белого движения. Деникин ведь тоже не горел желанием бороться за монархию. Но при этом все белые генералы сражались за единую и неделимую Россию. Колчак, например, как и вообще большинство русских военных, с огромной симпатией относился к Британии, в которой, по существу, имперские идеи уживались с парламентаризмом и партийностью.

Черноморский флот поддержал адмирала, и только через несколько месяцев большевизировавшийся Севастопольский совет отстранил Колчака от командования, и он вернулся в Петроград. Спустя некоторое время Колчак получил приглашение от американской миссии прибыть в США для сообщения сведений по минному делу и борьбе с подводными лодками. Адмирал отбыл в Англию, а оттуда – в Америку. Ответив согласием на предложение партии кадетов баллотироваться в Учредительное собрание, Колчак вернулся в Россию, но октябрьский переворот задержал его в Японии до сентября 1918 года. Дальнейшие события хорошо известны. В ноябре 1918 года Александр Васильевич приехал в Омск, где ему предложили пост военного и морского министра в правительстве эсеровской Директории. Спустя две недели белые офицеры совершили переворот, провозгласив Колчака Верховным правителем России. Это событие и стало началом его крестного пути.

Сам же адмирал и не думал о власти, он планировал пробираться на юг – в Добровольческую армию – и даже представить себе тогда не мог, что уже весной 1919 года ее командующий генерал Деникин признает его Верховным правителем России. Интересно, что еще накануне омского переворота Колчак прямо заявлял, что считает Михаила Васильевича Алексеева, если он еще жив, Верховным главнокомандующим. И если Деникин является его преемником, то он готов признать его власть над собой. К Деникину Колчак относился с большим уважением. Изначально адмирал не желал принимать титул Верховного правителя, полагая достаточным звание Верховного главнокомандующего. Но его окружение настояло на этом.

Итак, мы подходим к очень важному вопросу: насколько православным было мировоззрение Колчака, когда он стал Верховным правителем? Оказался ли он готов и считал ли необходимым не на официальном уровне, а исходя из внутреннего самоощущения воспринимать борьбу с большевиками как крестовый поход? Ведь адмирал не мог не видеть богоборческого и, прямо скажем, сатанинского характера советской власти, ее нравственного уродства.

Есть свидетельства о чтении адмиралом знаменитых в то время «Протоколов сионских мудрецов» и его антимасонских взглядах. В этом – внешняя сторона религиозности Колчака. Выше мы уже упоминали о том, что Александр Васильевич желал войны с Германией и недаром он назвал Брестский мир проклятым и предложил свои услуги британской короне – он хотел сражаться даже, по его собственным словам, простым солдатом на фронте. Перед нами даже не только рыцарское понимание войны, но и в некотором смысле самурайское. И это не удивительно. Оказавшись в Японии, адмирал сторонился русского общества, бежавшего от войны и революции. С точки зрения Колчака, военная победа над Германией – единственный путь к благу России. В самом деле, разгромив тевтонов, Российская империя может объединить под своей рукой все славянские народы (о необходимости этого Колчак писал еще накануне Первой мировой войны). Даже в революционные дни Колчак говорил, что успешная наступательная война не позволит большевикам овладеть массами. И в этом весь адмирал. В Японии он бродил по самым отдаленным кварталам Токио, желая найти старинный клинок, причем сделанный в XII веке фамилией Майошин. Почему? На этот вопрос ответил сам адмирал в одном из писем Анне Тимиревой: «…каждый уважающий себя самурай, когда приходилось прибегнуть к харакири, проделывал эту операцию с инструментом работы Майошин. Клинки Майошин – действительно сама поэзия. Они изумительно уравновешены и как-то подходят к руке… перед моими глазами прошли десятки великолепных старых клинков, и надо было сделать большое усилие, чтоб удержаться от покупки, но я купил клинок Майошин и никакой другой…»[14]

…На душе было тяжело и неспокойно, неопределенность положения, казавшаяся трусливой русская эмиграция, забившая все здание токийского консульства и не желавшая продолжения войны. «Шкурники, болваны, вот из-за таких и гибнут империи», – в который раз с раздражением подумал о них адмирал. Он понял, что вновь нужно прибегнуть к испытанному лекарству от тоски, которое в последнее время действовало безотказно. Он подвинул кресло поближе к камину, взял в руки клинок работы Майошин, сел, слегка прикрыл глаза. При свете горящих углей в танцующем пламени отражалась блестящая поверхность клинка с тусклым матовым лезвием и волнистой линией сварки стали и железа. Колчак неотрывно смотрел на оружие, картина завораживала и, главное, успокаивала. Постепенно все забывалось, и он погружался в странное для него состояние – точно полусна, какого-то транса, о котором не раз читал в книгах индийских мудрецов, и странное непередаваемое блаженство наполняло его сердце, блаженство, которое, как казалось Колчаку, может испытывать только настоящий воин. Какие-то тени, едва уловимые, появились на поверхности клинка, который точно оживал, наполнялся скрытой в нем внутренней силой. Он подумал: «Быть может, в этом оружии действительно, как говорят японцы, живет душа воина». Впрочем, размышлять ни о чем не хотелось…

Так незаметно пролетело несколько часов, после которых адмирал почувствовал себя совершенно умиротворенным. Он скинул китель и лег спать.

Сложно представить подобную картину с приземленным Деникиным или энергичным, не склонным к подобным созерцаниям Врангелем. Оба они находили утешение в трудные минуты в молитве (Деникин еще в написании книг и рассказов). Иными словами, оба генерала пытались осмыслить, понять причины своих военных неудач, оставив нам свои мемуары, на страницах которых нередко можно увидеть христианское понимание свершившихся в России событий. Колчак же… Нетрудно увидеть в нем подлинного воина и идеалиста, склонного к жизни в мире иллюзий. Об этом, собственно, и писали те, кто лично общался с Верховным правителем (особенно много на эту тему говорил в своих мемуарах барон Будберг).

Еще надо сказать, что сакральное отношение к оружию было характерной чертой и европейского рыцарства, и самураев. Кстати, присущая самураям личная скромность была свойственна и Колчаку. Кроме того, слово «самурай» означает «служить». Колчак и желал служить России, отнюдь не собираясь властвовать над ней. Войскам, желавшим видеть того, за кого они сражаются, он как-то ответил: «Вы сражаетесь не за меня, а за Родину, а я такой же солдат, как и вы».

Выше говорилось об увлечении адмирала китайской и индийской философией. Однако не только им Колчак отдавал предпочтение. Он также внимательно читал и христианских авторов: Тертуллиана и Фому Кемпийского. К слову, последний (известный католический мыслитель) в XIX веке был весьма популярен на Афоне, но читать его книги не рекомендовал выдающийся русский подвижник и духовный писатель того же столетия святитель Игнатий (Брянчанинов). Он жестко критиковал Фому Кемпийского за его знаменитую книгу «Подражание Христу», считал, что она написана из состояния прелести[15] и дышит утонченным сладострастием и высокоумием.

По мнению святителя Игнатия, Фома, как и другие католические подвижники, не понимал, что к духовному наслаждению способны одни святые, ему должно предшествовать покаяние и очищение от страстей. Вспомним, что адмиралу, по его собственным словам, истинную радость приносила справедливая война. Думается, чтение Фомы Кемпийского духовно дезориентировало Верховного правителя, ибо изучение его книг могло породить в душе Колчака не стремление к внутреннему очищению, а именно к духовным наслаждениям. И как офицер, как военный до мозга костей, он, вероятно, желал получить их на полях сражений. Ведь для рыцаря (как и для самурая) война была естественным состоянием, приносившим счастье и духовное удовлетворение. Кстати, для британцев, к которым Колчак испытывал большую симпатию и даже желал служить английской короне с оружием в руках, война была некоей разновидностью спорта. Однако стремление к войне (пускай и справедливой) никогда не было присуще русскому православному человеку, он всегда воспринимал ее как горе и суровую необходимость.

Помимо этого, во время своих полярных экспедиций Колчак изучал буддизм – ему импонировала суровая дисциплина, царившая в полувоенных буддийских монашеских орденах. Александру Васильевичу казалось, что это укрепляет волю. Любил адмирал и Конфуция, специально для чтения его произведений он изучил китайский язык. Адмирал даже переводил на русский язык Сунь Цзы – одного из величайших военных мыслителей VI столетия до Р.Х. и автора трактата «Искусство войны». Но чему могли научить адмирала книги буддистских авторов, индийских йогов и философов, дышащих высокоумием и утонченным сладострастием, а также и мрачным жизнеотрицающим нигилизмом?

Привлекший внимание Колчака Тертуллиан также был весьма оригинальным христианским писателем, жившим в III веке от Р.Х. Образованный, прекрасно знавший Священное Писание и греческих авторов, он отличался жесткими взглядами и в конце концов увлекся монтанизмом[16], отстаивая в своих сочинениях крайний аскетизм и отрицая все земные радости, призывая христиан отказаться от брака, употребления мяса. И в этом мироотрицании Тертуллиан недалеко ушел от буддистских философов, а в проповеди крайнего аскетизма – индийских мыслителей.

Надо заметить, что монтанисты вошли в историю и своими призывами к добровольному мученичеству, что было осуждено Церковью. Иными словами, для монтанистов земная жизнь была чуть ли не антиценностью. И вот что интересно, самураи – это единственное и потому уникальное в мире сословие, для которого жизнь также представляет собой антиценность. Задело ли такое миропонимание душу адмирала? Трудно сказать. Но, вспомним, про него ведь говорили: «роковой человек», в нем замечали нечто трагическое. Вряд ли адмирал был насквозь пропитан самурайским духом, все-таки он был воспитан в православной традиции. Да и мотивы у монтанистов и самураев были все же различны, однако круг интеллектуальных увлечений Колчака заставляет думать о его внутреннем настрое, отчасти созвучном самурайскому, в чем мы выше уже могли убедиться.

Словом, увлечения, наряду с китайской и индийской философией, трудами Тертуллиана и Фомы Кемпийского далеко не всегда могли принести пользу душе адмирала. Напротив, по свидетельству почти всех мемуаристов, Колчак был человеком вспыльчивым, нервным и неуравновешенным. Возможно, причина этого в отсутствии внутренней цельности, что не давало мира его душе.

Любопытно, что психологический портрет Колчака внешне довольно схож с образом императора Павла I – рыцаря на троне. Оба – люди нервные, но не злые, оба – идеалисты, наконец, оба – преданные и злодейски убитые. Как справедливо заметил белогвардейский православный историк Антон Керсновский, трагедия Павла I состоит в том, что он родился не в свое время, ибо XVIII век весьма отличался от XII, а Российская империя – от Иерусалимского королевства. Эти слова можно отнести и к Колчаку, против которого сражался не благородный иноверец Саладин, а лишенные элементарных представлений о чести, но жаждавшие власти циники-убийцы. Благородный рыцарь оказался бессилен против них.

В этой связи примечательна реакция адмирала в одном из писем на вопрос Софьи Васильевны по поводу ее статуса как супруги Верховного правителя: «Мне странно читать в твоих письмах, что ты спрашиваешь меня о представительстве и каком-то положении своем как жены Верховного правителя. Я прошу тебя уяснить, как я сам понимаю свое положение и свои задачи. Они определяются старинным рыцарским девизом короля Иоанна, павшего в битве при Креси: "Я служу"»[17].

Далее Колчак пишет о своей главной цели, перефразируя Суворова: «Я начну с уничтожения большевизма, а дальше – как будет угодно Господу Богу!.. Когда Родина и ее благо потребуют, чтобы я кому-либо подчинился, я это сделаю без колебаний, ибо личных целей и стремлений у меня нет и своего положения я никогда с ним не связывал. Моя сила в полном презрении к личным целям… У меня почти нет личной жизни, пока я не кончу или не получу возможности прервать своего служения Родине». Примерно те же слова адмирал произнес во время допроса, отвечая на вопрос о своем отношении к монархии – он служил ей, потому что дал присягу.

В беседе с главноуправляющим делами Верховного правителя Г.К. Гинсом Колчак откровенно говорил о своем приказе начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. «Или они нас, – сказал адмирал, – или мы их», – и привел в пример беспощадную войну Алой и Белой Розы (любопытно, что, касаясь каких-то своих взглядов или политических решений, Колчак постоянно ссылался на прецеденты не российской, а западной истории). Не следует судить адмирала за этот приказ с позиций XXI столетия. В значительной части большевики были нелюдями, совлекшими с себя образ человеческий, они более всего были похожи на бешеных псов, вырвавшихся из загона на свободу, и Колчак видел, еще в бытность свою командующим Черноморским флотом, их демонический лик. Кроме того, из Ветхого Завета известно о жестокой расправе израильтян с язычниками, поклонявшимися в буквальном смысле слова сатане в лице Ваала, требовавшего себе человеческих жертв, прежде всего младенцев. Большевики также не гнушались убийством детей, женщин и стариков. И это было их государственной политикой. У белых же самочинные картельные действия отдельных частей против мирного населения не находили поддержки у высших властей и неизменно ими осуждались.

В ситуации бескомпромиссной борьбы с коммунистами было бы естественно ожидать провозглашения адмиралом как православным христианином (несмотря на свое увлечение Востоком, Колчак никогда не отрекался от Христа) крестового похода против советской власти, а от Патриарха Тихона – благословения Колчака, пускай и тайного, на борьбу с богоборцами. Но получил ли Верховный правитель благословение Церкви в лице ее предстоятеля? На этот счет существуют два мнения.

В православно-монархических кругах верят в то, что в январе 1919 года Патриарх благословил Верховного правителя на борьбу с красными и отправил ему письмо, призвав сражаться с коммунистами.

А.В. Колчак, 1919 г.

Прочитав письмо святителя Тихона, адмирал якобы сказал: «Я знаю, что есть меч государства, ланцет хирурга. Я чувствую, что самый сильный меч духовный, который и будет непобедимой силой в крестовом походе против чудовища насилия!» Произнес ли Колчак на самом деле такие слова? Знакомство с воспоминаниями об адмирале, его письмами и дневниками, документами, повествующими о его военной и государственной деятельности, наводят на мысль, что нет. Сама стилистика выступлений Колчака, его манера говорить были иными. Он вообще мало рассуждал о религиозном характере противостояния большевикам, они для него скорее немецкие наемники, шайка ничтожных уголовников, поэтому в борьбе с ними нужны прежде всего боеспособная армия и отлаженный государственный механизм, а не религиозная идея. Во всяком случае, об этом говорил сам адмирал в феврале 1919 года в Екатеринбурге во время встречи с общественными деятелями, духовенством и союзными офицерами. О духовном мече – ни слова.

Нужно также учитывать, что в красной столице Патриарх находился под неусыпным контролем богоборцев, державших его под домашним арестом и устраивавших время от времени ему допросы. Характер ответов святителя Тихона указывает на его стремление сохранить политический нейтралитет Церкви в братоубийственной Смуте. В своем послании от 18 марта 1918 года Патриарх обратился с призывом о прекращении Гражданской войны, а в октябре 1919 года, когда деникинские войска взяли Орел и подходили к Москве, заявил о невмешательстве священнослужителей в политическую борьбу.

Существует гипотеза, что Патриарх передал благословение Колчаку через епископа Нестора Камчатского. Однако на допросах в ЧК святитель прямо заявлял о том, что никакого благословения Колчаку с епископом Нестором он не посылал да и послать не мог, поскольку епископ Нестор покинул Москву еще в начале сентября 1918 года (Колчак станет Верховным правителем только через пару месяцев). С тех пор Патриарх его не видел.

Кроме того, ответы Патриарха на допросах в ЧК убедительно свидетельствуют о его нейтральной позиции и о том, что никакого благословения лично адмиралу и Белому движению в его лице он не давал. К слову, не получил патриаршего благословения и Деникин. Весной 1918 года известный церковный деятель князь Трубецкой посетил Патриарха перед отъездом на Белый юг. Позже он вспоминал: «Я не просил разрешения Патриарха передать его благословение войскам Добровольческой армии, и Святейшему Тихону не пришлось мне в этом отказывать, но я просил разрешения Его Святейшества передать от его имени благословение лично одному из видных участников Белого движения при условии соблюдения полной тайны. Патриарх, однако, не счел и это для себя возможным».

Таким образом, на современном этапе разговоры о тайном благословении Белого движения не имеют под собой достаточно прочных оснований ни для подтверждения, ни для опровержения.

Но каковы же были внутренние симпатии святителя Тихона, молился ли он келейно за Белое движение, просил ли Господа даровать победу Верховному правителю? Думается, что да (более подробно об этом сказано в главе «За Веру и Отечество»). Впрочем, Колчак получил, как он сам говорил на допросе, благословение омского епископа Сильвестра.

Надо заметить, что адмиралу было свойственно, как и другим лидерам Белого движения, православное отношение к власти. Он верил, что она ниспослана ему Богом и является составной частью на пути его служения Родине. В своем первом обращении от 18 ноября 1918 года Колчак называет ее крестом и заявляет, что после победы народ должен беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, чтобы осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру. По мысли Колчака, современные государства могут развиваться только на демократических началах. Однако христианское понимание власти отнюдь не означало готовность и желание адмирала сражаться за Православие. Ни в приведенном обращении, ни в прокламации штаба Верховного правителя «К народу русскому о Верховном правителе и правительстве» о Православии ни слова. В обращении к солдатам и офицерам, опубликованном спустя пять дней после прихода адмирала к власти, фактически нет апелляции к религиозным чувствам воинов, за исключением: «Да поможет Бог Всемогущий, Которого многие из нас в годы великих испытаний забыли, выполнить свои обязательства и долг перед Родиной».

Обращает на себя внимание и апелляция Колчака к мнению народа, который сам должен избрать для себя форму правления, но при этом следовать либеральным идеям. В этом – трагическое заблуждение не только адмирала, но и русской интеллигенции в целом. Многовековая российская история показала, что нашему народу нужна узда, в противном случае свобода вырождается в бунт, бессмысленный и беспощадный. Мы всегда стремились (быть может, бессознательно) к строгой и беспощадной власти, недаром в русском сознании Иван IV остался не Кровавым или Безумным, а Грозным. Да и к памяти большевистских вождей Ленина и Сталина у некоторой части наших соотечественников и по сей день сохраняется теплое отношение. И это несмотря на то, что сейчас уже опубликовано достаточное количество документов, свидетельствующих о бесчеловечном характере их внутренней политики, особенно по отношению к Церкви.

Впрочем, Колчак высказывал и иное мнение по поводу будущего России. В беседе с генералом К.В. Сахаровым он как-то заметил, что все слои русского народа, начиная с крестьян, думают только о восстановлении монархии и призвании на престол своего народного вождя, законного царя. Только это движение и может иметь успех. В данном случае Верховный правитель оказался пророчески прав – пройдет немного времени, и народным «царем» станет Сталин, культ которого в значительной степени будет создаваться «снизу». Интересно, что, апеллируя к мнению крестьян, Колчак ничего не говорит об их патриархальном и внешне православном укладе жизни. Ведь если бы адмирал желал видеть в борьбе с коммунистами крестовый поход и придать борьбе религиозный характер, то, наверное, в своих письмах и беседах обращал бы внимание на христианское миропонимание крестьян. Но этого нет.

Архиепископ Омский Сильвестр.

С провозглашением Колчака Верховным правителем заметно ожила церковная жизнь в Сибири. По инициативе сибирских епископов в Уфе было создано Временное высшее церковное управление (ВВЦУ), которое возглавил архиепископ Омский Сильвестр[18].

Верховный правитель определил местонахождение ВВЦУ в Омске – своей столице. Однако с правительством ВВЦУ контактировало не непосредственно, а через министра исповеданий. Это должно показаться странным для тех, кто считает, будто адмирал придавал серьезное значение «мечу духовному». Если это было бы так, он, скорее всего, ввел бы епископа Сильвестра в качестве министра в состав правительства, как это сделал, например, Врангель, по-настоящему стремившийся опереться на Церковь и весьма прислушивавшийся к главе военного духовенства своей армии епископу Вениамину (Федченкову).

В апреле 1919 года Омский Собор духовенства Сибири единогласно утвердил адмирала временным главой Православной Церкви на освобожденных от большевиков сибирских территориях – до тех пор, пока Москва не будет освобождена от большевиков и Святейший Патриарх Тихон сможет полноценно приступить к своим обязанностям. При этом Омский Собор постановил упоминать имя адмирала во время официальных церковных богослужений.

Таким образом, Верховный правитель России стал юридическим главой Церкви на занятой белыми территории. Сложно сказать, почему епископы признали над собой власть мирянина, пускай и облеченного властью Верховного правителя. В предреволюционные годы в психологии высших светских кругов царило нездоровое ощущение господства государства над Церковью, которое было заложено еще Петром I. В свое время царь Павел I даже провозгласил себя главою Церкви. Много размышлявший над этой проблемой митрополит Вениамин (Федченков) отмечал, что, конечно, никто и никогда из верующих, начиная с митрополитов и кончая простым деревенским мужиком, не только не признавал на деле этого главенства, но даже и в уме не верил, как веруют, например, католики в своего папу. Поэтому народные массы, в особенности православные, никак не могли быть воодушевлены тем, что во главе Церкви стоит лицо светское.

В распоряжении Колчака и поддерживавших его сибирских епископов находилось до трех с половиной тысяч православных священнослужителей, в том числе полторы тысячи представителей военного духовенства. Существует гипотеза, согласно которой по инициативе Колчака были даже сформированы отдельные боевые части, состоящие только из церковнослужителей[19] и верующих (включая старообрядцев), чего не было у других белогвардейских военных руководителей. Это православная дружина «Святого Креста», «333-й имени Марии Магдалины полк», «Святая Бригада», три полка «Иисуса Христа», «Богородицы» и «Николая Чудотворца».

Сомнительно серьезное отношение Колчака к этим формированиям, поскольку на государственном уровне он не пытался по-настоящему опереться на Церковь и привлечь ее к активной борьбе с большевиками. Отношения Верховного правителя с Временным высшим церковным управлением носили довольно формальный характер. Более того, далеко не все священники были на стороне Колчака, некоторые из них даже поддержали свержение власти Верховного правителя в Иркутске в декабре 1919 года.

Интересно, что после разгрома колчаковских войск руководители ВВЦУ архиепископ Сильвестр, архиепископ Симбирский Вениамин и епископ Уфимский Андрей остались в России (они были прежде всего пастырями, а не контрреволюционерами). Разумеется, большевики их тут же арестовали и обвинили в пособничестве Белому движению. Архиепископ Сильвестр вскоре погиб, а епископ Андрей и архиепископ Вениамин выступили с заявлением, в котором указали на свою неспособность к противоправительственной деятельности и отметили, что к существующей большевистской власти относятся вполне лояльно.

Адмирал был не равнодушен и к судьбе царской семьи. По его личному указанию следователем по особо важным делам Н.А. Соколовым было организовано расследование санкционированного Лениным и Свердловым злодейского убийства царской семьи.

Когда стали появляться слухи о возможности заключения перемирия между Колчаком и большевиками, адмирал счел необходимым сделать заявление. В нем он подчеркивал невозможность перемирия «между нашими войсками, защищающими существование нашей родины – России, защищающей жизнь, благополучие и верование всего русского народа (курсив мой. – И.Х.), и красноармейскими шайками изменников, погубившими свою родную страну, ограбившими все народное имущество, избивающими без жалости население, надругавшимися над верой и святыней…». При этом Колчак допускал, как он выражался, возможность боголюбивого соглашения с народами России, образовавшими свои правительства. Складывается впечатление, что адмирал так до конца и не увидел большевизации русского народа, не понял, как и другие вожди Белого движения, что народ пошел за коммунистами не столько вследствие их лозунга «грабь награбленное», а также декретов о мире и земле, нет. Вновь хотелось бы сказать, что, совлекши с себя образ Божий, народ увидел в большевиках нечто родное.

Как-то Колчак заметил Гинсу, что в тяжелой борьбе с красными опираться можно только на штыки. Он говорил о необходимости поднятия настроения в стране, но признался, что не верит ни в съезды, ни в совещания, но верит в танки и надеется только на них. О том, чтобы привлечь к борьбе духовенство, т. е. поднять меч духовный, – опять ни слова. Кстати, Гинс, вспоминая о своих беседах с Колчаком, отмечал мрачное и трагичное выражение лица адмирала. В самом деле, он исполнял свой долг, нес крест власти, как и подобает христианину, но верил ли в победу, уповал ли на Бога, обращался ли в тяжкие минуты к Господу и Его служителям за помощью, как это делал, к примеру, Врангель? Бог знает…

Отношения с «союзниками» у Верховного правителя были крайне натянутые. Колчак выступал против интервенции западных держав в Россию, считая, что она закончится оккупацией нашего Дальнего Востока.

В сущности, западные державы были заинтересованы не столько в свержении большевистской власти, сколько в эксплуатации природных ресурсов России, получении доступа к ее золотому запасу и участии белых в войне против Германии.

В конце концов, после завершения Первой мировой войны «союзники» попросту предали Колчака. Именно представитель Высшего межсоюзного командования и Главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке французский генерал Жанен и выдал адмирала, а потом в своих мемуарах смешал личность покойного с грязью. Собственно, из всех мемуаристов только этот француз называл Верховного правителя морфинистом. Откуда он это взял, неизвестно.

Двуличная позиция «союзников» и большевизация мужицкой Руси обрекли созданную Петром I Россию на поражение и гибель. Последними ее защитниками были белые, во главе которых, по Промыслу Божию, и оказался адмирал Колчак. 15 января чехословацкий генерал Сыровый сдал, с разрешения Жанена, Колчака эсеровскому Политцентру. За это Каппель вызвал Сырового на дуэль, но чех не принял вызова. Через некоторое время эсеры передали адмирала большевикам. Их хозяин, Ваал, жаждал новых человеческих жертв.

7 февраля 1920 года по приговору Иркутского ревкома Александр Васильевич Колчак был расстрелян без суда на берегу притока Ангары – речки Ушаковки. Его тело, как было сказано в начале главы, было спущено в прорубь. Впоследствии это породило массу домыслов. Например, в народе говорили, что весной тело достали и похоронили в соответствии с христианским обрядом. Видимо, коммунистические россказни о народной ненависти к адмиралу сильно преувеличены.

После убийства адмирала Анна Тимирева обратилась к палачам с просьбой выдать ей тело Колчака для предания земле согласно обряду Православной Церкви. Разумеется, ее просьба не была удовлетворена.

Устье Ушаковки – место гибели А.В. Колчака

Итак, Колчак проиграл, как проиграла и Белая Россия в целом. Вопрос о том, могли ли белые победить, обсуждался эмигрантами и историками бесчисленное количество раз. История не терпит сослагательного наклонения: что было, то было. Но все же…

Выше мы уже писали о том, что если бы в молодости Колчак познакомился со святоотеческими творениями, если бы весьма уважаемый адмирал и православный христианин Степан Осипович Макаров не погиб, то мировоззрение Колчака могло бы быть несколько иным: не только внешне, но и внутренне православным. Как это могло бы повлиять на политику Верховного правителя? Думается, его государственная деятельность была бы схожей с внутренней политикой генерала Михаила Константиновича Дитерихса. В правительстве Колчака он был некоторое время начальником штаба и военным министром. В 1922 году Земский Собор во Владивостоке избрал Дитерихса единоличным правителем и воеводой Земской рати. Этот генерал, глубоко верующий христианин, приступил к строительству жизни на последнем свободном клочке русской земли на христианских началах. Он видел единственный путь спасения России в восстановлении православной монархии. Земский Собор восстановил в Приамурье основные законы Российской империи. Дитерихс принял присягу в Успенском соборе Владивостока и перестроил всю гражданскую жизнь в крае: организовал Земскую думу, Совет внешних дел, Поместный совет, готовил созыв Поместного Собора. Одним из главных его политических решений стало установление основной административной единицы в Приморье – церковного прихода.

Нетрудно увидеть, что на уровне символов в своей политической деятельности Дитерихс опирался на традиционные (можно сказать, славянофильские) формы российской государственности, пытаясь говорить с народом на понятном ему языке. Многие видят в деятельности этого генерала стремление повернуть историю вспять, вернуться к отжившим формам государственности. Да и мы уже приводили слова Маклакова о том, что большевизм был близок менталитету русского народа. Все это так, если принимать во внимание население европейской России: привыкшее к крепостному и общинному рабству крестьянство, в значительной массе деградировавшее русское провинциальное дворянство[20].

Но Колчак поднял знамя борьбы с большевизмом в Сибири и на Дальнем Востоке. Население там было иным. Оно состояло из потомков казаков и иных переселенцев, никогда не знавших крепостного права, с крестом и саблей осваивавших бескрайние просторы азиатской России. Их было немного, но они, выражаясь языком Льва Николаевича Гумилева, были настоящими пассионариями. Именно такие и делают историю[21].

Эти люди, быть может, и не были готовы к походу на Москву, но были вполне способны защитить свою свободу. И если бы те государственные мероприятия, которые предпринял Дитерихс в 1922 году, четырьмя годами раньше осуществил Колчак, если бы не декларативно, но по-настоящему он опирался на традиционные ценности сибиряков, на Церковь, то, возможно, исход Гражданской войны был бы иным. Но для всего этого несколько иным должно было бы быть и мировоззрение Верховного правителя: не внешне, но и внутренне православным. Но, впрочем, история действительно не терпит сослагательного наклонения…

Видел ли адмирал в своей борьбе против большевизма крестовый поход? Бог знает. Но одно можно сказать точно, жизненный путь Колчака, несмотря на все его ошибки и заблуждения, без преувеличения можно назвать христианским подвигом, ибо он исполнил заповедь о том, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15,13). Верховный правитель отдавал всего себя служению России.

Да, Колчак был нервным и вспыльчивым, он не умел разбираться в людях, круг его чтения и интеллектуально-духовных интересов не всегда можно было назвать православным. Но об одном можно сказать со всей определенностью: свою жизнь он посвятил России. До конца.

Некоторые патриотические организации пытаются добиться реабилитации адмирала. В 1999 году этот вопрос рассматривался военным судом Забайкальского военного округа в соответствии с Законом РФ «О реабилитации жертв политических репрессий». Определением суда А.В. Колчак признан не подлежащим реабилитации. Данное определение обжаловалось в Военной коллегии Верховного Суда РФ, которая пришла к выводу об отсутствии оснований для отмены вынесенного по делу судебного решения. Последний раз в реабилитации адмирала отказала прокуратура Омской области в январе 2007 года.

Странное дело, кровавые палачи Иона Якир и Михаил Тухачевский реабилитированы, а сражавшийся за Россию в двух войнах адмирал – нет. Таковы парадоксы нашей истории. Но Бог поругаем не бывает. Кто помнит сегодня о палачах Колчака? Кому интересна судьба умершего от рака горла Блатлиндера, расстрелянного в тридцать седьмом году Чудновского или встретившего смерть в безвестности бывшего штабс-капитана Нестерова, арестовывавшего Верховного правителя? О Колчаке же снимают фильмы, пишут книги, но главное – многие верующие русские люди молятся об упокоении убиенного воина Александра, православного христианина (во всяком случае, в это очень хочется верить), всей душой любившего Россию.

### Деникин

> Из крови, грязи, нищеты духовной и физической встанет русский народ в силе и в разуме.

> > А.И. Деникин

…Толпа напирала, но крепкие добродушные парни в камуфляже сдерживали ее и оттесняли назад, к стене. Теснота тем не менее не привела к эксцессам, любопытство не поглотило молитвенный настрой собравшихся 3 октября 2005 года в Большом соборе Донского монастыря людей. Мне повезло, я оказался в первых рядах и видел четыре гроба: философа Ивана Ильина, его супруги, Антона Деникина и Ксении Васильевны Чиж – жены генерала. Гроб с прахом Деникина можно было легко отличить от всех остальных – он покрыт национальным флагом России, за которую Антон Иванович и сражался в трех кровавых войнах и которой посвятил свою нелегкую жизнь.

– Упокой, Господи души усопших раб Твоих, – раздавались под сводами собора слова панихиды…

А я вспоминал читанные-перечитанные воспоминания Деникина «Путь русского офицера», многотомные «Очерки русской смуты», перед глазами проплывали картины из его детства, учебы в юнкерском училище, Академии генштаба, Русско-японской, Первой мировой, Гражданской войн, эмиграции…

Все это когда-то казалось какой-то абстракцией, никак не связанной с моей жизнью, вызывало не более чем академический интерес, но не трогало душу. И вот далекое прошлое буквально врывается в мою жизнь. Панихида заканчивается. Гроб, покрытый российским флагом, проносят мимо меня. Я успеваю дотронуться до него рукой, прикоснуться к Истории. На память приходят слова блаженного Августина о том, что нет прошлого, будущего и настоящего, но существует настоящее настоящего, настоящее прошлого и настоящее будущего. И еще вспоминаются слова одного моего знакомого поэта: «История – это не время, история – это я». Воистину, это так. В двух шагах от меня проходит дочь Антона Ивановича Марина Антоновна. Она уйдет из земной жизни спустя месяц. Я оглядываюсь по сторонам. Такое ощущение, что две России – Белая и Советская – соприкоснулись и даже слились на похоронах генерала. Элегантные дамы с лицами, которые я встречал разве что на пожелтевших страницах дореволюционных книг, казаки, интеллигенты, внешним обликом так напоминающие героев актера Олега Янковского из фильмов застойных времен. И весьма точными кажутся слова недавно ушедшего от нас Патриарха Алексия II, произнесенные им в стенах Донского монастыря после освящения закладного камня мемориала-часовни. Святейший выразил надежду, что перезахоронение праха генерала Деникина и философа Ивана Ильина станет первым шагом к восстановлению единства русского народа и Русской Православной Церкви. Примечательно, что этот день, по словам Алексия II, стал восстановлением единства русского Православия. Ведь на перезахоронении присутствовал и глава Русской Зарубежной Церкви митрополит Лавр (ныне покойный). Что же, слова Патриарха сбылись: Церковь воссоединилась, а с прахом подлинных русских героев (Деникин, без сомнения, из их числа) возвращается к нам и старая христианская Россия, сохраненная белогвардейцами в Рассеянии.

Церемония перезахоронения праха генерала А.И. Деникина и философа И.А. Ильина. Москва, Донской монастырь, 3 октября 2005 г.

Процессия (не хочется называть ее траурной, скорее – торжественная) выходит на улицу. Осень в том году выдалась особенно теплой, не стал исключением и третий день октября. Мы идем к некрополю под звуки военных маршей и здравиц из оперы Глинки «Славься». Затем звучит гимн России, раздаются залпы салюта, останки предают земле. Над могилами – деревянные кресты, рядом – венки, присланные от Президента России Владимира Путина и Правительства Москвы.

Церемония прощания закончилась, люди прикладываются к крестам на могилах. Меня же не оставляло ощущение, что душа генерала здесь, рядом с нами. Тихим, теплым и солнечным октябрьским днем он вернулся на Родину. Навсегда.

Тогда же, почти шестьдесят лет назад, его смерть отозвалась в зарубежной Белой России щемящей болью – ушел последний из тех, кто в числе первых поднял знамя борьбы с кровавым сатанинским большевизмом. Общую скорбь в то время наиболее емко выразил близкий друг генерала Иван Шмелев[22].

Едва сдерживая рыдания, он произнес 12 августа 1947 года: «Великая и чреватая страница Русской Истории закончена: скончался генерал Деникин. Не только – Русской Истории. Генерал Деникин, его служба связаны с Историей вообще, как связана Россия с миром».

В каждой фразе великого писателя слышны потрясение и горечь утраты. Боль от потери тогда испытали многие еще остававшиеся в живых ветераны Белого движения – те, с кем бок о бок Деникин сражался в Ледяном походе; те, кто видел его – спокойного и всегда рассудительного – в передовых цепях добровольцев под огнем противника, или же те, кто помнил генерала уже в эмиграции сосредоточенно молящимся в храме…

Нельзя назвать эмоциональным преувеличением слова Шмелева о всемирном значении личности Деникина. В самом деле, его самоотверженная и бескомпромиссная борьба против большевизма не позволила Ленину и Бронштейну бросить Красную армию в кровавый поход на Запад, тем самым европейская цивилизация была спасена.

Деникин никогда не кланялся пулям и вошел в историю контрреволюции как истинный рыцарь без страха и упрека. И потому слова Шмелева – не высокая патетика, а отражение жизненного пути одного из лучших сынов России. Сердце генерала перестало биться 7 августа 1947 года. Его последними словами, обращенными к жене, были: «Жаль, не увижу, как Россия спасется!»

Говорят, когда вскрывали останки в Америке, то, к удивлению многих, тело Деникина оказалось нетленным. Один мой друг на это заметил: «Видно, Господу было угодно, чтобы его прах упокоился на Русской земле». Что ж, справедливость восторжествовала спустя многие десятилетия. Иначе и быть не могло, ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу (Мк. 4, 22). И потоки лжи, вылитые в свое время на честное имя этого православного генерала, как, впрочем, и других лидеров Белого движения, рассеялись, как утренний туман…

Надо сказать, что писать об этом человеке по-своему просто и легко. Ведь Деникин сам честно и откровенно, с присущей ему солдатской прямотой рассказал о своем жизненном пути в многотомных «Очерках русской смуты» и книге воспоминаний «Путь русского офицера». В его судьбе отражен образ типичного русского офицера, никогда не забывавшего Бога, беззаветно преданного Родине, своим трудом добившегося чинов и отличий.

В числе первых Деникин поднял знамя борьбы против большевизма, и именно ему Белое движение обязано своей жизнью на Юге России. 13 апреля 1918 года под Екатеринодаром погиб Главнокомандующий Добровольческой армией генерал Лавр Корнилов. Белым не удалось взять город, их фронтальные атаки не принесли успеха, но обернулись страшными потерями. Смерть Корнилова деморализовала тогда многих, казалось, что еще немного – и Белое движение умрет, едва успев родиться. Необходим был человек, способный вывести из-под удара немногочисленные полки, потрясенные гибелью любимого командарма. Им и оказался Деникин. Сам Корнилов видел в своем заместителе того, кто способен спасти армию.

…Генерал Марков кинул папаху на стул и устало, не снимая сапог, повалился на скрипящий диван, прикрыл глаза – он не спал уже двое суток и заснул прямо на Военном совете, с которого только что и вернулся. Слабый свет от керосинки едва освещал его бледно-зеленое от усталости лицо. Офицеры с измученными и давно не бритыми лицами с тревогой смотрели на своего командира. Всегда энергичный и не терявший присутствия духа под самым жестоким огнем противника, сейчас он выглядел подавленным. Через минуту Марков открыл глаза, в них уже не было привычной уверенности, он как-то безнадежно махнул рукой и произнес:

– Наденьте чистое белье, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар, Екатеринодара не возьмем, а если и возьмем, то погибнем.

А в это время в белом фермерском здании – штабе Добровольческой армии – остались двое: генералы Корнилов и Деникин – Главнокомандующий и его заместитель. Корнилов, как и Марков, выглядел подавленным, перед его глазами все еще стояло лицо убитого несколько часов назад полковника Митрофана Неженцева – личного друга. Стройный и тонкий, в изорванной штыками черкеске, с тускло сверкающим на груди Георгиевским крестом. Русский офицер, убитый русскими солдатами. А сквозь покрытое свинцовыми тучами серое небо, тяжелым покрывалом нависшее над Екатеринодаром, можно было видеть кровавую пасть Ваала, омерзительный оскал его желтых зубов и обезьянью усмешку. Ненавистная ему Россия сходила с ума, срубая с церквей кресты и вскрывая мощи святых, русские люди самозабвенно и с диким остервенением убивали друг друга, а потом глумились над трупами поверженных врагов (впрочем, больше, чем белые, глумились красные – ведь именно они и были слугами Ваала).

Корнилов вспомнил, как перекрестил еще не остывшее тело Неженцева и поцеловал его в лоб. С тех пор никто не видел улыбки на лице Главнокомандующего. Было ощущение, что он ждет и желает смерти. Во всяком случае, на предложение перенести штаб в какое-нибудь другое здание отговаривался неопределенно:

– После, после…

А красные уже пристрелялись, изрыв воронками все вокруг фермы…

Сумрак накрыл станицу Ольгинскую, где размещался штаб Добровольческой армии. Несколько минут генералы сидели в тишине, погруженные в свои мысли, было слышно, как Корнилов барабанит пальцем по столу – характерный жест Главнокомандующего. Наконец Деникин спросил:

– Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны в намерении штурмовать Екатеринодар?

– Нет другого выхода, Антон Иванович. Если не возьмем город, то мне останется пустить себе пулю в лоб.

Деникин и не ожидал другого ответа, ему тоже казалось, что Корнилов не просто ждет – ищет смерти. Нужно было найти какие-то слова, чтобы переломить его настроение. Как всегда, спокойно и не торопясь, он произнес:

– Этого вы не можете сделать, ведь тогда остались бы брошенными тысячи жизней. Отчего же нам не оторваться от Екатеринодара, чтобы действительно отдохнуть, устроиться и скомбинировать новую операцию. Ведь в случае неудачи штурма отступить нам едва ли удастся.

Корнилов пристально посмотрел на Деникина и быстро ответил:

– Вы выведете…

Деникин резко встал, начал возражать, что с гибелью Главнокомандующего армия будет обречена на гибель, но тут вошел адъютант Корнилова, и разговор пришлось прекратить.

На следующий день Корнилов был убит – красные пристрелялись-таки по белому зданию фермы, и снаряд попал в нее в тот момент, когда в доме находился Главнокомандующий. Армию – этот тяжкий крест – принял Деникин. (По материалам книги А.И. Деникина «Поход и смерть генерала Корнилова».)

Слова Корнилова оказались пророческими: искусно маневрируя, новый командарм сделал практически невозможное – он вывел, с несомненной помощью Божией, добровольцев из окружения. Под его руководством белые освободили Северный Кавказ, спасли находившийся на грани крушения Донской фронт (уставшие от войны и распропагандированные большевиками казаки не хотели сражаться).

Наконец весной 1919 года южнорусские войска развернули наступление на Москву. В октябре добровольцы заняли Орел, до столицы оставалось не более 300 километров. Однако сил для последнего и решающего удара у белых уже не хватило. Большевики, используя бесчеловечные методы террора, мобилизовали в Красную армию всех способных носить оружие, в том числе бывших царских генералов и офицеров. Именно они, а не Буденный с Ворошиловым, и принесли коммунистам победу. В марте 1920 года немногочисленные белые полки эвакуировались из Новороссийска в Крым. Последним на корабль – это был миноносец «Капитан Сакен» – взошел Деникин. Впрочем, отплыв от берега, Главнокомандующий приказал… вернуться. На пристани подчеркнуто стройно выстроилась какая-то воинская часть, люди с мольбой взирали на отходившие корабли. Деникин приказал взять на борт как можно больше людей. И только после этого миноносец отплыл в сторону Крыма, прихватив на буксир еще и переполненную баржу.

Спустя годы генерал вспоминал об этом эпизоде как о каком-то будничном, само собой разумеющемся событии, не сознавая, что совершил подвиг. Другими глазами все это увидел один из офицеров спасенной части. Описывая весь драматизм и подлинную трагедию, разыгравшуюся в дни новороссийской эвакуации, он вспоминал, что «Капитан Сакен» появился неожиданно, когда люди потеряли всякую надежду на спасение. Не успевшие эвакуироваться добровольцы понимали, что пощады от красных им не будет, на пристани можно было слышать сухой треск выстрелов – это некоторые офицеры в отчаянии покончили с собой. Но помощь пришла, и Главнокомандующий сдержал данное им ранее обещание – ушел из Новороссийска последним.

По перекидным доскам один за другим добровольцы вступали на корабль. Погрузка прошла благополучно. На палубе столпилась вся команда судна. Когда описывающий эти события офицер сам вступил на палубу миноносца, то очутился лицом к лицу с пожилым, небольшого роста генералом, приветствовавшим входящих: «Я вытянулся во фронт и так же, как и другие, выразил ему свою благодарность за спасение. Но как я тогда был далек от мысли, что передо мною – сам Главнокомандующий, генерал Деникин!» (Цит. по книге: Карпов Н.Д. Трагедия Белого Юга. 1920 год.)

В том же месяце Деникин вопреки желанию добровольческих офицеров передал командование Врангелю и навсегда покинул Россию. Ему предстояло прожить еще 27 лет и умереть далеко от Родины – в США.

Не секрет, что Добровольческая армия не мыслила своей борьбы с большевизмом как крестовый поход. О причинах этого мы поговорим ниже. Нам важно другое – насколько сам Деникин был православным христианином. Общавшийся с ним на протяжении 14 лет Иван Шмелев называл генерала человеком любви «во Христе», православным, глубоко религиозным. По словам писателя, «православность» вела его – вождя, солдата, государственника, политика. Для Шмелева генерал Деникин-христианин был чистым в жизни и в деле – в борьбе с врагами России, веры, чести, правды. Как «бедный рыцарь», он принял российский щит, на котором начертал все в трех знаках: Б.Р.С. – Бог, Россия, Свобода. Эту «троицу», этот свой символ веры он пронес через всю жизнь и остался верен ему до конца. Нет оснований не доверять Шмелеву, хорошо знавшему генерала. Для нас же важно понять, что сформировало в Деникине православное миропонимание. Это тем более интересно на фоне религиозного индифферентизма, поразившего все слои российского общества, когда многие ходили в церковь, что называется, по обычаю и в силу традиции.

Психологи свидетельствуют об определяющем влиянии на становление личности семейной атмосферы, утверждая, что именно в детстве закладываются в человеке основы его будущего мировоззрения.

16 декабря 1872 года в деревне Шпеталь Дольный, в пригороде Влоцлавска Варшавской губернии в семье русского офицера Ивана Ефимовича Деникина и польской дворянки Елизаветы Федоровны Вржесинской родился сын Антон. Его появление на свет было отмечено сухим и казенным языком: «Сим с приложением церковной печати свидетельствую, что в метрической книге Ловичской приходской Предтеченской церкви за 1872 год акт крещения младенца Антония, сына отставного майора Ивана Ефимовича Деникина, православного исповедания, и законной жены его, Елисаветы Федоровой, римско-католического исповедания, записан так: в счете родившегося мужеска пола № 33-й, время рождения: тысяча восемьсот семьдесят второго года, декабря четвертого дня. Время крещения: того же года и месяца декабря двадцать пятого дня. На подлинном подписал: настоятель Ловичской приходской Предтеченской церкви священник Веньямин Скворцов» (Цит. по книге: Ипполитов Г.М. Деникин). Счастливые родители и не догадывались, что их сыну уготована удивительная и трагическая судьба. Впрочем, удивительная судьба выпала и на долю отца будущего генерала – Ивана Ефимовича, о котором стоит рассказать подробнее.

Он родился в 1807 году в семье крепостных крестьян Саратовской губернии и в двадцать семь лет был сдан помещиком в рекруты. Для многих тогда служба в армии становилась трагедией. Она отрывала от патриархального уклада жизни, человек нередко терял связь с близкими, не мог завести семью. Однако с Иваном Ефимовичем все было иначе. Он оказался прирожденным солдатом и, видимо, не тяготился службой. Ему довелось участвовать в Венгерском походе 1849 года, Крымской войне, сражаться против польских повстанцев в 1863 году. Еще ранее, в 1856 году, Иван Деникин успешно сдал экзамены на офицерский чин. В 1869 году в чине майора он вышел в отставку. Спустя два года Иван Ефимович – к тому времени ему исполнилось шестьдесят четыре – женился на Елизавете Федоровне Вржесинской, происходившей из семьи обедневших польских дворян-католиков. В 1872 году у «молодых» родился сын Антон.

Отец будущего генерала был человеком глубоко верующим, никогда не пропускал церковных служб и с детства водил сына в храм. К отроческим годам Антон уже был вполне церковным человеком. Он с удовольствием прислуживал в алтаре, звонил в колокол, пел на клиросе и даже впоследствии читал Шестопсалмие и Апостола. Порой будущий генерал посещал с Елизаветой Федоровной костел. Однако двигало мальчиком не столько религиозное чувство и желание поближе узнать католичество, а скорее простое любопытство и желание угодить матери. Спустя годы Антон Иванович признавался, что в убогой полковой церквушке для него все было родным и близким, а вот торжественное богослужение в помпезном костеле он воспринимал только как интересное зрелище, никак не затрагивавшее душу. Знакомство с католичеством, впрочем, продолжалось недолго. Когда мальчику было девять лет, его мать вернулась из костела чрезвычайно расстроенная и с заплаканными глазами. Отец долго допытывался – в чем дело, но она не желала ничего объяснять, наконец сказала: ксендз на исповеди не дал ей разрешение грехов и не допустил к причастию, потребовав, чтобы Елизавета Федоровна впредь воспитывала своего сына в католичестве и польскости. Иван Ефимович, не имевший ничего против поляков, к латинству симпатий не проявлял, хотя и мирился с редкими походами сына в костел. Наглость же ксендза, доведшего любимую жену до слез, вывела старого солдата из себя. К тому же своего сына он воспитывал в православном духе и отнюдь не желал видеть в нем католика, тем более тайного.

Крепко выругавшись, Иван Ефимович отправился к ксендзу. Можно только догадываться, что высказал ему старый офицер. Кончилось же все тем, что насмерть перепуганный священник упрашивал Ивана Ефимовича пощадить его. Разумеется, ксендз был великодушно прощен, и эта тема в семье больше не поднималась. Однако она имела некоторые последствия в жизни маленького Антона. Потрясенный случившимся, он перестал ходить в костел. Мать, по-видимому, и не настаивала на этом.

Патриархальный уклад домашней жизни, темные лики икон в красном углу, мерцающий огонек домашней лампадки, не спеша молящийся отец… Первая исповедь и возложенная на голову холодная епитрахиль, чтение Шестопсалмия в полумраке полковой церквушки перед качающимся пламенем свечи, светлая радость пасхальных служб, запах свежей хвои на Рождество, срезанные березовые ветки с едва увядшими зелеными листочками, запах только-только скошенной травы на Троицу…

Все эти детские впечатления стали фундаментом веры будущего генерала. И его не смогли разрушить никакие испытания. А еще перед Антоном был пример отца. В нем нетрудно узнать легендарного капитана Тушина из «Войны и мира». Для таких людей честность, преданность Родине и Государю, готовность умереть за них – неотъемлемая часть их бытия. В повседневной жизни они были незаметны, никогда не жаловались на нужду и не роптали, но именно такие люди строили империю, на их плечах она держалась. Когда их не стало – не стало и патриархальной России, лица людей которой мы можем видеть теперь только разве что на пожелтевших от времени фотографиях. Разница между капитаном Тушиным и майором Деникиным состояла только в том, что последний в простоте сердца верил в Бога, а герой «Войны и мира», как и сам граф Толстой, сомневался.

Иван Ефимович никогда не жаловался на жизнь, хотя в материальном плане она была нелегкой. Он получал пенсию в размере 36 рублей в месяц, которой редко хватало до конца месяца, приходилось занимать у соседей. С детства Антон, в отличие от Ленина и Бронштейна (как, впрочем, и других революционеров, Розалии Демон, например, происходившей из богатой купеческой семьи), знал, что такое бедность. Однако все трудности, выпадавшие на долю семьи, Иван Ефимович принимал с подлинно христианским смирением, видя в них Промысел Божий. Отец будущего генерала воспитал сына подлинно русским, православным человеком, и нелегкие условия жизни в этом только помогали ему – во все времена нашей истории нужда была неотъемлемой частью крестьянского быта. При этом Иван Ефимович никогда не занимался морализаторством, поучениями и наставлениями. Он просто жил как христианин – честно, с внутренним неприятием всякой человеческой неправды. Этого было вполне достаточно, чтобы и его сын вырос православным человеком. А еще будущий генерал на всю жизнь запомнил рассказы отца о прошлом. Старый майор говорил неторопливо и спокойно, даже когда вспоминал николаевскую эпоху. Особенно потрясли мальчика повествования о «прогоне сквозь строй». Иван Ефимович рассказывал об этом без злобы и осуждения, неизменно заканчивая свою речь словами: «Да, строго было в наше время, не то что ныне!» Пожалуй, отцовский пример и стал основой мировоззрения Антона Ивановича.

Не стоит забывать, что понятия «русский» и «православный» в сущности своей неразделимы. Известный культуролог Федор Степун как-то верно заметил, что русскость есть качество духовности. Еще раньше Достоевский выразился более определенно: русский – значит православный. Поэтому, в строгом смысле слова, Россию нельзя называть большевистской, ибо там, где разрушают храмы, ее быть попросту не может.

Живое участие маленького Антона в обрядах и Таинствах Церкви, особенно в большие праздники – на Рождество и Пасху, – вносило яркий контраст в материально тяжелую будничную жизнь семьи. До того как мальчику исполнилось шесть лет, Деникины жили в деревне. Когда же Антону настало время идти в школу, пришлось перебираться в город Влоцлавск.

Как же жила семья русского офицера в отставке? Каковы были ее, так сказать, старорежимные привилегии? На пятерых, включая деда будущего генерала по материнской линии и няньку, Деникины снимали квартиру, состоявшую из двух комнат, одна из которых была парадной, другая – для гостей, плюс кухня и небольшой чулан. Вот и все, что мог себе позволить отставной майор императорской армии. Его образ жизни в бытовом плане весьма отличался от безбедного существования революционеров, мечтавших в уютных парижских кафе об «освобождении» России, которую они, впрочем, всегда презирали. Это неудивительно, для их хозяина Ваала на просторах великорусской равнины было слишком много храмов.

Спустя десятилетия Антон Иванович без всякой горечи и злобы вспоминал о бытовом неустройстве как о чем-то провиденциальном. Честная, лишенная лукавства жизнь отца, твердая вера в Промысел Божий заложили в детской душе Антона бескомпромиссность характера и умение до конца отстаивать свои убеждения. Об этом свидетельствует случай, произошедший с мальчиком в четвертом классе. Как-то раз инспектор Влоцлавского училища Мазюкевич предложил детям написать сочинение на слова поэта:

Куда как упорен в труде человек,
Чего он не сможет, лишь было б терпенье,
Да разум, да воля, да Божье хотенье.

– Под последней фразой, – объяснил детям инспектор, – поэт разумел удачу.

Деникин же свое сочинение закончил словами: «…И, конечно, Божье хотенье. Не "удача", как судят иные, а именно "Божье хотенье". Недаром русская пословица учит: "Без Бога – ни до порога"».

За эту «дерзость» Мазюкевич поставил будущему генералу тройку.

Таким образом, христианское мировоззрение с непременным упованием на волю Божию и аскетизм, запечатленные в детском сознании Антона примером отца, стали руководящими установками в жизни будущего генерала, которые он пронес до конца дней.

Любопытно, что тяжелое материальное положение и очевидная социальная несправедливость толкали многих выходцев из семей русской разночинной интеллигенции, в том числе и представителей духовного сословия, на революционный путь борьбы с самодержавием. Деникин же счастливо избежал этого соблазна во многом потому, что Иван Ефимович воспитывал сына в духе мистического отношения к личности царя как помазанника Божия. Однажды старый майор даже взял мальчика для встречи на вокзале императора Александра II Освободителя – его поезд на десять минут остановился во Влоцлавске.

Для Антона сама смерть отца явилась примером христианского мужества и непоколебимой веры. Всегда здоровый и крепкий, в последние годы Иван Ефимович стал жаловаться на боли в желудке, оказалось – рак.

Незадолго до смерти он уже практически не вставал с постели. Чувствуя приближение вечности, Иван Ефимович напутствовал сына:

– Скоро я умру. Оставляю тебя, милый мой, и мать твою в нужде. Но ты не печалься – Бог не оставит вас, будь только честным человеком и береги мать, а все остальное само придет. Пожил я довольно. За все благодарю Творца, только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон…

Шли дни Великого поста. Превозмогая боль, отец часто молился вслух:

– Господи, пошли умереть вместе с Тобою…

Молитва была услышана. В Страстную пятницу Антон отправился в церковь на вынос плащаницы и пел, по обыкновению, на клиросе. К нему подошел знакомый мальчик и произнес:

– Иди домой, тебя мать требует.

Антон побежал домой, но уже не застал отца живым. Исполнилось его желание – умереть в Страстную пятницу. На надгробии старого майора были высечены слова, отразившие его жизненный путь и свидетельствующие о несомненной цельности личности Ивана Ефимовича: «В простоте души своей он боялся Бога, любил людей и не помнил зла». Лучше и не скажешь…

Антону было почти тринадцать, когда он стал старшим мужчиной в семье. Отныне все важные решения мать принимала, только посоветовавшись с сыном. При этом Деникин, вступив в юношеский возраст, не избежал столь свойственных этому периоду жизни религиозных колебаний, носящих, впрочем, для человека, получившего в детстве хорошее церковное воспитание, преходящий характер. Отражением юношеских сомнений стали стихи – весьма пессимистические по своему содержанию, – которые будущий генерал начал писать лет в тринадцать-четырнадцать:

Зачем мне жить дано
Без крова, без привета.
Нет, лучше умереть —
Ведь песня моя спета.

После того как Антон окончил шесть классов в Влоцлавске, семья переехала в Лович. Здесь юноша поступил в реальное училище на механико-техническое отделение. Учился он неплохо, но вот сомнения относительно вопросов веры ему приходилось разрешать самому.

По закону Божию Деникин получил «отлично». Однако впечатление будущего генерала от уровня полученных знаний было невысоким. Да и сам предмет, несмотря на высокую оценку, он знал неважно. Его преподаватель, старый священник отец Елисей, сам не тверд был в богопознании, а ловичский законоучитель, когда к нему решился обратиться как-то раз товарищ Антона, вместо ответа поставил ему двойку в четверти и обещал «срезать» на выпускном экзамене.

В шестнадцать-семнадцать лет Деникина интересовали религиозные вопросы. И если отец воспитал в будущем генерале душу и сердце, то познавать Бога разумом ему пришлось самому. Вместе со сверстниками – такими же колеблющимися юношами – Антон читал и обсуждал литературные новинки, интересовался четвертым измерением и новейшими изобретениями техники.

Но больше всего, страстнее всего их волновал вопрос религиозный – о бытии Бога. Деникин пережил бессонные ночи, подлинные душевные муки, страстные споры, увлеченно читал Библию наряду с Ренаном (отрицал Божественную природу Христа) и другой модной тогда литературой.

На склоне лет генерал вспоминал, что прошел все стадии колебаний и сомнений и в одну ночь (в 7 классе), буквально в одну ночь, пришел к окончательному и бесповоротному решению: «Человек – существо трех измерений – не в состоянии осознать высшие законы бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело приемлю христианство и Православие».

Словно гора свалилась с плеч молодого человека. Нетрудно заметить, что некоторый парадокс в приведенных рассуждениях Деникина заключается в том, что отсутствие в его сознании исповедального вопроса должно было автоматически снимать вопрос о бытии Бога, ибо кажется странным исповедовать Православие, сомневаясь в существовании Господа. Впрочем, и по сей день в России Православие для многих представляет собой не путь к вечности с Богом, а часть национальной самоидентификации.

В то же время нет оснований говорить о разрыве Деникина в юношеские годы с религией – во время учебы в ловичском училище он пел в ученическом церковном хоре.

Поручик А.И. Деникин, 1895 г.

В 1890 году Антон поступил на военную службу вольноопределяющимся стрелкового полка, в том же году начал учебу в Киевском пехотном юнкерском училище. После – служба в артиллерийской бригаде и учеба в Академии генерального штаба.

На петербургском – академическом – периоде жизни будущего генерала следует остановиться более подробно. Именно там началось его общение с петербургской интеллигенцией, в значительной массе своей безбожной и отравленной ядом марксистских идей, навеянных в ее головы Ваалом. Однажды две знакомые курсистки попросили молодого офицера спрятать у себя три чемодана с некоей литературой. Деникин не возражал, но поставил условие – он лично все прочитает. Так произошло знакомство будущего вождя российской контрреволюции с подпольными изданиями. Вся эта «литература», носившая ярко выраженный антигосударственный характер, вызвала у Деникина внутреннее неприятие, во многом обусловленное отрицательным отношением социалистов к армии, что наиболее возмущало будущего генерала, писавшего: «Какую участь старалась подготовить России "революционная демократия" перед лицом надвигавшейся, вооруженной до зубов пангерманской и паназиатской (японской) экспансии?» Разумеется, молодой офицер не выдал юных «революционерок», возможно, потому, что вспомнил рассказы отца.

Это произошло накануне польского восстания 1863 года: Иван Деникин – тогда офицер пограничной стражи – узнал, что в имении знакомого ему поляка собираются заговорщики. Взяв с собой пограничников, Деникин отправился к господскому дому. Однако в помещение вошел один и, увидев смутившихся поляков, произнес:

– Зачем вы тут – я знаю, но я солдат, а не доносчик…

Тогда Деникин предложил заговорщикам одуматься и разойтись, после чего ушел.

Его сын тоже никогда не был доносчиком, поэтому и не выдал неразумных подпольщиц.

Каково же было отношение Деникина к богоустановленной, по учению Церкви, форме власти – самодержавию? Выше мы уже узнали, что отец воспитывал Антона в духе мистического отношения к монархии. Однако чтение социалистической литературы, общение с либеральной интеллигенцией, видимо, не прошли для будущего генерала бесследно. В академические годы сложилось его политическое мировоззрение. Сам Деникин вспоминал, что принял российский либерализм, в его идеологической сущности, без какого-либо партийного догматизма. В широком обобщении это привело молодого офицера к принятию трех положений: 1) конституционная монархия, 2) радикальные реформы, 3) мирные пути обновления страны. Это мировоззрение Деникин нерушимо донес до революции 1917 года. При этом он никогда не выступал за насильственное изменение властных структур в России, до конца оставаясь верноподданным императора, – конституционная монархия являлась для него тем идеалом, к которому страна должна была прийти мирным, эволюционным путем. В сознании Антона Ивановича проблемы власти и веры (можно сказать, государственного и личного), вероятно, не пересекались, поэтому, оставаясь в области политических пристрастий либералом, Деникин в плане религиозных убеждений был глубоко верующим христианином.

Он видел, как оскудевает религиозный дух в обществе, народе и армии, и всеми силами боролся с этим пагубным процессом. Антон Иванович понимал, что предстоящее столкновение с Германией не может быть для русского оружия успешным, если в войсках не будет активно проводиться работа, направленная на пробуждение здорового патриотизма. Примечательно, что он выбрал для названия написанной им статьи на эту тему слова из Библии: Духа не угашайте (1 Фес. 5, 19).

После Академии молодого офицера ждали долгие годы службы, Русско-японская и Вторая Великая Отечественная (в советской историографии – Первая мировая) войны. В 1914 году Антон Иванович получил чин генерала. На кровавых полях Галиции Деникин сражался во главе Железной бригады, позже преобразованной в дивизию. Его часто можно было видеть на передовой. Храброго генерала заметили и в 1916 году назначили командиром корпуса.

Отречение государя застало Деникина на Румынском фронте. Опора трона – русский офицерский корпус – не выступил с оружием в руках на защиту императора. Возможно, это было вызвано тем, что формально Государь отрекся добровольно и призвал русский народ сплотиться вокруг Временного правительства для победоносного завершения войны. Да и Священный Синод единодушно выразил поддержку новой власти. Поэтому модные ныне разговоры о том, что генералы предали царя, не совсем верны.

Деникина же ожидал стремительный взлет карьеры: в марте 1917 года он начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего, в июне – во главе Западного фронта, спустя месяц – Главнокомандующий Юго-Западным фронтом. Это объясняется, во-первых, боевой репутацией храброго и способного генерала, во-вторых, его известностью как военного писателя, придерживающегося либеральных взглядов, что не могло не импонировать Временному правительству.

За что же он готов был сражаться? В своей известной речи на совещании в Ставке 29 июля 1917 года, обращаясь к Временному правительству, Деникин произнес: «Ведите русскую жизнь к правде и свету – под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знаменами, с которых – не бойтесь! – стерто имя самодержца, стерто прочно и в сердцах наших (курсив мой. – И.Х.)».

Спустя год, во время собрания белогвардейских офицеров в задонской станице Егорлыкской, генерал также выступил против того, чтобы ведомая им Добровольческая армия сражалась за реставрацию монархии в России.

Не умевший лукавить генерал произнес процитированные слова на совещании в Ставке искренне. Ведь если бы он в ходе Гражданской войны изменил свой взгляд на монархию, то либо опустил бы этот эпизод в своих мемуарах, либо соответствующим образом его прокомментировал, но нет никаких данных, что в эмиграции Деникин стал сторонником восстановления самодержавия. Когда известный белый генерал А.П. Кутепов прислал ему в 1923 году письмо, спрашивая мнение Антона Ивановича по поводу предполагавшегося решения бывшего главкома Императорской армии (до 1915 года) великого князя Николая Николаевича возглавить «национальное движение», направленное на борьбу с большевизмом, бывший главком, в частности, ответил: «Николай Николаевич в силу традиций своего рождения, воспитания, всей своей жизни мог идти только с определенным кругом сотрудников, который… на мой взгляд, был уже обречен». Очевидно, что под «обреченным кругом сотрудников» Деникин подразумевал монархистов, ибо либералы-республиканцы никакой поддержки Николаю Николаевичу не оказывали. Впрочем, политические взгляды Антона Ивановича не являются главной целью нашего повествования. Для нас интереснее другое – поколебала ли кровавая Смута веру в душе генерала?

Время тогда было страшное и безумное, быть может, кому-то казалось, что Бог оставил Россию. В марте семнадцатого от престола отрекся император, и почти сразу же начался бесчеловечный террор нижних чинов против офицеров, начало которому положили «краса и гордость» революции моряки-балтийцы. На просторах рухнувшей державы началась бесовская свистопляска, о которой писал упомянутый выше философ Виктор Несмелов.

В числе немногих, кто пытался предотвратить развал армии и гибель страны, был Деникин. Он делал все, что мог, но понимал – только Господь может спасти Россию. Об этом свидетельствуют его многочисленные письма своей невесте, Ксении Васильевне Чиж. Все они носят интимный характер, хотя и представляют несомненный исторический интерес – в них Антон Иванович рассуждает, так сказать, и о политическом моменте. Для нас же важнее другое: находит ли отражение в письмах вера генерала. Спустя два дня после отречения государя он пишет: «Дай Бог счастья России!» (в этот день нелюди в бушлатах убили вице-адмирала А.И. Непенина и многих офицеров, Деникин не знал об этом). В мае семнадцатого Деникин – начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего. Его слова: «Безропотно несу крест. Иногда тяжко…» Надо полагать, что тяжко генералу было не иногда, а постоянно. Ведь армия разваливалась: офицеров унижали, избивали, убивали потерявшие человеческий облик, взбодрившиеся самогоном солдаты и нанюхавшиеся кокаина матросы – особенно «прославились» балтийцы.

Сквозь покров Богородицы над несчастной Россией все четче и четче проглядывал мерзкий оскал рожи Ваала, его разверстая кровавая пасть уже поглощала первые жертвы, ибо Вааловы жрецы своими заклинаниями затуманили разум некогда православного народа, старые боги славян возвращались на прежние капища, вновь требуя человеческих жертв…

В этой ситуации офицерство стало искать лидера, способного навести порядок в стране и положить конец развалу армии. Взоры многих обратились в сторону Корнилова, назначенного в июле 1917 года Верховным главнокомандующим. Деникин также оказывал всяческую поддержку этому генералу. Опасаясь, видимо, за свою власть, глава Временного правительства Керенский в августе сместил и арестовал Корнилова. Вскоре был взят под стражу и командовавший Юго-Западным фронтом Деникин. Вместе с другими генералами он содержался в Бердичевской тюрьме. Временное правительство приняло решение перевести заключенных в Быхов – именно там находился Корнилов. По дороге из тюрьмы на вокзал осатаневшая толпа едва не растерзала заключенных. Однако на этот раз Ваал остался ни с чем.

В Быхове было поспокойнее, а по субботам местный батюшка приходил служить всенощную в тюрьму. Служил внизу в столовой. Арестованные пели на импровизированном клиросе. Церковный хор, состоявший из господ офицеров и генералов, – зрелище, надо полагать, более чем оригинальное, но Деникин очень гордился тем, что пел в нем. Он говорил, что это его старое «ремесло».

Нельзя обойти вниманием отношение христианина Деникина к личности последнего царя-страстотерпца Николая П. Антон Иванович несколько раз видел государя и три раза в своей жизни беседовал с ним, оставив об этом достаточно сдержанное впечатление. Вероятно, Деникин воспринимал царя как обыкновенного человека, не видя в нем помазанника Божия. Правда, вспоминая о киевских маневрах 1911 года, генерал отмечает мистический энтузиазм, с которым войска встречали своего императора.

Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант А.И. Деникин

Когда же до Добровольческой армии, которой командовал Деникин, дошло известие о бесчеловечной расправе большевиков над царской семьей, Антон Иванович, несмотря на неудовольствие «демократической» общественности, приказал отслужить по погибшему монарху панихиду. Спустя годы, уже в изгнании, Деникин, узнав о том, с каким христианским смирением венценосные мученики провели свои последние месяцы жизни в заточении, написал в письме: «Облик государя и его семьи в смысле высокого патриотизма и душевной чистоты установлен в последнее время прочно бесспорными историческими документами».

Любопытно, что, несмотря на крушение православной монархии, Деникин даже в эмиграции продолжал считать себя «гражданином Российской империи…».

В январе 1919 года Добровольческая армия была объединена с Донской в Вооруженные силы Юга России под командованием Деникина. Таким образом, генерал, еще пару лет назад бывший комкором на одном из второстепенных фронтов, стал полновластным хозяином огромной территории, где находилась значительная часть крещеного (не могу сказать православного) населения, прежде всего донских и кубанских казаков. В своей должности он видел ниспосланный Богом крест, а борьбе с большевиками – крестный путь, о чем прямо сказал во Владикавказе спустя год после гибели Корнилова. И это не пустые слова, генерал в самые трудные месяцы борьбы никогда не забывал о Творце.

…Весь день рвутся над станицей (уж и не вспомнишь, над какой) снаряды, летящие с юга из-за реки, весь день воздух сотрясает орудийный гул, от которого шарахаются кони и вздрагивают раненые в обозе. Смеркается. Деникин выходит из жарко натопленного здания штаба, сапоги хлюпают по грязи, слегка колотит озноб.

– Не свалиться бы, – вслух произносит генерал, вспоминая о недавно перенесенном на ногах бронхите.

Ночь еще не вступила в свои права, поэтому можно было, хотя и с трудом, различить посреди большой площади силуэт высокой каменной церкви. Мерный колокольный звон напомнил о начинающейся вечерней службе. Что-то старое и родное вдруг вспомнилось генералу, он завернул в храм.

Под его сводами – казаки и добровольцы, некоторые на костылях и с повязками. При виде Деникина они расступаются, пропуская его вперед. Генерал морщится, делает жест рукой: мол, не надо, – становится в дальний угол, не спеша осеняет себя крестным знамением. Душа наполняется покоем, вспомнился отец, всегда бравший маленького Антона на службу. В полумраке слабо мерцают свечки перед ликами, как вспоминал потом Деникин, скорбными и суровыми.

Вдруг за стеной раздался резкий удар, а по куполу застучала, словно сильный град, свинцовая дробь. Никто не озирается, за страшные годы войны люди ко всему привыкли. И только из темного угла послышался чей-то глухой и измученный голос:

– Господи, прости!

Генералу он показался не жалобой, не прошением, а покаянием…

Уже в венгерской глуши, где некоторое время жил Деникин вместе с семьей, он, вспоминая о таком далеком эпизоде, размышлял: «Не так ли в сознании широких слоев русского народа все ужасы лихолетья приняты, как возмездие за грехи мирские, грехи вселенские, которые ниспослал "Бог – грозный судия, довлеющий во гневе"…»

И чудилось генералу, как вместе с кадильным дымом из сотни измученных сердец возносятся «горе» моления… О ком? О себе, о красноармейцах, оказавшихся игрушкой в кровавых лапах Ваала?

Уже после службы, вернувшись в хату, Деникин, делясь с Романовским впечатлением о вечерней службе, задумчиво произнес:

– Такое ощущение, Иван Павлович, что храм остался у нас единственным убежищем, куда не вторглось еще звериное начало. – Помолчал, потом добавил: – Завтра придут большевики, убьют священника и надругаются над храмом… (По книге: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2.)

К началу 1919 года никакой высшей церковной власти на Юге России не существовало, связь с Патриархом Тихоном отсутствовала, да он и не мог, находясь под властью большевиков, управлять епархиями на освобожденной Русской земле. И тогда восстановление полноценной церковной жизни на Юге России взял на себя последний протопресвитер Императорской армии и флота Георгий Шавельский. Поздравляя его со вступлением в должность, Деникин произнес:

– Вам я отдаю все духовное дело, оставляя себе земное, и в ваше дело не намерен вмешиваться.

Таким образом, свои взаимоотношения с Церковью Главнокомандующий видел в качестве симфонии, суть которой в VI веке сформулировал святой византийский император Юстиниан II, предполагавший равное и дружественное сосуществование Церкви и государства.

В начале февраля 1919 года протопресвитер Георгий Шавельский обратился к Деникину с докладом «О необходимости организовать высшую церковную власть». Главнокомандующий отреагировал оперативно, подписав в марте письмо на имя архиепископа Донского Митрофана (Симашкевича), попросив владыку созвать совещание из епископов, находившихся на освобожденных южнорусскими армиями территориях, и членов епархиальных советов по два от каждой территории. Собраться должны были в Новочеркасске, но вспыхнувшая эпидемия тифа не позволила это сделать.

Совещание провели только в апреле того же года в Екатеринодаре. Архиереи заявили о необходимости учредить высшее церковное управление на территории, контролируемой южнорусским правительством. Было решено также созвать Областной Церковный Собор, в состав которого должны были войти не только представители духовенства, но и командования ВСЮР. В мае, накануне открытия Собора, на Кубани состоялся многолюдный крестный ход. Со святыми иконами и хоругвями, церковными песнопениями было обойдено семнадцать станиц. Впереди торжественной процессии шли дети, несшие кресты из живых цветов, многие держали в руках зажженные свечи. Люди молились о спасении России, не выдвигая никаких политических лозунгов.

Крестный ход в Белой России явился резким контрастом с богоборческими деяниями большевистской власти, осквернявшей православные святыни. Вот только не всколыхнул он Кубань, не поняли тогда казаки, что только полное крушение большевизма дарует им мир и благоденствие.

19 мая 1919 года в Ставрополе открылся Церковный Собор, длившийся до 24 мая. Свое приветствие его участникам направил генерал Деникин, выразив надежу, что Церковь будет освобождена от красного плена. Он отметил, что в страшные дни русской смуты одновременно с напором большевизма, разрушающим государственность и культуру, идет планомерная борьба извне и внутри страны против Христовой Церкви. Генерал с болью говорил об оскверненных храмах, которые ему приходилось видеть на освобожденной кубанской земле, о разрушенных устоях веры. Рассуждая о расстроенной войной церковной жизни, Главнокомандующий справедливо обратил внимание на то, что погасли светильники у пастырей, и потому во тьме бродит русская душа, опустошенная, оплеванная, охваченная смертельной тоской или тупым равнодушием. И как итог своего выступления Деникин подчеркивает: «Церковь – в плену. Раньше у "приказных", теперь – у большевиков. И тихий голос ее тонет в дикой свистопляске вокруг еле живого тела нашей Родины. Необходима борьба. И не только вооруженная, но и духовная – в заблудших душах народа». Генерал выражал надежду, что Церковь сумеет поднять духовный меч в борьбе против большевизма. Как же пастыри должны бороться с растлителями русской души? По мнению Деникина, смелым пламенным словом, мудрым деланием и живым примером. Но вот беда – не нашлось среди пастырей проповедника, способного зажечь заблудшие и измученные сердца пламенным словом.

Итак, по мнению Главнокомандующего, Поместный Собор Юга России призван был поднять духовный меч против врагов Родины и Православия. Деникин был готов и желал сражаться с сатанинским режимом в тесном союзе с Церковью. Сами участники Собора выразили прямую поддержку Белому движению, в частности, решению Деникина добровольно подчиниться Верховному правителю России адмиралу Колчаку. Архиереи постановили поминать на богослужениях после Богохранимой Державы Российской Благоверного Верховного правителя (последнее предложил сделать сам Главнокомандующий).

Кроме того, принимая во внимание невозможность непосредственных контактов жителей освобожденных областей с Патриархом Тихоном, Собор решил создать Временное высшее церковное управление во главе с архиепископом Донским Митрофаном, а спустя некоторое время должность почетного председателя занял известный иерарх и богослов митрополит Антоний (Храповицкий). В центре внимания Собора была острая проблема беженцев. Ведь на территории Юга оказалось огромное число беженцев-священников и их семей, а также просто несчастных, спасавшихся от большевиков. На их нужды Деникин выделил 1 миллион 800 тысяч рублей.

Интересно, что на Соборе было произнесено похвальное слово в адрес Главнокомандующего, который был назван рыцарем земли Русской (сказано, конечно, с излишней патетикой, но, в сущности, так оно есть). Деникин был не в восторге от такого внимания к своей персоне. Как-то, беседуя с протопресвитером своей армии отцом Георгием, Главнокомандующий с улыбкой произнес:

– Слушайте, разве можно так суесловить? Начали расхваливать меня, что я поднял мысль о Соборе, о созыве его, об учреждении органа высшей церковной власти и прочее. А я-то тут при чем, когда все это другие затеяли? Неудобно мне было обличать Собор во лжи, а то обличил бы.

Подобное отношение к похвале весьма отличает Деникина, как, впрочем, и других вождей Белого движения, от советских лидеров, начиная со Сталина, ничего не имевших против того, чтобы в их честь (которой, впрочем, у них, как и совести, не было) именовали улицы, города, предприятия и воинские части.

Перед нами, так сказать, позитивная деятельность Деникина, направленная на поддержку Церкви. Но что творилось в душе генерала? Да, он никогда не забывал Бога, оказывал поддержку Церкви, но горел ли он сам духом, сражаясь с коммунистами? Об этом сложно сказать определенно. Дело в том, что Антон Иванович был человеком сдержанным и замкнутым. Единственным его другом тогда был генерал И.П. Романовский, убитый в 1920 году и не оставивший воспоминаний. Но можно точно сказать, что Деникину не был присущ нездоровый мистицизм и псевдорелигиозная экзальтация, которыми, по словам отца Георгия Шавельского, оказался заражен великий князь Николай Николаевич.

Однако в официальных документах Главнокомандующего твердо проводится мысль о том, что возрождение России не может свершиться без благословения Божия и что в этом деле, как писал сам Деникин, первое место принадлежит Православной Церкви. Наиболее четко свой взгляд на роль Церкви в тяжелой борьбе с большевизмом Главнокомандующий выразил в приказе, текст которого впервые был опубликован в статье известного историка Белого движения Андрея Кручинина: «Велико должно быть значение мудрого голоса Церкви в настоящую тяжелую для государства годину, когда во многих местах его под напором большевизма и низменных страстей рухнули основы религии, права и порядка и русские люди, забыв стыд и долг свой, глумятся над растерзанной и истекающей кровью Родиной. В такое тяжелое время глубоко отрадно вновь услышать голос Православной Церкви, и я верю, что по молитвам ее Господь Бог укрепит нас в нашем трудном подвиге и Десницею Своею благословит наше правое дело на благо и величие горячо любимой Матери России»[23].

Увы, голос Церкви, скажем точнее – ее иерархов, не был услышан даже и на освобожденной от большевиков Белой России, наверное, отчасти оттого, что наше духовенство в подавляющем большинстве не умело разговаривать с народом. А Гражданская война – это ведь энтузиазм, нервы и эмоции. И истеричные комиссары в кожанках неплохо управляли толпой, умело манипулировали ее настроением, играли на низменных инстинктах солдат. Этим большевики и отличались от белогвардейских генералов, церковных иерархов, либеральных политиков-банкротов, осевших в южнорусском и колчаковском правительствах.

Беда в том, что архиереи не умели говорить с людьми. Достаточно сказать, что председательствовал на Южнорусском Церковном Соборе в Ставрополе архиепископ Агафодор – престарелый иерарх, постоянно все забывавший и мечтавший, по словам отца Георгия Шавельского, о клобуке митрополита.

Отец Георгий, вспоминая в эмиграции о трагических днях новороссийской эвакуации, описал такой случай. Однажды, в страшные и трагические февральские дни 1920 года, в Новороссийске его и митрополита Антония (Храповицкого) пригласили на собрание новоявленного «Союза офицеров тыла и фронта». Обстановка в прокуренном помещении была нервная. Это неудивительно – Белая армия катилась к морю, донцы и кубанцы практически уже не сопротивлялись большевикам. Впереди у белых – неизвестность. Новороссийск переполнен праздношатающимися офицерами, отчаянно пытавшимися найти выход из сложившегося положения. И вот руководство Союза пригласило на свое собрание пастырей Церкви. Слово предоставили владыке Антонию. Он принялся рассуждать о благочестии, нарушении офицерами седьмой заповеди и тому подобном. Офицеры слушали рассеянно: многие, повернувшись к владыке спиной, закурили папиросы.

Отец Георгий с грустью смотрел на происходящее, рассуждая:

– Ну, неужели он не видит, что перед ним – взвинченная, озлобленная, ждущая огненного слова толпа, стоящая на грани жизни и смерти. Найди он нужные слова, произнеси их другим тоном – и вся эта толпа воодушевится, поверит в себя, захочет, наконец, сражаться. А он говорит так, будто перед ним толпа деревенских баб, охочих до всякой болтовни.

В сущности, этот пример исчерпывающим образом показывает, почему Церковь не смогла повести за собой народ.

Каким же образом работа Собора отразилась на моральном состоянии белогвардейцев? Увы, практически никаким. И не по вине Главнокомандующего. Архиереи приняли решение разослать по частям южнорусской армии проповедников, но эта затея умерла, не успев родиться, – среди священников не нашлось желающих.

Кубанское духовенство в большинстве своем вообще проявляло равнодушие к проблемам белых, ограничивая круг своей деятельности требоисполнением и богослужением. Что касается Добровольческой армии, то число священников в ее рядах было небольшим – всего человек пятьдесят. Деятельность протопресвитера затруднялась также разбросанностью частей и постоянным изменением линии фронта.

Мы позволили себе привести здесь сухие строки о деятельности ВВЦУ для того, чтобы показать внимание Деникина к нуждам Православия, его неравнодушие к духовным проблемам армии. Конечно, вины Главнокомандующего в религиозном индифферентизме значительной массы пастырей и офицеров, многие из которых не один год провели в сырых окопах, пережили солдатский террор, и поэтому их сердца и огрубели, нет.

Какова была духовная жизнь Деникина в период, когда он стал полновластным хозяином Юга России? Сложно сказать, насколько часто он посещал богослужения, исповедовался и причащался, но смело говорить можно о другом – генерал благополучно прошел сквозь огонь одного из самых тяжелых искушений, выпадающих на долю человека, – властью. Начнем с того, что Антон Иванович власти не искал. Уставший от войны генерал мечтал о других, более приземленных вещах – во-первых, о сыне. Правда, здесь его ожидания не оправдались – 5 марта 1919 года на свет появилась дочь Марина. Во-вторых, Деникин после войны страстно желал приобрести где-нибудь участок земли и сажать капусту. Последнее стремление было искренним – об этом он писал в не предназначавшихся для чужих глаз письмах жене. Став правителем Юга России, он стал всерьез опасаться обвинения… в расточительстве.

Генералы А.И. Деникин, И.П. Романовский и Ю.Н. Плющик-Плющевский в г. Харькове, 22 июня 1919 г.

В теплые весенние дни 1919 года его войска стремительно наступали на Харьков и Царицын, настроение на фронте и в штабах было приподнятым, жизнь в освобожденных районах возвращалась в привычное русло, оживала она и в ресторанах, где гуляли возвращавшиеся с фронта офицеры. Разумеется, Главнокомандующий мог позволить себе неплохой оклад и домашний комфорт. И никто бы его за это не осудил. Однако в теплые майские дни Деникин ходил в дырявых сапогах и тяжелой черкеске, потому что, как сам он признавался: «Штаны последние изорвались, а летняя рубаха не может их прикрыть». Супруга генерала также не «блистала» в обществе – она сама шила одежду и готовила еду. Причину подобного аскетизма объяснил в одном из писем сам Главнокомандующий: «Особое совещание (правительство при Деникине. – И.Х.) определило мне 12 000 рублей в месяц. Вычеркнул себе и другим. Себе оставил половину (около 6300 рублей). Надеюсь, ты не будешь меня бранить». Почему он так поступал? Конечно, сказалось полученное в детстве воспитание, да и перед глазами всегда стоял отцовский пример. А еще генерал личным примером христианского самоотвержения пытался до своего уровня поднять тех, кого он вел за собой. Несомненно, он был подлинно белым генералом, носителем той идеи, за которую сражались лучшие люди России. Но пример Главнокомандующего вызывал, как правило, обратную реакцию. Деникина обвиняли в скупости, ему приводили в пример гораздо более щедрые оклады, принятые у донцов и кубанцев, прямо говорили о том, что нищенское жалованье будет толкать офицеров на грабежи. Главнокомандующий все это понимал, ему докладывали о разгульной жизни некоторых белогвардейских генералов, о порочащих белую идею фактах грабежей и насилий. Многое доставляло Деникину душевную боль, он видел, как пал русский народ, – об этом Антон Иванович прямо написал в процитированном выше приказе. Порой в бессильной злобе он грозил мародерам каторгой и повешением. Но, строгий к себе и ближайшему окружению, Главнокомандующий оставался неоправданно мягким к подчиненным. Воистину, как верно заметил белогвардейский поручик Мамонтов, Гражданская война – это смесь идеализма и меркантилизма. В Деникине-Главнокомандующем, вероятно, добрый христианин победил сурового генерала. Иначе и не объяснишь его веру в то, что личным примером бескорыстной жизни можно зажечь сердца подчиненных. Думается, наиболее точную характеристику этому человеку дал барон Врангель, который, в отличие от Деникина, был прирожденным вождем. Он не был аскетом, но являлся человеком чести, прямым и неподкупным, беспощадно боролся с грабежами и насилиями: вешал мародеров и насильников, не считаясь ни с чинами, ни с заслугами. Отношения между двумя выдающимися белыми генералами не сложились. Барон критически оценивал деятельность Деникина, писал ему письма, наполненные грубыми выпадами в адрес Главнокомандующего. Однако нарисованный Врангелем портрет Деникина весьма объективен. Итак, слово барону. «По мере того как я присматривался к генералу Деникину, облик его все более для меня выяснялся. Один из наиболее выдающихся наших генералов, недюжинных способностей, обладавший обширными военными знаниями и большим боевым опытом, он в течение Великой войны заслуженно выдвинулся среди военачальников. Во главе своей „железной дивизии“ он имел ряд блестящих дел. Впоследствии в роли начальника штаба Верховного главнокомандующего в начале смуты он честно и мужественно пытался остановить развал в армии, сплотить вокруг Верховного главнокомандующего все русское офицерство. Всем памятна была его блестящая прощальная речь, обращенная к офицерскому союзу в Могилеве. Он отлично владел словом, речь его была сильна и образна. В то же время, говоря с войсками, он не умел овладевать сердцами людей. Самим внешним обликом своим, бесцветным и обыденным, он напоминал среднего обывателя. У него не было всего того, что действует на толпу, зажигает сердца и овладевает душами. Пройдя суровую жизненную школу, пробившись сквозь армейскую толщу исключительно благодаря знаниям и труду, он выработал свой собственный и определенный взгляд на условия и явления жизни, твердо и определенно этого взгляда держался, исключая все то, что, как казалось ему, находится вне этих непререкаемых для него истин. Сын армейского офицера, сам большую часть своей службы проведший в армии, он, оказавшись на ее верхах, сохранил многие характерные черты своей среды – провинциальной, мелкобуржуазной, с либеральным оттенком. От этой среды оставалось у него бессознательное предубежденное отношение к „аристократии“, „двору“,"гвардии", болезненно развитая щепетильность, невольное стремление оградить свое достоинство от призрачных посягательств. Судьба неожиданно свалила на его плечи огромную, чуждую ему государственную работу, бросила его в самый водоворот политических страстей и интриг. В этой чуждой ему работе он, видимо, терялся, боясь ошибиться, не доверял никому и в то же время не находил в самом себе достаточных сил твердой и уверенной рукой вести по бурному политическому морю государственный корабль». Интересно наблюдение Врангеля о неспособности Деникина зажигать сердца и овладевать настроением масс, что мастерски умел делать сам барон.

Неудачное наступление на Москву, борьба с кубанскими самостийниками, сложные взаимоотношения с Врангелем, недоверие некоторых соратников, неустроенный тыл, наконец, ужас новороссийской эвакуации. Много претерпевший за эти месяцы, надломленный – но не сломленный – морально Главнокомандующий передал власть Врангелю и навсегда покинул Россию. Надо заметить, что незадолго до этого барон оставил Россию, окончательно порвав с Главнокомандующим. Они обменялись обличительными письмами. Впрочем, послание Врангеля было эмоциональнее и гораздо грубее, в чем сам барон спустя годы признавался.

Армии Деникина проиграли. Да, он был верующим христианином, да, он поддерживал деятельность Церкви на освобожденной территории, но в то же время он не объявил крестовый поход против большевизма. Почему? Ведь крестный путь самого генерала и его армии – это еще не религиозная борьба. Думается, Главнокомандующий понимал, что апеллировать к православным чувствам простого народа бессмысленно, потому что они атрофированы. И генерал имел основания так думать. Ведь, пробираясь из Быхова на Дон осенью-зимой 1917 года, он вплотную соприкоснулся с русским народом и, как сам потом написал, ужаснулся от того, что увидел.

…Вагоны забиты до одури и головокружения человеческими телами, люди теснились на площадках и тормозах. Простаивая подолгу на продуваемых узловых станциях, в самой гуще революционного народа и солдатской толпы, генерал, подняв повыше воротник пальто, всматривался в лица людей. Впервые он так близко соприкоснулся с революционной стихией, в которую словно вернулся страшный дух разинщины и пугачевщины, русской вольницы – бесшабашной и дикой.

За время долгих стоянок и переездов Деникина, всем своим обликом (он был одет в штатское) напоминавшего средней руки буржуа, толкали и ругали, иногда злобно, иногда так – походя, но, главное, на него никто не обращал никакого внимания. И долгими часами пролеживая на верхней полке холодного и заплеванного вагона, под монотонный стук колес и матерную брань, он всем своим существом ощущал разлитую повсюду безбрежную ненависть – и к людям, и к идеям, вообще – ко всему. Это была какая-то ненависть ради ненависти и злоба ради злобы. Ей нельзя было найти даже рационального объяснения. Просто человек, совлекши с себя образ Божий, возревновал об образе зверином.

Потом уже, в Ростове, вспоминая о том ужасном времени, Деникин говорил своему другу и начальнику штаба генералу Романовскому:

– В этом своем зверином образе, пропитанном злобой, люди испытывали патологическую ненависть ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек.

Романовский слушал молча и не возражал, собственно, он столкнулся с тем же самым, пробираясь на юг вместе с генералом Марковым.

– Понимаете, Иван Павлович, – продолжал Деникин, – я видел, что психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни; царило одно желание – захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая дважды большее жалованье, «только ручкой вертит».

Генерал на минуту замолчал, потом продолжил:

– Я вот, помню, однажды в вагоне услышал, как какой-то молодой кубанский казак в грязной и мятой черкеске развязно спорил со станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться: «Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано или там что, не хуже всякого офицера могу».

Но это еще было не самое страшное. Однажды, вспоминал Деникин, какой-то полуинтеллигентного вида солдат, обращаясь к лузгающей семечки и дышащей самогонным перегаром толпе, произнес, откровенно пародируя проповедь в сельской церкви:

– Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеняя себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.

Толпа гоготала. Оратор ухмылялся – работа была тонкая, захватывавшая наиболее чувствительные места народной психики. Вспомним, дьявол ведь – обезьяна Бога, и в семнадцатом году многомиллионный народ стал его легкой добычей и любимой игрушкой. Понятно, что призывать эту толпу к борьбе за Православие, к крестовому походу против сатанинского большевизма было просто бессмысленно. Им же, мужикам, энтот самый большевизм землицу дал и позволил грабить помещичьи усадьбы, гадить в подъездах и лузгать семечки прямо на тротуар. А вчерашняя голытьба, не способная и не желавшая работать, стала опорой коммунистов в деревне, образовав комбеды.

И как же наивны те, кто упрекает Белых вождей за то, что они не начертали на своих знаменах лозунг: «За Веру и Царя». Да это было просто бессмысленно, поскольку тогда большинство народа равнодушно относилось и к Церкви[24], и к самодержавию.

Вообще Деникин оказался неплохим психологом и наблюдателем. Ведь его рассуждения о стремлении серой толпы принизить все до своего примитивного уровня абсолютно верны. В самом деле, можно по-разному оценивать деяния российских императоров, их полководцев и государственных деятелей. Но посмотрите на их фотографии – в большинстве своем это красивые люди. И взгляните на фотографии советских вождей и их окружение, особенно ленинское и сталинское… Большевики вырастили парадоксальное поколение, ныне живущие представители которого и по сей день самозабвенно молятся на портреты палачей, уничтожавших их близких, русскую культуру, за возрождение которой современные коммунисты так ратуют.

Но и прав был Деникин, когда писал: «…встанет русский народ в силе и разуме». В страшные тридцатые годы в недрах ГУЛАГа, в холодных степях Казахстана, на Соловках и Колыме началось духовное пробуждение России, с трудом, но она вспоминала о забытом Боге.

Кровь новомучеников и исповедников российских обжигала Ваала, он чувствовал: еще одна его попытка уничтожить Церковь Христову заканчивается неудачей. И среди тех, кто противостоял силам ада, был генерал Деникин. Он, по словам Зинаиды Гиппиус, сражался с русским народом за него же, за его будущее. И беспристрастная История доказала правоту Белого дела.

Но все это впереди. Тогда же, в трагическом апреле 1920 года, христианской душе Деникина было суждено пройти сквозь еще одно испытание. В Константинополе русским офицером Мстиславом Харузиным был убит генерал Романовский – единственный близкий друг уже бывшего Главнокомандующего[25].

…По пасмурной и туманной улице Лондона не спеша шел человек среднего роста, слегка склонный к полноте, на нем – непромокаемый военный дождевик без погон, голова покрыта клетчатой кепкой. Попадавшиеся ему навстречу прохожие вряд ли догадывались, что проходят мимо русского генерала, еще недавно самовластно правившего практически всем Югом России, войска которого едва не захватили прошлой осенью Красную столицу – Москву…

Оказавшись в изгнании, Антон Иванович по-прежнему смотрел на происходившие в его жизни события глазами христианина, видя в них мистический, обусловленный волей Божией смысл. Так, рассуждая о причинах неудачи Белого движения на Юге России, он заключает: «Бог не благословил успехом войск, мною предводимых» – и свой последний приказ по армии заканчивает словами: «Господи, дай победу армии и спаси Россию».

За границей Деникин оставался бессребреником и аскетом. Он прибыл в Лондон, по сути, нищим человеком. Дипломатический представитель России в Англии Е.В. Саблин писал о том, как Деникин передал ему для размена 23 тысячи царских (бумажных) рублей, несколько сотен керенок, австрийских крон, турецких лир и коробочку, содержащую 49 рублей монетами десятикопеечного достоинства чеканки 1916 года. Это весь капитал бывшего Главнокомандующего, равнявшийся в переводе на твердую валюту сумме менее тринадцати фунтов стерлингов.

Впрочем, британцы предлагали Деникину поселиться в их поместьях бесплатно, но генерал отказался. В свою очередь Милюков рекомендовал Деникину переговорить с заведующим ассигнованиями из прежних русских государственных сумм, находившихся в заграничных банках. Но непреклонный генерал заявил, что об этом не может быть и речи, так как деньги казенные, а он частное лицо. Все сказанное весьма отличает Деникина от всевозможных революционных деятелей, начиная от Герцена и заканчивая Бронштейном, никогда, мягко говоря, не знавших материальной нужды. Думается, эти «борцы за свободу» попросту были бы не в состоянии понять поступков человека, воспитанного русским православным офицером. В эмиграции генерал практически не занимался политикой, редко выступал перед публикой и появлялся в общественных местах. Однако сама его жизнь служила примером того, что подлинная Россия не умерла, пока живы такие люди, как Антон Иванович Деникин.

После похищения в 1930 году в Париже советскими агентами руководителя Русского общевоинского союза (РОВС) и боевого соратника Деникина генерала Кутепова друг Антона Ивановича Николай Иванович Астров небезосновательно выражал беспокойство по поводу безопасности самого Деникина, на что генерал ответил: «Что касается безопасности… то она везде под сомнением. Бог не выдаст…»

И действительно, с точки зрения христианского сознания, только чудо спасло Деникина в 1937 году от похищения советскими спецслужбами. В том году бесследно исчез в Париже преемник Кутепова на посту председателя РОВС генерал Миллер. Следствие установило, что в похищении, организованном большевиками, участвовал бывший командир Корниловского полка генерал Скоблин, ставший советским агентом. Миллер был похищен 22 сентября 1937 года, в этот же день Скоблин уговаривал Деникина доставить его на своей машине 23 сентября из Франции в Брюссель на празднование юбилея Корниловского полка. Антон Иванович, несмотря на настойчивость провокатора, отказался, что спасло ему жизнь.

Живя в Париже, генерал каждое воскресенье ходил в церковь на Сергиевское подворье, его духовником стал епископ Иоанн, с которым у Деникина установились дружеские отношения, – позже отец Иоанн будет крестить внука Антона Ивановича. Воскресные посещения храма не стали для генерала неким ностальгическим ритуалом, данью традиции, о чем свидетельствует его письмо другу Николаю Ивановичу Астрову, написанное в 1935 году из Аллемонта, где Деникины проводили лето: «Первый раз в жизни пришлось провести Светлый праздник в одиночестве, без заутрени, без мистики пасхальных служб, обычаев и песнопений…»

В 1940 году гитлеровцы оккупировали Францию, и Антон Иванович с семьей перебрался на юг в местечко Мимизан, где Деникины прожили до 1945 года, испытав серьезные материальные лишения, в буквальном смысле голод и холод. В 1942 году старый солдат стоически перенес серьезную операцию, через неделю после которой у него случился сердечный приступ. Несмотря на все тяготы жизни в годы войны, генерал категорически отказался от предложения немцев перебраться в Германию, где ему были обещаны несравненно более комфортные условия для жизни и литературного творчества, чем во французской глуши. Сохранились дневники Ксении Васильевны, которые она вела в Мимизане, свидетельствующие о том, что, несмотря на все невзгоды, Деникины – а здоровье супругов было неважным – не роптали, но с христианским смирением и терпением переносили выпавшие на их долю невзгоды. Мужество и в оккупации не покинуло генерала. Его жена записала в дневнике, что накануне национального праздника французов – Дня взятия Бастилии – немцы запретили всякие шествия и демонстрации. В ответ из Лондона по радио прозвучало обращение к французам выйти на улицы, выразив таким образом протест оккупантам. Далее следует лаконичная запись Ксении Васильевны: «Не знаю, как было в Париже и больших городах, получилась ли демонстрация, но у нас тут единственных два французских патриота, которые принарядились и выгуливали четверть часа по главной площади вокруг церкви, – это были мой муж и я».

В 1945 году семья генерала возвратилась в Париж; Антон Иванович остался, как и прежде, непримиримым противником советской власти, что не позволило ему найти общий язык со многими соратниками по Белому движению. Измученные годами изгнания, оккупацией, впечатленные потрясающими победами Красной армии, эмигранты были готовы признать СССР, примирившись с его бесчеловечной сущностью. Такую позицию занял, в частности, известный историк и бездарный политик, много потрудившийся над развалом Российской империи, Павел Милюков.

Оказавшись в моральном одиночестве, Деникин решил покинуть Францию и перебраться в США, куда прибыл с семьей зимой того же 1945 года.

В Америке Антон Иванович продолжал работать над автобиографической книгой и собирал материалы для труда, посвященного Второй мировой войне и русской эмиграции, но дни его земной жизни подходили к концу. Дмитрий Лехович – автор первого серьезного труда, посвященного личности генерала, много общавшийся с супругой Антона Ивановича и получивший от нее разрешение ознакомиться с рукописями генерала, размышляя о последнем годе земного бытия Деникина, написал: «Жизнь подходила к концу. Медленной поступью приближалась она к горизонту, за которым лежала великая и неразгаданная тайна. Как верующий христианин, Антон Иванович не боялся смерти. На последнем Суде он готов был с чистой совестью дать отчет во всех своих поступках, в прегрешениях вольных и невольных». Конечно, почти никто из живущих на земле не в силах дать отчет Господу с чистой совестью. Но христианская душа Деникина, думается, не боялась встречи с Творцом, ибо во все годы долгой и нелегкой жизни была верна ему.

Перед смертью генерал сказал жене, что умирает спокойно, и просил передать дочери Маше и внуку Мише, что оставляет им ничем не запятнанное имя. Последним чудом в его земной жизни стала польская речь, которую Антон Иванович услышал у своей постели. В этот день «случайно» американского врача, наблюдавшего Деникина, заменил его польский коллега, понимавший и по-русски, – напомним, что генерал был сыном польки и русского офицера и в детстве ему приходилось слышать польскую и русскую речь, сам же генерал говорил на обоих языках.

7 августа 1947 года сердце Антона Ивановича Деникина остановилось, он был отпет в Успенской церкви Детройта и похоронен на кладбище Эвергин в штате Мичиган, позже перезахоронен на русском кладбище Святого Владимира в местечке Джаксон штата Нью-Джерси. Наконец, 3 октября 2005 года останки Антона Ивановича и его супруги Ксении Васильевны были погребены, после совершения панихиды, в некрополе Свято-Донского монастыря. Тем самым была исполнена последняя воля генерала и писателя, желавшего, чтобы его прах, когда положение в России изменится, был перевезен на Родину.

Итогом рассуждений о личности Антона Ивановича Деникина и его мировоззрении послужат слова двух биографов генерала: Дмитрия Леховича и Владимира Черкасова-Георгиевского.

Итак, Лехович: «Как рыцарь, описанный Сервантесом, Антон Иванович был оторван от исторической действительности… Его цельной натуре не был свойственен тот внутренний разлад, который так сильно сказался в духовном облике русской интеллигенции прошлого века. И тем не менее по складу своего ума, характера и темперамента он был типичным русским интеллигентом, либеральным, образованным, идеалистом, искавшим в жизни правду и отвергавшим насилие».

Черкасов-Георгиевский обращает внимание на моральное одиночество, в котором оказался Деникин в 1945 году на французской земле. Ему перестали предоставлять свою печать как «реакционные», так и просоветски настроенные эмигрантские круги. Почему? Черкасов-Георгиевский видит причины этого в некоей внутренней «раздвоенности» гражданина и офицера Деникина.

Да, Антон Иванович, подобно отцу, был железным человеком, стоически переносившим все невзгоды, выпадавшие на его долю. Но таким же несгибаемым, когда надо, был, например, и отличный командир корниловцев Скоблин, сломавшийся на полюбившейся ему «красивой жизни», то есть на безыдейности. В самом деле, если Деникин сражался за Россию, мечтал о ее духовном возрождении, то Скоблин дрался во имя славы – мирской и приходящей, рисковал жизнью и убивал, движимый честолюбием и гордыней, – он стал генералом и командиром полка, не перешагнув и тридцатилетний рубеж.

Каковы же были убеждения Деникина? Мы уже вскользь говорили об этом. Он называл себя либералом, но именно либерализм во многом и привел Российскую империю к крушению. Достаточно вспомнить деятельность Гучкова, Милюкова, Керенского, годами мечтавших о власти, выливших – особенно Милюков – ушаты грязи на последнего императора, но оказавшихся совершенно неспособными к созидательной деятельности. Стоит добавить, что все они благополучно бежали из гибнущей России, а некоторые написали мемуары, на страницах которых нет и тени раскаяния за содеянное. Впрочем, об опасности либерализма предупреждал в свое время «мрачный» Победоносцев, но его голос не был услышан. Жаль! Ведь, в строгом смысле слова, с православным миропониманием идеологическая сущность либерализма, принятая Антоном Ивановичем, в принципе не совместима, ибо в ее основе лежит «свободное убеждение, стремящееся избавиться от традиций, обычаев, догм и т. д. …в религиозной области (либерализм. – И.Х.) борется против ортодоксии»[26].

Иными словами, Деникин оказался перед дилеммой: либо всецело принять либеральные идеи и, например, в религиозной области избавляться от традиций и бороться против ортодоксии, т. е. против Православия, либо стать ортодоксальным христианином, неизбежно отказавшись от приверженности либеральным ценностям. Антон Иванович попытался совместить несовместимое… В воспоминаниях Деникин пишет о том, что подобного мировоззрения он придерживался до 1917 года[27].

Черкасов-Георгиевский прав, когда пишет, что сыну кремневого фельдфебеля и только потом – офицера, генералу Деникину, недостало отцовской монолитности. По своей раздвоенности он был типичным русским интеллигентом, которые… копали под «мягкого» императора, а потом в советском парижском посольстве поклонились беспощаднейшему самодержцу Сталину.

Был ли Деникин типичным русским интеллигентом, как пишет Черкасов-Георгиевский? Думается, что нет. Прежде всего он был настоящим русским офицером, а уж потом интеллигентом. Но прав писатель, когда говорит о том, что Антону Ивановичу не хватало монолитности его отца. Действительно, такие, как Иван Деникин, никогда бы не отступились от государя, и вообще, если бы таких людей, искренне и в простоте сердца преданных Богу и престолу, в императорской армии было большинство, никакая революция и Смута были в России невозможны.

Деникинская судьба, пишет исследователь, конечно, ярче «пути» какого-то разночинца. В ней и блеск оружия, и слава императорских побед, и пройденный до конца крестный путь Белой гвардии. Но в ней и непременные чемоданы нелегальщины (помните петербургский эпизод из жизни Деникина), и рассуждения об эволюционном пути развития России. Все это пыталось ужиться и с подлинным православным аскетизмом.

Да, генерал действительно оказался идеалистом. Любопытно, что Деникин и его соратники по Белому движению не были, в строгом смысле этих слов, ни контрреволюционерами, ни сторонниками возрождения старой России – это не более чем бездоказательный идеологический штамп, а оказались именно революционерами по отношению к исторической российской государственности, сражавшимися за идеалы Февраля. Как офицер, Деникин был верен царю до конца, но, выступая за конституционную монархию, Антон Иванович стоял, если можно так выразиться, во внутренней оппозиции к самодержавию. Деникин мечтал о мирном обновлении страны и радикальных реформах, но, учитывая, что наиболее болевым вопросом в императорской России был аграрный, его радикальное решение могло сводиться к безвозмездной передаче земли крестьянам, что позже осуществили большевики. Подобный шаг правительства не мог не встретить жесткого неприятия со стороны помещиков, и тогда о мирном обновлении страны пришлось бы забыть. В этом и проявлялся идеализм в мировоззрении генерала, его оторванность от исторической действительности. Конечно, в этом беда не только Деникина, но и верующей интеллигенции в целом.

Но все же Антон Иванович Деникин был прежде всего христианином, ибо всегда стремился жить по правде и по совести, а это главная и отличительная черта русского православного человека. Закончить же повествование о Деникине хотелось бы словами князя Трубецкого: «Рядом с этим в Главнокомандующем чувствовалась иная, не умственная сила – кристальная чистота и ясность нравственного облика. Вспоминалось изречение соратника Деникина генерала Лукомского: "По общему отзыву его товарищей, Деникин – это краса рода человеческого"». Справедливые слова, ибо как еще можно охарактеризовать человека, преданного Христу, своей Родине и готового пожертвовать ради Них своей жизнью.

### Врангель

> Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть русское лихолетье.

> > П.Н. Врангель

… – Оставленная всем миром обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, покидает родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, с сознанием выполненного до конца долга. Мы вправе требовать помощи от тех, за общее дело которых мы принесли столько жертв, от тех, кто своей свободой и самой жизнью обязан этим жертвам.

Его голос был подобен стали, и юнкера слушали его, затаив дыхание. Прикажи он – не ведая сомнений, они забыли бы про погрузку на корабли и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, бросились бы на врага, в свою последнюю атаку, потому что таков его приказ.

Но приказ был иным. Более спокойным голосом он отдал распоряжение грузиться на пароходы.

Слушавшая его речь толпа обывателей заволновалась, кто-то плакал навзрыд, женщины махали платками уходящим (мало кто думал тогда, что навсегда) юнкерам.

Он развернулся, собравшись уже уходить. Вдруг кто-то дернул его за рукав. Молодая девушка, всхлипывая и прижимая платок к губам, произнесла:

– Дай Бог вам счастья, Ваше превосходительство. Господь вас храни.

– Спасибо вам, – он даже как-то растерялся – А вы что же, остаетесь?

– Да, у меня ведь больная мама, и я не могу ее оставить.

– Дай Бог вам счастья.

Они улыбнулись друг другу. И вскоре девушка уже махала платком вслед уходящим кораблям, вытирая слезы. Потом она часто будет вспоминать этот разговор с бароном просто потому, что они говорили по-человечески и по-христиански, как русские люди, призывая друг на друга Божие благословение. И скоро, вспоминая об этом разговоре, она будет думать, что это был сон, ибо в двадцатом году ад сошел на крымскую землю в лице Бела Куна и Розалии Демон. Верные слуги краснозвездного Ваала, они бросились выполнять его волю. По их приказу в Крыму было убито свыше пятидесяти тысяч человек.

Бесноватые разорвали свои цепи и вырвались из пещер. Думается, что кремлевские нелюди были счастливы, а может быть, подобно льюисовскому Баламуту[28], немного журили своих Гнусиков. А что? Ведь можно было и побольше извести врагов трудового народа.

Конечно, те, кто провожал тем ноябрьским днем двадцатого года покидавшую Родину Русскую армию, не знали своего будущего, тьма только надвигалась на них вместе с конницей Буденного (уж он-то, бывший храбрый унтер-офицер Императорской армии, точно не знал и даже представить себе не мог, кому служит). Но многие, увидев, как высокий и красивый генерал с рыцарски благородным лицом перешел с пристани на катер, снял фуражку и поклонился до земли оставляемой им России, почувствовали, что в их душе что-то оборвалось. Они вдруг ощутили, что вместе с ним на этих гудящих, переполненных пароходах под крики «ура» уходит не просто Белая армия. Уходит Россия, подлинная, настоящая, не забывшая Бога.

…А он стоял на борту крейсера «Генерал Корнилов» и смотрел на удаляющийся берег Крыма. Была грусть, но не было тоски. Вскоре пришло сообщение от капитана I ранга Машукова: «Посадка закончена. Взяты все до последнего солдата…»

Ваал скрежетал зубами в бессильной злобе: почти сто пятьдесят тысяч человек избежали его мерзкой и раскаленной докрасна пасти.

Барон, приняв сообщение Машукова, закрыл глаза, соленый осенний ветер словно окутывал его лицо. Перекрестившись, он произнес одними губами:

– Благодарю Тебя, Господи, за то, что Ты помог мне исполнить свой долг.

О Врангеле, как и о Деникине, писать легко и приятно – он был фигурой цельной и, как нам кажется, лишенной внутреннего конфликта, свойственного другим вождям Белого движения, скажем, Колчаку. Невозможно представить, чтобы кто-то говорил о Врангеле как о большом ребенке и идеалисте или как о деятеле, неспособном воодушевить толпу и повести ее за собой, нет. Барон был именно харизматическим лидером – единственным из всех вождей Белого движения. И порой именно за него, а не за идею солдаты и офицеры готовы были умирать.

Барон, конечно, был символом Белого дела. И если образ адмирала связан с трагедией белых, то образ Врангеля – с их победой, прежде всего, конечно, духовной. И в одном его имени – все Белое дело, его героическая и православная составляющая.

О последнем главкоме Русской армии (а именно так приказал Врангель именовать Вооруженные силы Юга России, возглавив их в 1920 году) лучше всего написал митрополит Вениамин (Федченков), близко общавшийся с бароном и хорошо знавший его. Главу из своих интереснейших мемуаров он так и назвал «Генерал Врангель», объяснив: «Я назвал эту главу именем одного человека потому, что он был действительно центральной личностью, воодушевлявшей Белое движение под его управлением. Был до него генерал Деникин, но то время, гораздо более продолжительное, не было окрашено его именем. Говорили: "деникинцы", "белые", "кадеты", но редко: "генерал Деникин". А здесь про все движение обычно говорилось кратко: "генерал Врангель" или еще проще: "Врангель"».

Генерал барон П.Н. Врангель

И еще интересная деталь. Когда читаешь мемуары барона или книги о нем, то явно видишь Промысел Божий об этом человеке. Господь хранил его в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях – о них мы и будем не раз говорить в этой главе, – хранил, потому что уготовил Врангелю великую миссию спасения чести Русской армии, спасения тысяч жизней.

…Холодный ветер проникал за полы шинели, нещадно бил по лицу хлопьями мокрого снега, бескрайняя донская степь с ее черными проталинами навевала только уныние. Поручик Сергей Мамонтов натянул перчатки и еще раз взглянул на плотную фигуру Главнокомандующего. Пронзительный ветер заглушал голос Деникина, его практически не было слышно: так, обрывки отдельных фраз о долге и неделимой России. Говорил он долго и скучно, а главное – малопонятно. Мамонтов оглянулся и посмотрел на казаков, они были в какой-то полудреме, в надвинутых на самые глаза кубанках, кто-то вполголоса переговаривался друг с другом. Мамонтов шепнул сидевшему рядом товарищу, начавшему уже дремать в седле:

– Сюда бы Врангеля в черкеске да на чудном коне, он бы кинул несколько горячих слов. Это могло бы зажечь казаков.

Таково было впечатление белогвардейского офицера от речи Деникина в станице Мечетенской накануне кавалерийского сражения под Егорлыкской, во многом решившего исход кампании весной 1920 года. Думаю, не один Мамонтов мечтал тогда увидеть перед строем не сутулую фигуру Главнокомандующего, а Врангеля на белом коне и в неизменной черкеске. С его именем на устах казаки бросились бы в бой и победили…

Петр Николаевич Врангель родился 15 августа 1878 года в городе Новоалександровске Ковенской губернии. Он принадлежал к древнему остзейскому роду, в XVII столетии заслужившему баронское достоинство. Начальное образование Врангель получил дома, потом окончил Горный институт в Петербурге, служил чиновником для особых поручений при иркутском генерал-губернаторе. Это не устраивало деятельного и не лишенного честолюбия барона. Его жизнь изменила Русско-японская война, на которую Врангель отправился добровольцем; там он познакомился с генералом Красновым. На полях Маньчжурии Врангель получил свои первые боевые награды: ордена Святой Анны IV степени и Святого Станислава III степени с мечами и бантами. Вернувшись домой, он понял, что военная служба – это его стихия. Барон окончил Николаевскую Академию генштаба. В 1912 году Врангель – командир эскадрона Конного полка Его Величества. Молодой офицер соединил свою жизнь с фрейлиной, дочерью камергера Высочайшего Двора Ольгой Михайловной Иваненко. Красивая, тактичная и скромная женщина, она подарила ему двух дочерей и сына.

П.Н. Врангель с женой

В 1914 году европейская цивилизация была потрясена Первой мировой войной. На ее кровавых полях завершился XIX век – не календарный, конечно. Ушла в небытие дворянская Россия, ее лучшие сыны пали на полях Восточной Пруссии и Галиции, в Карпатских горах и на берегах Вислы. Впереди Россию ожидали ужасы и лишения, крушение империи, братоубийственная война, социальный эксперимент, разрушение храмов, безвестные братские могилы, раскрестьянивание…

С первых дней войны Врангель – в действующей армии. 6 августа 1914 года его эскадрон в лихой конной атаке у деревни Каушен захватил немецкую артиллерийскую батарею. Барон первым ворвался на позиции неприятеля. Он, как и другие офицеры, так и воевали: вели солдат за собой, а не гнали их в бой, как твердила насквозь лживая коммунистическая пропаганда. Поэтому и потери среди кадрового состава армии были очень велики. За взятие вражеской батареи Врангель был награжден орденом Святого Георгия IV степени. И именно с первыми залпами Первой мировой войны начались подлинные чудеса, свидетельствующие о том, что Господь хранил барона для уготованной ему миссии – спасения Русской армии в страшном двадцатом году.

Итак, атака у Каушена… Врангель резко осадил коня и обернулся. Неприятельская батарея взята. Но сзади – никого, только несколько лошадей без всадников. Барон машинально снял фуражку и перекрестился. Все было ясно без слов. Офицеры его эскадрона погибли все до одного. Он скакал первым, его высокая фигура была отличной мишенью для врага, но Врангель не был даже ранен…

В 1916 году на стороне Антанты в войну вступила Румыния, ее королю казалось, что Австро-Венгрия и Германия уже на последнем издыхании и надо спешить, а то для него не окажется места за столом победителей. Однако румынская армия оказалась совершенно неподготовленной к войне и была разбита. Конечно, Россия пришла на помощь незадачливому союзнику – а кому и когда мы отказывали в помощи? Пришлось растягивать и без того растянутый фронт.

22 августа 1916 года Нерчинский полк под командованием Врангеля произвел блестящую атаку вражеских позиций в Лесистых Карпатах. Нет нужды писать о том, что барон лично возглавил ее. За это дело нерчинцы были награждены высоким отличием – наследник цесаревич Алексей был назначен шефом полка. Сам же барон был ранен. После награждения Врангель во главе депутации отправился в Петербург для представления шефу полка. В Петербурге он несколько раз общался с императором и императрицей, присутствовал вместе с царской семьей на богослужении. Вскоре Петр Николаевич отбыл на Румынский фронт.

…В вагоне неприятно холодно и из-за этого некомфортно, к тому же барона и его офицеров мучил голод – все станционные буфеты были пусты, хоть шаром покати. На одной из станций комендант обещал Врангелю прицепить два его вагона (во втором ехали казаки-нерчинцы) к пассажирскому экспрессу.

– Только прошу вас, – обратился барон к коменданту, – прицепите мои вагоны непосредственно за паровозом, чтобы можно было прогреть их.

– Да, да, будьте покойны, я сделаю это, – любезно ответил комендант.

Однако случилось недоразумение и вагоны вновь оказались в хвосте поезда. Зябнувшие офицеры не стеснялись в выражениях в адрес нерасторопного коменданта. Вдруг раздался страшный удар, все упали на пол, но никто из офицеров не пострадал. Вагон как-то перекосило.

– Мы повисли над насыпью, – произнес первый добравшийся до окна офицер.

Врангель распахнул дверь и спрыгнул на насыпь, быстро обернулся – из прицепленного сзади вагона уже выпрыгивали нерчинцы.

– Слава Богу, все живы.

Но когда барон посмотрел в сторону головных вагонов, его сердце сжалось от ужаса: сквозь ночную мглу он едва разглядел четырнадцать передних вагонов, разбитых в щепы, некоторые горели, из них слышались крики, плач и стоны.

Один из стоявших рядом офицеров с совершенно бледным лицом постоянно крестился и повторял:

– Господь спас нас!

Врангель на секунду прикрыл глаза, вдруг перед его внутренним взором возникла картина трехлетней давности. Атака под Каушеном, он оборачивается и видит лошадей и всадников, а вдалеке – тела павших офицеров…

Тогда, как и сейчас, он не сомневался – только по милости Божией он остался в живых. Потом барон не раз вспоминал эту жуткую трагедию, обернувшуюся гибелью нескольких сотен человек. Вспоминал он и коменданта, нерасторопность которого, по Промыслу Божию, спасла жизнь ему и его нерчинцам.

Трагический 1917 год Врангель встретил командиром бригады и в возрасте 39 лет получил генеральские погоны. В июле он стал командиром Сводного кавалерийского корпуса. Надо ли говорить о том, что барон приложил все усилия для сохранения боеспособности корпуса? А это было связано с непосредственным риском для жизни. Ведь нередко одичавшие солдаты готовы были убить любого, кто осмеливался поддерживать в их рядах дисциплину. После отречения последнего императора Врангель прибыл в революционную столицу. Петроград произвел на него отталкивающее впечатление. Пьяные, небритые, вечно лузгающие семечки на заплеванный тротуар солдаты и матросы «свободной» России унижали офицеров, грабили прохожих. Однако боевого офицера не пугала их разнузданность: он демонстративно носил на погонах вензеля цесаревича Алексея. Бывшая Императорская армия превращалась в толпу дезертиров и бандитов. Начались зверские избиения и убийства офицеров. Среди немногих частей, сохранявших боеспособность, оставался корпус Врангеля. В это время барон получил солдатский Георгиевский крест IV степени. С развалом армии Врангель подал рапорт об отставке и выехал в Крым. Вскоре на полуострове утвердилась советская власть. То, что началось потом, стоит в одном ряду с преступлениями гитлеровцев.

Вырвавшийся из преисподней Ваал потребовал жертвоприношений, и его слуги не заставили себя ждать. В Крыму стали совершаться массовые и бессудные убийства офицеров, дворян, чиновников и вообще всех, кто не приглянулся новой власти. В сознании любого русского человека слово «Крым» должно прочно ассоциироваться со словом «геноцид», а изучение документов, связанных с красным террором только на одном этом полуострове, не может не заставить содрогнуться сердце любого нравственно вменяемого человека вне зависимости от его вероисповедания и национальности. Если у кого-то возникают сомнения в жестокости большевиков, то вот пример, как казнили в Евпатории зимой восемнадцатого: «Все арестованные офицеры (всего 46) со связанными руками были выстроены на борту транспорта, один из матросов ногой сбрасывал их в море. Эта зверская расправа была видна с берега, где стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись (разрядка моя. – И.Х.). Ужаснее всех погиб штаб-ротмистр Новицкий. Его, уже сильно раненного, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта»[29]. И это были не отдельные эксцессы, а норма. Помнится, римляне разрушили поклонявшийся Ваалу Карфаген до основания и предали его проклятию, запретив кому бы то ни было селиться на месте этого города. История России парадоксальна. И сегодня в нашей стране немало достойных и честных людей, считающих себя коммунистами и искренне радеющих за духовное возрождение Родины. Быть может, приведенные примеры заставят их задуматься над тем, стоит ли связывать свою жизнь и силы с партией, повинной в уничтожении миллионов ни в чем не повинных людей…

Большевики арестовали и Врангеля. На него донес помощник садовника – пьяница и моральное ничтожество. Незадолго до этого он был уволен за то, что посмел оскорбить супругу барона. Этот хам пожаловался другим, но уже вооруженным хамам и мерзавцам. Барона не брали ни японские, ни германские пули, и было нестерпимо больно погибнуть от руки русского человека, пускай и расхристанного… Однако самоотверженность Ольги Николаевны, разделившей с мужем тяготы заключения, поразила даже красных палачей. Врангеля освободили. И это было еще одно чудо на его крестном пути.

Вскоре барон отправился на Украину, однако служить в армии гетмана Скоропадского, ориентировавшегося на Германию, отказался. И тогда Врангель принял решение ехать на Кубань, где горстка храбрецов во главе с генералом Деникиным сражалась за возрождение Родины.

Очень быстро барон выдвинулся в Белой армии как доблестный и талантливый военачальник. Он бил красных на Кубани, освободил Царицын, и вскоре его имя гремело по всей России, вызывая ненависть у красных и надежду у белых. В освобожденных станицах высокую и благородную фигуру затянутого в черкеску молодого генерала можно было встретить на богослужении и торжественном молебне. И это не было формальностью, нет. Барон видел в красных именно нечисть и не раз писал об этом на страницах своих мемуаров. Он понимал, что победить их можно только с крестом в руке. Ведь гадаринский бесноватый рвал свои цепи и выходил из гробов, и только Христос исцелил его. Врангель знал – для победы над Ваалом нужен Спаситель, поэтому народ должен обратиться к Нему за помощью. Этого не произошло, и потому белые проиграли. Но тогда, осенью восемнадцатого, барон об этом еще не знал, напротив, была вера в успех и несомненную Божию помощь.

…Врангель стоял на батарее и смотрел в бинокль. Вокруг свистели пули, долетая до казачьих батарей.

День был ясный, поэтому цепь противника, которая залегла вдоль огромного оврага, тянувшегося на полторы тысячи шагов перед фронтом, хорошо была видна. Невысокий и кряжистый, всегда спокойный командир Запорожского полка полковник Топорков не спеша докладывал об обстановке. Вдруг раздался крик: «Конница!» Лава[30] запорожцев неслась на батарею, а за ней из оврага поднималась густая лава большевистской конницы.

Запорожцы скакали, преследуемые конницей противника. Врангелю стало ясно: на плечах казаков красные ворвутся на батарею. Топорков уже был в седле и готовился остановить отступавших запорожцев. Барон пытался сделать то же самое, но тщетно – объятые паникой запорожцы бежали. Красные уже окружили Топоркова, не подозревая о том, что полковник мастерски владеет шашкой – несколько большевистских кавалеристов упали.

Врангель обернулся – в сотне метров от батареи стоял его автомобиль. Барон побежал к машине и вдруг с ужасом увидел, что она, работая на холостом ходу, стоит, врезавшись передними колесами в пахоть, а далеко впереди мелькают черные точки – это были шофер и его помощник. Барон побежал по кукурузному полю, правей и левей его скакали врассыпную казаки и бежали артиллеристы.

– Ваше превосходительство, возьмите мою лошадь. – Врангель услышал голос артиллерийского офицера. Не останавливаясь, барон ответил отказом, но офицер настаивал.

– Лошади вашей я все равно не возьму, скачите в хутора, ведите сюда казаков и черкесов, а также мой конвой и моих лошадей…

Офицер ускакал. Барон продолжал бежать. Оглянувшись, он увидел трех всадников, уже догонявших его.

«Всего трое», – мелькнула в голове мысль. Врангель остановился, быстро и спокойно стал расстегивать кобуру и тут, к своему ужасу, увидел, что кобура пуста… Барон вспомнил, что накануне он подарил свой револьвер начальнику черкесского отряда в обмен на поднесенный им кинжал… Шашки не было, Врангель был безоружен. Но тут кавалеристы отвлеклись на какого-то солдата, раздался выстрел, один из большевистских всадников упал, солдат тут же был зарублен. Но барон выиграл несколько секунд. Он увидел правее себя мчавшуюся во весь опор лазаретную линейку. В ней сидели две сестры милосердия и лежал раненый офицер-артиллерист. Собрав последние силы, Врангель бросился бежать за линейкой, догнал и на ходу вскочил в нее. Красные всадники стали отставать.

Вскоре барон добрался до расположения своих и повел казаков в контратаку.

…Врангель остановил взмыленного коня. Вокруг вдруг стало тихо, и какое-то знакомое чувство проникло в душу. Он посмотрел на небо – яркое и голубое, без единого облака. Барону показалось, что он стоит один посреди огромной степи, рядом лежали раздетые трупы белых офицеров и солдат, чуть поодаль бродили лошади… как тогда под Каушеном. «Только тогда трупы были одетые», – вдруг подумалось Врангелю. Он стал осознавать, что этого просто не может быть. Он не должен сейчас вот так сидеть на коне посреди поля, дышать еще теплым октябрьским воздухом. Он должен быть мертв, просто мертв, и никак иначе. Он должен лежать изрубленным и изуродованным на пожелтевшей вытоптанной траве, как эти офицеры и солдаты.

И вдруг барон вспомнил вчерашнее богослужение в станичном соборе. Был храмовый праздник, в церкви не протолкнуться, так станичники не молились уже давно. Они благодарили Бога за избавление от красной нечисти, многие плакали: кто от радости, а кто и от горя – большевики перед уходом расстреляли несколько стариков, – почти у всех в руках были свечи. Но из всей службы Врангель особенно запомнил освещенный мерцающим пламенем лампадки лик Спасителя на древней иконе. Он стоял как раз перед образом Христа и всю службу не отрывал от него глаз – с иконы смотрела вечность, и так не хотелось возвращаться в ужас братоубийственной смуты. Барон еще раз оглянулся на павших солдат и офицеров, снял фуражку и перекрестился:

– Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих.

Война продолжалась. Врангелю сопутствовал успех, но один из боевых эпизодов ему особенно запомнился. Дело было под Ставрополем в последних числах октября восемнадцатого года. Незадолго до этого город был оставлен белыми, и теперь его занимала знаменитая Таманская дивизия. Красные держались упорно, ведь уютный город – последнее их убежище, за которым лежала безлюдная прикаспийская степь, где зимой красноармейцев ожидала верная смерть.

…Ледяной северный ветер, местами переходивший в ураган, прорывался сквозь мглу ночного тумана и буквально обжигал лицо. Контуры крестов были едва видны на горизонте. Врангелю они напомнили каре русской пехоты, а туман и ветер – степные орды. Впрочем, созерцать природу времени не было. Вокруг все чаще свистели пули, за спиной слышался стон раненых казаков, несколько лошадей упало. Большевики крепко засели в обители. И тогда барон выхватил шашку и лично повел казаков в атаку. Противник бежал, разгоряченные боем казаки не чувствовали усталости, они спешились и вслед за Врангелем прошли за околицу. Тут же ворота монастыря со скрипом отворились, и из них вышли батюшка и несколько монахинь. Пули продолжали с неприятным жужжанием бить по стенам обители. Рядом с жутким хрипом упала раненая лошадь. Повсюду витала смерть, ища новые жертвы. Но вышедшие из монастыря люди, казалось, не осознавали этого. Впереди них шел иеромонах с крестом в руке, кропя святой водой казаков. Они снимали папахи, крестились, кто-то вставал на колени. Инокини тут же перевязывали раненых, поили их чаем, раздавали им хлеб. Вскоре из монастырских ворот вышла игуменья с большой иконой старинного письма, в этот момент огонь со стороны красных усилился. Игуменья спокойно и неторопливо подошла к барону и благословила его образом Божией Матери. В душе Врангеля воцарился покой. Он вдруг услышал, что выстрелы начинают стихать – красные стали отступать. Казаки, осеняя себя крестным знаменем, входили в стены святой обители. Внутри нее стояла полная тишина, как будто это был другой мир, который не хотелось покидать. Но война продолжалась.

В тот же день Ставрополь был освобожден. Врангель встречал рассвет на его улицах. Стук копыт по мостовой и звуки труб разбудили горожан. В предрассветной ноябрьской мгле люди плакали и крестились, совали в руки казаков папиросы, хлеб, деньги. Вдруг одна пожилая женщина бросилась к лошади барона, ухватилась за стремя и пыталась поцеловать его руку. Из некоторых церквей слышался благовест. Все это происходило на фоне неубранных трупов лошадей и красноармейцев. Радость людей стала особенно понятной, когда казаки лишний раз убедились, от кого они освободили город.

Врангель остановился во дворе губернаторского дома, в подвале которого его конвойцы обнаружили десятки расстрелянных людей, у кого-то были отрублены пальцы, у кого-то выколоты глаза. У Ваала были хорошие ученики – жертва не должна просто умереть, она должна сначала помучиться.

Выходя из подвала, барон вдруг вспомнил монастырь, свистящие пули, безмолвных и спокойно шедших под огнем монахинь, благословение древней иконой. И именно тогда он особенно ясно увидел в своей борьбе крестный путь, который должен пройти до конца.

Бои продолжались, красные, порой упорно защищаясь, отходили, оставляя после себя изуродованные трупы пленных и заложников. Врангель многое повидал на кровавых полях Первой мировой войны, но такая бессмысленная жестокость коробила его.

Страшный хозяин стоял за большевиками и русским народом, который пошел за ними. Казаки также не отличались милосердием к пленным. И он не мог их судить за это, ведь почти все казаки потеряли близких, большинство из которых было не просто убито, а замучено.

…Казаки Врангеля взяли Кизляр. Барон на автомобиле проезжал через станицы под благовест церковных колоколов. Красивые казачки, спешившие к станичному правлению, невольно приковывали к себе его взгляд. На окраине одной из станиц автомобиль сильно затарахтел и встал.

– Завязли, Ваше превосходительство, – повернувшись к генералу, произнес шофер.

– Ничего, – засмеялся он, – теперь хоть ноги разомнем немного, я никак не могу привыкнуть к этой вечно тарахтящей технике.

Врангель вышел из машины и обратился к идущим мимо казачатам. Они привлекли его внимание своим серьезным видом и винтовками, которые почти волочились за ребятами по земле, отчего они казались еще меньше.

– Куда идете, хлопцы?

Фигура представительного и высокого генерала совсем не испугала казачат, напротив, даже вызвала любопытство. Они остановились и стали с интересом разглядывать барона.

– Большевиков идем бить, – серьезно и даже как-то сурово ответил один из хлопцев, которому на вид было лет двенадцать. Бешмет и огромная мохнатая папаха, спадавшая ему на глаза, делали казачонка не столько грозным, сколько смешным. Он указал рукой на окраину станицы и неторопливо произнес: – Тут их много по камышам попряталось, як их армия бежала. Я вчерась семерых убил.

– Готово, Ваше превосходительство, – услышал Врангель за своей спиной голос водителя.

После этого случая барон долго не мог заснуть. Образ двенадцатилетнего казачонка, идущего убивать, никак не шел из его головы.

В пламене Гражданской войны Россия сходила с ума, и многие были уже не способны убить зверя в своем сердце. Вырвавшиеся на свободу демоны не желали возвращаться в преисподнюю, устраивая страшный шабаш на руинах сожженных церквей, разгромленных усадьб, в пропитанных запахом крови и пота мрачных подвалах ЧК и неизменно там, где появлялись краса и гордость революции – матросы-балтийцы. Многие же из тех, кому посчастливилось вырваться из кровавых лап большевистских палачей, потом беспощадно мстили им, сжигая свои души в испепеляющем огне ненависти. Но судить их может только тот, кто сам пережил ужас красного террора…

В Кизляре Врангель почувствовал себя плохо, высокая температура и головная боль мучили его. Вокруг свирепствовал сыпной тиф, косивший и красных, и белых. Им и заразился барон. Пришлось ехать в Кисловодск, где для генерала была отведена дача.

…Он не чувствовал морозного воздуха, жар душил его, в груди, казалось, ярким огнем горит раскаленная печь.

– Приехали, – сказал водитель и приготовился помочь барону выйти из машины.

– Не надо, – услышал в ответ.

Врангель собрал последние силы, с трудом поднялся на второй этаж и буквально рухнул на кровать. Дальше… Дальше Петр Николаевич почти ничего не помнил, только страшный огонь в груди. Иногда в полусне он открывал глаза. Мерзкая рожа с красной звездой на лбу, пустыми глазницами и открытой раскаленной докрасна пастью стояла рядом. С трудом барон осенял себя крестным знамением, и все исчезало… Скрежеща зубами, Ваал уходил. На время. Он ждал. Теперь он не выпустит генерала из своих лап! И никто ему уже не помешает. Ваала не пугали приехавшие лечить Врангеля профессор Ушинский и известный бактериолог профессор Юрьевич, ибо он знал, что человеческие усилия в данном случае бессмысленны – барон должен умереть. Его цель – вырвать Врангеля у Белой армии, у христианской России в момент напряженнейшей борьбы – была близка к осуществлению. Знал Ваал и то, что навряд ли получит власть над душой генерала. Но вырвать ее у России – это уже неплохо!

Вскоре к Петру Николаевичу приехала жена. К тому времени Врангелю стало совсем плохо. Порой он не узнавал супругу. Смерть готова уже была накрыть его своим страшным покрывалом. Все потеряли надежду на выздоровление генерала, все, кроме одного человека. Баронесса Ольга Николаевна Врангель не предалась отчаянию. По ее настоянию в дом доставили чудотворную икону Божией Матери. К умирающему супругу был приглашен священник. Помогая ему снять пальто, Ольга Николаевна с волнением произнесла:

– Знаете, он не может исповедоваться – он без сознания.

– Ничего, ничего, – улыбнувшись, ответил батюшка и прошел в комнату, где лежал барон.

Вышел он оттуда минут через сорок совершенно взволнованный, но с каким-то торжественным видом, обвел взглядом присутствующих и с расстановкой, обращаясь как бы в никуда, произнес:

– Раб Божий Петр исповедовался и причастился Святых Христовых Таин.

Напившись чаю и успокоившись, батюшка рассказал, как внезапно лежавший в забытьи барон открыл глаза и в полном сознании исповедовался и причастился. И только после этого его голова снова бессильно упала на подушку.

– Признаюсь, в моей долгой священнической жизни такой удивительный случай произошел впервые, – сказал священник провожавшей его Ольге Николаевне.

Господь спас воина Петра, ибо его миссия на земле еще не была закончена.

Вскоре Врангель стал приходить в себя и поправляться. Кубань и Терек с волнением следили за выздоровлением их освободителя. Ему присылали вино и фрукты. Целый ряд кубанских и терских станиц избрали его своим почетным казаком. Генерал Деникин, зная, что лечение стесненного в средствах Врангеля стоило больших денег, приказал казне полностью оплатить его.

Болезнь стала серьезным испытанием для барона. Оказавшись на грани жизни и смерти, он многое переосмыслил. В постигшем его недуге генерал увидел кару Божию за непомерное, как он сам считал, честолюбие. После выздоровления Врангель решил уйти в отставку и обратиться к мирной работе, посвятив всего себя семье. Узнав об этом, Деникин написал барону сердечное письмо, поздравил его с избавлением от тяжелой болезни и пожелал ему скорейшего возвращения в строй.

Думается, не в последнюю очередь именно под влиянием этого письма Врангель не оставил службу. Увы, клеветнику и убийце искони Ваалу со временем удалось посеять дух вражды между двумя этими православными воинами и поистине благородными людьми, беззаветно любившими Россию и преданно служившими ей.

К весне девятнадцатого года большевики полностью убедились, что Врангель, пожалуй, самый опасный для них генерал, и решили организовать на него покушение. Мост, по которому шел поезд барона из Новочеркасска в Ростов, был взорван… но через несколько минут после того, как эшелон по нему проследовал. Когда Врангелю доложили об этом, он сразу вспомнил о благословении игуменьи и не усомнился в том, что и на этот раз Господь сохранил его.

Барон продолжал бить большевиков. Вскоре его войска освободили Царицын, который за год до этого никак не могла взять Донская армия. Этот день Врангель запомнил на всю жизнь.

…Соборная площадь Царицына. Яркое солнце слепило глаза, покрывая золотом лучей кресты величественного Александро-Невского собора (придет время, и слуги Ваала уничтожат этот красивейший храм, как, впрочем, и сотни других). Кругом были толпы народа, сквозь которые он едва протиснулся в храм. Его появление вызвало бурю восторга исстрадавшегося под большевистским игом народа. Собор был переполнен, но духоты не ощущалось, сквозь открытые окна проникал ветер, дующий с Волги. Как и в освобожденных кубанских станицах, люди плакали, не скрывал слез и настоятель собора, служивший праздничную литургию, – казаки буквально вырвали его из лап смерти, освободив из тюрьмы.

После службы барон, выйдя из собора, перекрывая своим громовым голосом звон колоколов, обратился к жителям:

– Поздравляю всех вас с освобождением и обещаю покровительство и защиту армии.

Рыцарский облик Врангеля, улыбающиеся лица казаков, торжественная служба, которой не было уже больше года, и, наконец, яркое солнце… Все это казалось царицынцам сказкой. Неужели больше не будет этих страшных подвалов ЧК и уродливой баржи посреди Волги, на которой держали, а затем топили заложников?

А потом прямо на площади состоялся благодарственный молебен, и взоры тысяч людей, среди которых были и купцы, и рабочие, и мещане, устремились на затянутую в черную черкеску высокую фигуру барона. Он стоял в неподвижной и характерной для него позе: левая нога выставлена чуть вперед, правая рука покоится на рукояти кинжала. Его облик весьма контрастировал с внешним видом красных комиссаров и командиров. Барона невозможно было представить пьяным, в окружении диковатой и сквернословящей толпы, раскатывающим с девками по городским улицам, как это делал командарм Ворошилов. Приземистый, со скуластым лицом, он как-то после одного из удачных боев под Царицыным, крепко напившись, в какой-то деревне плясал вприсядку, а потом набил кому-то морду[31]…

Рабоче-крестьянская власть. Пройдет пара десятков лет, и Ворошилов не воспротивится расстрельным приговорам своим боевым товарищам. Но летом девятнадцатого, слава Богу, Ворошилова в Царицыне уже не было, а Врангель в освобожденном им городе молился с тысячами счастливых жителей. Хор запел: «Спаси, Господи, люди Твоя…» И вдруг где-то вдалеке, на севере, прозвучали орудийные выстрелы, на какое-то мгновение хор остановился, словно ужасный признак кровавого дракона снова навис над городом, и тогда запрудившая Соборную площадь толпа в едином порыве подхватила:

– И благослови достояние Твое, победы православным христианам на сопротивныя даруй…

И все люди вдруг, истово осеняя себя крестным знамением, опустились на колени. Вместе с царицынцами стоял на коленях и Врангель, склонив голову. Его рыцарский облик развеял опасения собравшихся здесь людей, они перестали озираться в сторону выстрелов, верили, что этот высокий человек защитит их, что Бог – именно с ним.

А после молебна, словно и не было недавних слез и страха, все люди, даже незнакомые, целовались и обнимались, не скрывая рыданий. Гремел оркестр, под ноги барону кидали цветы, его благодарили, и казаки с трудом оттесняли толпу от автомобиля, в который садился Врангель. Он старался сохранять свое лицо непроницаемым, но это у него плохо получалось, улыбка тронула его губы. Он еще раз посмотрел на сияющие кресты собора, перекрестился, автомобиль тронулся, а люди еще долго не расходились, навсегда запомнив этот счастливейший в их жизни день. Был он одним из самых счастливых и в жизни генерала.

В Царицыне барону довелось вплотную соприкоснуться с прошлым, встретиться с на секунду вернувшейся из небытия империей.

…Врангель откинулся на спинку стула и прикрыл глаза: непривычный к гражданским делам, он в первые дни уставал. От посетителей не было отбоя. Вот только что ушла женщина, настоятельно требовавшая от барона, чтобы он позволил ей развестись с мужем. Эта история и утомила – дама была назойлива, – и позабавила его одновременно. Сейчас же он надеялся хоть немного передохнуть, тем более что час был послеобеденный и в городе наступало нечто вроде сиесты.

– Ваше превосходительство, вас желает видеть отставной генерал от кавалерии Эйхгольц, – голос адъютанта вывел барона из сладкого состояния дремоты.

– Просите.

Дверь кабинета отворилась, и перед бароном предстал высокий красивый старик в штатском костюме. Весь его облик символизировал прошлое.

– Ваше превосходительство, я знаю, как вы заняты, и не смею отнимать у вас много времени. Я генерал Эйхольц. В молодости служил ординарцем при Михаиле Дмитриевиче Скобелеве. По смерти последнего его сестра, княгиня Надежда Дмитриевна Белосельская, передала мне академический знак[32] покойного. Я хранил его как святыню. Большевики окончательно ограбили меня, однако знак мне удалось сохранить. Сам я уже одной ногой стою в могиле. Я хотел бы, чтобы этот дорогой мне знак украшал грудь достойную. Прошу вас, Ваше превосходительство, не отказать его принять.

С этими словами старый генерал, помнивший еще Шипку, передал знак барону.

– Благодарю вас, Ваше превосходительство, – Врангель чувствовал, что волнуется и комок подступает к горлу. – Чем я могу быть полезен вам?

– Благодарю вас, я в настоящее время устроился и зарабатываю уроками достаточно для своего пропитания. Я привык служить, неустанно трудясь, теперь это особенно необходимо. Однако здоровье и лета мне служить уже не позволяют, а обременять собой армию я не хочу. Долг же свой перед Родиной я выполнил, отправив в ряды армии трех сыновей. Двое из них уже погибли.

Когда за генералом закрылась дверь, Врангель опустился в кресло. Он долго держал знак в руке, рассматривая его, и чувство глубокого волнения не покидало барона. Было нестерпимо жаль, что Эйхгольц ушел. Врангель знал, что больше его никогда не увидит, а в России вообще скоро не останется таких людей. Он понимал, что, если бы вся Русская Императорская армия состояла из офицеров, подобных Эйхгольцу, никакой революции никогда не случилось бы. Старый и всеми забытый генерал – последний из могикан – возвышался, подобно осколку айсберга, в бушующем морем безумия, охватившего Россию. Было еще чудо, что большевики не убили его. Видимо, Господу было угодно, чтобы академический знак белого генерала не попал в грязные руки палачей и убийц, а достался достойному и тоже белому генералу.

Уже позже, в эмиграции, долгими вечерами Врангель доставал скобелевский знак и вспоминал генерала Эйхгольца. Барону хотелось верить, что благородный старик умер до прихода в Царицын красной нечисти, ненавидевшей все русское…

Летом девятнадцатого года Врангель и его соратники верили в успех, верили, что еще немного – и силы зла будут повержены. Но Бог, как написал генерал Деникин в своем последнем приказе, не благословил успехом войска, им предводимые. В апреле 1920 года героическая Добровольческая армия оказалась запертой в Крыму.

Мы назвали Добровольческую армию героической и не хотели бы, чтобы эти слова казались кому-то неуместной патетикой. Добровольцы совершили настоящий подвиг: под непрерывными ударами противника они совершили труднейший фланговый марш на помощь донцам и кубанцам. Мы не дерзаем судить казаков. Отдельные их части храбро сражались, но именно вследствие их нежелания (в первую очередь, кубанцев) сражаться красные и одержали победу.

К тому времени Деникин и Врангель окончательно разошлись, барон оставил Россию. Их конфликт – боль Белого движения, часть его трагедии. Два достойнейших и искренне верующих генерала, объединив свои усилия в деле борьбы против бесчеловечного большевизма, не смогли совместно довести ее до конца.

Белые оказались заперты в Крыму. Еще немного, и красный вал захлестнет последний клочок Белой России. Ослепший народ пошел за большевиками, поверил в «светлое завтра», не думая, что в этом завтра его ожидает отнюдь не счастье, а горе и слезы на фоне поруганных храмов…

Деникин оставляет командование и предлагает Военному совету выбрать достойного преемника. Среди представленных кандидатур на пост Главнокомандующего гибнущей армии был и Врангель.

Это известие барон встретил в Константинополе. Он завтракал на британском флагмане «Аякс» в обществе адмирала де Робека, английского генерала Мильна, генерала Шатилова – своего друга и бывшего начальника штаба Кавказской армии. В связи с услышанным мысли Врангеля путались, он понимал – борьба проиграна, и догадывался, что Военный совет именно ему предложит возглавить Белую армию, точнее – последний ее осколок. Уже рухнула Белая Сибирь, белые войска потерпели поражение под Петроградом и на Севере. Оставался Крым – последний клочок свободной русской земли.

Во время завтрака де Робек – красивый старик, являвший собой истинный тип английского джентльмена, – пригласил Мильна и Врангеля к себе. Адмирал заметно волновался и хмурился. Он сказал барону, что не сомневается – Военный совет в Крыму остановит свой выбор именно на его кандидатуре, и он знает, в каком тяжелом, почти безнадежном положении находятся белые войска на этом клочке земли. Обращаясь к Врангелю, де Робек заявил, что ежели он сочтет нужным отправиться в Крым, то в его распоряжение будет предоставлено английское судно.

– Но, – продолжал адмирал, – мною только что получена телеграмма моего правительства. Из нее следует, что положение Белой армии еще более тяжкое, чем мы предполагали. Хотя телеграмма и адресована генералу Деникину, но я не могу скрыть ее от вас.

Де Робек зачитал телеграмму, в которой было сказано, что если белые будут продолжать бессмысленную, с точки зрения английского правительства, борьбу против большевиков, то Великобритания сочтет себя обязанной прекратить какую бы то ни было помощь генералу Деникину.

Наступило молчание, прерываемое только криком чаек да гудками пароходов. Лицо адмирала выглядело непроницаемым, но все же было видно, что он волнуется.

– Благодарю вас, – ответил барон, – если у меня могли быть еще сомнения, то после того, как я узнал содержание этой ноты, у меня их более быть не может. Армия находится в безвыходном положении. Если выбор моих старых соратников падет на меня, я не имею права от него уклониться.

После этих слов словно камень свалился с души Врангеля, решение было принято, а там – как Бог даст.

Адмирал де Робек молча пожал Врангелю руку. Поступок барона не мог не вызвать в душе старого солдата и джентльмена уважения.

Вообще, надо сказать, британцы, конечно, действовали в своих интересах. Понимая, что Белое движение проиграло, они решили налаживать контакты с большевиками. Такова политика, но необходимо отметить, что британские офицеры, адмиралы и генералы в значительной своей массе с глубокой симпатией относились к белому делу, многие сражались в белогвардейских рядах против коммунистов. Позицию этих офицеров и джентльменов выразил личный друг Деникина генерал Хольман, который доносил Уинстону Черчиллю, в ту пору военному министру Британии, что, познав истинную природу большевизма, он готов скорее стать в ряды армий Юга рядовым добровольцем, чем вступить в сношения с большевиками.

Врангель же, решив возглавить гибнущую армию, продемонстрировал, как можно делом исполнить слова Спасителя: Нет больше той любви, как если кто душу положит за друзей своих (Ин. 15, 13). И уже за одно это, думаю, ему могут быть прощены прегрешения вольные и невольные.

…Барон стоял на борту броненосца «Император Индии», уносившего его к родным берегам. Море было совершенно тихим, корабль шел, уверенно рассекая волны. Иногда Врангелю казалось, что все происходящее – сон, ведь он уже расстался с армией, расстался с мыслью увидеть Родину. И вот броненосец мчит его снова к русским берегам. Этого, казалось, просто не может быть. Барон вдруг вспомнил атаку под Каушеном, чудесное спасение от красных на Кубани и исцеление от болезни; вспомнил ледяной ветер и свист пуль под Ставрополем; вспомнил стены обители, откуда спокойно выходили монахини, и иеромонаха с крестом; вспомнил благословение игуменьи.

«Не в силе Бог, а в правде», – вдруг пронеслось в его голове. Вскоре над кораблем появились чайки и стала видна полоска крымской земли. Врангель перекрестился – впереди его ждало тяжкое испытание, но он знал – Господь его не оставит.

По прибытии в Крым генерал узнал о своем назначении Главнокомандующим. Он согласился с этим, хотя и понимал, что шансы на победу белых ничтожны. Его цель: либо спасти армию, либо умереть с честью. Нелегко далось барону решение возглавить проигрышное дело.

…Тяжесть на душе не давала покоя, внутренняя борьба не закончилась, что-то призывало внутри все бросить, немедля уехать, спастись, в конце концов, у него семья, дети – жить для них и только для них. Вся эта затея с обороной Крыма – бред, бред, бред! Бессмыслица. «Ты разделишь судьбу Колчака», – твердил барону внутренний голос.

Врангель бродил по Историческому бульвару, потом – по пустынным аллеям. Вдруг пришла мысль отправиться к епископу Вениамину (Федченкову). Вспомнилось, как незадолго до отъезда из Крыма, после увольнения со службы, он уже посещал владыку и нашел в его теплых словах душевное утешение. Вот и сейчас барон вдруг понял, что оказался у дома владыки. Позвонил.

Владыка открыл (он был не один, у него гостил архиепископ Феофан (Быстров)). Барон поздоровался, сложил ладони для благословения и, заметно волнуясь, с порога начал говорить:

– Владыки! Я приехал к вам как к архиереям. Прошу у вас ваше церковное мнение. Сейчас во дворце идет заседание генералов по поводу выбора нового Главнокомандующего. Не скрою от вас, что выбор, вероятнее всего, падет на меня.

Барон помолчал, епископ Вениамин жестом пригласил его пройти в комнату, где, наконец, все сели. Врангель продолжил:

– Вы должны знать истинное положение вещей. По человеческим соображениям, нет никаких шансов на успех. Армия ведь разбита. Финансов никаких, территория ничтожна, союзники ненадежны. Что мне делать? Принимать командование или нет?

Наступила тишина. Архиепископ Феофан молчал, перебирая четки.

– Несмотря на столь тяжкое положение, вы должны взять на себя этот крест, – произнес владыка Вениамин. – Сам Бог надоумил вас прийти сюда, это был ваш долг. Я знаю, как тяжело вам, знаю, какой крест вы на себя берете. Но вы не имеете права от него отказываться. Вы должны принести жертву родной вам армии и России, на вас указал Промысел Божий устами тех людей, которые верят в вас и готовы вручить вам свою участь.

– Ну хорошо, – произнес барон и быстро поднялся.

Владыка подошел к письменному столу, порылся в нем и достал две бумаги, передав их Врангелю.

– Вот копии двух обращений к Военному совету. Еще до вашего приезда многие русские люди и православное духовенство, а также католики и мусульмане называли именно вас преемником генерала Деникина. Вам верят, Ваше превосходительство.

– Благослови вас Господь, – добавил архиепископ Феофан.

Пока барон читал обращения, епископ Вениамин вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с иконой Божией Матери старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами.

– Помните, когда вы уезжали из Крыма, я обещал вам преподнести икону – вот она, примите ее.

По военному обычаю, Врангель опустился на одно колено, а архиепископ Феофан, как старший, благословил его. Генерал приложился к образу, камень спал с его души, сомнения развеялись. Твердая решимость покориться Промыслу Божию наполнила душу барона. Он поднялся. Барон пошел в коридор и вдруг обернулся в сторону угла, где висел образ Спасителя, и начал молиться, потом перекрестился три раза и произнес:

– Ну, Господи, благослови!

На владыку Вениамина молитва и крестные знамения барона произвели сильное впечатление. Позднее он вспоминал, что это говорило о личной вере Врангеля в Господа и предании себя и всего дела в руки Промысла Божия. Так оно и было.

В посвященной адмиралу Колчаку главе я выразил сомнение в приписываемых адмиралу словах: «Я знаю, что есть меч государства, ланцет хирурга. Я чувствую, что самый сильный меч духовный, который и будет непобедимой силой в крестовом походе против чудовища насилия!» Но такие слова совершенно органично вплетались в нравственный облик Врангеля и его деятельность как Главнокомандующего. И если бы я узнал, что их приписывают барону, то ни на секунду не усомнился бы в этом. Врангель решил всерьез заняться религиозно-нравственным обликом армии. Он назначил епископа Вениамина главой военного и морского духовенства и ввел его в свое правительство. Первый приказ по армии барон закончил словами о вере в несомненную помощь Божию. Не пустыми и формальными словами, а именно с искренней верой в заступничество Господа и Его Пречистой Матери начал Врангель, как казалось многим, безнадежное дело.

Новый этап борьбы с кровавым большевизмом начался с литургии и молебнов. После торжественного богослужения крестный ход во главе с епископом Вениамином направился под колокольный звон к Нахимовской площади, по дороге к нему присоединились крестные ходы из других церквей. Напротив памятника адмиралу Нахимову был установлен аналой. Отслужили молебен, вся площадь была запружена народом, плавно неслись звуки церковного хора, в неподвижном весеннем воздухе мерцал огонь тысяч свечей, пахло ладаном и кадильным дымом. Было ощущение, будто пробуждается русская душа, приходят в себя русские люди, возвращаются, подобно блудному сыну, к своему Отцу. Пока это началось на маленьком клочке земли, но пройдет время, и Россия начнет пробуждаться…

После молебна именно епископ Вениамин огласил указ Правительствующего Сената, в котором говорилось о том, что армия продолжает борьбу с врагами Веры и Отечества. Предшественник епископа Вениамина на посту главы военного духовенства отец Георгий (Шавельский) благословил Врангеля иконой святого Михаила Архангела – покровителя православных воинов.

К собравшимся обратился владыка Вениамин. Замечательно, что первое слово было предоставлено именно пастырю, сказавшему присутствующим о тяжких страданиях, ниспосланных Промыслом Божиим Родине за грехи народа, за его нечестие. Владыка говорил о вере в воскресение Белой армии и о вере в победу. Его проповедь произвела большое впечатление на собравшихся. Потом с горячей речью выступил Главнокомандующий.

– Я верю, что Господь не допустит гибели правого дела, Он даст мне ум и силы вывести нашу армию из тяжелого положения, – гремел голос Врангеля.

Барон говорил энергично и уверенно. Спустя некоторое время из Красной Одессы бежал известный политический деятель и монархист Василий Шульгин, который встретился с Врангелем и позже вспоминал: «Меня поразила перемена в его лице. Он помолодел, расцвел, в нем чувствовалось спокойное напряжение очень сильного, постоянного тока. Его психологическая энергия насыщала окружающую среду и невидимым проводником доходила до тех мест, где начиналось непосредственное действие. Это непрерывно вибрирующая воля, вера в свое дело и легкость, с какой он нес на себе тяжесть власти, власти, которая не придавливала его, а, наоборот, окрыляла, – они-то и сделали это дело удержания Тавриды, дело, граничащее с чудесным…»

При чтении этих строк вспоминается встреча Врангеля с епископом Вениамином, молитва барона перед иконой Спасителя, благословение его на правое дело архиепископом Феофаном. Все это и служило источником энергии и постоянного тока, исходившего, по словам Шульгина, от барона. Благодатная помощь Церкви, ее молитвы незримым образом укрепляли душу и волю Главнокомандующего, вселяли в него веру в успех, казалось бы, безнадежного дела.

И эта вера, эта надежда передались всем. Речи владыки и генерала перед народом и войсками словно переносили всех в Византийскую империю или Московскую Русь во времена симфонии светской и духовной власти. Кажется, впервые с петровских времен Церковь обрела голос в обществе, который был услышан. Святой Крест и меч снова были рядом.

Потом мимо Врангеля церемониальным маршем прошли войска в поношенной форме, залатанных сапогах. Перед ним мелькали бесконечно усталые лица, но уже весело и бодро смотрели глаза людей, которые поверили в победу.

Врангель вспомнил жаркий солнечный день в освобожденном Царицыне, проведенный после молебна парад. И теплое, почти забытое чувство наполнило его душу.

– Нет, не все еще потеряно, нет, мы можем еще держаться, – прошептал он одними губами, еле слышно.

Вскоре барон опубликовал обращение к войскам и населению «За что мы воюем», в первых строках которого было сказано о вере, поруганных святынях и вообще о Святой Руси.

Не оставил, благословил Всевышний барона. Казалось бы, разбитая Белая (Врангель переименовал ее в Русскую) армия вновь стала одерживать победы.

Главнокомандующий не питал иллюзий, по-прежнему считал шансы на победу белых ничтожными. Прорыв своей армии из Крыма он объяснял необходимостью пополнения запасов продовольствия перед наступающей зимой, поскольку на полуострове скопилось немалое число войск и беженцев. Понимая, что в случае прорыва красных за Перекоп шансов удержаться в Крыму не будет никаких, барон все лето усиленно готовился к эвакуации войск и мирных жителей: ремонтировались суда, пополнялись запасы угля. Но главное, считал Врангель, святое дело нельзя делать нечистыми руками, на что указывал в своих приказах. Он постоянно общался с епископом Вениамином, прислушивался к его советам.

Вскоре владыка отправился на фронт в специальном вагоне, которым мог пользоваться в любое время. Стоило епископу Вениамину позвонить в Севастополь, его вагон прикрепляли к любому поезду. Разумеется, такое отношение к архиерею только подтверждает симфонию в отношениях Церкви и врангелевского правительства. С фронта владыка приехал разочарованным. Почему? Армия не была православной в подлинном смысле этого слова. Назовем одну из причин, с которой епископ считал необходимым бороться едва ли не в первую очередь, – матерщина.

Владыка обратился к Врангелю с настойчивой просьбой: издать приказ, запрещающий нецензурную брань в рядах армии.

– Хорошо! – ответил барон, – заготовьте приказ по армии от моего имени.

Главнокомандующий готов был искоренять поразившие армию пороки самыми жесткими мерами: мародеров, к примеру, наказывал без всяких колебаний, но с матерщиной не смог справиться даже он… Приказ так и не попал в войска, генералы единым фронтом выступили против него, поскольку, по их словам, без нецензурной брани их плохо слушают солдаты.

Пытаясь побороть безнравственность, поразившую общество и армию, Врангель вызвал из Турции писателя Ивана Александровича Родионова[33], автора изданной еще до революции книги «Наше преступление», на страницах которой был описан быт русских крестьян и приведены примеры их морального разложения. Барон хотел, чтобы этот искренне верующий и церковный человек, болевший за белое дело, возглавил крымскую печать. Увы, Родионов отказался, поскольку не верил в успех белого дела. Он говорил, что красных можно победить либо святостью, либо числом. Ни того, ни другого у врангелевцев не было.

Главнокомандующий стремился придать Церкви авторитет в обществе, поэтому пригласил в Крым известного богослова владыку Антония (Храповицкого), не раз отправлялся с владыкой Вениамином на фронт: оба произносили речи перед войсками, для многих солдат и офицеров было непривычно слушать проповеди священника, но епископ Вениамин говорил хорошо и убедительно. Да и авторитет барона был в Русской армии высок, и если он действует в тесном союзе с Церковью, то, значит, так и надо. Но не только словом вдохновляли Врангель и глава духовенства войска.

… – А не прогуляться ли нам? – улыбаясь, обратился барон к епископу Вениамину.

– Что ж, прогуляемся, – ответил владыка, бывший до этого под огнем всего один раз.

Впереди черными точками наступали три цепи красных, чуть левее от них чудовище-бронепоезд сыпал снарядами, которые еще издалека издавали резкий и противный свист. Справа и слева раздавались взрывы. Врангель спокойно быстрыми и размашистыми шагами идет вперед. Епископ Вениамин после каждого взрыва вскрикивает и непроизвольно пригибается к земле, хотя всеми силами старается держаться прямо, молится про себя.

– Ну как вам, владыка, не стыдно кланяться всякому снаряду? – шутит барон.

Солдаты и офицеры оборачиваются, на их лицах улыбки. Появление Главнокомандующего под огнем на передовых позициях всегда заряжает их бодростью, поднимает им настроение, а вид находящегося рядом с ним архиерея – авторитет Церкви.

Был у епископа Вениамина и свой печатный орган «Святая Русь», Врангель приказал оплачивать его издание из государственных средств. Порой в этой газете публиковались статьи монархического содержания. Однако Главнокомандующий запретил публиковать такие материалы: против них выступили инородцы. Да и красные повели против белых антимонархическую пропаганду. Это, в общем-то, отнюдь не означает, что Врангель не был монархистом, но он показал себя трезвомыслящим политиком, думающим о спасении России, а не о форме правления.

Барон, возглавив белое дело, неизменно действовал в союзе с Церковью, и это главное. Символична и введенная Врангелем новая награда в армии – орден Святителя Николая Чудотворца. Это было сделано 30 апреля 1920 года. Выбор святого не был случаен – всем известно народное почитание Николая Угодника русским народом.

Эта награда была введена бароном во исполнение намерения святого страстотерпца в память о Первой мировой войне. О многом говорят и слова, ставшие девизом ордена: «Верой спасется Россия». Он был начертан в центре креста – вокруг изображения святого Николая. Интересно отметить, что подход к награждению этим орденом был весьма строгим. Им мог быть отмечен лишь тот, кто, презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершит воинский подвиг, увенчанный явным успехом и принесший полную пользу. Первой степенью никто награжден не был. Сам Главнокомандующий получил от Кавалерской думы только крест второй степени. Это весьма выгодно отличает Врангеля от советских руководителей и партийных бонз, с ног до головы увешанных незаслуженными наградами. Уже в изгнании орден Святителя Николая был признан.

А еще привезли в Крым Курскую чудотворную икону «Знамение Божией Матери». В Севастополе ее встречало много народу, главным образом рабочие. Приехал и Врангель с премьер-министром Юга России А.В. Кривошеиным. При большом скоплении людей несли они святой образ, и это на многих тогда произвело впечатление.

Орден Св. Николая Чудотворца Русской армии

Символично: с одной стороны Врангель, шествующий по улицам Севастополя с чудотворным образом, молившийся о спасении России, обустраивавший нормальную человеческую жизнь на маленьком клочке Русской земли; с другой – циничный Ленин вместе с истерично-экзальтированным Бронштейном гнали русских мужиков, облаченных в шинели, на Запад. Им было наплевать на жертвы, на кровь и стоны умирающих. Жизнь русских людей, которых ни Бронштейн, ни Ленин, ни все их окружение никогда не любили, ничего для комиссаров не значила. Ваал заполнил марксистский мозг своих большевистских жрецов бредовой идеей мировой революции и ради нее требовал человеческих жертв. Над берегами Вислы он разинул свою кровавую пасть, чтобы поглотить тысячи красноармейцев…

В последних числах сентября постановлением Крымского Синода было назначено всеобщее покаяние в грехах. Известный богослов отец Сергий Булгаков написал по этому поводу специальное послание, где в числе основных грехов называл и убийство царской семьи. Три дня в Севастополе днем и ночью шло богослужение, совершалась исповедь. Народу было много, но в конце третьего дня владыка Вениамин получил письмо от одного благочестивого христианина: «Владыка, а где же наше начальство? Неужели лишь рабочим нужно каяться, а не им?» Епископ поспешил с этим письмом к барону и услышал в ответ:

– Владыка! Мы тоже верующие. Но у нас было иное воспитание в семьях и школах, мы не афишировали нашей религиозности, даже стеснялись показать ее. Нас тоже можно понять, да и дел масса.

Не думаю, что таким ответом барон показал свое маловерие, есть достаточно свидетельств о том, что он исповедовался и причащался. Но далеко не каждый будет выставлять свою церковную жизнь напоказ, тем более что это – потаенная сфера души. Другое дело, что Врангель как фигура государственная воспринимался многими простыми людьми в образе царя и, конечно, его участие в покаянных богослужениях могло бы только укрепить народный дух.

Впрочем, барон всегда старался посещать службы. Не всегда это удавалось, но в таких случаях он искренне извинялся перед епископом Вениамином:

– Вот, владыка, собирался в церковь пойти, а тут все дела.

– Эти дела – ваша служба, а в храмах мы молимся за вас, – отвечал епископ.

А еще, по старому русскому обычаю, владыка Вениамин просил Врангеля помиловать некоторых большевиков, приговоренных к расстрелу. И порой ему это удавалось. Кстати, был еще один человек, обращавшийся к Главнокомандующему с теми же просьбами, – его жена Ольга Михайловна.

Как-то барон даже пошутил:

– У меня два главных врага: это жена и владыка. Вечно просят за каких-нибудь мерзавцев. Поймите, если сейчас не казнить одного, потом придется казнить десять, или они будут казнить нас в случае победы над нами.

В этом Врангель оказался трагически прав, но ни он, ни его жена, ни владыка даже представить себе не могли ужасающие масштабы расстрелов после занятия красными Крыма. Да красные и не казнили – просто убивали, вероятно, даже и просто ради забавы.

А что касается расстрельных приказов барона, так и Петр Аркадьевич Столыпин, усмиряя бунт 1905 года, тоже действовал жестко. Казнил он, правда, далеко не всех мерзавцев: большинство выжили и в 1917 году стали топить Россию в крови. Да и суровые приговоры Врангеля, вызванные государственной необходимостью и жестокими условиями Гражданской войны, разве можно сравнивать с потоками крови, пролитой Лениным и Сталиным?

Весной и летом 1920 года Русская армия била большевиков, но слишком велико оказалось численное превосходство красных.

Озлобленные поражением в Польше коммунисты бросили свою военную машину против Врангеля. Главком Южного фронта Фрунзе обратился по радио к главкому Русской армии с предложением прекратить сопротивление и обещал амнистию тем, кто сложит оружие. Характерна реакция Ленина на этот жест своего военачальника: «Только что узнал о вашем предложении Врангелю. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна, если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно».

В этой телеграмме – весь Ленин, для которого человеческая жизнь не более чем мусор. Символично, не правда ли? Красивый и благородный белый генерал Врангель все свои силы направляет на спасение армии и мирных граждан, «вождь мирового пролетариата» жаждет крови врагов революции. Вскоре он ее получит, а спустя три года отправится в ад, оставив в центре Москвы нам свое тело. Ваал был доволен: он заставил поклоняться некогда православный народ мумии кровавого палача…

Белые вынуждены были оставить Крым. В числе последних с полуострова ушел Главнокомандующий. Эвакуацию, как известно, он провел образцово. Но на этом его подвиг не закончился.

На чужбине Русскую армию ждали новые тяжкие испытания. Размещенная на островах Галлиполи и Лемнос, она терпела нужду и лишения, но не была сломлена. Единственной страной, помогавшей Русской армии и незадолго до исхода из Крыма признавшей легитимность врангелевского правительства, была Франция. Спасибо ей за это. Правда, стоит сказать и о том, что помощь изгнанной Русской армии – нравственный долг этой страны, ибо Франция обязана своему существованию в качестве независимого государства России. Ведь именно наша Императорская армия ценой собственного поражения в Восточной Пруссии осенью 1914 года спасла свою союзницу от разгрома. Однако в Париже хотели, чтобы русские войска получили статус беженцев и сдали оружие. Главнокомандующий всеми силами и с христианским самоотвержением боролся за сохранение своей армии как реальной боевой силы, рассчитывая на дальнейшую борьбу с большевиками. Тогда ведь многие верили, что народ, поближе познакомившись с коммунистами, восстанет и белые вернутся в Россию. Между прочим, в суровых условиях Галлиполи и Лемноса началось духовное возрождение белых – об этом более подробно будет рассказано в другой главе.

На берегах Босфора с бароном произошло еще одно чудо, когда Господь избавил его от, казалось бы, верной гибели.

После исхода из Крыма Врангель жил с семьей на яхте «Лукулл» – русская эскадра ушла в Бизерту. «Лукулл» стала фактически плавучей резиденцией Главнокомандующего, его домом. Порой он не покидал яхту по нескольку дней. 15 октября 1921 года около набережной Галаты ее протаранил шедший из Батума итальянский пароход «Адрия», зафрахтованный советскими кооперативными торгово-закупочными организациями – «Центрсоюзом» и «Закупсоюзом». «Лукулл» затонула мгновенно. По милости Божией, ни Врангеля, ни его семьи на борту в этот момент не оказалось. Да и большинству членов экипажа удалось спастись, погибли лишь вахтенный начальник корабля мичман П.П. Сапунов, отказавшийся покинуть яхту, корабельный повар Краса и матрос Ефим Аршинов. Была спасена и старинная икона, которой архиепископ Феофан благословил Врангеля на борьбу с красными.

Обстоятельства гибели «Лукулла» заставили многих тогда заподозрить капитана «Адрия» в преднамеренном таране яхты. Для этого были все основания. Возвращавшийся к набережной итальянский пароход вдруг резко сменил курс и направился прямо на «Лукулл». В этот момент суда разделяло расстояние около 3 кабельтовых (примерно 600 метров). У них была возможность разойтись. Однако «Адрия» не снизила скорости. Лишь перед самым столкновением итальянцы отдали правый якорь и попытались дать задний ход, но до «Лукулла» оставалось всего 60 метров, и огромный пароход с жутким скрежетом врезался в левый борт яхты. После этого «Адрия» начала отходить, а в образовавшуюся пробоину «Лукулла» стала поступать вода. Через несколько минут яхта затонула. Однако с итальянского судна не только не спустили шлюпок, но даже не сбросили ни одного спасательного круга. Более того, оно сразу же покинуло место кораблекрушения. Среди русских офицеров никто не сомневался – таран был предпринят с единственной целью: убить несговорчивого Главнокомандующего. Его смерть была выгодна многим. Большевики Врангеля боялись и ненавидели. Они имели на это основания, ведь война только что завершилась, Советская Россия находилась в крайне тяжелом экономическом положении, крестьянство было недовольно и глухо роптало. Французы также не были удовлетворены твердым курсом барона на сохранение Русской армии как боевой силы.

Капитан «Адрии» категорически отрицал преднамеренный таран. Постепенно дело попросту «замяли». Господь хранил Врангеля, ведь его миссия на земле по-прежнему не была закончена. Ему предстоял еще нелегкий труд по переброске своих войск на Балканы.

С помощью Божией Врангель справился и с этой задачей: сохранившие боеспособность, не утратившие высокого духа, вспомнившие о Боге войска были переправлены в Болгарию и Сербию. Последней должны быть адресованы особенно теплые слова, поскольку сербы отнеслись к русским воинам по-братски. Это, в общем-то, неудивительно: сербский король Александр I Карагеоргиевич был тесно связан с Россией. Он обучался в нашем кадетском корпусе и всегда помнил о том, что именно наша империя первой пришла на помощь его стране. Более того, в 1918 году король предложил белому командованию две-три дивизии в помощь, но получил вежливый отказ. Скорее всего, красные от интернациональной помощи не отказались бы. Еще в годы Гражданской войны на сербской православной земле нашли приют тысячи русских беженцев. Да и Патриарх Сербский Варнава обучался в свое время в Санкт-Петербургской Духовной Академии.

В гораздо более сложном положении оказались наши части, переброшенные в Болгарию, но их судьба – тема отдельной книги. Заметим лишь, что освобожденная от османского ига кровью русских солдат и офицеров Болгария в двух мировых войнах выступала против России, хотя своих войск на нашу землю не посылала.

1 сентября 1924 года на базе своей армии Врангель создал Русский общевоинский союз. В том же году он совершил еще один рыцарский и христианский поступок – добровольно вошел в подчинение великого князя Николая Николаевича – дяди царя-страстотерпца Николая II и Главнокомандующего в 1914–1916 годах Императорской армии.

Можно привести еще один пример, показывающий православную сущность души Врангеля. Уже говорилось о том, что отношения барона и генерала Деникина не сложились. Уезжая из России весной 1920 года, Врангель, как он сам потом признавал, написал излишне гневное и обличительное письмо Деникину. Можно сказать, генералы порвали отношения друг с другом. Барон знал, что Антон Иванович пишет мемуары, и мог догадываться о нелицеприятных высказываниях в свой адрес, тем более что в своих воспоминаниях, к тому времени уже написанных, он крайне жестко отзывался о деятельности Деникина на посту Главнокомандующего. В распоряжении Врангеля находился сундук с делами канцелярии Особого совещания (деникинского правительства). Помимо журналов Особого совещания, в сундуке находились ценнейшие оперативные документы, материалы дипломатического характера. Деникин, пытавшийся объективно (насколько это возможно для очевидца и прямого участника событий) отразить события, происходившие на Юге России в годы его правления, остро нуждался в документах, но по понятным причинам обращаться к Врангелю не желал. И тогда барон лично распорядился передать своему предшественнику на посту Главнокомандующего на хранение все документы, относящиеся к времени правления Деникиным Югом России. Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас (Мф. 5, 44). Конечно, ни Врангель, ни Деникин не проклинали друг друга – это не Троцкий со Сталиным и не шипящий змеиный клубок большевистской верхушки, сладострастно барахтающийся в грязи фракционной борьбы и сбрасывающий со стен портреты поверженных врагов.

Сам барон переехал в Сербию и жил до 1927 года в Сремских Карловцах. Когда же быт русских воинов в изгнании был более-менее устроен, Врангель решил перебраться в Бельгию.

В прощальной речи перед белогвардейцами он справедливо говорил о том, что в тяжелых условиях эмиграции им, не сломленным духом, удалось выжить, сохранить Церковь (большая заслуга в этом епископа Вениамина – соратника барона), Русскую армию, печать и даже школы. Завершил он свою речь словами: «Бог не оставит нас, Россия не забудет». Врангель не ошибся, даже в изгнании Россия не умерла, Бог не оставил ее, и, как показала история, на просторах Советского Союза всегда были те, кто помнил подвиг белых воинов.

До конца жизни барон оставался патриотом России, мечтая служить ей, впрочем, он и в изгнании по-прежнему служил ей. Последние годы он провел в Брюсселе, написав воспоминания о Гражданской войне. В Бельгии барон не хотел жить на содержании РОВС, казна которого была и так весьма скудной, поэтому он вернулся к профессии горного инженера. Жил скромно, стал менее резок в суждениях, много времени уделял написанию своих «Записок» – воспоминаний о Гражданской войне. Но на это не хватало денег, и «Записки» были опубликованы только после смерти барона. Говорят, в последние годы Врангель предчувствовал приближение смерти, исповедовался и причащался. Сожалел ли он о разрыве с Деникиным, с которым так и не примирился, во всяком случае, публично? Бог знает. Но уверен, они давно уже примирились в Царствии Небесном, где, несомненно, оба и пребывают, а иначе и быть не может.

Ослабленный ранениями, тифом, барон заболел сначала гриппом, а потом туберкулезом. Болезнь буквально в несколько дней сожгла Врангеля. Его мать Мария Дмитриевна, жена Ольга Михайловна и дети находились рядом с ним до последней минуты. Лечил Петра Николаевича соратник по белой борьбе профессор Иван Павлович Алексинский, которому незадолго до смерти барон признался: «Меня мучает мой мозг. Я не могу отдохнуть от навязчивых ярких мыслей, передо мной непрерывно развертываются картины Крыма, боев, эвакуации… Мозг против моего желания лихорадочно работает, голова все время занята расчетами, вычислениями, составлением диспозиций… Меня страшно утомляет эта работа мозга. Я не могу с этим бороться… Картины войны все время передо мной, и я пишу все время приказы… приказы, приказы!»

Несмотря на все страдания, Врангель до последних минут земной жизни не терял сознания и присутствия духа.

…Он с облегчением вздохнул и откинул голову на подушку. Стало легче. Исповедь и принятие Святых Таин укрепили, даровали мир душе. Нервный припадок, случившийся в первый день Пасхи, неотступно преследовавшие боевые картины, так изводившая непрестанная и мучительная работа мозга ушли куда-то в прошлое сразу же после того, как голова была накрыта епитрахилью и духовник, протоиерей Василий Виноградов, негромко начал читать разрешительную молитву.

– Сегодня, кажется, Страстная суббота, – барон слегка улыбнулся.

– Скоро Пасха, – ответил отец Василий.

Врангель снова закрыл глаза. Он услышал колокольный звон, и пред его мысленным взором неспешно, словно плывущие ясным летним небом облака, стали проходить картины земной жизни. Атака под Каушеном, жаркий и незабываемый день в Царицыне, кресты над собором… Барон понял – его час приближается. Страха не было. Очистив душу покаянием и соединившись с Христом, Петр Николаевич был готов к последнему пути. Он вдруг понял, что такого спокойствия, как в эту минуту, не испытывал никогда. Генерал был на пороге Вечности и готов переступить последнюю черту. В голове сами собой сложились слова: «В руце Твои, Господи, Иисусе Христе, предаю дух мой». Вслух же тихо произнес:

– Боже, спаси, армию и Россию…

Во время болезни Врангель дважды приступал к Таинствам Исповеди и Причастия: 10 апреля и в Страстную субботу 14 апреля.

На первый день Святой Пасхи, пришедшейся тогда на 15 апреля, генерал почувствовал себя совершенно здоровым и заявил собравшимся домочадцам, что собирается встать. Но в полдень у него случился сильнейший нервный припадок: от страшного внутреннего возбуждения генерал кричал минут сорок. Одновременно наступило резкое ослабление деятельности сердца.

25 апреля 1928 года в 9 часов утра Петр Николаевич Врангель тихо отошел в мир иной. Он завещал похоронить свой прах в Белграде, в соборе Святой Троицы под сенью русских знамен. Его воля была исполнена. Останки Врангеля были перевезены в Белград, а 6 октября 1928 года торжественно погребены в саркофаге русского православного храма Святой Троицы. Похороны последнего Главнокомандующего Русской армией, пожалуй, последний раз собрали большинство военных эмигрантов вместе, сплотили их.

Сербы постарались, чтобы траурная церемония прошла в как можно более торжественной обстановке. На артиллерийском лафете тело генерала провезли вдоль выстроившихся в почетном карауле солдат и офицеров Русской и Югославской армий.

Быстротечная тяжелая болезнь Врангеля и последовавшая за ней его смерть породили впоследствии массу слухов о том, что барон, вероятно, был отравлен советскими спецслужбами. Прямых доказательств этого на сегодняшний день нет. ОГПУ в то время, как, впрочем, и впоследствии КГБ, была могущественной организацией, безжалостно уничтожавшей своих врагов. Напомним, что в 1927 году сотрудники ОГПУ похитили в Париже руководителя РОВС генерала Кутепова, а спустя три года – его преемника Миллера. Только чудом избежал похищения генерал Деникин. Так что отрицать причастность большевистских спецслужб к смерти Врангеля, символа Белого движения, нельзя. Коммунисты ведь знали, что Врангель навсегда останется убежденным антикоммунистом и при первой возможности возобновит борьбу с ними. Знали они и о том, что за ним пойдут белогвардейцы.

В 1920 году Врангель совершил подвиг, ибо спас тысячи людей от уничтожения. Благодаря его усилиям армия не превратилась в толпу беженцев. И именно в Галлиполи профессор Даватц, присутствовавший на смотре войск во время визита Врангеля, произнес, обращаясь к товарищу: «Для меня это символ нашего единения. Я отношусь к нему так же, как… к царю».

Занявшие Крым большевики развязали страшный террор против тех, кто остался на полуострове, убивали не только офицеров, но и гражданское население. Такова история. И если Ленин и его приспешники с поистине дьявольской энергией играли на низменных инстинктах толпы, уничтожая все благородное, святое и прекрасное в России, то Врангель в союзе с владыкой Вениамином всеми силами и небезуспешно боролся за духовное возрождение страны.

В заключение повествования о Врангеле вот на что хотелось бы обратить внимание. Мы живем в мире символов, но далеко не всегда обращаем на это внимание. А ведь именно через символы иной раз можно разглядеть волю Творца. Прах генерала Врангеля покоится в православном храме Святой Троицы, под сенью русских знамен – императорских и белогвардейских. Там служится Божественная литургия, и Небо нисходит на землю. На протяжении десятилетий в этот храм приезжали, приезжают и будут приезжать люди, молящиеся об упокоении души раба Божия воина Петра, о прощении его согрешений, вольных и невольных.

Мумия Ленина, по внушению Ваала превращенная некогда в «святые мощи», лежит в языческом капище, и по какому-то непонятно дикому упорству фанатиков-коммунистов желтое тело красного палача пребывает в центре столицы как некая чуждая ей аномалия. Свет и тьма, добро и зло… «Все тайное становится явным», – сказал Спаситель (см.: Мк. 4, 22; Лк. 8,17).

И сколько ни поливали большевики грязью Врангеля и ни возвеличивали Ленина, правда восторжествовала: Господь благословил покоиться праху последнего Главнокомандующего Русской армией под сенью своего креста, там, где и Он незримо пребывает Духом Своим.

### Каппель[34]

> И, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их.

> > (Евр. 13, 7)

На фото – простой деревянный гроб в небольшом помещении. На одной стене нетрудно разглядеть икону с образом, кажется, преподобного Серафима Саровского. Застывший солдат с обнаженной шашкой в руке и скорбным лицом. В гробу – тело генерала Владимира Оскаровича Каппеля. А в правом углу фотографии отчетливо видна надпись: «21.02.20. Чита». Отступающие белые войска не могли предать останки этого человека на русской земле, поскольку знали – большевики извлекут их оттуда и обязательно станут глумиться над телом покойного. А иначе и быть не могло, ибо хозяин Ваала больше всего ненавидел таких, как Каппель.

По словам корреспондента Ирины Чудновой[35], которая присутствовала при вскрытии могилы и экспертизе останков Владимира Оскаровича Каппеля, харбинские старожилы не помнят столь теплой зимы, лет тридцать, говорят, такого не было, чтобы в декабре столбик термометра не опускался ниже отметки плюс пять градусов. Однако рабочим это только на руку – земля совсем не промерзла. Но раскопки, пишет корреспондент, длились целых двенадцать часов – мешал культурный слой, глубоко засевший в почве. Наконец штык лопаты скользнул по чему-то твердому… Российский эксперт и китайский рабочий аккуратно обвязали крышку гроба, покрытую серебряной инкрустацией: с одной стороны – двуглавым орлом, с другой – венком из листьев, и стали осторожно поднимать наверх. Присутствующие буквально застыли в ожидании, никто не скрывал волнения. И вот крышка поднята… Сверху видны пальмовые листья – они есть и на описанной выше читинской фотографии, – образок Божией Матери и ленточка Георгиевского кавалера, едва различимы военный мундир и генеральские погоны. Сомнений нет: в гробу покоится прах легендарного белогвардейского генерала Владимира Оскаровича Каппеля, геройски погибшего зимой 1920 года во время Сибирского Ледяного похода.

Погребенные первоначально в Чите, при исходе белых войск за пределы России останки Каппеля были вывезены и перезахоронены в Харбине, у северной стены Свято-Иверской церкви, где и были обнаружены 14 декабря 2006 года.

Присутствовавший при этом историческом событии протоиерей Димитрий Смирнов отслужил по усопшему генералу панихиду. 17 декабря 2006 года прах Владимира Оскаровича Каппеля был отправлен из Китая в Москву, где 13 января 2007 года предан земле на кладбище Донского монастыря рядом с могилами вождя Белого движения генерала Антона Ивановича Деникина и русского философа, белогвардейского идеолога Ивана Александровича Ильина.

Перезахоронение останков В.О. Каппеля

Верховный правитель Белой России адмирал Колчак не имел в своем распоряжении достаточного количества подготовленных, опытных и, главное, способных офицеров и генералов. Об этом со всей откровенностью писал в своих дневниках барон А.П. Будберг, сам являвшийся талантливым генералом в армии Колчака. Исключением стал Кашель, в течение трех лет прошедший путь от никому не известного подполковника до знаменитого генерал-лейтенанта. Но почему именно его прах солдаты везли до самого Харбина? Почему о Каппеле и по сей день помнят и посчитали необходимым перезахоронить его останки рядом с прахом Деникина? Да потому, что он был настоящим человеком и подлинным воином Христовым.

16 апреля 1881 (по другим данным – 1883) года в семье выходца из Швеции Оскара Павловича Каппеля, жившего в городе Белеве Тульской губернии, родился сын, нареченный Владимиром. Предки будущего генерала издавна служили России: его дед сражался в Крымскую войну, а отец принимал участие в Ахалтекинской экспедиции генерала Скобелева и штурме текинской крепости Геок-Тепе. Гордые текинцы стали верой и правдой служить русскому царю, а в начале Гражданской войны были надежной опорой Корнилова – именно в их сопровождении генерал покинул в ноябре 1917 года Быховскую тюрьму.

В.О. Каппель

Владимир Оскарович закончил 2-й кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище. В аттестации поручика Каппеля за 1908 года есть такие слова: «Нравственности очень хорошей, отличный семьянин. Любим товарищами, пользуется среди них авторитетом. Развит и очень способен. Обладает вполне хорошим здоровьем, все трудности походной жизни переносит мужественно. Азартным играм, употреблению спиртных напитков и кутежам не подвержен». К тому времени Каппель был уже год как женат на дочери действительного статского советника Ольге Сергеевне Строльман. Любопытно, что родители Ольги без восторга отнеслись к желанию дочери соединить свою жизнь с молодым офицером, считая всех кавалеристов людьми ветреными и несерьезными. Ольга и Владимир вынуждены были обвенчаться втайне от родителей. В 1913 году Владимир Оскарович закончил Академию Генерального штаба, став, такими образом, представителем русской военной элиты. После этого родители Ольги сменили гнев на милость.

С начала Первой мировой войны Каппель находится в действующей армии. О его доблести на полях сражений свидетельствуют пожалованные ему ордена: Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 2-й степени с мечами, Святого Станислава 2-й степени с мечами и Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». 1917 год Каппель встретил в чине подполковника и помощника начальника оперативного отделения штаба Юго-Западного фронта. В настоящее время это покажется странным, но после революции некоторые офицеры, перешедшие на сторону большевиков, желали видеть талантливого и храброго Каппеля в рядах создававшейся Красной армии. Более того, один из белогвардейцев позже вспоминал, что Каппель весной 1918 года некоторое время служил в большевистском штабе Приволжского военного округа. В начале лета 1918 года Каппель жил в Самаре, где в ночь на 8 июня вспыхнуло антисоветское восстание. Власть в городе перешла, образно говоря, вместо красных к «розовым» – эсерам, создавшим Комитет членов Учредительного собрания. Бежавшие в Сызрань большевики готовили ответный удар.

…В помещении было душно и накурено, царила нервная обстановка: красные подходили к Самаре, формировавшаяся Комучем[36] Народная армия нуждалась в опытных офицерах, каковых катастрофически не хватало. Собравшиеся офицеры Генерального штаба вот уже битый час не могли решить, кому же из них возглавить добровольческие отряды. Измученные, усталые, пережившие ад Первой мировой, ужас солдатского террора, месяцы подполья с постоянным ожиданием мучительной смерти от рук большевиков, офицеры готовы были сражаться, но встать во главе сопротивления… для этого необходимо было нечто большее, чем просто умение достойно умереть в бою. Казалось, что собрание зашло в тупик, кто-то едва ли не шепотом предложил бросить жребий, когда слово попросил скромно сидевший и мало кому знакомый офицер в чине подполковника. В отличие от большинства собравшихся он не курил и, слегка волнуясь, произнес:

– Господа, раз нет желающих, то временно, пока не найдется старший, разрешите мне повести части против большевиков![37]

Этим человеком был Каппель. Старые офицеры недоуменно переглянулись, пожимая плечами. Действительно, во внешнем облике Каппеля не было ничего героического, разве только глаза: они смотрели холодно и спокойно, подчеркивая несгибаемую волю и унаследованный от предков шведский характер.

Каппель быстро сформировал небольшой отряд, состоявший главным образом из русских офицеров и чехов. В первом же бою каппелевцы нанесли поражение красным. В своем рапорте, со свойственной ему скромностью, Каппель написал: «…успех операции достигнут исключительным самопожертвованием и храбростью офицеров и нижних чинов отряда, не исключая сестер милосердия…» Высокой доблестью на полях сражений каппелевцы были во многом обязаны командиру, лично водившему в атаки своих солдат. В ходе боев под Симбирском части Каппеля нанесли поражение 1-й армии Тухачевского – одной из лучших на советском Восточном фронте. В июле 1918 года каппелевцы принимали участие во взятии Казани. Однако осенью части Комуча стали терпеть поражения. Иначе, видимо, и быть не могло, ведь красные строили свою армию на регулярных началах с привлечением в нее большого числа офицеров и генералов. Деятели Комуча, напротив, не сумели объединить в своих руках все антибольшевистские силы Поволжья. Дело в том, что эсеры – члены Комуча, в сущности, как и большевики, были революционерами, раньше боровшимися с самодержавием. Поэтому они и не доверяли офицерам, многие из которых были, подобно Каппелю, монархистами. Офицеры, в свою очередь, без особых симпатий и даже с неприязнью относились к парламентариям, заявляя: «Мы не хотим воевать за эсеров. Мы готовы драться и отдать жизни только за Россию».

Отход полков Комуча прикрывали небольшие добровольческие части, в числе которых храбро сражалась бригада Каппеля, отступившая в Сибирь. Там Владимир Оскарович возглавил Волжский корпус, более известный под именем «Каппелевского». Тем временем Гражданская война разгоралась, принимая все более ожесточенный характер с обеих сторон. И красные, и белые устраивали карательные экспедиции против мирных жителей, если, конечно, население сибирских деревень вообще можно было назвать мирным. Однако каппелевцы на фоне остальных частей вели себя в соответствии с суворовским правилом: «С бабами и детьми не воюй». Но за что они сражались? В одном из приказов легендарный генерал обратился к своим воинам с такими словами: «Помните, друзья-добровольцы, вы основа всего Белого движения. Вы отмечены на служение Родины перстом Божиим. А поэтому идите с поднятой головой и с открытой душой, с крестом в сердце, с винтовкой в руках тернистым крестным путем, который для вас может кончиться только двояко: или славной смертью на поле брани, или жизнью в неизреченной радости, в священном счастье – в златоглавой матушке-Москве под звон сорока сороков». Воины, отмеченные на служение Родине перстом Божиим… Далеко не все белогвардейские офицеры видели в Гражданской войне подобный религиозный смысл, полные самых горьких примеров дневники барона Будберга об этом прямо свидетельствуют. Каппель же воспринимал борьбу с красными как дело Божие. Ошибался? Уверен, что нет. Да, святитель Тихон не благословил Белое движение, во всяком случае, повторю, убедительных свидетельств благословения нет. Но мы знаем, что Патриарх смело обличал бесчинства советской власти, богоборческий характер которой ныне очевиден. Так или иначе, но страшными дорогами Гражданской войны Каппель шел с поднятой головой, крестом в сердце и тернистым крестным путем, как сам об этом говорил.

…Не остывшие еще от недавнего боя, в пропахших порохом ободранных шинелях и рваных тулупах, пленные красноармейцы смотрели исподлобья: кто-то равнодушно, кто-то со страхом, а кто-то и с ненавистью. Но все они приготовились к смерти и, полагая, что жить им осталось считанные минуты, жадно глотали морозный, пропитанный запахом хвои сибирский воздух. Свинцовые тучи нависли над землей траурным покрывалом, и вдруг пошел большими хлопьями снег. Сидевший перед пленными в седле невысокий генерал в черном овчинном полушубке и русой бородкой беззлобно, но в то же время холодным взглядом серо-голубых глаз окинул оборванных красноармейцев и произнес:

– Сейчас все вы отправитесь по домам и запомните, что Белая армия не воюет с русским народом, а борется против коммунистов.

Эти слова обожгли пленных, заставили их вздрогнуть, одни готовы были упасть на колени, другие, сохраняя мужество, не изменили выражение лиц, кто-то из красноармейцев перекрестился…

Да, по приказу Каппеля обезоруженных красноармейцев распускали по домам – в то время это было исключением из правил. Пленных обычно либо расстреливали, либо, как чаще делали белые, ставили в ряды своей армии. Но Каппель просто отпускал их по домам, ибо тот, кто шел крестным путем, видел перед собой пример Спасителя, который умел прощать заблудших. И потому, без всяких сомнений, мы имеем право именовать Владимира Оскаровича воином Христовым.

Вскоре Волжский корпус вновь был брошен на фронт и принял участие в боях за Уфу, где в числе его противников была 25-я чапаевская дивизия. Численное превосходство было на стороне красных. Белые отступили, вскоре Каппель был назначен командующим 3-й армией, а в декабре 1919 года возглавил Восточный фронт. Верховный правитель Белой России адмирал Колчак сказал тогда Каппелю: «Только на вас, Владимир Оскарович, вся надежда». Вообще, Колчак с огромным уважением относился к Каппелю, сказав о нем на допросе: «Каппеля я не знал раньше и не встречался с ним, но те приказы, которые давал Каппель, положили начало моей глубокой симпатии и уважения к этому деятелю. Затем, когда я встретился с Каппелем в феврале или марте месяце, когда его части были выведены в резерв и он приехал ко мне, я долго беседовал с ним и убедился, что это один из самых выдающихся молодых начальников». К этому можно добавить – Владимир Оскарович был не только одним из самых выдающихся военачальников (пожалуй, на востоке он был самым выдающимся), но также наиболее нравственно чистым и подлинно православным.

Адмирал принял план нового командующего об отводе армий за Енисей, что позволяло стабилизировать рушившийся фронт. Однако под Красноярском против белых выступили рабочие, а на сторону красных перешла бригада. Но не стоит думать, будто весь пролетариат сражался на стороне большевиков. Одним из самых боеспособных соединений белых стала Ижевская дивизия, целиком состоявшая из рабочих.

В тяжелейшей ситуации, когда части колчаковской армии оказались фактически в окружении, Каппель разрешил колеблющимся сдаться, с тем чтобы продолжить путь на восток с верными бойцами и их семьями, спасавшимися от красного террора. Вот за то, что Капель повел с собой на восток и офицерские семьи, спасая их от неминуемой гибели: либо от холода и голода, либо от красной пули, – за это, думаю, генерал может быть назван подлинным героем России и тем человеком, на примере которого нужно воспитывать подрастающее поколение и офицерский корпус. Дравшиеся на востоке России и выжившие белогвардейцы до конца своих дней так и не забыли страшную зиму 1920 года: людей косили тиф и сибирский мороз. Вскоре до Каппеля дошло известие о том, что в Иркутске чехи передали адмирала Колчака революционной власти, попутно задержав эшелоны с белогвардейскими военнослужащими и их семьями, среди которых было много раненых, обрекая последних на ужасы плена и гибель. Возмущенный Каппель немедленно вызвал чешского командующего генерала Сырового на дуэль, справедливо полагая, что предательством Колчака тот нанес оскорбление Русской армии. Чешский генерал не принял вызов. Несколько позже Сырового вызвал к барьеру знаменитый атаман Семенов, но и в этом случае чех уклонился от поединка.

В тяжелейшие дни отступления Каппель почти всегда находился на передовой, ободряя малодушных и исправляя недочеты командования, вырабатывая порядок движения отступающих войск, бесчисленных обозов с ранеными и беженцами. Во время зимнего перехода в сильный сибирский мороз по реке Кан Каппель, часто шедший пешком, жалея коня, провалился в полынью, но продолжал путь, даже не поменяв обуви. Обмороженные пальцы пришлось ампутировать, но уже на следующий день после операции, проведенной без наркоза, генерал отдал свои сани раненым и продолжал ехать верхом. Под Нижнеудинском путь группе Каппеля преградили красные партизаны. Промерзшие до костей полуголодные каппелевцы, вдохновленные присутствием своего командира, опрокинули и погнали противника. Каппель в тот момент был уже тяжело болен тифом и воспалением легких, но тем не менее оставался со своими соратниками, продолжая командовать ими.

…Холод обжигал лица измученных каппелевцев, замерзшими пальцами они из последних сил сжимали винтовки, с тревогой поглядывая на сани, в которых вот уже несколько дней без сознания лежал их командир. На каком-то крутом повороте сани занесло в сторону и сильно тряхнуло, Каппель на минуту пришел в себя. Его тело ныло, генерала бил жестокий озноб, сознание было как будто в тумане. Но глаза успели разглядеть черное небо с горящими звездами, он уловил скрип полозьев и голоса людей, успел подумать: «С армией, не один – нужно быть с ней до конца… Бог не оставит нас». Он остался со своими бойцами до конца…

Когда Белая армия пришла в Забайкалье, Каппеля с ней уже не было. Он скончался 26 января 1920 года в румынском эшелоне, передав командование генералу Сергею Николаевичу Войцеховскому. Ему же Владимир Оскарович дал орден Святого Георгия, сняв его со своей груди. Каппель также снял с пальца обручальное кольцо и вручил его Войцеховскому, попросив передать жене. Умирая, Владимир Оскарович произнес свои последние слова в земной жизни:

– Передайте войскам, что я любил Россию, любил их и своей смертью среди них доказал это.

Русские солдаты не бросили останки генерала на поругание красных, а совершили с ними тяжелейший переход через озеро Байкал, и по прибытии в Читу 22 февраля 1920 года каппелевцы похоронили своего командира в церковной ограде. Примечательно, что многие бойцы долго не могли поверить в его смерть. Поползли слухи, будто больного генерала увезли в эшелоне то ли чехи, то ли румыны, то ли поляки, а в гроб было положено золото – часть золотого запаса России, захваченного белыми в Казани, – которое Каппель получил от Колчака…

Позднее, при оставлении белыми города, останки генерала были перевезены в Харбин и при большом стечении народа перезахоронены у северной стены Свято-Иверского храма, до сих пор называемого старыми харбинцами «Офицерским». Над могилой была затеплена неугасимая лампада. Она символизировала неугасающую и, как показала история, так и не угасшую память о воине-христианине.

После завершения Гражданской войны и исхода в Китай тысяч наших соотечественников на могиле Каппеля был воздвигнут памятник. Созданный на народные пожертвования, он был освящен 28 июня 1929 года в присутствии ветеранов Белой армии, соратников легендарного генерала. Памятник представлял собой гранитную глыбу с каменным крестом над нею, у основания которого была помещена эмблема Сибирского Ледяного похода – меч в терновом венке. На надгробии была высечена надпись: «Люди, помните, что я любил Россию и любил вас и своей смертью доказал это. Каппель». Ежегодно, 28 июня, в ограде Свято-Иверской церкви на могиле совершалась панихида, на которую собирались бывшие однополчане генерала. Память Каппеля чтили не только его боевые соратники, но и тысячи русских беженцев, спасенных благодаря действиям Владимира Оскаровича зимой 1920 года. И именно в этом – спасении людей – заключалось дело Божие, которое исполнял генерал. И именно поэтому его прах достоин быть перезахороненным на русской земле, а имя – остаться в памяти возрождающейся России.

В августе сорок пятого Советская армия освободила Харбин от японских захватчиков, что предопределило победу китайских коммунистов в стране.

Говорят, на могиле Каппеля побывали советские офицеры, не оскорбившие памятника. Но в 1955 году могила генерала была осквернена: памятник разрушен, вывезен и брошен у ограды Нового (Успенского) кладбища, а саму могилу сровняли с землей. Но не в силе Бог, а в правде, и имена тех, кто в страшные годы Смуты сражался за Россию, вновь становятся неразрывной частью нашей исторической памяти, в числе таковых и имя генерала Владимира Оскаровича Каппеля.

Еще в 2001 году на месте его гибели был воздвигнут четырехметровый деревянный крест, освященный настоятелем Тулунской церкви отцом Валерием. Спустя пять лет прах генерала вернулся на Родину, за которую он геройски сражался на кровавых полях Первой мировой и Гражданской войн. Вечная ему память.

### За веру и отечество

> А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит.

> > (Лк. 7, 47)

Эта глава посвящена рядовым белогвардейцам. Нет-нет, наш разговор не о нижних чинах – из них практически никто не оставил воспоминаний. Героями этой главы будут офицеры и даже генералы; некоторые из них занимали высокие посты в Белой армии, но тем не менее они, за исключением Алексеева, не определяли политику и идеологию Белого движения, не издавали законы и не принимали стратегически важных решений. Они сражались на передовой, умирали от тифа, совершали рейды по тылам противника, терпели лишения и страдания, отдавая свои жизни за Отечество. Вновь повторим: белогвардейцы не были святыми, ибо в пекле Гражданской войны святость встречается крайне редко, но именно к ним относятся вынесенные в эпиграф главы слова Спасителя, ибо в их грешных сердцах и помраченных братоубийственной Смутой душах жила любовь к Богу и Родине.

Но не только военным мы предоставим слово на этих страницах, ибо подлинными белогвардейцами – воинами Христовыми – были и те, кто противостоял кровавому большевизму не только оружием, но также пером и молитвой.

Князь Евгений Николаевич Трубецкой не был военным человеком, как, впрочем, не был им и идеолог Белого движения философ Иван Ильин. Человек гражданской профессии (философ, профессор Московского университета), Трубецкой не сменил свой костюм на мундир Добровольческой армии, однако по духу, по устроению своей души он стоит в одном ряду с лучшими белогвардейцами, бескорыстно отдававшими свои жизни за Веру и Отечество.

Князь Е.Н. Трубецкой

Князь пробыл среди добровольцев совсем недолго – до тех пор, пока в январе двадцатого года его не скосил тиф. Но он успел оставить нам свои наблюдения о Белом движении, описал его суть (вернее даже сказать – метафизическую суть), ибо князь попытался рассмотреть противостояние красных и белых в широком общечеловеческом масштабе. Интересно отметить, что Трубецкой был другом и учеником упомянутого выше философа Владимира Соловьева, незадолго до смерти написавшего целую повесть об антихристе (произведение «Три разговора»). Вполне возможно, князь и увидел в большевиках, в их бесчеловечных вождях именно мистические силы тьмы, близкий приход которых предрекал на исходе XIX столетия Соловьев. Возможно, поэтому Трубецкой в числе первых русских мыслителей (если не первый) понял, что невозможно противостоять коммунистам только силой оружия, для победы нужна еще и помощь Божия. Как и подобает настоящему философу, он мыслил борьбу добровольцев в контексте всей российской истории. Надо сказать, что Трубецкой не идеализировал белых, прямо писал о пороках, поразивших деникинские войска, но говорил об этом не со злорадством, а с болью, в общем-то, оправдывая белогвардейцев. Главная же ценность в наблюдениях Трубецкого заключается в том, что князь акцентировал свое внимание на духовном (лучше сказать – религиозном) смысле Белой борьбы, а в героях Добровольческой армии видел православных воинов. Собственно, поэтому мы и начинаем наше повествование о рядовых белогвардейцах именно с рассмотрения его записок.

Итак, давайте посмотрим на Белое движение глазами Трубецкого. Мы обратили внимание на то, что князь рассматривал Белую борьбу в общечеловеческом масштабе. Действительно, в судьбе многих народов бывают моменты, когда кажется, что они вот-вот погибнут. Но в конце концов погибающий народ возрождается, потому что из его среды выходят немногие герои, способные разбудить людей и повести их за собой. В качестве примера Трубецкой приводит Францию. В ее истории был период, который, как казалось многим, неминуемо должен был бы завершиться гибелью этой страны. И тогда появляется Жанна д'Арк (католики прославили ее в лике святых), и совершилось чудо: казалось бы, сломленная Франция возрождается. Почему это произошло? По словам Трубецкого, явилась та сила, которая передвигает горы, – вера. Жанна верила в Бога и в победу сама и заставила поверить других: вокруг нее собрался тот героический круг, который спас страну. Спросите, какое отношение это имеет к Гражданской войне в России? Прямое. В истории наших стран много схожего. Ведь и Франция пережила революцию, устроенный слугами Ваала кровавый террор, казнь короля и его супруги, наконец, Гражданскую войну. А потом французские революционеры, как и их собратья в России, стали рьяно и с энтузиазмом пожирать друг друга. Но, как во Франции Жанна д'Арк, в России находились герои, вера которых была способна передвигать горы и вдохновлять малодушных соотечественников на борьбу.

Еще в четырнадцатом веке Золотая Орда достигла своего наивысшего военно-политического могущества. Не только раздробленная Русь, но и окрестные страны трепетали перед татарами, никто и не думал о сопротивлении. Однако Россия, казавшаяся мертвою, жила в преподобном Сергии, и вот из его кельи раздался тот дерзновенный призыв, который вдохнул мужество в войска святого благоверного князя Дмитрия Донского: «Иди смело на безбожников и победишь». Пройдет всего несколько столетий, и Россия упадет в пропасть Смутного времени. Казалось бы, все – страна умерла, шведы оккупировали северо-запад, а поляки Москву, вот-вот поднимется Казань, еще помнившая о своей независимости, на юге – орды крымского хана, всегда готовые к вторжению на нашу землю. Но Россия выстояла, потому что в ней жили святой Патриарх Гермоген, Козьма Минин, князь Пожарский. Во все времена находились такие подвижники, их было очень немного, но они подлинные герои, способные повести за собой если и не весь народ, то лучшую его часть. Вот эти люди и составляли во все времена Православную Белую Россию, которая никогда не умирала. Даже в страшные тридцатые годы она жила в сердцах и душах новомучеников и исповедников, выживавших в парижских трущобах белогвардейцев[38].

В сущности, об этом же писал спустя годы и Иван Ильин: «По глубокому смыслу Белая идея, выношенная и созревшая в духе русского Православия, есть идея религиозная. Это есть идея борьбы за дело Божие на земле, идея борьбы с сатанинским началом в его личной и в его общественной форме. Борьба, в которой человек, мужаясь, ищет опоры в своем религиозном опыте. Именно такова наша Белая борьба. Ее девиз: "Господь зовет, сатаны убоюсь ли?"» Обратите внимание: мыслитель видит рождение Белой идеи не в пламени Гражданской войны, а в постепенном формировании, вынашивании ее в духе русского Православия. Белогвардейцы так упорно сражались с коммунистами, потому что ощущали в них нечто инородное самому духу России.

Но вернемся к размышлениям князя Трубецкого, который делает очень важный вывод: да, Россию спасли герои, но все те, кто был вне этого героического круга, – не народ, а сброд. Жесткие, но справедливые слова, особенно для понимания нашей Гражданской войны. Философ объясняет свою позицию. По его словам, в дни народного упадка (прежде всего религиозного, конечно) всякий думает только о себе, ищет только собственного спасения и эгоистической выгоды, забывая о целом и малодушествуя. При чтении этих строк перед глазами встают картины Новочеркасска, каким его увидели добровольцы зимой восемнадцатого года. Тогда состоявшие из мальчишек-юнкеров и студентов небольшие отряды белых героев шли по освещенным улицам города, где в переполненных ресторанах веселились офицеры в красивой форме, украшенной орденами и аксельбантами. Почти никто из них, взрослых и здоровых мужчин, не желал идти на фронт. И за них на передовую отправились юнцы – почти дети, чей подвиг был позже воспет в романе генерала Краснова «От двуглавого орла к красному знамени».

Трубецкой пишет, что во все смутные времена народы спасаются не хитроумными политическими комбинациями, не холодным расчетом государственной мудрости, а единственно самоотвержением тех немногих, которые отдают себя в жертву за свою страну. Оно и понятно: началом разложения общественного строя всегда и везде служит корысть – забвение народного целого (лучше даже сказать – забвение Бога и Его заповедей) ради личной и классовой выгоды. Есть только одна сила в мире, которая может победить такое настроение: это жертва, высший подвиг бескорыстия (на такую жертву оказались не способны деятели Временного правительства и поэтому были сметены большевиками). Спасение народа всецело зависит от того, найдутся ли в его среде люди, способные ее принести. Нетрудно понять, что Трубецкой адресует эти слова белогвардейцам – не всем, конечно, а только лучшим из них, воинам Христовым.

Подлинная Россия жила в Белом движении, в тех героях, о которых мы и говорим на страницах книги. Но героический круг имеет способность беспредельно расширяться, он таит в себе ту силу воодушевления, которая в конце концов заражает массы. Бескорыстное воодушевление создает основное ядро возрождающейся жизни народа. Потом, когда подвигом самоотвержения и веры это ядро становится силой, к нему примыкают и материальные интересы. Искатели выгод всегда идут за народной силой, но первоначальный ее источник – не выгода, а подвиг веры, дерзновение и самоотвержение. Да, так и было в Белом движении: одни сражались на фронте, другие устраивались в тылу, в донельзя раздутых штабах; одни молились Богу о победе, видели в своей борьбе крестный путь во имя Родины, другие наживали состояние воровством и спекуляциями. Однако последние не могут называться белогвардейцами в подлинном, можно сказать, духовном смысле этого слова.

Слава Богу, в Белой России нашлись герои. Они сражались не только в окопах, но и противостояли большевизму своей молитвой, нравственной жизнью. За все время странствований по России у Трубецкого была одна точка духовной опоры, которая спасала его от отчаяния. В минуты тяжких сомнений и уныния князь всегда вспоминал заточенного в Москве Патриарха Тихона, и мысль о нем давала душе Трубецкого какое-то неизъяснимое успокоение и легкость духа: достоверность спасения России – вот что чувствовалось ему в эти минуты. Это чувство являлось само собою, интуитивно, мгновенно, упреждая мысли. Потом князь размышлял, стараясь понять, в чем дело. Ему вспоминались слова святителя, произнесенные им в ответ на предупреждения об опасности, грозившей его жизни: «Умереть, ну, так что же такое, я на это готов хоть сейчас; вот если мучить начнут, это неприятно, но и на это придется пойти». И мысль о смерти ни на минуту не нарушала всегда светлого и радостного настроения Патриарха. Из частных бесед со святителем Тихоном князь неизменно выносил впечатление, что Патриарх обрек себя в жертву за Россию. При этом он был внутренне светел и спокоен и всем своим обликом напоминал человека, живущего в соответствии со словами апостола Павла: всегда радуйтесь (1 Фес. 5, 16).

В этих двух чертах – готовности отдать себя в жертву и светлой радости, с какой это делалось, – Трубецкой увидел полную внутреннюю победу над большевизмом: победу не индивидуальную, не личную только, а общую, народную, ибо Патриарх – яркий выразитель могучего русского религиозного движения – «плоть от плоти и кость от кости» Собора, его избравшего. Эта решимость положить душу за православный народ есть высшее выражение духовной жизни всей нашей Церкви, ее молитв и настроения. Патриарх не один нес на себе тяжкий крест за Россию. Есть много других известных и неизвестных подвижников, уже принявших за нее венец мученический. И в этом – достоверность спасения православной России. Все попытки большевиков пошатнуть Русскую Церковь, разорвать ее духовное единство привели только к ее возрождению и укреплению.

Конечно, не во всем можно согласиться с философом. Тогда, в девятнадцатом году, он выдавал желаемое за действительное, поскольку в России не было никакого могучего религиозного народного движения, да и небольшой круг добровольцев-героев оказался неспособным, вопреки надеждам Трубецкого, беспредельно расширяться и заражать своим воодушевлением массы (вспомним слова Маклакова об истинно русской сущности большевизма). Но вот что важно: размышления князя позволяют нам говорить о святителе Тихоне как о символе Белой России и даже ее духовном выразителе, не в политическом плане, конечно, а метафизическом. Это не преувеличение. Да, Патриарх официально не благословил Белое движение. Почему? Наверное, мы до конца об этом так никогда и не узнаем, можем только догадываться. Но ведь святитель Тихон молился о спасении России, и об этом же молились Деникин и Врангель, Капп ель и Колчак. Белые в союзе с Церковью (особенно Врангель) пытались возродить нашу страну. Большевики, напротив, хотели уничтожить само бытие русского народа, его культуру, Церковь. Иными словами, святитель Тихон и белогвардейцы – это одно видение России, коммунисты – другое.

По словам Трубецкого, в былые времена, в дни великих бурь и потрясений разрушенное мирское строение России восстанавливалось подвигом монахов и воинов. Так было в годы святого Дмитрия Донского и преподобного Сергия Радонежского, так же было и в дни первой великой Смуты (Патриарх Гермоген и князь Пожарский). В девятнадцатом году Трубецкой был уверен: в России есть продолжатели преподобного Сергия и святителя Гермогена, но задавал вопрос: найдутся ли на ее просторах преемники святого Дмитрия Донского, князя Пожарского? История показала, что такие преемники нашлись. И эти люди – герои нашего повествования. Философ писал свои размышления после освобождения от красной нечисти Северного Кавказа, в дни громких побед деникинских войск, уже подступавших к Царицыну и Харькову. Почему же еще год назад маленькая Добровольческая армия, казалось бы, обреченная на гибель, вдруг добилась таких колоссальных успехов? Не политические расчеты, а православные подвижники и продолжатели Корнилова, Маркова и Алексеева совершили это великое дело, в их числе мы можем назвать и Трубецкого.

По словам философа, в восемнадцатом году среди российского Содома (вот уж истинные слова) нашлось три тысячи праведников, которые решили положить душу за Россию и предприняли безумный, казалось бы, поход против десятков тысяч большевиков. Вокруг этого небольшого ядра героев собрались силы, которых оказалось достаточно, чтобы разгромить одну за другой ряд могущественных большевистских армий. Когда несколькими месяцами позже в горсти русских воинов возгорелся дух жизни, мертвое тело воскресло, русская военная мощь возродилась из ничтожества. Нужны ли другие доказательства того, что вера и горы передвигает?

Свершилось то, что многим казалось невозможным. Князь вспоминал, как в восемнадцатом году, когда до Москвы донеслась весть об уходе из Ростова на Кубань крошечной армии добровольцев, их дело считалось безнадежно проигранным; они казались обреченными на неизбежную гибель, но случилось беспримерное, неслыханное в истории событие. У добровольцев было совсем мало оружия, они ощущали серьезный недостаток в патронах и снарядах, а у большевиков всего этого было предостаточно. Однако в кровопролитных боях с численно превосходящими силами противника белогвардейцы отняли у него оружие, артиллерию, снаряды, броневики, бронированные поезда, вооружились сами и вооружили тех, кто за ними последовал, когда им улыбнулось военное счастье; это была победа духа над материей, одна из самых чудесных побед, какие когда-либо были одержаны. В самом деле, каждый непредвзятый военный историк согласится, что спасение добровольцев Деникина весной восемнадцатого – подлинное чудо, а для христианина – несомненная милость Божия.

Генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов

В этой борьбе, по словам Трубецкого, обнаружилось, до какой степени невозможно построить общество на зыбкой почве экономических интересов, что вполне понятно: человек, который руководствуется в своих действиях одними интересами, всегда может быть чем-нибудь куплен, а потому ненадежен для общего дела. Во-первых, людям свойственны ошибки в расчете, а темные массы не всегда ясно понимают, где их интересы. В частности, казаки, прельщенные посулами демагогов, не сразу поняли, что большевики будут за их счет наделять землей иногороднее население, и рассчитывали с их помощью решить свои проблемы. Во-вторых, как бы человек ни цеплялся за свои экономические интересы, жизнь все-таки ему дороже. Этим объясняется тот факт, что в дни междоусобных войн люди нередко становятся на сторону сильнейшего, хотя бы его торжество и противоречило их экономическим выгодам: корысть в данном случае побеждается страхом. Справедливые слова. И если в России нашлись преемники святого Дмитрия Донского и князя Пожарского, то новых Мининых, увы, не оказалось.

Всякая сила, если она существует, привлекает на свою сторону великое множество людей с различными интересами, но в социальных отношениях интерес никогда не бывает первоисточником общественной силы. Таким первоисточником являются всегда бескорыстные побуждения, как правило, религиозные. Для крепости национального единства необходимо, чтобы было ядро людей, готовых жертвовать всем для Родины и не задающихся вопросом, выгодно или не выгодно быть патриотом. К счастью для России, вокруг Алексеева, Корнилова, Деникина и Маркова собралось такое ядро; и когда оно стало силой, то привлекло на свою сторону всех тех, кто был заинтересован в свержении большевистского ига, в особенности мелких собственников, казаков, крестьян, исстрадавшихся под большевистским владычеством и властью насильственно мобилизованных красноармейцев. Трубецкой не отрицал огромного значения экономического интереса в междоусобных войнах, но в последней, высшей, инстанции миром правят не интересы, а идеи. Собственно, правоту его слов подтверждает печальная судьба Учредительного собрания. За этот легитимно избранный, но разогнанный большевиками орган никто не хотел умирать.

Две идеи: утопическая, навеянная в сердца и умы многих людей Ваалом, и бескорыстная, чистая в своей сути идея защиты Веры и Отечества, – столкнулись в смертельной схватке на бескрайних российских просторах. Трубецкой писал: «Спасают Россию во всяком случае те, которые за нее подвизаются, а не те, которые их осуждают. Не мертвые делают историю, а живые – те, в коих чувствуется биение национального пульса, а живая душа человека никогда не слагается из одних добродетелей».

Думается, главным итогом в размышлениях князя-философа, в его взглядах на Гражданскую войну должен стать вывод: Белое движение – это не столько военно-политическая сила, сражавшаяся за Россию, это сама историческая Россия, о которой и пойдет речь на этих страницах.

При рассуждениях о белых и Православии важно услышать также и голос священника. Передо мной мемуары человека, непосредственно в Белой армии не служившего, но имевшего к ней прямое отношение. Речь идет о последнем главе военного духовенства ВСЮР митрополите (в 1920 году епископе) Вениамине (Федченкове). Владыка Вениамин оставил интереснейшие воспоминания о своей жизни, в которых немало размышлений о духовных причинах поражения Белого дела.

В 1920 году владыка встретился в Крыму с малоизвестным в настоящее время (как, впрочем, и в начале прошлого столетия) писателем Иваном Родионовым. Этот человек не верил в успех Белой борьбы. И дело здесь не в том, что к 1920 году территория Белой России, подобно шагреневой коже, сузилась до размеров Крыма и Приамурской области на Дальнем Востоке, нет. Родионов видел необходимое условие победы белых либо в численном превосходстве их над большевиками, либо в том, что белые духовно покорят их своей святостью. Еще лучше было бы, если произошло бы и то, и другое.

Святость белых… О ней, как о нравственном идеале, говорил не только Родионов. В своих воспоминаниях упомянутый нами Шульгин нарисовал идеальный образ белогвардейца. Он честен до донкихотства. Грабеж для него – несмываемый позор. Офицер, который видел, что солдат грабит, но не остановил его, – конченый человек. Он лишился чести. Он больше не «белый» – он «грязный»… Белые по определению не могут грабить. Они убивают только в бою. Кто приколол раненого, кто расстрелял пленного – тот лишен чести. Он не белый, он палач. Белые – не убийцы, они воины. Белые рыцарски вежливы с мирным населением.

Когда читаешь эти возвышенные строки, то перед глазами встают образы Врангеля, Деникина, Каппеля – подлинных рыцарей Белого дела, воинов Христовых. Барон, к примеру, тоже писал о Белой борьбе как о деле святом и прибавлял: «Его нельзя делать грязными руками». Но вот простые воины, рядовые (под рядовыми я подразумеваю офицеров, ибо именно они и были солью Белого движения), были ли подлинными воинами Христовыми? Лучшие из них – да. Думается, книга об их христианском подвиге впереди, на этих же страницах мы вспомним о некоторых героях Белого дела, мало известных современному читателю, чьи познания об истории уместились в тесные рамки школьных учебников. Но данная глава – не только апология православным белогвардейцам. Мы попытаемся понять и тех, для кого борьба не определялась христианскими ценностями. За что они умирали на кровавых полях братоубийственной Смуты? Хочется отметить – мы попытаемся именно понять этих людей, а отнюдь не будем выступать в качестве их судей. Все белогвардейцы, отдавшие жизнь за освобождение России от уз кровавого большевизма, заслуживают доброй памяти.

Итак, белые рыцари. Они, конечно, встречались среди простых офицеров. Например, профессор математики Харьковского университета Владимир Христианович Даватц, мысливший борьбу с красными в религиозном аспекте, схожим с Шульгиным образом рассуждал о Белой идее. Даватц вообще был удивительным человеком, можно сказать, не от мира сего. Уважаемый профессор математики и общественный деятель добровольцем вступил в Белую армию именно в период ее поражений и отступления, сражался на бронепоезде, хотя мог и устроиться в какой-нибудь канцелярии. Когда все рушилось, Даватц был в числе немногих добровольцев, не павших духом. Он имел немало знакомых общественных деятелей. Они предлагали Владимиру Христиановичу оставить гибнущую армию и уехать вместе с ними. Но профессор считал, что об этом не может быть и речи. Ведь он связан с офицерами своего бронепоезда, со своим Главнокомандующим генералом Деникиным. И пока тот не освободит его от добровольно взятых на себя обязательств, он, вольноопределяющийся Даватц, не может, не имеет морального права предпринимать каких-либо шагов для своего спасения. Чем вызвано было такое мужество профессора – до этого, кстати, человека сугубо мирного и штатского? Православной системой ценностей, которая стала нравственной основой в его жизни.

Даватц был, пожалуй, одним из немногих, кто мыслил, без всякого фанатизма и экзальтации, борьбу с большевиками как крестовый поход. Себя он называл категорически религиозным. По словам Владимира Христиановича, выше идеала единой России – и большевики стремятся к единой России – идеал правды и добра, за который и надо сражаться. В дни тяжелых неудач и отступления Даватц видел единственный путь воссоздания армии: службу в ней не просто воинов, а духовных рыцарей. По мысли этого христианина, не просто служба, но подвижничество должно лежать в основе жизни белогвардейцев (сам он показывал в этом пример своим соратникам и коллегам). Они должны быть прежде всего, по словам Даватца, аристократами духа, чтобы волны бушующего плебса не захлестнули наших одиноких маяков.

Подобные представления если не о Белой идее, то о белых воинах, вероятно, разделяли многие руководители и рядовые участники контрреволюции, но не писали об этом, ибо понимали – белые в массе своей оказались слишком далеки от идеала. Причины данного несоответствия идеалов и действительности пытались объяснить многие эмигранты, в том числе и Шульгин, писавший о невозможности требовать чистоты нравов от людей, многие из которых воюют уже пятый год.

Разумеется, белые не были святы, да и невозможно было на кровавых полях братоубийственной войны требовать высоких нравственных качеств и исполнения христианских заповедей от большинства белогвардейских офицеров, многие из которых пережили ужасы Первой мировой войны, кошмар террора, развязанного против них весной 1917 года обезумевшими солдатами, когда стремительно разваливавшаяся и духовно деградировавшая некогда грозная Русская Императорская армия превращалась в вооруженную толпу дезертиров и грабителей. Единственными, кто еще продолжал исполнять свой воинский долг, были офицеры, жившие под постоянной угрозой оказаться сраженными не только неприятельской пулей, но и быть растерзанными русскими же солдатами. Достаточно сказать, что абсолютно все военные руководители Белого движения на юге России в буквальном смысле слова только чудом избежали гибели в 1917 году.

Читая мемуары белогвардейцев-фронтовиков, убеждаешься в огромной силе их духа и каком-то презрении к смерти. Но вот вопрос: лежало ли в основе этой силы живое религиозное (если быть более конкретным – православное) чувство? Раскроем мемуары некоторых белогвардейцев и познакомимся с их размышлениями о духовных переживаниях на войне.

Подполковник Василий Павлов служил в Марковском полку.

Описывая жаркие бои, происходившие в августе 1919 года южнее Курска, он вспоминал о том, как белым приходилось освобождать древний женский монастырь, ставший укреплением красных, которые сильным огнем, корректировавшимся с колокольни, не давали белым приблизиться к обители. И вот однажды они оказались перед необходимостью обстрелять колокольню… Несколько шрапнелей – и, как стон раненого, отозвался один из колоколов, в который попал осколок. Стон, болезненно отозвавшийся в сердцах марковцев. Ночью высоты обители были взяты. Группа офицеров батальона пришла в монастырь поклониться его святыням. Их встретила игуменья. Настоятель благословил защитников Православной веры и раздал всем черные монашеские четки, которые были в глазах Павлова символом служения Церкви и людям. Офицеры были глубоко тронуты таким благословением.

Надевая четки на руки, они сочли этот дар относящимся не только к ним лично, но и ко всему полку. Судьба, размышлял Павлов, как бы сама направляла марковцев на путь христианского служения Вере и Отечеству, Церкви и людям. Уже вечером, вернувшись в расположение батальона, марковцы вспоминали о формировании в Новочеркасске 1-го Офицерского батальона. Тогда некоторые бойцы поднимали вопрос о создании «крестовых» рот, которые имели бы на своих погонах кресты – символ похода за Веру и Отечество. Марковцы вспоминали и благословение другой женской обители – Покровского монастыря под Екатеринодаром, говорили и о благословении святого преподобного Сергия Радонежского – небесного покровителя полка и шефа генерала Сергея Леонидовича Маркова. Павлову непривычно было видеть марковцев с монашескими четками на руке. Те, кто их носил, носил с достоинством. Но это не привилось, как и не привилась идея создания «крестовых» рот. Командование полка отнеслось несерьезно к посещению офицерами святой обители, не огласило этот глубокий факт в полку, а вскоре в горячих буднях непрерывных сражений о нем и вовсе забыли. Может быть, потому, что начальству казалось – в разгаре жестокой борьбы глохнет голос христианской совести, ожесточается сердце. Молчал о благословении и полковой священник (вновь вспомним уже сказанные слова: одна из трагедий Белого движения – отсутствие пастырей, способных вдохновить бойцов на борьбу за Православие). Но о них не все забыли. Те, кто помнил о Боге и мыслил борьбу с красной нежитью как крестовый поход, всегда обращались за помощью к Всевышнему.

Например, для марковцев родным стал Белгород – в нем они отдыхали, набирались сил перед последним броском на Москву и, конечно, молились перед мощами святителя Иоасафа Белгородского (он был прославлен в 1911 году), прося его о помощи.

По-настоящему церковным человеком являлся и фактический основатель Белого движения на юге России генерал Михаил Васильевич Алексеев. Мы не случайно говорим о нем, как о рядовом белогвардейце, хотя он и стоял у истоков зарождения Белого движения. Но он не был, подобно Врангелю, внешне яркой фигурой, ему не довелось, как генералу Деникину, добиться крупных военных успехов в борьбе с большевиками. Про него так и говорили: «Не блистал, не блестел, так и в истории – в тужурке защитного цвета».

М.В. Алексеев

Однако, пожалуй, именно этот генерал из всех военных руководителей российской контрреволюции отличался наиболее глубокой религиозностью. Алексеев не оставил воспоминаний, на это у него не было ни времени, ни сил – к началу Гражданской войны он уже был тяжело болен. С 1915 года Алексеев – Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта. Вступая в эту должность, генерал отправил телеграмму государю, начинавшуюся такими словами: «С молитвою к Богу и с верою в Его Святую волю…» И это было не пустым звуком и казенно-официальной формальностью. Многие офицеры, лично знавшие и тесно общавшиеся с ним, вспоминали о его глубокой религиозности. Участник Ледяного похода, ставший известным писателем, Роман Гуль на страницах своих мемуаров рассказывал о приезде в Новочеркасск для записи в Добровольческую армию. В воскресное утро он отправился в храм на литургию. Собор был полон молящихся, ближе к алтарю стояла группа военных, и между ними Гуль разглядел худую, среднего роста фигуру Алексеева.

Глубокая и простая вера утешала его в самые тяжелые минуты служения Родине. Вообще он укреплял себя молитвой и молился истово, совершенно не замечая ничего вокруг. Еще в бытность свою начальником штаба Ставки Верховного Главнокомандующего он всегда сожалел, что вечерня такая короткая. Сам генерал как-то произнес:

– А я вот счастлив, что верю – и глубоко верю – в Бога и именно в Бога, а не в какую-то слепую и безличную судьбу.

После крушения монархии Алексеев недолго был Главнокомандующим Русской армией. Потом, уже будучи тяжелобольным человеком, он стал создавать контрреволюционную организацию для борьбы с большевиками, приняв участие в первом боевом походе Добровольческой армии, который получил название «Ледяного». В тяжелейших условиях стратегического окружения тяжелобольной Алексеев молился за армию и ободрял соратников: «Господь не оставит нас своею милостью». Умер этот генерал-подвижник 25 сентября 1918 года.

Глубоко верующим христианином был генерал Борис Александрович Штейфон. В своих воспоминаниях он много размышлял над причинами поражения белых. О религиозной составляющей войны этот человек написал не так уж много, но есть в мемуарах генерала эпизод, безусловно, подтверждающий его искреннюю веру в Бога.

Весной 1919 года Штейфон – тогда еще полковник – был начальником штаба 3-й дивизии Добровольческой армии. Белые вели ежедневные тяжелые бои в Донбассе с превосходящими силами красного Южного фронта. Штаб дивизии располагался в Дмитриевске, небольшом городке недалеко от Юзова – современного Донецка. В Дмитриевске имелся собор, и полковник вспоминал о том, как было радостно стоять у заутрени, слышать «Христос воскресе» и хотя на час-другой отрешиться от суровой повседневной жизни, забыть о кровавых боях. Интересно, что в пасхальную ночь большевики не тревожили добровольцев. И тогда в переполненном храме офицеру, забывшему на короткое время о страшных буднях, подумалось, что красные войска в этот святой праздник почувствовали, что и они русские люди. И в их душах затеплилась та лампадка, какая всегда заправлена в душе русского человека. Только редко он ее зажигает.

Генерал Сергей Леонидович Марков – человек-легенда. Он не стоял во главе Белого движения и фактически погиб на его заре – 25 июня 1918 года. Однако именно Маркову был посвящен первый в России памятник белым воинам, открытый 13 декабря 2003 г. в городе Сальске Ростовской области. И именно о Маркове сказал генерал Деникин: «Рыцарь, герой, патриот, с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам».

С.Л. Марков

Еще в годы Русско-японской войны будущий герой писал: «Я смерти не боюсь, больше она мне любопытна, как нечто новое, неизведанное, и умереть за своим родным кровным делом разве это не счастье, не радость?» Кровное дело для Маркова – защита Отечества, а смерть – нечто новое и неизведанное… Не стоят ли за этими словами христианское понимание жизни и безусловная нравственная цельность Сергея Леонидовича, обусловленные православным миропониманием генерала? В свое время замечательный богослов и церковный историк протопресвитер Александр Шмеман говорил о том, что, в сущности, у человека не будет иной жизни – Господь даровал нам только одну жизнь и она – вечная. Думается, Маркову было вполне присуще такое мировоззрение, которое позволило ему стать подлинным героем Белого дела, воином Христовым, с радостью отдавшим жизнь за Россию.

Во всех тяжелейших сражениях, которые приходилось вести добровольцам с численно превосходящими силами врага, Марков – всегда впереди. В своем последнем бою он был смертельно ранен снарядом, выпущенным из уже отходившего большевистского бронепоезда. Истекая кровью, но не теряя присутствия духа, генерал попросил поднести находившуюся в доме икону и благословил ею добровольцев. Умирал Марков в страшных мучениях – его тело было буквально искромсано осколками, – но без единого стона. Благословляя иконой рыдавших офицеров, он тихо произнес: «Умираю за вас, как вы за меня»[39].

Искренние религиозные переживания можно встретить и в мемуарах одного из самых известных и ярких белогвардейских генералов – Антона Васильевича Туркула, который сражался в рядах легендарного Дроздовского полка. О суровости Туркула писали даже его соратники. Да, начав свой боевой путь в Белой армии штабс-капитаном и завершив генералом, он был храбр и жесток – большевики убили трех его братьев. Но красные настолько демонизировали образ генерала, что собственная мать, однажды прочитавшая о нем в большевистской газете, отказывалась верить, что описанный ими штабс-капитан Туркул и есть ее сын. Он прославился непреклонной волей и непоколебимой верой в победу Белого дела, которую не утратил в тяжелые годы эмиграции. Неслучайно именно этот человек прикрывал отступление Добровольческой армии зимой 1920 года, выдержав неоднократные атаки буденновской конницы. Генеральские погоны он получил в Крыму лично из рук барона Врангеля – за рейд по тылам противника. Казалось бы, такие люди созданы для войны и желание сражаться гасит в их душе огонек веры. Но это не так. Как и все белогвардейцы, Туркул писал свои воспоминания в изгнании, извлекая из памяти только самое значимое и важное, то, что надо оставить в назидание потомкам, – свою книгу генерал посвящал молодежи.

Памятник С.Л. Маркову в г. Сальске Ростовской области

Дроздовцы проделали нелегкий путь из Ясс до Ростова, который они освободили на Пасху 1918 года. Та незабываемая для дроздовцев ночь была безветренной, теплой, прекрасной. По словам белых, это была воистину святая ночь. Тогда одна полурота осталась на вокзале, а с другой Туркул дошел по ночным улицам до ростовского кафедрального собора. Когда дроздовцы вошли в храм, то их обдало теплотой огней и дыхания молящихся. Все лица были освещены свечами. Впереди качались, сияя, серебряные хоругви: крестный ход только что вернулся в храм. Туркул вспоминал о непередаваемом ощущении радости оттого, что вместо боя дроздовцы оказались в Ростове на светлой заутрене. Офицеры осторожно стали пробираться вперед, чтобы похристосоваться с владыкой. После службы Туркул вышел из собора на паперть. Стояла ночь, святая тишина, прерванная, увы, залпами большевистской артиллерии…

Как известно, для православного человека все в мире обусловлено Промыслом Божиим, и неслучайно Антон Васильевич Туркул отошел в мир иной 19 августа 1957 года – на праздник Преображения Господня. Не думаю, что он удостоился бы умереть именно в этот день, если был бы только карателем и палачом, как о нем писали красные. Да и жестокость его… Не имею морального права его судить. Но в качестве оправдания приведу слова профессора Даватца. В январе 1920 года он смотрел на занятый большевиками Ростов и размышлял: «Вот знакомые очертания Темерника, вот контуры собора. И до боли обидно, что там – они, что там – совдеп, торжествующий красный совдеп. И с холодною твердостью хотелось пустить туда тяжелый снаряд: Ростов перестал быть городом, населенным людьми». С профессором трудно не согласиться: ворвавшиеся в город буденновские части занялись пьянством, грабежами и насилием над мирным населением – рабоче-крестьянская, точнее, плебейская, власть являла собой воплотившееся зло на Русской земле, сопротивляться которому, как писал идеолог Белого движения философ Иван Ильин, нужно в том числе и силой.

П.С. Махров

Повествуя о белых православных генералах, нельзя не вспомнить о Петре Семеновиче Махрове.

Это был удивительный человек, нравственно чистый и глубоко верующий, из той когорты белогвардейцев, чьи души не были изуродованы Гражданской войной. Он очень тепло пишет о Православии, о том, как любил подолгу смотреть на венчающие русские храмы кресты. Но дело даже не в этом. Махров – человек, который нес Христа в своем сердце. И яркий пример этого – отношение к генералу царицынских рабочих. Весной девятнадцатого года Петр Семенович был назначен начальником военных сообщений Кавказской армии генерала Врангеля. В июле барон взял город, но уже в августе большевики перешли в контрнаступление и дошли до самых окраин Царицына. Врангель приказал начать эвакуацию государственных учреждений. Махров блестяще справился с этой непростой задачей. А когда он сам готов был отправиться на юг – в пригород Царицына Сарепту, – его посетила депутация царицынских рабочих, трудившихся в депо. Они преподнесли генералу икону Божией Матери и выразили желание поехать вместе с ним. Так что лгала советская пропаганда, утверждавшая, будто в Красном Царицыне только попы да буржуазия радовались приходу белых.

В эмиграции Махров жил на юге Франции. 22 июня 1941 года, узнав о нападении гитлеровцев на Советский Союз, Петр Семенович (тогда ему шел уже шестьдесят пятый год) обратился к советскому консулу с просьбой зачислить его рядовым в Красную армию. Что, изменил свое отношение к большевикам? Вовсе нет, его жест – жертвенный поступок православного христианина, стремившегося защищать Родину, пускай и одурманенную ядом коммунизма.

Штабс-ротмистр Сергей Васильевич Вакар прожил удивительно долгую земную жизнь, которую начал в Тамбове и завершил в Буэнос-Айресе, ему не хватило года, чтобы отпраздновать девяностолетие. Он служил в Черкесском эскадроне и был в нем единственным христианином – не номинальным, а подлинным. Однажды один офицер совершенно случайно ночью застрелил черкеса (тот, подъезжая к дому, в котором находился офицер, почему-то назвал себя красным и был убит наповал). Белогвардейцу грозила неминуемая смерть: ведь живущие по закону кровной мести горцы не стали бы разбираться кто прав, а кто виноват. По Промыслу Божию, на месте трагедии оказался Вакар. Он, движимый православными убеждениями, не выдал несчастного офицера черкесам. Очевидно, что люди, соизмерявшие свои поступки с евангельскими заповедями, не могли грабить и убивать мирных жителей, как иной раз поступали чуждые белогвардейскому духу проходимцы.

Владимир Юрьевич Липеровский вспоминал, когда ему исполнилось шестнадцать и он добровольцем пошел сражаться под знамена Деникина, дослужился до чина младшего унтер-офицера, как они бодро, молодо и от всей души пели «Отче наш», «Царю Небесный», «Взбранной воеводе…».

Вот так и было тогда в России: с одной стороны, молитва Богу, а с другой – вой «Интернационала», комиссарские кожанки, злоба, кокаин, желание мучить и убивать «буржуев» и «кадетов».

Или вот Иван Иванович Сагацкий. Он вступил в ряды Белой армии, не перешагнув еще семнадцатилетний рубеж. О таких мальчишках трогательно написал в своих мемуарах Туркул, отметивший, что молодая Россия добровольно вступила на путь борьбы с сатанинским большевизмом. Именно такие, как Сагацкий, и стали символом Белого движения, его нравственной чистоты, и с них современная молодежь должна брать пример. Он пошел на фронт не для того, чтобы убивать и грабить, пороть крестьян и вернуть имения помещикам, нет. Он шел умирать за Родину, шел освобождать ее от коммунистической нечисти, шел с крестом на груди и молитвой на устах. Он мог бежать на фронт из дому, но не желал идти на войну без материнского благословения. Мать пыталась отговорить его, но тщетно. Они просидели за разговорами всю ночь. Когда за окном забрезжил рассвет, мать в изнеможении тяжело вздохнула и сказала сыну:

– Ну что ж, поезжай с Богом. Пойдем, помолимся вместе…

Они стали на колени перед почерневшими от времени старинными образами и обратились к Господу с горячей молитвой. Потом мать благословила сына на ратный путь.

Вообще родительское благословение на ратный путь несет в себе что-то символичное, так ведь было на Руси испокон веков. Роман Гуль вспоминал, что когда они с братом добровольцами отправлялись под знамена Корнилова, мать надела им на шеи ладанки как благословение. И уже одно это говорит о правоте и святости дела, за которое воевали лучшие добровольцы.

На кровавых полях Гражданской войны Сагацкий выжил, дослужился до чина сотника (он воевал в рядах казачьих войск); потом, уже в эмиграции, окончил Парижский университет, стал инженером-геологом; отошел в мир иной в 1981 году в Париже, за десять лет до распада Советского Союза[40].

Такая судьба типична для многих белогвардейцев, в юном возрасте добровольцами вступивших на путь борьбы с большевизмом[41].

Они не сломались и не опустились морально. Почти все в тяжелейших условиях эмиграции сумели получить высшее образование, состояться в профессии, создать семью и устроить свой быт, оставшись подлинно русскими православными людьми. Это им удалось благодаря духовному стержню и глубокой вере в Бога, не утраченной, а только укрепленной в горниле братоубийственной смуты. Многие из них, подобно Ивану Сагацкому, дожили до восьмидесяти лет. Удивительно, но старая и благородная Россия, с потемневшими образами в красном углу, была еще жива, когда на советских экранах шла «Ирония судьбы…», гремели песни Высоцкого и лилась кровь наших солдат в неприветливых горах Афганистана, а страна задыхалась в душных тисках «развитого» социализма. В сущности, не так уж и далеко друг от друга жили люди, говорившие на одном языке, но такие разные и непохожие. Мне думается, что подлинная Православная Россия все же сохранилась там, в эмиграции…

Не всегда белогвардейцы заявляли о своем Православии, не всегда писали об этом, ведь вера – дело, в общем-то, сокровенное. Но были в Белом движении воины, свидетельствовавшие о христианстве всей своей жизнью, подчас скромной и незаметной.

…Начальник штаба 3-й пехотной дивизии полковник (генералом он станет чуть позже) Борис Штейфон приехал в расположение Самурского полка[42] для получения давно обещанного ему телефонного имущества.

Командира полка в штабе не было: он должен был прислать приемщика. Штейфон сидел и, скучая, смотрел в окно. Раскрылась дверь, и с вопросом: «Можно войти?» – на пороге появилась подтянутая фигура в солдатской шинели с унтер-офицерскими нашивками. При виде вошедшего полковник оторопел и невольно поднялся с места, ибо перед ним стоял… генерал-лейтенант Императорской армии Леонид Митрофанович Болховитинов, бывший во время Первой мировой войны начальником штаба Кавказского фронта, где Штейфон служил капитаном Генерального штаба, а Болховитинов был для него высоким начальством.

– Каким образом вы, Леонид Митрофанович, перешли на положение рядового? – с изумлением спросил полковник.

– Моя история, знаете ли, Борис Александрович, типична, служил подневольно у большевиков, при первой же возможности перешел к вам. Был судим и, так сказать, для искупления прегрешений направлен в Самурский полк.

Болховитинов посмотрел на свои унтер-офицерские нашивки и улыбнулся:

– Вот, Борис Александрович, как «хорошо грамотный», назначен в команду телефонистов…

Отец Георгий Шавельский, лично знавший Болховитинова (он совершал над ним Таинство венчания), вспоминал о назначении большевиками этого генерала инспектором по формированию войск. Батюшка как-то встретил Болховитинова в Красной столице и услышал от него:

– Не удивляйтесь, что я тут на службе. Если Бог поможет мне сформировать хоть один настоящий корпус, виселиц не хватит для здешних мерзавцев.

Позже он бежал в Екатеринодар, рассчитывая вступить в Добровольческую армию, командующего которой генерала Деникина знал лично по академии. Но вышло иначе. Деникин отдал его под суд[43], приговоривший Болховитинова к смертной казни, позже замененной разжалованием в рядовые. Нелегко было немолодому генералу служить рядовым. Однако он выполнял свои новые обязанности с образцовым усердием, подлинно христианским смирением, безропотно перенося все невзгоды и подчиняясь начальству; был произведен в унтер-офицеры, а затем восстановлен в чине генерал-лейтенанта с увольнением в отставку.

Позже Болховитинов стал управляющим военным ведомством кубанского правительства, и по роду деятельности ему приходилось контактировать с Главнокомандующим. Отцу Георгию Шавельскому Леонид Митрофанович не раз говорил, что все недоброе старое им забыто и сейчас он одушевлен одним желанием – всецело отдать себя общему делу. Болховитинов был твердо убежден, что только в согласии с Добровольческой армией, под общим руководством Деникина, можно добиться победы. Старый генерал прямо говорил, что не останется ни минуты у власти, если кубанские самостийники начнут интриговать против Главнокомандующего.

Перед нами пример подлинного христианского терпения и смирения (об этом прямо свидетельствовали отец Георгий Шавельский и генерал Штейфон), умения искренне и в простоте сердца прощать; видение своего жизненного пути как ниспосланного Богом креста…

Увы, истеричная демагогия Бронштейна, Радомысльского, декреты Ленина, кровавые будни Лациса и Дзержинского рождали в пламени Гражданской войны новую Россию (скорее даже не Россию, а страну Советов), и людям, подобным Болховитинову, в ней не было места, как и не было места Христу. И недалек был тот день, когда на Красной площади рядом с Покровским собором взгромоздится языческое капище с телом нелюдя, на которое десятилетия со всех концов потянутся взглянуть ослепшие люди. Русские? Бог знает. Одно можно сказать точно: призрак Ваала переселялся из древней финикийской земли на заснеженные российские просторы…

В приведенных примерах нетрудно заметить, что все они относятся к образованной, интеллигентской России. А мужицкая Русь? В этой книге не раз уже было сказано о духовном помрачении русского народа, наступившем задолго до революции и Гражданской войны. Это правило. Были ли из него исключения? Были.

Уже в эмиграции генерал Штейфон, вспоминая о Гражданской войне, размышлял на страницах своих воспоминаний о том, как не раз и с особым вниманием присматривался он к своим солдатам, бывшим красноармейцам, стараясь отыскать в них какие-либо «красные» черты (летом девятнадцатого добровольцы брали в плен красноармейцев тысячами). И всегда Штейфон видел них в большинстве своем добродушных русских людей, из которых немало было и религиозных, с ярко выраженным внутренним протестом против большевизма. Всегда чувствовалось, что большевизм захлестнул этих облаченных в шинели крестьян только внешне и не оставил заметных следов на их духовной сущности. Думаю все же, что генерал преувеличивал, выдавал желаемое за действительное. И солдаты Самурского полка, влившиеся в ряды его Белозерского полка вчерашние красноармейцы – всего лишь светлая капля в море духовного помрачения народа. Но эти солдаты, встав в ряды Добровольческой армии, воевали храбро, и среди длинного ряда всевозможных подвигов Штейфон вспоминал об одном, особенно трогательном своей духовной красотой.

…Белозерцы отходили, отстреливаясь, впереди видны были многочисленные цепи противника. Отступали через деревню, молодой поручик Р. вдруг почувствовал резкую боль в ноге, винтовка выпала из его рук, и он свалился на траву, боль была сильная, поручик понял – перебита кость. Уйти не удастся, да и спрятаться негде, дворы рядом, но не доползешь. Захотелось умереть здесь, сейчас же, смерть не пугала, страшили неминуемые пытки со стороны красноармейцев. «Лишь бы не было среди них живодеров-матросов», – подумал офицер и закрыл глаза.

– Господин поручик, что с вами? Вставайте. Следом подходят большевики.

Офицер открыл глаза, над ним склонился пожилой, щуплый солдат – недавно взятый в плен красноармеец. Из-под расстегнутого ворота гимнастерки виднелся серебряный крестик с Распятием.

– Не могу, у меня перебита нога.

– Ах, грех какой! Я же вас не дотащу.

– Пристрели меня, все равно пропадать, да уходи скорее сам, – превозмогая боль, ответил офицер.

– Что вы, господин поручик, это невозможно, – как-то даже испуганно ответил солдат, потом огляделся, подхватил офицера и потащил в соседний двор. Навстречу выбежал хозяин. Вдвоем они внесли поручика в сарай, зарыли в сено, туда же спрятали фуражку и погоны. Крестьянин быстро зашел в дом и тут же вернулся.

– На вот, возьми, – он протянул солдату старую шапку.

И буквально тут же во двор вбежали большевики. Высокий и сутулый солдат с перекошенным и изъеденным оспой небритым лицом огляделся по сторонам, его остервенелое лицо выражало азарт охотника, искавшего добычу. Излюбленное дело красноармейцев – добивать раненых врагов на поле боя и грабить трупы.

Навстречу ему вышел с винтовкой в руках солдат-белозерец.

– А что, товарищ, никого здесь нет? – хриплым голосом спросил красноармеец.

– Да, никого, сейчас только осмотрел весь двор, бежали кадеты проклятые, – разочарованным голосом ответил белозерец, а затем, притворившись больным, лег у дверей сарая и никого не пропускал внутрь.

Выматерившись и задымив махоркой, красноармеец поплелся дальше искать жертву по другим дворам.

Как только он вышел, белозерец снял шапку, стер рукой крупные капли пота со лба и с чувством перекрестился.

Через несколько часов в деревню снова вошли добровольцы. Первыми среди них оказались бойцы роты, в которой служил поручик Р.

Его отсутствие было замечено, и солдаты желали найти своего офицера живым или мертвым.

Слава Богу, поручик был найден. Его спас солдат, который даже его и не знал.

Командовавший полком Штейфон немедленно произвел солдата в унтер-офицеры, выдал ему денежную награду, удостоил Георгиевской медали, а затем поцеловал от имени полка.

При этом солдат покраснел, как-то растерялся и сказал слабым, едва слышным голосом:

– Да я ничего такого, господин полковник, и не сделал…

При этом лицо героя, его глаза подтверждали искренность произнесенных слов.

По-видимому, он не считал, что совершенный им подвиг – подвиг действительно возвышенной православной души.

Нетрудно увидеть в этом христианском поступке явление Святой Руси – подлинной и настоящей. В мире братоубийственного безумия, в вихре бесовской свистопляски среди простых крестьян находились люди (увы, их было немного), помнившие о Боге. И неслучайно они оказались в Белой армии. И если этот солдат и подобные ему после исхода добровольцев остались в России, то, несомненно, стали ростками будущего духовного возрождения нашей страны.

Или другой пример. На Украине простые крестьяне вступали в ряды Добровольческой армии именно потому, что, на их взгляд, петлюровцы оказались теми же марксистами. Крестьяне не видели особых различий между петлюровцами и большевиками. И те, и другие – бандиты, насильники и убийцы, словом, моральные уроды, о которых крестьяне говорили: «Воны, поганы нехристи, и Бога образливо лають. Яка помиж них разница? Хиба не все одно?»

«Поганые нехристи» – меткое и верное выражение.

…Жаркий бой только-только завершен. Высокий офицер в сбитой на затылок кубанской папахе и рваной черкеске со следами еще не остывшей крови обходит строй пленных. Он спокоен, и это спокойствие кажется страшным. Офицер служит в сотне недавно, с большевиками у него свои счеты: на его глазах они перебили всю его семью. Он подошел к одному из пленных в бушлате и тельняшке.

– Ты где служил раньше? – последовал вопрос.

– Я матрос Черноморского флота.

– А ты помнишь, какой был флаг на русских военных кораблях?

– Белый.

– А на белом было ли еще что-нибудь?

– Какой-то синий крест… Андреевский, что ли. А что мне до него? – нагло ухмыльнувшись, ответил матрос.

Многие большевики тогда избежали плена, после войны вернулись домой, научившись убивать, насиловать женщин, издеваться над людьми и нюхать кокаин. Я преувеличиваю? Вовсе нет. Судите сами.

В декабре 1920 года красные заняли Ростов. В городе, как рассказывали очевидцы, осталось до десяти тысяч больных и раненых солдат и офицеров, многие из которых потом были зверски замучены большевиками: два больших госпиталя на Таганрогском проспекте были сожжены со всеми лежавшими в них больными. Священник Марковского полка протоиерей Евгений Яржемский рассказывал отцу Георгию Шавельскому о том, что своими глазами видел страшную картину исковерканных огнем железных госпитальных кроватей с лежавшими на них обугленными человеческими костями, не убранными после страшного пожарища. По словам других очевидцев, санитарные вагоны, которые не успели вывезти из Ростова, были увешаны трупами казненных больных.

Снились ли таким матросам и конармейцам (именно буденновцы первыми и ворвались в Ростов) изувеченные или сожженные ими тела пленных офицеров, добитые матросскими штыками на поле боя или приконченные ими в госпиталях? И таких ведь были не единицы – тысячи. Многие из них – вчерашние крестьяне, в 30-е годы XX столетия загнанные в колхозы, разрушавшие храмы, бытие России и самих себя. Многие из них спились, кого-то Ваал загнал в петлю (бывшие красноармейцы и чекисты сделали свое дело, посшибали кресты с куполов, превратили храмы в склады и амбары…). Те же, кто выжил, о чем они думали, некогда русские люди, забывшее Творца, о чем вспоминали, дойдя до последней черты, за которой открывается вечность? Бог знает…

Но Православие – это религия надежды, и слезы покаяния могли и избавить от страшных и окровавленных призраков в офицерских мундирах, чьи непогребенные и неотпетые кости лежат по всей российской земле. Вот только мало было в Советском Союзе церквей, и некому было отпеть изувеченных белогвардейцев и отпустить грехи их палачам…

Но все ли честные белогвардейцы видели в своей борьбе с кровавым большевизмом религиозный смысл? Это непростой вопрос.

Профессор Даватц дал своим мемуарам красивое название: «Литургия верных». Он писал их, когда добровольцы отступали, красные уже занимали Кубань, а малодушные паковали чемоданы. Вот потрясающие строки из его дневника: «Совершается великое таинство жизни и смерти. Почти для всех, кого я встречаю, наступают дни ужаса и отчаяния. Кажется, что рушатся прежние устои. Кажется, что антихрист, восседающий в Кремле, торжествует победу над поруганным Христом. И готовы люди проклясть самое служение Христу – ибо печать антихриста видят во всем сущем на земле. Для меня же совершается великое таинство. Чей-то голос, подобный раскату грома, произнес роковые слова: "Елицы оглашеннии – изыдите…" И кончается литургия оглашенных. Начинается литургия верных». И еще. Однажды в разговоре с Даватцем кто-то назвал таких, как профессор, юродивыми Добровольческой армии. Вместо Даватца ответил его друг, тоже православный христианин:

– Вы напрасно так говорите о юродивых. Церковь их благословляет. Это верно. Юродство иногда является отдушиной, без которой человечество задохнулось бы.

Литургия верных… Верных кому? Увы, далеко ведь не все белые офицеры желали защищать веру. В приведенных воспоминаниях Павлова выразительно показана диалектика войны: одни и те же люди бок о бок сражались, в общем-то, за разные идеалы. Кто-то был вдохновлен идеей борьбы за возрождение Святой Руси и желал воевать за Веру Христову, другие оставались равнодушными к религиозному содержанию противостояния красных и белых. Но за что дрались те, для кого благословение священника не являлось чем-то вдохновляющим на подвиг и кто не мыслил свое участие в Гражданской войне как литургию верных?

Откроем воспоминания другого марковца, сражавшегося фактически бок о бок с Павловым, одного из храбрейших белогвардейских офицеров Виктора Ларионова. Как и Туркул, он до конца своих дней не смирился с большевизмом и боролся против него всеми силами. Уже в изгнании этот офицер вошел в боевую организацию генерала Кутепова, созданную для подрывной деятельности в Советской России. Тогда, в двадцатые годы XX века, многим казалось, что коммунистическая власть слаба и ее можно если и не уничтожить, то хотя бы расшатать с помощью террора. Ларионов принял участие в диверсионной акции против большевиков в Ленинграде.

Он так же, как и Павлов, дрался с красными за монастырь и несколькими словами описал его защиту. В его воспоминаниях остались густые монастырские сливки и другие вкусные продукты, которые инокини часто приносили марковцам, отдых в чистеньких, пахнущих кипарисом кельях со ставнями, закрытыми от назойливых мух.

Итак, если, описывая борьбу за монастырь, Павлов останавливает свое внимание на ее духовном характере и с сожалением говорит о нежелании командования придавать должное значение монашескому благословению, то Ларионов останавливается на бытовых эпизодах, связанных с защитой обители, вспоминая об уютных кельях и вкусных сливках. Впрочем, и он пишет о своих чувствах, связанных с выполнением какого-то (курсив мой. – И.Х.) долга. Последние слова из воспоминаний Ларионова чрезвычайно важны для понимания психологии многих белогвардейских офицеров. Неудивительно, что, защищая стены обители, Ларионов испытывал особые ощущения – душа любого человека, как писал известный православный богослов Тертуллиан, – христианка. Однако этот офицер так и не смог, да и не пытался сформулировать свое понимание долга, связанного с защитой монастыря. В этой связи не кажется удивительным описание Ларионовым гибели одного из своих боевых соратников: «Потом, быть может, на какой-то короткий миг он увидел серое небо и затем вечный мрак».

Вечный мрак… Ради чего же сражаться, если после гибели в бою – вечная пустота, небытие? У многих белогвардейских офицеров был ответ на этот вопрос, красной нитью проходящий через многие мемуары: они воевали за Россию, точнее, за свой внутренний идеал Родины, ибо Россия вне Православия, вне веры существовать не может. И в этом трагедия как Белого движения в целом, так и большинства белогвардейских офицеров, многие из которых, разочаровавшись в борьбе, не сумев пережить изгнание и горечь поражения, кончали с собой. Среди части офицеров и юнкеров (подчеркиваю – именно части, но далеко не всех) существовал даже некоторый культ смерти. Считалось, например, позором нагибаться при выстрелах противника, что приводило нередко к бессмысленной гибели наиболее подготовленных и храбрых офицеров. Генерал Туркул вспоминал о том, как к ним пробрался его двоюродный брат, бывший еще совсем мальчишкой, и поступил в Белую армию. В одном из боев штаб Туркула оказался под сильным обстрелом красных, генерал зачем-то обернулся назад и увидел, что у холма легли в жесткую траву солдаты связи, а с ними, прижавшись лицом к земле, лег и его брат Павлик. Он точно почувствовал взгляд своего командира, поднял голову, сразу встал на ноги и вытянулся. А сам начал краснеть, краснеть, и слезы выступили у него из глаз.

Вечером, устроившись на ночлег, Туркул отдыхал в хате на походной койке; вдруг раздался легкий стук в дверь и голос:

– Господин полковник, разрешите войти?

– Войдите.

Вошел Павлик, встал у дверей по-солдатски, молчит.

– Тебе, Павлик, что?

Он как-то встряхнулся и уже вовсе не по-солдатски, а застенчиво, по-домашнему сказал:

– Тося, даю тебе честное слово, я никогда больше не лягу в огне.

Тогда, в описанном Туркулом боевом эпизоде, стоять под огнем никакой необходимости не было, тем более неопытному мальчишке. В любой регулярной армии в подобной ситуации и офицеры, и нижние чины штаба были бы отведены в укрытия. Но Туркул подобного приказания не отдал. Случаи, когда офицеры и даже генералы, возглавлявшие крупные воинские соединения, без должной необходимости выходили на линию огня, типичны для Белого движения (вспомним описанную владыкой Вениамином «прогулку» под пулями, устроенную Врангелем на крымских позициях). Да, такие действия свидетельствовали о силе духа белогвардейцев, и вид старших начальников под огнем укреплял малодушных. Но какого духа? Христова ли? Когда офицеры и генералы своим личным примером укрепляли дух войск, то да – Христова. Но были и иные мотивы у некоторых белогвардейцев, заставлявшие их порой без всякой необходимости рисковать жизнью. Передо мной стихотворение капитана-марковца Большакова «Рыцари смерти»:

Смерть не страшна, смерть не безобразна.
Она прекрасная дама,
которой посвящено служение,
Которой должен быть достоин рыцарь,
И марковцы достойны своей дамы…
Они умирают красиво…

В этих строках подчеркнуто, что белые служат «прекрасной даме» – смерти.

Вновь и вновь скажу, что подобные, далекие от христианских, идеалы были свойственны отнюдь не всем офицерам – тот же Врангель, не раз лично водивший войска в атаку, не искал смерти и не видел в ней образ «прекрасной дамы». Но все же есть основания говорить о существовании среди некоторой части офицеров культа смерти.

Это противоречит православному миропониманию, выражающемуся в том, что человек должен нести свой крест до конца, и только Господь волен решать, когда путь нашего земного странствия завершится. Сами же мы не имеем права лишать себя жизни, каким бы образом ее обстоятельства ни складывались, тем более создавать поэтические произведения, культивирующие смерть. Да, воин-христианин, если потребуется, должен быть готов умереть, но он не должен искать смерти… Культ смерти – это ведь, в сущности, антиценность, не имеющая ничего общего с Православием.

Многие же белогвардейские офицеры, особенно в тяжкие дни неудач и эмиграции, сводили счеты с жизнью.

…Глаза слипались, а в тепло натопленной избе просто закрывались. Полковник Туркул прошел в свой угол, на ходу скидывая с плеч тяжелую бурку, и тихонько, стараясь не скрипеть белыми от снега сапогами, перешагивая через спящих вповалку своих штабистов. Их мерный храп и посапывание успокаивали. Из-за шаткого скрипучего стола поднялся адъютант капитан Ковалевский, молча поклонился, бросил быстрый взгляд на Туркула и тут же отвел глаза. Полковник прошел в свой угол и, не снимая сапог, рухнул на кровать, закрыл глаза, все тело стало как деревянное, казалось, еще пару секунд – и сон овладеет всем его существом. Но сон почему-то не шел, перед мысленным взором стояло мертвенно-бледное лицо Ковалевского и еще капитана Рипке, командира бронепоезда «Дроздовец». На вокзале, через который Туркул возвращался в штаб, капитан сидел в дальнем углу, совершенно спокойный и бледный, с пустыми глазами. Полковнику вдруг показалось, что Рипке нестерпимо холодно…

Пролежав так минут двадцать, Туркул открыл глаза, посмотрел на капитана, и ему вдруг сделалось жутко. Он не боялся смерти, в бою – всегда впереди. Но здесь…

Бледное, почти белое лицо, какое-то ледяное нечеловеческое спокойствие, огарок свечи, едва освещающий безжизненные, потухшие глаза адъютанта.

Туркул поднялся и тихонько подошел к столу. Наган, скомканная пачка писем, одно из них на имя Туркула. Он протянул руку, медленно взял письмо, распечатал, начал читать: «Не могу перенести наших неудач. Кончаю с собой».

Ковалевский резко поднялся. Их взгляды встретились.

– Господин полковник, – глухим шепотом проговорил адъютант, – вы не имеете права читать моих писем.

– Что с вами, Адриан Семенович? – шепотом ответил Туркул. – Ваших я не читаю, а это на мое имя.

Они держали друг друга за руки, стояла полная тишина, прерываемая храпом штабистов и свистом ледяного ветра, бросавшего в окна комья мокрого и наметавшего глубокие сугробы снега. Туркул сжал руки Ковалевского, повел его в свой угол.

– Не смеешь стреляться, это слабость, прошу тебя жить.

Он говорил отрывочно, шепотом, судорожно пытаясь подобрать нужные слова.

Ковалевский вдруг зарыдал, припав к плечу командира. Он обещал жить и застрелился спустя шесть лет. Он уехал в Америку, жил у сестры в полном довольстве. В предсмертной записке были слова: «Без России жить не могу». Тогда ему было чуть более тридцати. А Рипке застрелился через день, не выдержав потери бронепоездов – их нельзя было эвакуировать из-за взорванных железнодорожных полотен. Уже в Болгарии свели счеты с жизнью боевые соратники Туркула: генерал Манштейн и полковник Петерс. Последний – храбрейший офицер, не раз был ранен. В изгнании он влюбился и был необыкновенно счастлив. Но его подруга тяжело заболела и умерла. Петерс страшно и молча переживал ее потерю. В конце концов он застрелился. Вспоминая о Петерсе, Туркул назвал причину самоубийства: «Он потерял свой гений; он потерял войну и любовь». К этому, наверное, стоит добавить: Петере потерял Родину и Веру.

Возможно, заповедь «не сотвори себе кумира» (см.: Исх. 20,4) относится и к Родине. Ведь для православного христианина Отечество – понятие не только земное, но и духовное, для него Родина – там, где стоят православные храмы, раздается звон благовеста и служится Божественная литургия. И потом, многие офицеры уже в эмиграции (да и в самой России) стрелялись от тоски и отчаяния. А это – в высшей степени безблагодатное состояние души, своего рода демоническая одержимость и, конечно, смертный грех. Недаром не раз уже упоминавшийся на страницах этой книги митрополит Вениамин (Федченков) отказывался отслужить панихиду по генералу Каледину – достойнейшему и храбрейшему офицеру, пустившему себе пулю в сердце из-за того, что не мог перенести гибели России. Вспомним и генерала Корнилова, говорившего Деникину во время Ледяного похода: «Если не возьмем Екатеринодара, пущу себе пулю в лоб». Тогда стрелялись и генералы, и офицеры (есть версия, что знаменитый командарм добровольцев (после того как Деникин возглавил все Белое движение на Юге России) генерал В.З. Май-Маевский не умер от сердечного приступа накануне исхода Белой армии из Крыма, а застрелился [44].

Разумеется, я далек от того, чтобы осуждать белых офицеров, не нашедших в себе силы жить дальше после поражения и потери Родины. Да и слишком плоско и даже вульгарно, на мой взгляд, брать в руки катехизис и по нему оценивать жизнь человека, особенно в период обрушившихся на него бед и несчастий. И не вина офицеров в том, что многие из них не получили полноценного православного воспитания и рядом с ними в тяжелую минуту не нашлось пастыря, способного утешить и придать силы жить дальше. Вспомним еще раз слова владыки Вениамина о том, что в образованном обществе в большинстве своем была не вера, а одна видимость ее, форма без содержания. Сами священники в массе своей оказались только требоисполнителями.

И еще. Я понимаю, что когда владыка Вениамин отказался отпевать застрелившегося генерала Каледина, то канонически он был абсолютно прав. Но все же я считаю, что белые офицеры, пустившие себе пулю в лоб, достойны того, чтобы Церковь возносила за них молитвы, ибо они умерли и за нас с вами, погубив свои души за Россию.

…Тесная теплушка, печка раскалена докрасна, и в вагоне нестерпимо жарко. Тяжелый запах потных тел и сырых шинелей. В воздухе какая-то безысходность, за стеной – непрерывный вой вьюги. Вдруг голый по пояс офицер свесился с нар.

– Стреляйте в меня! – отчаянно кричит он, обводя всех безумными глазами. – Не хочу жить. Стреляйте! Они всех моих перебили, отца… Всю жизнь опустошили… Стреляйте.

Кто-то закрыл глаза и отвернулся. Несколько человек подошли к офицеру, взяли его за руки, успокоили, да он и сам уже пришел в себя:

– Простите, господа, нервы износились. До крайности.

Наступила тишина, и вдруг свершилось невозможное – раздался грохот колес и состав тронулся, кто-то медленно перекрестился, у всех появилась надежда на спасение.

Нужно заметить, что порой офицеры стрелялись не от отчаяния, а для того, чтобы избежать плена. Знали, что пощады от красных не будет и смерть от их кровавых рук не окажется легкой и быстрой.

…Он оглох от орудийного грохота и охрип от собственного крика, несмолкавший егерский марш стал какой-то неотъемлемой частью его сознания. Туркул снял фуражку, вытер платком грязное от пота и земли лицо, в которое тут же ударил злой и холодный мартовский ветер. Выстрелы смолкли, вдали снова показались всадники, в сотый раз Буденный бросал свои эскадроны в атаку.

– Ваше превосходительство, снаряды закончились, – тревожным голосом докладывает адъютант.

Уже слышны свист и гиканье буденновцев. Как молния в голове Туркула промелькнула мысль: «Когда конница смоет нас, маузер к виску, конец…»

– Смотрите, дым! – раздался чей-то крик. Дым, точнее, дымы приближались, а вскоре дроздовцы услышали характерный звук бронепоездов. И тут уже сотни глоток в восторге заорали:

– Бронепоезда! Бронепоезда!

Дроздовцы были спасены.

В тот страшный день Туркул готов был застрелиться не потому, что не хотел жить, а просто понимал: в плену ему пощады не будет. И это один из мотивов, почему иной раз офицеры, особенно раненые, сводили счеты с жизнью. Если в этом и есть грех, то, думаю, вина за него – на совести расхристанных большевистских палачей. Кстати, глубоко верующий профессор Даватц также имел при себе яд и готов был принять его, чтобы только не сдаваться в плен. И он не видел в этом греха.

Вообще дроздовцы – это сердце Добровольческой армии (прошу прощения за, быть может, излишнюю патетику). Их дух не был сломлен в пекле Гражданской войны, в страшные дни неудач. Да, они были жестоки, да, быть может, не все из них оказались церковными людьми, но душа их горела православным огнем. Они на самом деле совершали эпические подвиги. Один из них – марш на Славянскую в арьергарде Добровольческой армии – был описан выше… Гробы генерала Дроздовского и полковника-дроздовца Туцевича находились в Екатеринодаре. Красные заняли город. Было понятно, что могилы этих воинов будут осквернены (большевики испытывали остервенелую ненависть к могилам своих врагов – это же часть старого мира, который они должны им непременно и до основания разрушить).

И тогда дроздовцы врываются в Екатеринодар для того, чтобы освободить гробы. Случай в военной истории уникальный.

М.Г. Дроздовский

Когда шла уже эвакуация и многие нетрусливые люди, забыв обо всем, стремились попасть на пароход, профессор Даватц стал свидетелем еще одного христианского подвига дроздовцев. В новороссийском порту, среди обезумевшей от страха толпы, рвущейся на отходящие пароходы, он увидел, как гуськом стали идти по направлению от парохода вооруженные люди: часть команды дроздовцев, уже посаженная на транспорт, была вызвана на позиции. Они шли, по словам Даватца, сосредоточенно спокойные, держа винтовки наперевес и с трудом прокладывая себе дорогу в этой толпе. Их молодые лица были строги, а зарево пожара делало их еще более сосредоточенными.

– Поддержим честь юнкеров, – сказал кто-то из них.

Даватцу хотелось поклониться им, православным воинам, до земли; хотелось радоваться за них, так спокойно идущих на смерть ради жизни, на помощь мальчишкам-юнкерам, с трудом и из последних сил сдерживавших красных.

Именно таким людям, как отправлявшиеся на позиции дроздовцы, когда все вокруг спасались бегством, и посвятил Даватц свою книгу «Литургия верных». Сам он в числе последних героев покинул гибнущий Новороссийск.

…Их стояло на молу под жестоким пулеметным огнем противника всего двенадцать человек – последние воины с бронепоезда «Москва». Кругом начиналась паника, кто-то бежал в горы, кто-то истерично рыдал. Но двенадцать воинов стояли подчеркнуто спокойно, их лица были серьезны и сосредоточены, в них не было следов растерянности и страха. Профессор на минуту закрыл глаза и подумал: «Вот она, начинается последняя Литургия… Двенадцать последних воинов с "Москвы" достойны участвовать в литургии верных…». В нашем мире все проникнуто символами, надо только видеть их. Двенадцать воинов, до конца оставшихся верными Богу и Родине, не побежавших и не предавшихся панике. Подошедшим французским миноносцем они были взяты на борт.

Именно такие герои и сохранили подлинную Православную Россию в тяжелых условиях изгнания.

Но с сожалением нужно сказать, что таких, как Даватц, как те храбрые дроздовцы, шедшие с парохода на позиции под Новороссийском, было меньшинство.

Пьянство и моральное разложение захлестнули тогда Новороссийск. И многие, вчера еще храбрые бойцы, сломались. Почему? Не было духовного стержня, позволившего бы выдержать все испытания и горечь поражения. Белые ведь сражались прежде всего против новой власти. Однако, выступая только против чего-то, крайне трудно добиться победы, необходимы лозунги «за». Таковых у белых не оказалось, если, конечно, не принимать во внимание выдвинутую Деникиным и Колчаком идею борьбы за Единую и Неделимую Россию. Однако эта идея по многим причинам не вдохновляла ни государственные образования, возникшие на окраинах рухнувшей империи, ни рабочих и крестьян. Последние были не то чтобы против, нет, просто им, в сущности, было все равно, какой станет Россия. Скотина и перешедшая в их пользование земля – вот что по-настоящему волновало мужицкую Россию.

Но ведь можно, казалось бы, сражаться за веру. Пускай не все офицеры были религиозны, но почему руководители Белого движения не объявили целью борьбы защиту христианства? Владыка Вениамин вспоминал, как однажды в вагоне один из наиболее известных белых генералов Кутепов рассказывал ему и генералу Врангелю о том, как в деникинском окружении обсуждался вопрос о целях войны. Кто-то считал необходимым выступить под лозунгом: «За Веру, Царя и Отечество». Хотели включить первую формулу, но, по словам Кутепова, генерал Деникин запротестовал, заявив, что это было бы ложью, фальшивой пропагандой, на самом деле этого в движении нет. Имел ли Главнокомандующий, сам являвшийся глубоко верующим человеком, основания для подобной позиции? Епископ Вениамин отвечает на этот вопрос утвердительно. В массе своей ни рядовые, ни высшие белые офицеры не являлись людьми церковными.

Конечно, личное благочестие и глубокая вера отдельных офицеров и генералов не меняли общей картины, которую можно характеризовать как оскудение религиозного духа во все слоях общества. В этой связи не кажется удивительным, что когда белые дошли до Орла, то предложили епископу Орловскому Серафиму (Остроумову) отслужить благодарственный молебен. Он отказался. Более того, святой Патриарх Тихон в своем послании от 8 октября запрещал духовенству встречать белых колокольным звоном и молебнами.

Увы, далеко не всегда белогвардейские войска демонстрировали хотя бы видимое смирение и благоговение перед православными святынями. В 1920 году епископ Вениамин лично отправился с чудотворным образом Божией Матери на фронт. По дороге народ во множестве встречал его везде. Владыке казалось, что воскресла старая Русь! Затем он один повез икону на фронт в отдельном вагоне. Его встречали официально-торжественно, с парадами и молебнами. Что было на душе у военных вождей, сказать сложно. Сам владыка признался, что не очень верил в ревность белогвардейцев по вере. Он вспомнил, как в Александровске при крестном ходе в штабе стояли офицеры за окном и небрежно курили, глядя на процессию с абсолютным равнодушием. Оно иной раз сменялось и хулой. Однажды епископ Вениамин отправился на Перекоп. Владыка был поражен высоким боевым духом немногочисленных белогвардейских частей, отчаянной храбростью даже самых молодых бойцов. И при этом один полковник, командир танка, совершенно спокойно рассказывал, что он был ранен уже четырнадцать раз, а завтра выйдет на сражение первым. Этот офицер сдержал свое слово: в кровопролитном сражении его танк был подбит и он с товарищем погиб. Но в тот вечер, накануне смерти, совершенно открыто, почти цинично и даже насмешливо этот человек заявил владыке, что ничуть не верит в Бога. Бывшие с ним другие офицеры нимало не смутились его заявлению, будто и они думали так же. И такие случаи, увы, были не единичны. Епископ Вениамин вспоминал, например, как, выйдя на улицу, он встретил одетых в военную форму молодых ребят. На вид им было не более 13–14 лет. Один из них с кем-то отчаянно грубо разговаривал. И потрясенный владыка услышал, как он самой площадной матерной бранью ругает и Бога, и Божию Матерь, и всех святых!.. Везде матерная брань висела в воздухе. Возвратившись с Перекопа, епископ Вениамин произнес свои знаменитые слова: «Наша армия героична, но она некрещеная!»

Были и более жесткие оценки религиозного равнодушия белых, о них также пишет владыка, вспоминая о беседе с одним благочестивым офицером, произнесшим:

– Где же нам, маленьким бесенятам, победить больших бесов – большевиков.

Жесткое суждение и вряд ли в полной мере справедливое. Белые в подавляющем большинстве своем не были бесенятами. Уже не один год эти люди убивали, видели страдания и кровь, теряли боевых товарищей, их сердца грубели, их души были изуродованы войной. И с матерной бранью, порой забывая о Боге, они шли на смерть, под большевистские пули и снаряды. За Россию. И пускай далеко не все белогвардейские офицеры и генералы верили в Бога и уповали на Его святую волю, пускай в Белых армиях не было массового религиозного подъема, а контрреволюционные войска не ставили перед собой цели сражаться за оскверненные святыни. Но их подвиг стал первой ступенью на пути духовного пробуждения нашей страны. Об этом в свое время замечательно сказал князь Трубецкой: «И думая о Добровольческой армии, невольно вспоминается изречение: прощаются тебе грехи твои многие за то, что ты возлюбила многое (евангельские слова, вынесенные в эпиграф. – И.Х.). Божий суд всегда предпочитает того, кто горяч, тому, кто только тепел».

И вновь вернемся к теме смерти. У святых отцов можно встретить рассуждения о том, что посмертная участь человека во многом определяется последними минутами и даже секундами его жизни. Умирать ведь тоже можно по-разному. Можно со злобой, а можно и с молитвой. На Гражданской войне это особенно важно, ведь друг с другом сражается один народ и в полном смысле слова брат идет на брата. В этой ситуации ожесточение и ненависть достигают в душе человека крайних пределов, обрекая душу на вечные мучения. И вот тяжелое ранение или плен. Ясно, что жить на земле осталось минуты. Как же умирали красные и белые?

…Холодная и бедная хата, в которой нет даже кровати. Молодой доброволец в грязной шинели с прилипшими к ней мокрыми комьями кубанской земли тяжело и хрипло дышал, все время повторяя: «Мамочка, милая, прости меня, мамочка, помолись за меня!»

Он спасал раненого товарища, и пуля прострелила его навылет, застряв в мочевом пузыре. Слова его становились все тише и тише и, наконец, смолкли. Добровольца звали Эраст Ващенко (один из тысячи безвестных героев Белого дела), он умер весной восемнадцатого под Екатеринодаром, незадолго до гибели Корнилова. Насколько он верил в Бога, как часто молился, способен ли был проявлять жалость к пленным красноармейцам? Впрочем, пленных тогда расстреливали тут же, на месте. Так же поступали и большевики, только еще предварительно мучили жертву, даже если она была и ранена. Думается, сердце этого добровольца было, как и у всех, ожесточено, наверное, расстрелы пленных и для него стали обыденностью. Но судить этого человека может только тот, кто пережил ад Гражданской войны. Ващенко, испытывая ужасные страдания, нашел в себе силы и мужество умереть со словами молитвы – в последние секунды земной жизни он победил в себе зверя, как и многие его соратники. Во всяком случае, в это хочется верить.

…Пленных курсантов одного за другим стали подводить к Туркулу.

– Коммунист?

– Так точно, – отвечал каждый из них с подчеркнутым равнодушием.

– Белых приходилось расстреливать?

– Приходилось, – следовал неизменный ответ.

Дроздовцы настаивали на расстреле курсантов. Их взяли в больнице, ночью они хотели переколоть раненых белогвардейцев и бежать к своим.

Туркул приказал их расстрелять – он никогда не щадил коммунистов, большинство из которых с патологической жестокостью расправлялись с белыми. (Позже на потеху Ваалу одни коммунисты будут убивать в подвалах Лубянки других – палачи, расстреливающие палачей; вспомним: льюисовский Баламут ведь тоже сожрал своего Гнусика. В их мире иначе и не бывает.)

Курсанты сбились в кучу, прижались друг к другу. Один из них выступил вперед и попросил разрешения спеть «Интернационал».

Туркул пристально посмотрел ему в глаза и подумал: «Кто он? Кто был его отец? Как успели растравить его молодую душу, что Бога, Россию – все заменил для него этот "Интернационал"».

Для тех, кто забыл или не знает, напомню слова из него: «Вставай, проклятьем заклейменный… Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и ни герой…» Думаю, это страшно – переступить порог вечности вот с такими словами, встретить Бога, отвергая Его, исполняя песню, придуманную безбожными французами. «Интернационал» станет гимном Советского Союза – государства, в котором жизнь человека не будет стоить ровным счетом ничего, где террор и убийства станут нормой жизни, неотъемлемой частью бытия, а его властители и ослепленный русский (русский ли?) народ, одержимые ненавистью к Богу и Его Церкви, станут уничтожать храмы. И только попущенное Творцом страшное испытание в виде германского нашествия отрезвит Россию, и даже слуги Ваала поймут, что победить врага под звуки «Интернационала» вряд ли возможно, и в сорок четвертом в Союзе появится новый гимн.

Но это будет нескоро, а пока некогда русские парни без креста и молитвы гибли со словами «Интернационала» под мерзкую ухмылку Ваала. Россия сходила с ума, и те, кто пытался остановить ее безумие, отчаянно сражались с красным драконом в степях Таврии и плавнях Днепра, но силы были слишком неравны.

В завершение главы хотелось бы сказать несколько слов о казаках и Православии. Именно несколько слов, поскольку религиозная мотивация казаков, сражавшихся против красных, их видение большевизма – тема отдельного исследования. Поэтому героями книги стали прежде всего русские офицеры-добровольцы, не принадлежащие к казачьему сословию. Однако нам показалось, что повествование о белых и Православии будет неполным без хотя бы краткого экскурса в историю противостояния казаков и большевиков. Нужно сказать, что в современном обществе образ этого военного сословия сильно мифологизирован, как и его роль в истории России. Как единое целое, казачество перестало существовать после Гражданской войны, когда огромное количество его представителей ушло в зарубежное рассеяние, сохранив неповторимое своеобразие быта. Поколение же казаков, родившееся в СССР, воспитывалось на фоне либо разрушенных, либо превращенных в конюшню или зернохранилище храмов. Иными словами, образ мыслей казаков, появившихся на свет и воспитанных в СССР, весьма отличается от миропонимания их предков. Думается, читателю будет небезынтересно познакомиться со взглядом – правда, беглым и неполным – казаков на своих противников.

…Полковник Федор Иванович Елисеев прожил удивительную жизнь, его судьба поистине уникальна. Кубанский казак, честно сражавшийся на кровавых полях Первой мировой войны, он в числе первых выступил на Кубани против кровавого большевизма – сражался с красными на Северном Кавказе и Маныче, дрался с ними под Воронежем, отступал с Белой армией до Сочи и разделил с родными кубанцами унижение капитуляции и плена. В 1921 году Елисеев бежал из большевистской России, с группой казаков-джигитов он объехал весь мир. Однако война снова настигла его в 1939 году на острове Суматра. Полковник Елисеев вступил во французский Иностранный легион и храбро сражался с японцами. В 1945 году, прикрывая отход батальона легионеров и спасая раненого товарища, сам дважды раненный, он попал в плен. Спустя год Елисеев был освобожден и вернулся во Францию, позже переехал в Америку, где и умер в 1987 году в возрасте 94 лет. Казалось, столько переживший и не раз смотревший смерти в глаза человек, потерявший Родину и близких, должен ожесточиться сердцем, озлобиться на весь мир. Однако с кубанским полковником этого не произошло. Елисеев жил и умер православным христианином. В своих книгах он прекрасно описал быт и мировоззрение казаков. Вот только несколько зарисовок на эту тему.

Вернувшиеся с Первой мировой войны кубанцы были приглашены Елисеевым (тогда еще подъесаулом) к нему в дом. Десятка полтора урядников, привязав под сараями своих лошадей, с полным вооружением, с винтовками в руках, снимая папахи и крестясь на иконы, вошли в дом. Подобная сцена указывает на патриархальность сознания казаков, свойственную далеко не всем офицерам-добровольцам.

Воспитанные в традиционном православном обществе, кубанцы (донцы, терцы, оренбуржцы…) имели ясные представления о добре и зле. Эти представления укладывались в простую формулу: те, кто за Бога, – на стороне добра, кто же является противником Господа – на стороне зла, и именно такое миропонимание во многом объясняет жестокое и даже зверское отношение казаков к пленным красноармейцам, особенно комиссарам. Это неудивительно: ведь те, кто разрушал храмы, уничтожал святые иконы и убивал священников, в представлении казаков не являлись людьми, следовательно, к ним нельзя испытывать чувство жалости. Это – нечисть. В своих воспоминаниях Елисеев приводит слова одной кубанской песни, с которой восставшие весной 1918 года станичники шли сражаться с большевиками:

С Богом, кубанцы, не робея,
Смело в бой – пойдем, друзья… —
Бейте, режьте – не жалея,
Басурманина-врага!

Необходимо помнить, что среди казаков (особенно уральцев и оренбуржцев) было много старообрядцев, ревностно хранивших все внешние формы традиции. В разлившихся по казачьим станицам, подобно весеннему половодью, красноармейских отрядах, расхристанные бойцы которых разрушали и оскверняли храмы, пытали и убивали священников и казаков, старообрядцы увидели воинство противников Бога, впрочем, участие старообрядцев в Гражданской войне, их взгляд на большевистскую власть – это тема отдельной книги. Отметим только, что старообрядцы приняли самое активное участие в Смуте на стороне Белого движения (например, Гундоровский отряд Донской армии целиком состоял из старообрядцев и был одним из самых доблестных в Донской армии), хотя сражались они, возможно, даже и не столько за белых, сколько за веру. Но не только староверы упорно боролись с коммунистами. Их яростными и беспощадными противниками были казаки-старики. Они стали символом казачьего сопротивления и борьбы за веру. Тогда, в первые месяцы 1918 года, станичные атаманы оказались не в состоянии остановить революционно-разрушительную стихию. И лишь старики показали себя стойкими и бескомпромиссными хранителями вековой казачьей патриархальности и, как выразился Елисеев, казачьей обыкновенности. Именно старики и даже женщины-казачки – все поголовно единодушно и с нескрываемой злобой выступали против, как они выражались, «хрантавиков», даже проклинали их. Почему же фронтовики – такие же, в общем-то, казаки – стали объектом проклятий стариков-казаков и казачек? Дело в том, что оторванные от привычных условий быта фронтовики устали, поэтому они мечтали об окончании военной службы, что было вполне естественно и по-человечески понятно. Утомленные, не раз смотревшие смерти в лицо, фронтовики не спешили оказывать сопротивление большевизации казачьих станиц, чем и заслужили проклятия стариков, видевших – коммунисты не чтут Бога, презирая все то, что веками составляло сословную гордость казаков (например, их полковые знамена), заставляя их разоружаться, – оружие же было неотъемлемой частью жизненного уклада казака. Когда весной 1918 года в одном из арсеналов крепости станицы Кавказской собравшиеся казаки приняли решение взяться за шашки и выступить против советской власти, отказавшись сдать большевикам оружие, первыми, кто поддержал восставших, были старики. Они первыми выступили против безбожников. Приведя выше текст кубанской песни, в которой содержался призыв не испытывать жалости к басурманам, Елисеев, возглавивший восстание в станице Кавказской, пишет: «То была любимая песня казаков, идущих в поход. Оглянулся и вижу: вся передняя шеренга песенников состоит сплошь из стариков-бородачей, всегдашних главарей станичного сбора – столпов станичного самоуправления». Обратите внимание, старики впереди, готовые первыми принять на себя удар большевиков и ударить первыми по тем, кто попирает их святыни ногами. О том, что именно старики стали опорой и душой казачьего сопротивления, сообщают и красные военачальники – участники Гражданской войны. В частности, Буденный вспоминает о том, как однажды ему пришлось допрашивать пленного донского офицера, который утверждал, будто бы пошел в армию по настоянию казаков-стариков. Они были и наиболее стойкой частью Донской армии. Буденный, например, об этом пишет даже с некоторым восхищением: «Казалось, что белые не устоят, бросят оружие, сдадутся в плен. Но нет! Перед нами были казаки-старики, всегда предпочитавшие плену смерть в бою». Обратите внимание на последние слова Буденного о том, что старики никогда не сдавались в плен, предпочитая смерть в бою. Это было связано с их несомненной верой в Бога и жизнь вечную. Фронтовики же, пережившие ад Первой мировой войны, устали от постоянной опасности и страха смерти. Поэтому они и не стремились к активной борьбе с красными, надеясь договориться с ними по принципу: мы вас не трогаем, а вы нас оставьте в покое.

О религиозном понимании некоторыми казаками характера Гражданской войны свидетельствуют мемуары другого легендарного кубанца – генерала Андрея Григорьевича Шкуро. И если Федор Иванович Елисеев был в числе первых казаков, поднявших знамя борьбы с большевизмом, то Шкуро – первым. Уже весной восемнадцатого года он формирует первый на Кубани партизанский отряд, который активно сражается с коммунистами. Судьба этого человека сложилась трагично: в годы Второй мировой войны он принимал участие в борьбе с коммунистами на стороне немцев, в сорок пятом году был выдан англичанами СМЕРШу и спустя два года повешен на Лубянке.

В воспоминаниях Шкуро есть интересный эпизод, как весной восемнадцатого года, готовя восстание и скрываясь от красных, он проснулся от чьих-то устремленных на него глаз. Прямо перед ним стоял страшно оборванный, исхудавший и босой старый казак.

– Я – Георгий Победоносец! – услышал Шкуро глухой голос, – веди, молодой воин, спасай казачество. Не забывай Бога, будь милосерден к людям.

Обратите внимание: старый казак призывает молодого воина, то бишь Шкуро, спасать не Россию, а именно казачество, причем старец излагает некий алгоритм поведения казаков, призывая их не забывать Бога и быть милосердными к людям. Кажется, стоит ли принимать во внимание речи сумасшедшего? Но слова старого казака, переполненные цитатами из Святых отцов и всевозможными намеками и прибаутками, чрезвычайно отвечали настроению станичников. Бесспорно, цитаты из святоотческих творений, призыв чтить Бога и спасать казачество задевали невидимые струны патриархальной казачьей души. Правда, читая мемуары белого партизана, довольно трудно понять, насколько глубоко он сам был религиозен.

Шкуро, как и Елисеев, также пишет о героизме стариков, готовых сражаться за веру и родные станицы, причем жертвенность казаков-стариков не замыкалась только на них самих. Шкуро особенно запомнился выезд первого добровольца в его партизанский отряд. Он лично объезжал станицы и призывал казаков к борьбе с большевиками. На первый же стук в окно к нему вышел старик казак; он был в одном белье. Узнав Шкуро и его спутников, старик впустил их в хату. Навстречу гостям поднялась и хозяйка. Белый партизан сбросил бурку и произнес:

– Здравствуйте, хозяин. Я – полковник Шкуро. Начинаю войну. Давайте вашего сына! Я его знаю: он добрый казак.

– Благослови, Господи, ваше дело! Мать, иди седлай коня!

Таких добровольцев-казаков слуги Ваала не щадили. Станицы, в которых служили благодарственные молебны об избавлении от большевиков, при повторном занятии их красными сжигались дотла, причем перед этим коммунисты еще и издевались над казаками. Это, в свою очередь, порождало ответную жестокость станичников по отношению к противнику, которую не отрицали и казачьи писатели.

Например, на страницах своих мемуаров генерал Краснов следующим образом объясняет причины беспощадного отношения станичников к пленным красноармейцам. Известно, что большевики, занимая Дон, предпринимали кощунственные действия по отношению к Церкви. Так, Краснов описывает, как в занятой большевиками станице Вешенской большевики «повенчали» 90-летнего всеми уважаемого священника с кобылой. Стариков закапывали по шею в землю, заставляя их умирать голодной смертью. Иногда станичника привязывали к доскам и бросали эти доски о землю, пока не отшибали внутренности казака и тот не умирал. Было и другое: порой казаков распинали на крестах и заживо сжигали. Большевики, распинающие людей на крестах… Есть что-то метафизическое и неподвластное времени в этом способе казни, которая проходит сквозь историю страшной тенью. Складывается ощущение, будто каждый раз Ваал через своих обезумевших слуг пытается отомстить Спасителю и будто каждый раз смерть пытается одержать победу над Жизнью… Однако, как следует из мемуаров казаков, в том числе и из приведенных отрывков, религиозный характер противостояния коммунистам был присущ прежде всего казакам-старикам и старообрядцам. Фронтовики и молодые казаки, напротив, иной раз мотивировали именно верой оставление позиций и нежелание сражаться с красными. Накануне девятнадцатого года, когда германские войска уже покидали Украину и Донскую область, на Рождество казаки самовольно оставляли фронт под предлогом встречи Христова праздника.

По понятным причинам вклад казаков-стариков в борьбу с большевизмом не мог быть определяющим, да и потери среди них были велики, поэтому-то в 1920 году на Дону и Кубани не нашлось сил (прежде всего моральных) противостоять Красной армии, а таких героев, как Елисеев, оказалось не так уж и много. Вообще, знакомясь с мемуарами некоторых казаков, нетрудно заметить, что для многих из них Православие было частью быта, а не наоборот. А когда религия становится просто частью быта, то она неизбежно обрастает всевозможными суевериями. Генерал Краснов, выбранный весной восемнадцатого года донским атаманом, вспоминал, что казаки суеверно верили в его счастье, потому что не раз на войне он выходил победителем из очень сложных и тяжелых положений. Кстати, став атаманом, Краснов издал свод законов, в которых четко было прописано: «Первенствующая во Всевеликом Войске Донском есть вера христианская православная». Увы, но бытовое Православие, ставшее в сознании многих станичников частью интерьера, оказалось не способным зажигать сердца, о чем и свидетельствует печальная история казачества в Гражданскую войну. Видимо, понимал это и генерал Краснов: в своих воззваниях он апеллировал, как правило, к сословным и патриотическим чувствам казаков, призывая их к освобождению Дона и борьбе за Россию, но атаман никогда не ставил во главу угла религиозный фактор. В сознании большинства станичников материя довлела над духом: урожай, кобыла, земля, на которую претендовало иногороднее крестьянство, занимали главное место в казачьих сердцах. Увы, но религиозная жертвенность оказалась чужда большинству из них[45].

Более того, тяготы Гражданской войны деморализовали значительную часть южнорусского казачества, оказавшегося неспособным даже встать на защиту собственных станиц. Практически все добровольческие офицеры и генералы вспоминали о том, как весной двадцатого года уходили в тыл прекрасно вооруженные, хорошо экипированные и не уступавшие в численности противнику казачьи полки. Увы, их некому было остановить и призвать к продолжению борьбы – за два года кровопролитной войны старики практически все погибли так же, как и многие мальчишки-юнкера и кадеты, с первых дней Смуты сражавшиеся в рядах Белой армии. И есть что-то символичное, какая-то высшая правда в том, что против сатанинского большевизма первыми выступили старики и почти что дети.

Что ж, думается, уже в изгнании многие казаки переосмыслили свое восприятие коммунизма, и поэтому немало из них вступило в годы Второй мировой войны в ряды германской армии, ошибочно увидев в фашистской агрессии продолжение Гражданской войны, борьбу христиан с силами зла. Православные воины шли вместе со слугами Ваала… И в этом еще одна страница трагической русской истории.

Наше повествование подходит к концу. Огромное численное превосходство большевистских войск, колоссальная энергия и чудовищная жестокость их вождей, игра на низменных инстинктах обезумевшего народа сделали свое дело. Белые проиграли войну. Уже в эмиграции многие офицеры, кто-то в тиши рабочих кабинетов, а кто-то на чердаках парижских домов, после тяжелого трудового дня писали мемуары, пытаясь осмыслить причины своего поражения. Кому-то они виделись в неудачных стратегических решениях командования, кому-то – в предательстве казаков, особенно кубанцев, кто-то обвинял союзников, некоторые же находили духовные причины своих неудач.

Как это ни парадоксально, но одним из тех, кто увидел события Гражданской войны не в коллизиях земной истории, а в мистическом плане, был человек, оказавшийся, отнюдь не по добровольному желанию и велению сердца, в рядах Красной армии. Речь идет об одном из лучших русских генералов Алексее Алексеевиче Брусилове, написавшем незадолго до смерти: «В то время (в период февральских событий 1917 года, когда Брусилов поддержал отречение государя и принял революцию. – И.Х.) я еще не понимал, что революции нашей, русской, уже нет… нахлынуло совсем иное: всемирная антихристианская борьба, желающая уничтожить весь свет Христов во имя тьмы сатанинской… Кто-то верно сказал, что большевики очутились в темной прихожей того большого антихристианского движения, которое ими руководит, и они сами не знают, кто дает им свои директивы… Особенная вина на нас, верующих людях, ибо неверующие – те не понимали многого, а мы, христиане, должны были понимать… Мережковский совершенно прав, утверждая, что наша либеральная, атеистическая интеллигенция и большевики-коммунисты имеют точку соприкосновения, равнозначащую и одинаковую в смысле вины перед Россией, ибо разрушали Церковь, веру в народе одинаково».

И все же нельзя сказать, что Белое движение не было православным.

…Недавно сколоченная церковь была переполнена молящимися – сделанные из одеял иконостасы; иконы, выполненные своими же, добровольческими, художниками; престол; жертвенник и аналой, сложенные из ящиков; наконец, звонницы из рельсов узкоколейки и снарядных гильз. Все это было изготовлено русскими солдатами и офицерами, и все это освящалось горячей молитвой. По прибытии в Галлиполи (казачьи полки были размещены на острове Лемнос) каждая часть в одной из первых палаток сооружала храм. Поражение и эвакуация изменили саму душу армии. Поэтому Галлиполи – начало православного возрождения армии и духовная победа Белого движения. И когда в Крыму по приказу иноземцев Белы Куна и Розалии Залкинд (Землячка-Демон) русские люди убивали на потеху Ваалу русских людей, в храмах Галлиполи возносилась молитва ко Господу и совершалась Бескровная Жертва – происходило чудесное превращение Белой армии из классовой и интеллигентской в православную.

Думается, внутреннее ощущение большинства белогвардейцев, вступивших на холодную землю Галлиполи, наиболее точно передал профессор Даватц: «Я никогда не испытывал такой необходимости быть в православной церкви, как здесь, в Галлиполи; с тех пор каждое воскресенье я бываю на службе. Иногда служит русский священник и поет русский хор (чаще служили греки – Галлиполи был их канонической территорией. – И.Х.). И когда на ектеньи возглашается моление за «православное воинство наше» за «Великого Господина нашего Тихона», за "Правителя нашего Петра (Врангеля. – И.Х.)" и за «богохранимую Державу Российскую», – охватывает неизъяснимое чувство умиления. Сжимает сердце какая-то светлая тоска; делается немного жалко себя; хочется, чтобы кто-то пожалел и приласкал. И становится ясно, что это может сделать только Он, Всезнающий и Всесильный. Он знает мою душу. Он знает ее высоты и темные глубины. Перед ним, с обнаженной душою, стою я в Его храме и говорю, как ребенок:

– Рассуди… Выяви правду… Возьми как жертву, если она нужна… Только не отвергай…»

Не отверг Господь тех, кто унес, по словам писателя Романа Гуля, Россию с собой.

В невероятно тяжелых условиях голода и холода Галлиполи Белая (подлинно Русская) армия выжила. Галлиполи стали для нее нравственным очищением. Это получилось благодаря придававшему бойцам силы духовному напряжению, обновившему армию. Да, кто-то из белогвардейцев вернулся в большевистский ад, где их ждали тюрьмы, ссылки, лагеря и, как правило, расстрел. Но большинство выжило благодаря Православию. И если все-таки прав был офицер, увидевший в своих соратниках бесенят, то Галлиполи – это сеанс экзорцизма над Белым движением.

Спустя много лет после окончания Гражданской войны свой последний час старые и больные, но духовно не сломленные белогвардейцы встретили подлинными христианами, верившими в духовное возрождение России. И хочется верить, что ныне Деникин, Каппель, Врангель, Даватц и тысячи других белогвардейцев, выживших или зверски замученных слугами Ваала, предстоят вместе с новомучениками и исповедниками российскими, вместе со всеми святыми, в нашей земле просиявшими, и молятся за нас, многострадальную державу нашу. И наша нравственная обязанность – жить достойно их памяти.

### Вместо эпилога

> Белогвардейцы! Белые звезды!

> С неба не выскрести!

> Белогвардейцы! Черные гвозди

> В ребра Антихристу!

> > Марина Цветаева

Наш рассказ подходит к концу, эпилога (здесь более уместно сказать – реквиема) не будет, пускай читатель сам делает выводы из прочитанного.

В завершение только хочется сказать (точнее – повторить): белые сражались за историческую Россию. Мы же не можем найти в себе мужество запретить коммунистическую партию, повинную в геноциде народов России. Хуже того, мы все пытаемся совместить в нашей воинской символике красное знамя и двуглавого орла, не хотим переименовывать улицы, некогда оскверненные именами палачей и убийц, стремимся видеть в сердце Москвы христианские святыни и Мавзолей – на этих страницах мы не раз справедливо именовали его языческим капищем. Мы никак не можем (или не хотим) понять, что это приводит не к преемственности исторических традиций, а рождению химеры. Любая же химера, как писал Лев Гумилев, обречена на гибель.

Как избежать этого? Ответ прост: воспитывать молодое поколение на идеалах, за которые сражались белогвардейцы, на их примерах, на православной системе ценностей, наконец. И если наши дети захотят быть похожими, скажем, на генерала Каппеля, научатся, как этот человек, совмещать в своем сердце веру в Бога с искренним служением России, то наша страна непременно возродится. Во всяком случае, в это очень хочется верить.

### Библиография

##### Источники

1. Архив русской революции. Кн. 1 – 12. Берлин, 1921–1937.

2. Архив русской революции. Т. 1, 2 / Сост. И.В. Гессен. М., 1991.

3. Белое дело. Летопись белой борьбы. Кн. 1–7. Берлин, 1926–1933.

4. Белый архив. В 3 тт. Париж, 1926–1928.

5. Белое движение: Начало и конец: Р. Гуль. Ледяной поход (с Корниловым); Ген. А. Деникин. Поход на Москву (Очерки русской смуты); Р. Гуль. Жизнь на фукса. М., 1990.

6. Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. М., 1957.

7. Борьба за советскую власть в Донбассе: Сборник документов и материалов. Донецк, 1957.

8. Брусилов А.А. Мои воспоминания: Воспоминания. Мн., 2002.

9. Буденный С.М. Пройденный путь. М., 1959. Кн. 1.

10. Вацетис И.И. Из воспоминаний главкома И.И. Вацетиса// ВИЖ. 1962. № 4.

11. Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994.

12. Ворошилов К.Е. Рассказы о жизни. Кн. 1. М., 1968.

13. Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916–1920). М., 1992. 4.1.

14. Врангель П.Н. Записки. В 2-х частях // Белое дело. Берлин, 1928–1929. Т. V–VI.

15. Второй Кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. М., 2002.

16. Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб., 1992.

17. Голубинцев А.В. Русская Вандея. Мюнхен, 1959.

18. Городовиков О.И. Воспоминания. М., 1957.

19. Государство и религиозные организации Нижней Волги и Дона в XX веке: Сб. документов и материалов: Каталог культовых зданий / Сост. О.Ю. Редькина, Т.А. Савина. Волгоград, 2002.

20. Гражданская война. Материалы. Т. 1–3. М., 1923–1924.

21. Гуль Р. Ледяной поход. М., 1992.

22. Деникин А.И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. Т. 1. (Вып. 1–2); Париж, 1922. Т. 2; Берлин, 1924. Т. 3; Берлин, 1925. Т. 4; Берлин, 1926. Т. 5.

23. Деникин А.И. Путь русского офицера. М., 1990.

24. Деникин А.И. Поход и смерть генерала Корнилова. М., 1990.

25. Деникина М.А. Генерал Деникин. Воспоминания дочери. М., 2005.

26. Денисов С.В. Записки: Гражданская война на Юге России 1918–1920 гг. Константинополь, 1921.

27. Дети русской эмиграции. Книга, которую мечтали и не смогли издать изгнанники. М., 1997.

28. Добрынин В.К. Борьба с большевизмом на Юге России. Прага, 1921.

29. Донская армия в борьбе с большевиками / Сост., науч. ред. С.В. Волков. М., 2004.

30. Дрейер фон В. Н. Крестный путь во имя Родины. Берлин, 1921.

31. Дроздовский М.Г. Дневник// Белое дело: Добровольцы и партизаны. М., 1996. С. 5 – 74.

32. Елисеев Ф.И. С Корниловским конным. М., 2003.

33. Елисеев Ф.И. С хоперцами от Воронежа до Кубани. Нью-Йорк, 1961.

34. Жевахов И.Д. Воспоминания. М., 1993. Т. 1–2.

35. Из истории Гражданской войны в СССР: Сборник документов и материалов. 1918–1922. М., 1960–1961. Т. 1–3.

36. Издания документов по истории Гражданской войны в СССР (1957–1967) // Советские архивы, 1968.

37. Кутепов А.П. Генерал Кутепов: Воспоминания. Мн., 2004.

38. Макаров П.В. Адъютант его превосходительства. Кто он? М., 1992.

39. Казаки на чужбине. М., 1995.

40. Керенский А.Ф. Русская революция 1917. М., 2005.

41. Клюев Л.Л. Оборона Царицына. М. – Л., 1928.

42. Краснов П.Н. Всевеликое Войско Донское //Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. 5.

43. Ларионов В. Последние юнкера. F/M., 1984.

44. Ленин В.И. Военная переписка 1917–1922. М., 1987.

45. Лукомский А.С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1, 2.

46. Мамонтов С. Походы и кони. Записки поручика Сергея Мамонтова. 1917–1920. М., 2001.

47. Махно Н.И. Воспоминания. М., 1992.

48. Махров П.С. В Белой армии генерала Деникина: Записки начальника штаба Вооруженными силами Юга России. СПб., 1994.

49. На фронтах Гражданской войны: Публикация документов // Советские архивы. 1968. № 2.

50. От Орла до Новороссийска / Сост., науч. ред. С.В. Волков. М., 2004.

51. Павлов В.Е. Марковцы в боях и походах за Россию. Париж, 1964. Т. П.

52. Первая Конная на Дону. Р/Д, 1969.

53. Поход на Москву/Сост., науч. ред. С.В. Волков. М., 2004.

54. Против Деникина. Воспоминания. М., 1969.

55. Раковский Г.И. Конец белых. Прага, 1921.

56. Революция и Гражданская война в описаниях белогвардейцев. М., 1991.

57. Россия антибольшевистская: из белогвардейских и эмигрантских архивов. М., 1995.

58. Соколов К.В. Правление генерала Деникина// Белое дело. М., 1992. С. 5–284.

59. Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция. М., 1923. Т. 1; М., 1924. Т. 2. Кн. 1.

60. Туркул А.В. Дроздовцы в огне. Белград, 1937.

61. Шкуро А.Г. Записки белого партизана. М., 1991.

62. Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград, 1928.

63. Шульгин В.В. Дни. 1920: Записки. М., 1989.

64. Эфрон С.Я. Записки добровольца. 1998.

65. Якир И.Э. Воспоминания о Гражданской войне. М., 1957.

66. «Я ставлю крест…»: А. Туркул. Дроздовцы в огне; Г. Венус. Война и люди. М., 1995.

##### Литература

1. Абинякин P.M. Генерал-майор М.Г. Дроздовский // Исторические портреты: Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, П.Н. Врангель… М., 2003. С. 257–302.

2. Александрова А.В. Революция и Белая идея в философских исканиях И.А. Ильина // Белая Россия: Опыт исторической ретроспекции: Материалы международной научной конференции. СПб., М., 2002. С. 143–151.

3. Алексашенко А.П. Крах деникинщины. М., 1966.

4. Баиов А. «Добровольчество» и «регулярство» // Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М., 1999. С. 220–222.

5. Белая Россия: Опыт исторической ретроспекции: Материалы международной научной конференции. М., 2002.

6. Боханов А.Н. Николай П. М., 1998.

7. Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 2001.

8. Геруа А. Стихия Гражданской войны// Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М., 1999. С. 173–197.

9. Гнеушев В.Г. Полынная слава. М., 1998.

10. Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.: В 5 ч. и 12 кн. Берлин, 1937.

11. Гончаренко О. Г. Тайны Белого движения. Победы и поражения. 1918–1920 годы. М., 2003.

12. Гордеев Ю.Н. Генерал Деникин: военно-исторический очерк. М., 1993.

13. Горелов П.Г. Они вернулись и не уйдут // Белое движение: начало и конец: Р. Гуль. Ледяной поход (с Корниловым); Ген. А. Деникин. Поход на Москву; Р. Гуль. Жизнь на фукса. М., 1990. С. 3–18.

14. Гражданская война в СССР. 1918–1921. М., 2002.

15. Гражданская война в России: Перекресток мнений. М., 1994.

16. Гражданская война в России. «Круглый стол»// Отечественная история. 1993. № 3. С. 102–115.

17. Гуль Р.Б. Ворошилов // Ледяной поход. Сборник произведений. М., 1992.

18. Даватц В.Х., Львов Н.Н. Русская армия на чужбине. Нью-Йорк, 1985.

19. Деникин А.И. Кто спас советскую власть от гибели. Париж, 1937.

20. Дерябин А.И. Белые армии в Гражданской войне в России: исторический очерк. М., 1994.

21. Дроков С.В. Следственное дело А.В. Колчака как источник по истории Гражданской войны в Сибири. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М., 1998.

22. Емельянов Ю.В. Троцкий: мифы и личность. М., 2003.

23. Зайцев А. 1918 год: Очерки по истории русской Гражданской войны. 1934.

24. Иоффе Г.З. Крах монархической контрреволюции. М., 1977.

25. Иоффе Г.З. Предисловие // Деникин А.И. Поход и смерть генерала Корнилова. М., 1990. С. 3–6.

26. Ипполитов Г.М. Деникин. М., 2000.

27. Исторические портреты: Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, П.Н. Врангель… / Сост. А.С. Кручинин. М., 2003.

28. Какурин Н.Е. Как сражалась революция. М., 1990. Т. 1–2.

29. Караяни А.Г. Социально-психологическая реадаптация участников боевых действий // Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2003/2004. Новые научные направления. М., 2005. С. 431–440.

30. Карпов Н.Д. Трагедия Белого Юга. 1920 год. М., 2005.

31. Кашеваров А.Н. Православная Российская Церковь и советское государство (1917–1922). М., 2005.

32. Козлов А.И. Антон Иванович Деникин (человек, полководец, политик, ученый). М., 2004.

33. Копылов Н.А. Социально-психологический портрет русского офицерства в годы Первой мировой войны // Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2003/2004. М., 2005. С. 127–140.

34. Кручинин А.С. Генерал от инфантерии Алексеев // Исторические портреты: Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, П.Н. Врангель… М., 2003. С. 59–108.

35. Кручинин А.С. Атаман Г.М. Семенов и «союзники» (декабрь 1919 – апрель 1920 года). М., 2002.

36. Кузьмин Н.П. Генерал Корнилов: Роман-хроника. М., 1997.

37. Лампе А.А. Пути верных. Париж, 1960.

38. Лехович Д.В. Белые против красных: Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992.

39. Льюис Клайв Стейплз. Письма Баламута. М., 2009.

40. Марков и марковцы. М., 2001.

41. Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война. М., 2004.

42. Мельгунов С. Очерки генерала Деникина // На чужой стороне. Историко-литературный сборник. Берлин – Прага, 1924.

43. Мельгунов С. «Российская контрреволюция» (методы и выводы генерала Головина): Доклад в Академическом Союзе 17 июня 1938 г. Париж, 1938.

44. Минаков О.Т. Военная элита 20 – 30-х годов XX века. М., 2004.

45. Плотников И.Ф. Александр Васильевич Колчак: исследователь, адмирал, Верховный правитель России. М., 2003.

46. Поляков Ю.А. Предисловие к изданию А.И. Деникин. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917. М., 1991. С. 5–68.

47. Поспеловский Д.В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995.

48. Смирнова Т.М. «Бывшие люди» Советской России: Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003.

49. Соколов А. К. Лекции по советской истории 1917–1940. М., 1995.

50. Трамбицкий Ю.А. Генерал-лейтенант А.И. Деникин // Исторические портреты: Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, П.Н. Врангель… М., 2003. С. 160–210.

51. Успенский Б.A. Historia sub semioticae// Этюды о русской истории. СПб., 2002.

52. Устинкин С.В. Трагедия Белой гвардии. Нижний Новгород, 1995.

53. Февральская революция 1917 года в Российской истории // «Круглый стол» //Отечественная история. 2007. № 5. С. 3 – 30.

54. Филимонов Б.Б. Белая армия адмирала Колчака. М., 1997.

55. Цветков В.Ж. Генерал-лейтенант барон П.Н. Врангель // Исторические портреты: Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, П.Н. Врангель… М., 2003. С. 439–484.

56. Цветков В.Ж. Новые публикации источников по истории Белого движения // Отечественная история. 2004. № 2. С. 155–159.

57. Черкасов-Георгиевский В.Г. Генерал Деникин. Смоленск, 1999.

##### Справочные и информационные издания

1. Военный энциклопедический словарь. М., 1986.

2. Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны. СПб., 2003.

3. Дерябин А.И. Гражданская война в России 1917–1922: Белые армии. М., 1998.

4. Путеводитель по фондам Белой армии. М., 1998.

5. Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и ВСЮР. М., 1997.

##### Интернет-источники

1. otechestvo.org.ua/main/20085/1228.htm

2. bfrz.ru/cgi-bin/load.cgi?p=news/morskoyi_ vecher_20_l l_2006/kyznetzov

3. www.whoiswho.ru/russian/Password/journals/ 22000/vrangel.htm

4. www.zexe.de/pp2.html

5. www.dkl868.ru/history/drozd_1924_2.htm

6. ldn-knigi.lib.ru/Rusknig.htm

7. www.dkl868.ru/history/emigr.htm

8. wwwzamos.ru/dossier/?qid=201

9. wwwrusk.ru/vst.php?idar=321703

10. www.rusidea.org/?a=25100808

11. www.hram-ks.ru/esenin2.shtml

12. www.baltwillinfo.com/mp2-05/mp-17/htm

### Примечания

### 1

Цит. по: Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. – Здесь и далее прим. авт.

(обратно)

### 2

Бутовский полигон находится на территории Ленинского района Московской области, а прах Розалии Демон и по сей день пребывает у Кремлевской стены рядом с христианскими святынями… Таковы парадоксы нашей истории.

(обратно)

### 3

Ларионов В. Последние юнкера.

(обратно)

### 4

Цит. из журнала «Отечественная история»: Февральская революция 1917 года в российской истории // «Круглый стол».

(обратно)

### 5

Туркул А.В. Дроздовцы в огне // «Я ставлю крест…»

(обратно)

### 6

Цит. из книги: Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война.

(обратно)

### 7

Цит. из книги: Жевахов И.Д. Воспоминания. Т. 2.

(обратно)

### 8

Ваал – финикийское и западносемитское божество. Его почитали в Сирии, Палестине, Финикии, Ханаане, Карфагене. Культ Ваала в полном смысле этого слова сатанинский, ибо ему в жертву приносили людей, в том числе и грудных младенцев, что в настоящее время подтверждено археологическими данными. И главнейшая заслуга Римской империи перед историей не только в том, что на ее территории произошло Рождество Спасителя, но и в том, что Рим (тогда он еще был республикой) сокрушил и уничтожил поклонявшийся Ваалу Карфаген. Более подробно об этом см.: Честертон К. Вечный человек. М., 2003.

(обратно)

### 9

Бесспорно, далеко не все красноармейцы, отождествлявшие себя с большевизмом, являлись таковыми. Многие из них были людьми заблудшими, духовно дезориентированными в страшном круговороте русского бунта, бессмысленного и беспощадного.

(обратно)

### 10

В своих воспоминаниях генерал барон Алексей Будберг, занимавший в правительстве Колчака пост военного министра, много писал об адмирале, его характеристика, пожалуй, наиболее интересная, хотя и крайне субъективная.

(обратно)

### 11

В фильме наиболее ярко и удачно показана личность генерала Каппеля, великолепно сыгранная Сергеем Безруковым, хотя, впрочем, и актер Константин Хабенский создал по-своему оригинальный образ Колчака.

(обратно)

### 12

Более подробно о СО. Макарове см. статью В. Никонова «Христолюбивый адмирал», размещенную на сайте издательства TARBEINFO – РУССКИЙ ТЕЛЕГРАФ.

(обратно)

### 13

Анна Тимирева ради Колчака оставила своего мужа – адмирала Тимирева, Александр Васильевич так и не развелся с женой.

(обратно)

### 14

Цит. по: Плотников И.Ф. Александр Васильевич Колчак: исследователь, адмирал, Верховный правитель России.

(обратно)

### 15

Прелесть в православной аскетической традиции означает высокое и ложное мнение о себе и своих духовных достоинствах.

(обратно)

### 16

Монтанизм – раннехристианская ересь, основанная бывшим язычником Монтаном. Он и его последователи проповедовали строжайший аскетизм, доходивший до изуверства. Всю жизнь христиан они обставляли самыми строгими правилами, отрицая пользование даже самыми невинными удовольствиями и наслаждениями, такими, например, как занятие искусством и наукой. Монтанизм был признан ересью на Первом Вселенском Соборе в Никее (325 г.).

(обратно)

### 17

Адмирал допустил неточность. «Французский, но не богемский король Иоанн II Добрый попал в плен не в битве при Креси, а у Пуатье, спустя 10 лет. В первой из этих битв французов возглавлял король Филипп VI, и он в плен не попадал». Цит. по: Плотников И.Ф. Александр Васильевич Колчак: исследователь, адмирал, Верховный правитель России. М., 2003. С. 482.

(обратно)

### 18

При отступлении белых из Омска архиепископ Сильвестр остался во вверенной ему епархии. Арестован красными. После двух месяцев истязаний, 26 февраля 1920 года, не добившись «покаяния», его распяли гвоздями на полу и закололи раскаленным шомполом в сердце… Впоследствии за свою мученическую смерть был канонизирован Русской Православной Церковью как новомученик.

(обратно)

### 19

Согласно канонам Православной Церкви, священнослужитель не имеет права брать в руки оружие.

(обратно)

### 20

Образ этого дворянства, получившего, согласно манифесту 1762 года, право не служить, гениально показан в произведениях Гоголя и Чехова. Ведь Собакевич и Манилов, Коробочка и Гаев – это не вымысел авторов, а отражение печальной русской действительности.

(обратно)

### 21

Вспомните немногочисленные дружины викингов, державших в страхе всю средневековую Европу, или конкистадоров, небольшие отряды которых покорили огромные индейские империи.

(обратно)

### 22

Прах Ивана Шмелева был перезахоронен в том же Донском монастыре в 2000 году.

(обратно)

### 23

Цит. по: Кручинин А. «Нужно писать правду…» (военный историк и писатель А.И. Деникин // Старая армия. Офицеры. М., 2005. С. 11.

(обратно)

### 24

О равнодушном отношении основной массы населения к Церкви и даже об антиклерикальных настроениях среди крестьянства см.: Кашеваров А.Н. Православная Российская Церковь и советское государство (1917–1922). М., 2005. С. 66, 67.

(обратно)

### 25

Романовского незаслуженно считали злым гением Главнокомандующего, обвиняя в чудовищных преступлениях против армии. Ни одно из обвинений, впрочем, не подтвердилось.

(обратно)

### 26

Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 241, 242.

(обратно)

### 27

Позже, уже в эмиграции, митрополит Вениамин (Федченков) встретился с Керенским, издававшим газету «Руль». Бывший глава Временного правительства оказался искренне верующим человеком. И в этом, думается, заключается трагедия нашей страны: в 1917 году православные христиане не смогли спасти тонущий корабль российской государственности. Тот же Керенский признался владыке Вениамину, что тогда, в семнадцатом, он недооценил роль Церкви в жизни русского народа. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что накануне революции Православие не определяло образ жизни подавляющего большинства населения, в том числе и крестьянства, что и сделало возможной революцию.

(обратно)

### 28

«Письма Баламута» – произведение знаменитого английского писателя-христианина о том, как старый и опытный бес по имени Баламут обучает начинающего беса Гнусика методам искушения людей. См.: Льюис Клайв Стейплз. Письма Баламута. М., 2009.

(обратно)

### 29

Цит. по: Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 62. Мы рекомендуем прочитать эту книгу всем тем, кто интересуется трагической судьбой русского офицерства, и тем, кто считает приведенные суждения о коммунистах излишне резкими и эмоциональными.

(обратно)

### 30

Лава – боевой порядок и способ тактических действий, применявшийся в казачьих войсках, а до этого в Первой мировой, и введен в нашей Императорской кавалерии. Лава использовалась для ведения разведки местности и сил противника, расстройства его сомкнутых боевых порядков перед атакой конной массы, прикрытия маневра своих войск, преследования противника и выполнения других задач.

(обратно)

### 31

Об этом случае с Ворошиловым см.: Гуль Р.Б. Ворошилов // Ледяной поход. Сборник произведений. М., 1992. С. 229.

(обратно)

### 32

Академические знаки были установлены в 1866 году. Они являются одними из старейших в России нагрудных знаков. По своему значению их можно отнести к знакам отличия, так как знаки давались в награду за окончание высшего военно-учебного заведения.

(обратно)

### 33

И.А. Родионов постоянно творил Иисусову молитву.

(обратно)

### 34

В основу этой главы положены материалы книги «Каппель и каппелевцы», с электронным вариантом которой можно познакомиться на сайте: www.rusk.ru/vst.php?Idar=321703

(обратно)

### 35

Источником, на базе которого описана история обретения останков генерала Каппеля, стал материал Ирины Чудновой, размещенный по адресу: http://www.rusk.ru/st.php?idar=422694

(обратно)

### 36

Комуч – Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания. Антибольшевистское правительство, созданное в июне 1918 г. из членов Учредительного собрания, разогнанного коммунистами. Комуч имел собственные вооруженные силы – Народную армию, в составе которой летом 1918 г. и сражались части Каппеля.

(обратно)

### 37

Об этом более подробно см.: Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 235.

(обратно)

### 38

Быт белогвардейцев, оказавшихся в 20-е годы во Франции, прекрасно описан в серии рассказов Деникина. См.: Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М., 2005.

(обратно)

### 39

Более подробно о Маркове см.: Марков и марковцы. М., 2001. Именно из этой замечательной книги взяты цитаты, посвященные легендарному генералу.

(обратно)

### 40

Когда знакомишься с биографиями белогвардейцев, в молодом и даже юном возрасте вступивших в ряды Белой армии, переживших не одно ранение, то сталкиваешься с удивительным фактом – очень многие из них прожили весьма долгую жизнь, дотянув и до восьмидесяти, а некоторые – даже до девяноста лет, причем, как правило, все эти люди были православными и нравственно цельными.

(обратно)

### 41

Юношей вступил в Добровольческую армию Дмитрий Лехович, проживший долгую жизнь в Америке и написавший книгу о генерале Деникине, – пожалуй, самую интересную из всех, посвященных этому человеку.

(обратно)

### 42

Самурский полк был одним из лучших в Добровольческой армии и состоял из красноармейцев, добровольно перешедших на сторону Добровольческой армии.

(обратно)

### 43

Деникин был честным и прямым человеком, с первых дней революции он мужественно боролся против развала армии и не раз смотрел смерти в лицо, поэтому, надо полагать, был не в силах смириться с тем, что кто-то из офицеров и генералов запятнал свою честь службой у большевиков.

(обратно)

### 44

Об этом см.: Кручинин А.С. «Тот самый тучный алкоголик»? (смерть генерала Май-Маевского) // Родина. 2008. № 3. С. 53–57.)

(обратно)

### 45

Даже в чисто военном плане пассивность донцов, их уездный патриотизм, нежелание освобождать Россию от большевизма обрекли на неудачу поход южнорусских армий на Москву. Об этом с горечью писал сам Деникин.

(обратно)

### Оглавление

- Предисловие
- Колчак
- Деникин
- Врангель
- Каппель[34]
- За веру и отечество
- Вместо эпилога
- Библиография

  Взято из Флибусты, flibusta.net