### Илья Ковалев
Романовы на фронтах Первой мировой

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

### Предисловие

Цель нашего исследования – осветить одну из забытых сторон войны – участие в ней ближайших родственников Императора, князей Романовых. Российская историография до сих пор не уделяла внимания этой теме. Сразу после революции новой властью были приняты меры, предназначенные для дискредитации семейства Романовых. В том числе были выборочно опубликованы дневники Николая II, Александры Федоровны, великого князя Андрея Владимировича, переписка между некоторыми членами Императорской фамилии и т. д. Разумеется, эти издания были политически ангажированы и сопровождались «разъяснительными комментариями». В дальнейшем тема участия в войне членов правящего дома России в советской историографии не поднималась. На современном этапе развития науки вновь стало возможным обратиться к этому вопросу. Однако пока изыскания историков ограничиваются статьёй калининградского краеведа К. Пахалюка «Романовы на фронте в Восточной Пруссии». Знакомство с этой статьёй стало отправной точкой создания этой книги. Помимо исследований стоит отметить ряд публикаций источников, осуществлённых историками в последние годы. С ссылками на них читатель может ознакомиться в Приложении.

Книга основана на документальном материале – воспоминания, письма, донесения, что позволяет читателю проникнуть в атмосферу описываемой эпохи.

Представленная вниманию читателей работа лишь первый шаг в изучении темы – попытка собрать воедино разрозненную информацию и обозначить направления исследования. Это приглашение к разговору о людях и событиях, произошедших сто лет назад. Надеемся, что книга будет интересна любителям истории и привлечёт внимание к истории Первой мировой войны.

Автор выражает искреннюю благодарность людям, оказавшим неоценимую помощь в работе: своим родителям, С. Хребтищеву, А. Хребтищевой, Е. Хребтищеву, К. Окорокову, С. Гуанумену, Г. Шпаку, М. Лямся, Г. Рыковой, Д. Посунько, В. Серопьяну, А. Соловьёвой, Д. Вишневецкой, В. Кошелевой и W. Baetson. Отдельную благодарность автор выражает своему научному руководителю д.и.н. профессору В.Н. Ратушняку.

### Введение

В 1613 г. на российский престол вступил Михаил Фёдорович – первый монарх из династии Романовых. В 1913 г. страна на официальном уровне праздновала 300-летие своей династии. На протяжении трёх веков Россия прошла через множество войн – русский солдат дрался со шведами, турками, персами, кавказцами, наполеоновской «армией двунадесяти языков», в которую вошли представители многих народов Европы, японцами, англичанами и т. д. Однако самое тяжёлое испытание было впереди.

Монархи из династии Романовых уделяли большое внимание развитию вооружённых сил страны и нередко сами возглавляли армии. Так командовал войсками Петр I при Полтаве, Александр I при Аустерлице и т. д. Будучи наследником престола, Александр III командовал Рущукским отрядом во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Великие князья (родственники монарха, не занимающие престол) тоже часто занимали командные должности, например Николай Николаевич Старший был главнокомандующим действующей армией на Балканах во время войны с 1877–1878 гг.

Император всегда являлся главнокомандующим русской армией, однако постепенно это звание становилось формальным – монарх поручал управление армией одному из старших офицеров армии. Каждый наследник престола получал блестящее военное образование и вполне мог командовать войсками. Однако развитие искусства войны, усложнение военной техники и тактики требовало чёткого функционирования транспортной системы и снабжения – одним словом, упорядоченного тыла. Поэтому император концентрировал своё внимание на гражданском управлении, делегируя полномочия главнокомандующего наиболее подходящему офицеру. Именно так обстояло дело во время военных конфликтов XIX в. Только в 1915 г. император Николай II отправился в действующую армию как Главнокомандующий. Этот шаг оценивается неоднозначно. Но если отказаться от предвзятости, то мы увидим два последствия: с одной стороны, отступление армии было остановлено, с другой – неразбериха в тылу спровоцировала революцию. Деятельность последнего императора на высшем военном посту в годы Первой мировой войны слабо освещена и требует отдельного исследования. В этой книге мы рассмотрим участие в войне ближайших родственников царя.

Помимо царя, его жены, детей, матери, брата и сестёр Дом Романовых включал большое количество князей и княжон – потомков императоров Николая I и Александра II. Предвидя быстрое разрастание императорской фамилии и желая избежать экономических трудностей (великие князья получали содержание из удельных земель), равно как и трудностей, связанных с поддержанием престижа (было бы тяжело обеспечить должное исполнение членами рода многочисленных норм и правил), Александр III издал указ, разграничивающий статус потомков русских императоров. Согласно этому указу титул Великого князя или княжны могли носить только дети и внуки царствовавшего императора. Потомки в 4-м поколении получали титул князя крови императорской. К 1916 г. династия насчитывала 30 членов мужского пола.

По сложившейся традиции каждый мужчина из рода Романовых получал военное образование и делал карьеру в одном из родов войск. Однако некоторые князья тяготились воинской службой и отчислялись из действующих частей в Императорскую Свиту. Несмотря на военное образование, некоторые из них посвящали свою жизнь невоенным занятиям. Так, например, великий князь Николай Михайлович был историком и энтомологом, Пётр Михайлович – архитектором, Георгий Михайлович – нумизматом. Ко дню объявления войны князья имели самые разные воинские звания: от корнетов до генералов. Такой разброс объясняется, в первую очередь, разницей в возрасте князей: в 1914 г. были живы 3 поколения Романовых: дяди царя, его двоюродные братья и племянники. 1 августа 1914 г. Германская Империя объявила войну Российской Империи. Началась Первая мировая война.

### Часть 1. На фронте в Восточной Пруссии

Германский план Шлиффена предусматривал молниеносный разгром Франции с последующей переброской всех сил на Восток – против России. Немцы рассчитывали на то, что слабая инфраструктура не позволит русской армии провести мобилизацию быстрее чем за месяц. Однако мобилизацию удалось провести намного быстрее. Русское командование решило нанести удар по Восточной Пруссии, чтобы заставить немцев оттянуть свои войска с Запада и предотвратить разгром Франции.

### Дмитрий Павлович (1891–1942)

Дмитрий Павлович был вторым ребёнком великого князя Павла Александровича и внуком Александра II. Николаю II он приходился двоюродным братом. Его мать, великая княгиня Александра Георгиевна[1], умерла во время родов. Через некоторое время его отец вступил в брак с разведённой О.В. Пистолькорс (урождённой Карлович)[2], за что был лишён чина и выслан из России приказом императора. Дмитрия и его старшую сестру Марию отдали на воспитание в бездетную семью в. кн. Сергея Александровича[3] и Елизаветы Фёдоровны[4]. В 1905 г. в разгар революционного террора Сергей Александрович, занимавший должность московского генерал-губернатора, был убит террористом Каляевым. Елизавета Фёдоровна после гибели супруга целиком посвятила себя духовно-религиозной деятельности. Интересной подробностью является то, что вместе с Сергеем Александровичем могли погибнуть и юные Дмитрий и Мария. В день, на который первоначально было запланировано покушение, они возвращались из церкви в одной карете. Б. Савинков должен был дать отмашку бомбометателям, но, увидев в карете детей, не сделал этого. Позже, в эмиграции он даже хотел через общего знакомого устроить встречу с Марией Павловной, однако муж великой княгини был категорически против этой встречи, и она не состоялась[5]. После успешного покушения на их опекуна брата и сестру на воспитание в свой дом взял сам император. Вскоре Мария Павловна была выдана замуж за шведского принца Вильгельма и надолго уехала из России.

Дмитрий Павлович всегда был любимцем царя и его семьи. В 1912 г. состоялась помолвка Дмитрия Павловича с дочерью императора великой княжной Ольгой Николаевной. Однако помолвка оказалась расстроенной из-за противодействия императрицы Александры Фёдоровны, вызванного антипатией Дмитрия Павловича к Григорию Распутину. Во время Первой мировой войны существовали планы брака между Ольгой Николаевной и румынским принцем, будущим королем Каролем II, однако великая княжна отвергла возможность такого брака. Некоторые исследователи считают, что отказ Ольги был мотивирован тем, что она была по-прежнему предана Дмитрию.

Дмитрий Павлович получил домашнее образование и поступил в престижную Офицерскую кавалерийскую школу. После выпуска в 1911 г. он был зачислен в ряды лейб-гвардии Конного полка. Однако рутинная служба не увлекала молодого князя, и он много времени проводил в путешествиях по Европе и развлечениях. Службе препятствовало и слабое здоровье – как и многие члены Дома Романовых, он страдал от болезней лёгких.

В 1912 г. Дмитрий Павлович отправился на 5-е Олимпийские игры во главе русской команды по конному спорту. Русские спортсмены никаких наград не завоевали, подготовка к играм была ещё полулюбительской, и Россию представляли в основном офицеры-кавалеристы, а не профессиональные спортсмены. Игры проходили в столице Швеции Стокгольме, и Дмитрий Павлович смог встретиться со своей сестрой Марией, жившей там. В течение всей жизни брат и сестра оставались очень близки, а многочисленные злоключения только сплачивали их[6].

В 1913 г. Дмитрий Павлович открыл 1-ю русскую Олимпиаду в Киеве, будучи её председателем. Князь Гавриил Константинович, приглашённый на открытие, так описывал его и поведение великого князя Дмитрия:

«Я поехал с Дмитрием на открытие первой Русской Олимпиады. Оно было очень торжественно и началось с молебствия в присутствии генерала Иванова и киевских властей. После молебна спортивные организации, киевские кадеты и гимназисты проходили перед Дмитрием церемониальным маршем. Предварительно мы с Дмитрием обошли их фронт, и Дмитрий с ними здоровался. Меня очень интересовало, как Дмитрий будет благодарить за прохождение киевских гимназисток. Он вышел из этого трудного положения, сказав им: «Хорошо ходите!»

Дмитрий громко, во всеуслышание объявил об открытии первой Русской Олимпиады. Дмитрию было тогда двадцать два года, но он держал себя как старый и опытный великий князь. Он совсем не стеснялся и чувствовал себя как рыба в воде…

Дмитрий был очень способным человеком и председательствовать на Олимпиаде ему было совсем не трудно. Он свободно разговаривал с посторонними людьми, которых ему представляли»[7].

10 июля 1914 перед самым началом войны великий князь принял участие в императорском смотре на Военном поле в Красном Селе. Тогда многие ещё не верили в возможность войны, и Дмитрий Павлович собирался отправиться в Киев открывать 2-ю Российскую Олимпиаду, однако объявление мобилизации разрушило эти планы[8].

Великая княгиня Мария Павловна вернулась в Россию после расторжения своего брака. Она вспоминает о том, как брат собирался на войну:

«Неизбежность войны стала очевидной. Я страшилась этого, прежде всего опасаясь за Дмитрия. Как только вышел приказ о подготовке мобилизации, я переехала в Петербург, чтобы быть рядом с ним. Мне было невыносимо тяжело видеть его занятым военными приготовлениями, я с почти материнской нежностью смотрела на его мальчишечью фигуру, юное лицо.

Несмотря на энтузиазм, который он разделял вместе со всеми, к тому, что ожидало, он относился крайне ответственно. В его поведении не было никакой бравады. Надо признаться, я еще никогда не видела его столь серьезным. Эти тревожные дни мы проводили вместе, утешая и поддерживая друг друга, наша дружба вновь стала сердечной, как в детские годы. Наши беседы то были исполнены печали, то склонялись к шуткам»[9].

Как и все члены династии, находившиеся в столице, великий князь принял участие в торжественном молебне в Зимнем дворце по случаю объявления войны.

Через несколько дней князь вместе с полком отправился на фронт. Уже 25 июля конная гвардия прибыла на станцию Пильвишки, недалеко от г. Владиславова. Прибыв на фронт, полк начал действовать в составе 1-й гвардейской кавалерийской дивизии под командованием генерала Казнакова, которая, в свою очередь, входила в состав 1-й армии генерала П.К. фон Ренненкампфа. 1-я и 2-я гвардейские кавалерийские дивизии вместе с 1-й Отдельной кавалерийской бригадой входили в состав конной группы генерала Хана Нахичеванского и составляли правый фланг 1-й армии[10].

3 августа конная группа перешла государственную границу с целью обхода северного фланга германской 8-й армии. Соединение должно было пройти к переправам через реку Инстер, форсировать её и двигаться далее в направлении на г. Истенбург. Однако выполнить этот приказ сразу оказалось невозможным – началось наступление немецкой усиленной 1-й пехотной дивизии на г. Эдкунен, и русская конница увязла в затяжном бою. Опоздание с переходом границы в первый день наступления, медленное продвижение с боем 3–4 августа и слишком растянутый маршрут привели к тому, что конница продвинулась лишь наравне с пехотой и обхват частей противника не удался. Причём наступающие в авангарде русские частями оторвались от 1-й отдельной кав. бриг. и 54-й пех. див., которые должны были обеспечивать охрану правого фланга наступления. 4 августа генерал Хан Нахичеванский получил сведения о том, что в г. Пилькаллен находится вражеская 2-я конная дивизия, и приказал атаковать город. При этом конногвардейцы попали под артиллерийский обстрел. Вспоминает офицер кирасирского полка Г. Гоштовт:

«В это время к нам подъехал вольноопределяющийся 3-го эскадрона Мельников, посланный с донесением к командиру полка. Во время разговора с ним, неожиданно бухнуло два артиллерийских выстрела; близко из кустов по другую сторону дороги, показались два огонька, и затем немедленно над нами разорвались две шрапнели; будто горох посыпались кругом пули.

Моя нервная кобыла чуть не опрокинулась от неожиданности. Мы съехали с холма. У Мельникова и Кобзаря были ранены лошади; самих их также легко царапнуло. Карапекину пуля порвала крыло седла. Немцы беглым огнём покрыли холм, где мы только что стояли, предполагая, видимо, на нём наблюдательный пункт.

Я немедленно послал Дервеля с устным донесением о местоположении, до дерзости близко подъехавшего, неприятельского артиллерийского взвода.

Конногвардейцы и пристраивающиеся к ним кавалергарды в рассыпном конном строю пошли в его направлении. Немецкая артиллерия перенесла на них свой огонь. Вынесшийся впереди эскадрона Е.В. Конной Гвардии, великий князь Дмитрий Павлович окутался весь облаком разорвавшейся шрапнели. Его лошадь повалилась на землю. Великий князь вскочил на ноги; – к счастью осколки и пули шрапнели его не задели. Цепи нашего полка также перешли наступление.

Немцы быстро начали отступать. Посланные за ними разъезды сообщили об их спешном отходе по направлению к городу Пилькаллен»[11].

Пилькаллен был взят. 5 августа конный отряд столкнулся с немецкой самокатной ротой 2-й пех. див. 6 августа части получили приказание двигаться к переправе через р. Инстер по направлению на г. Истенбург, однако выполнить этот приказ сразу оказалось невозможно. Противник занял оборону в районе г. Краупишкен, прикрывая подступы к переправе. Именно здесь начался упорный 6-часовой бой, вошедший в историографию как Каушенское сражение.

Каушенское сражение стало наверное самым известным боем русской гвардейской кавалерии в течение Первой мировой войны. Позже, в эмиграции, многие участники боя написали свои воспоминания, в которых зачастую старались не только выразить личные впечатления, но и проанализировать действия русской стороны. Рассмотрим сперва ход боя.

Силы русского конного отряда были эквивалентны четырём германским батальонам, им противостояло 5 немецких батальонов, в составе второй Сводной Ландверной бригады. Однако стоит заметить, что если с русской стороны сражался цвет армии – гвардейские кавалерийские полки (Кавалергардский, Конный, Кирасирский, Гусарский), то ландвер германской армии был «войсками второго сорта»[12]. Сторожевые охранения противника расположились на левом берегу реки Инстер, на участке между Каушен-Наунингкен; одновременно разведчиками было выявлено движение пехотных колонн противника к деревне Краупишкен. Вскоре немцы начали окапываться на восточном берегу реки и разворачивать артиллерию.

Хан Нахичеванский приказал эскадронам спешиться и наступать цепью. Это решение командующего конным отрядом оказалось весьма спорным. Кавалерийские части были плохо подготовлены к ведению длительного боя в пешем строю, эскадроны были ослаблены, так как потребовалось выделить коноводов, следивших за лошадьми. Однако главным упрёком генералу является то, что, спешив кавалеристов, он лишил свои части манёвренного превосходства и повёл их «в лоб» на окопавшихся немцев, что вызвало, по мнению, некоторых военных историков, необоснованно завышенные потери. Сам генерал подвергся критике П.К. фон Ренненкампфа за свою пассивность в течение боя.

В 12 часов дня лейб-гвардии Конно-гренадёрский полк, не доходя до Краупишкена, на берегу р. Эйменис наткнулись на противника. В ответ на огонь конногвардейцев немцы пошли в атаку и начали артиллерийский обстрел. В бой включился авангард 2-й гвард. кав. дивизии, и немцы заняли оборонительные позиции возле дер. Каушен. Русские же части расположились у дер. Опелишкен. Вскоре туда подтянулись и основные силы русских войск. Завязалась артиллерийская дуэль, в ходе которой батарея под командованием полковника А.Е. Арсеньева заставила замолчать немецких артиллеристов.

В 13 ч. 30 мин. части Сводной Кавалерийской дивизии попытались охватить неприятеля с правого фланга, однако безуспешно, и вскоре эти подразделения тоже спешились. В это время на центральном участке боя в атаку пошли части кавалергардов. Наступая в пешем строю, они несли огромные потери от огня окопавшихся немецких пехотинцев и их артиллерии, которая снова открыла огонь. Однако на этот раз батарея полковника кн. Эристова принудила их к молчанию.

Ещё одна попытка опрокинуть немецкие части лобовым ударом была предпринята ген. Долгоруковым, который лично повёл русские войска в атаку. Немецкий огонь оказался столь убийственным, что эта атака, как и предыдущие, не увенчалась успехом. Более того, немцы перешли в контрнаступление, пытаясь охватить левый фланг русских частей. Командующий германскими частями полковник фон Люпин получил сведения (оказавшиеся ложными), что ему на выручку идёт 1-я кавалерийская дивизия, и задействовал все свои резервы, однако контрнаступление было отражено выдвижением лейб-гусар.

Около 15 часов генерал П.П. Скоропадский послал на выручку кавалергардам Конный полк, в рядах которого находился великий князь Дмитрий Павлович, и обеспечил его поддержкой 4-й батареи.

Наконец инициатива была перехвачена русскими войсками. Перелом в сражении вызвала конная атака эскадрона ротмистра П.Н. Врангеля на немецкую батарею у д. Каушен. Несмотря на большие потери, Врангелю удалось смять немцев и захватить два орудия, что дало русским войскам возможность наступать почти беспрепятственно. Фон Люпин отдал приказ отходить.

Князь Дмитрий Павлович во время Каушенского боя исполнял обязанности ординарца: передавал донесения командующего Хана Нахичеванского младшим командирам и доставлял в штаб ориентировки с поля боя. По воспоминаниям Г. Гоштовта, это была опасная задача, так как вестовой был желаемой целью для немецких стрелков и князь находился под обстрелом.

Победа досталась дорогой ценой – 81 человек убитыми, 293 ранеными, 22 пропавшими без вести и огромный расход боеприпасов. Германцы лишились 66 человек убитыми, 122 ранеными и 30 пленными, а также 2 орудий и 4 зарядных ящиков[13].

Современный историк К. Пахалюк так оценивает результаты сражения:

«Позднее генерал П.К. фон Ренненкампф дал отрицательную оценку действиям кавалерии, в особенности генерала Бельгарда, которому вменялось то, что он не задействовал всю артиллерию. Сам Хан Нахичеванский в ход боя практически не вмешивался, если не считать приказы по корпусу на этот день, запрет на выдвижение из резерва кирасирской бригады, а также приказ об отступлении. Не лучшим образом показали себя и другие командиры, которые не смогли использовать маневренное преимущество. На руку нам сыграло общее превосходство в артиллерии. Да и противостояли гвардейцам лишь ландверные части, т. е. состоящие из запасников и достаточно сильно уступающие по выучке элитным кавалерийским частям. Недостаток профессионализма пришлось восполнять героизмом. Не забудем, что это вообще первый крупный бой и с психологической точки зрения он был самым тяжелым для необстрелянных солдат и офицеров. Стоит добавить, что в Первую мировую войну крупные конные соединения во всех армиях не оправдали возложенных на них надежд. Более того, конные атаки на окопавшуюся пехоту были малоэффективны практически на всех фронтах, и здесь кавалерия Нахичеванского не стала исключением»[14].

Вскоре в г. Гумбиннен прибыла со своим лазаретом великая княгиня Мария Павловна. Так она описывает встречу с братом, первую, после ухода князя на войну:

«Дмитрий и Иоанн, муж Елены, каким-то образом узнав о нашем прибытии в Гумбиннен, приехали на автомобиле и застали нас за осмотром домов. Я не надеялась так скоро увидеть Дмитрия и была безмерно рада. Однако нельзя было не заметить, что он не вполне разделял мои чувства. Ему довелось пережить многое, он выглядел печальным и усталым и не одобрял мое присутствие так близко от места боев»[15].

В это время Дмитрий Павлович уже исполнял обязанности офицера связи в штабе генерала П.К. фон Ренненкампфа, расположенном в г. Истенбурге. Туда же был переведён и госпиталь великой княгини. Именно там через месяц после Каушенского сражения Дмитрий Павлович был награждён Орденом Св. Георгия 4-й степени. Мария Павловна так описала этот эпизод в своих мемуарах:

«Особенно памятен мне тот день, когда в госпитале неожиданно появился генерал Ренненкампф в сопровождении Дмитрия и штабных офицеров. Это случилось во время ужина. Бакенбарды у командующего были расчесаны, талия туго перетянута поясом. Весь персонал в спешке поднялся из-за стола по причине внезапного визита.

Генерал явно нервничал. Взяв маленькую коробочку из рук одного из офицеров, он повернулся к Дмитрию и с кратким поздравлением наградил моего брата Георгиевским крестом, приколов его ему на грудь больничной булавкой. Этот орден брат получил за Каушенское сражение. Генерал счел, что мне будет приятно присутствовать при награждении, и он был прав. Я была счастлива и несказанно горда.

Только тогда я узнала, что мой брат помимо участия в кавалерийской атаке, когда была захвачена целая батарея, спас жизнь раненому младшему офицеру. Он соскочил с коня, вынес раненого с поля боя, а потом снова присоединился к своему эскадрону»[16].

Однако сведения о том, что Дмитрий Павлович во время боя спас другого конногвардейца, вызывают некоторые сомнение. Ни в одном источнике, кроме вышеупомянутого, не сообщается ни о чём подобном. В воспоминаниях участников боя имя великого князя упоминается, но только как офицера связи, доставлявшего сведения с передовой командиру. И, наконец, Высочайший приказ о награждении от 13 октября 1914 гласил:

«Состоя в бою 6-го августа под Краупишкеном ординарцем у начальника конного отряда, в самый разгар боя, с явной опасностью для жизни, доставил верные сведения о неприятеле, вследствие чего были приняты меры, увенчавшиеся полным успехом»[17].

Возможно великая княгиня была неверно информирована кем-то, кто приукрасил подвиг её брата, чтобы сделать ей приятное. С другой стороны, вполне возможно, что этот эпизод действительно имел место.

То, что великий князь был специально награждён в присутствии сестры, а также его перевод в штаб П.К. фон Ренненкампфа, некоторые исследователи объясняют желанием генерала создать себе своеобразное «великокняжеское лобби» при дворе. Оно вскоре могло пригодиться – после катастрофы армии генерала Самсонова началось расследование деятельности и Ренненкампфа. Великий князь Андрей Владимирович в своём дневнике резюмировал выдвигавшиеся против генерала обвинения и роль Дмитрия Павловича в этом деле, исходя из слов князя Енгалычева:

«Назначили Пантелеева расследовать Самсоновское дело и в связи с этим – и Ренненкампфа. Ну что он понимает в военном деле? Ровно ничего. Откомандовал Семеновским полком, а потом командовал корпусом жандармов. Ну, и в результате, несмотря на массу улик против Ренненкампфа, он в докладе все улики смазал. А между тем многие командиры батарей показали, что они получали приказание в Восточной Пруссии во время боев по таким-то участкам не стрелять, и при расследовании оказывалось, что эти участки принадлежали родственникам Ренненкампфа. У управляющих некоторыми имениями были найдены за подписью Ренненкампфа охранные листы, чтоб наши войска не трогали бы ничего. И эти поместья также принадлежали Ренненкампфу. Кроме того, из Германии были получены сведения, что немцы очень интересовались его денежными делами. Все это невольно уже характеризует Ренненкампфа, и у военного министра Сухомлинова уже собран целый том с обвинительными документами.

Теперь разобрать это дело поручено генерал-адъютанту Баранову. Это человек глубоко порядочный и, конечно, доведет дело до конца. Но долгое время Государь верить не хотел. Я ему неоднократно говорил, но он все как-то уклонялся и сомневался в правде. В этом много виноват кн. Орлов, который был в переписке с кн. Белосельским, а последний состоял при Ренненкампфе и не командовал своей бригадой, которая входила в состав той же армии. Белосельский сильно поддерживал Ренненкампфа… и Андрюша Шувалов. Я ему однажды говорил: «Что Вы делаете, Россию губите, защищая такого генерала». На это Шувалов мне ответил, что Ренненкампф ему однажды в жизни помог, и он считает своим долгом и его теперь выручать. Я ему сказал, что это не причина и интересы государства должны быть выше личных чувств.

Орлов тоже не прав. Он пользовался, кроме того, частными агентами, с которыми сносился жандармским шифром, и, конечно, сведения, добытые таким путем, не могут быть всегда очень чисты.

А надо быть очень осторожным с Государем. Так легко в его глазах очернить кого бы то ни было, и даже ежели он и не поверит, то все же остается немного. И ежели нет точных данных, о ком бы то ни было лучше не говорить как плохое, так и хорошее. Но ежели есть точные сведения, то надо говорить всю правду. Это долг каждого перед своим Государем.

Ну вот, как я говорил, Государь долго не верил мне, а я его довольно часто видел, когда был начальником штаба в 6-й армии в Петрограде. Государь очень интересовался делами войны, и никто его не держал в курсе дела. Я ездил к нему рано утром, никто не знал об этом.

Однажды я нашел большую перемену в Государе. Он мне сам стал говорить про Ренненкампфа, обвиняя его. Оказывается, у него был до этого в. кн. Дмитрий Павлович и имел четырехчасовой доклад у него. Дмитрий Павлович хорошо знал детали всего этого дела, и его доклад сильно повлиял на Государя.

Я лично думаю, что Ренненкампф один виноват во всем этом деле. Жилинский гораздо меньше, хотя верховный главнокомандующий мне сказал, что, не зная я Жилинского на прежней службе, – я бы даже заподозрил его в высшей измене. Этот вопрос, конечно, трудно решить»[18].

После отрешения генерала Ренненкампфа от должности, Дмитрий Павлович был переведён в Ставку Верховного Главнокомандующего, чьи обязанности тогда исполнял великий князь Николай Николаевич. По служебным обязанностям князь часто ездил в Петроград с поручениями от Ставки. Дневник Николая II содержит записи о посещении его Дмитрием Павловичем в ходе этих поездок, например:

«1914-го сентября. Воскресенье.

До 10 час. ко мне приехал Алек и задержал, так что опоздали значительно к обедне. Завтракал Дмитрий Павлович, приехавший из армии с поручениями от Николаши. Так приятно было увидеть его и с Георгиевским крестом на груди. Полтора часа посидел с ним и поговорил о многом. Погулял с Аликс и детьми. После чая принял – капитана Лазарева Л.-Гв. Кексгольмского полка, кот. ездил в армию узнать о подробностях почти полной гибели полка. Вечером долго ждали приезда Григория. Долго потом посидели с ним»[19].

Служба в Ставке для Дмитрия Павловича проходила спокойно, пока, после отступления 1915 г., император не решил принять обязанности Верховного Главнокомандующего. Протопресвитер армии и флота о. Г. Шавельский вспоминал:

«В Ставке в это время находился великий князь Дмитрий Павлович. Он был временно прикомандирован к Штабу. Прямой, честный и достаточно толковый, он считался любимцем Государя, имевшим большое влияние на последнего. Не знаю, каковы были раньше отношения Дмитрия Павловича к великому князю Николаю Николаевичу, но теперь они отличались большою задушевностью. Первый относился к последнему с большим уважением и почтительной предупредительностью; второй проявлял в отношении первого отеческую заботливость и трогательную привязанность. Увольнение Верховного потрясло великого князя Дмитрия Павловича больше, чем самого уволенного. Дмитрий Павлович бросился, было, к Николаю Николаевичу с просьбой немедленно отпустить его в Петроград, чтобы он мог настаивать перед Государем об отмене его решения.

Великий князь Николай Николаевич не разрешил ему поездку, считая затевавшееся им поступком, противным воинской дисциплине: великий князь Дмитрий Павлович офицер, а офицер не имеет права мешаться в подобные дела. Дмитрий Павлович решил, однако, добиться своего. Через несколько дней великий князь Николай Николаевич получил телеграмму от Императрицы Марии Феодоровны. Не объясняя причины, Императрица просила отпустить Дмитрия Павловича в Петербург на некоторое время. Верховный не мог отказать в просьбе. Напутствуемый благопожеланиями всей Ставки, великий князь Дмитрий Павлович отбыл в столицу. Перед его отъездом в его помещении (в гостинице) состоялось небольшое совещание, в котором кроме него, участвовали я, генерал Крупенский и Петрово-Соловово.

…

22 или 23 августа вернулся из Петрограда великий князь Дмитрий Павлович. При встрече со мной он сообщил мне, что был принят Государем и очень долго беседовал с ним, умоляя его отказаться от принятого решения. Государь сказал ему: «Будь спокоен! Я поступлю так, как подскажет мне моя совесть». В неопределенном ответе Государя Дмитрий Павлович усматривал некоторую возможность поворота дела в пользу великого князя Николая Николаевича.

…

Когда я снова встретился с великим князем Дмитрием Павловичем, он без всякого стеснения начал возмущаться поступком Государя, обещавшего ему обдумать Дело и поступить по совести.

– Я пойду к нему и выскажу всё, что накипело на Душе. Пусть делает со мной всё, что хочет. Пусть лишит меня мундира, сошлет в ссылку, но я это сделаю, – горячился Дмитрий Павлович.

Я старался успокоить его и удержать от такого шага»[20].

Великая княгиня Мария Павловна так описывала отношения между кузенами в то время:

«В то время император все еще относился к Дмитрию как к родному сыну; Дмитрий был всегда желанным гостем в Царском Селе, и император с удовольствием беседовал с ним. Однако на этот раз Дмитрию пришлось неоднократно звонить из Петрограда в Царское Село, прежде чем император согласился принять его. Раньше такого никогда не было. В конце концов император пригласил его на обед, а потом предложил сыграть в бильярд. Тогда Дмитрий, выбрав благоприятный момент, перешел к цели своего визита. Он прекрасно понимал, какую берет на себя ответственность, но чувствовал, что должен высказать монарху не только свое личное мнение, но и мнение большинства – как на фронте, так и в тылу. Он не задумывался о том, какие последствия может иметь эта откровенность для него лично.

Разговор был трудным для обоих. Император внимательно слушал доводы моего брата, не проявляя ни тени раздражения. Сначала он изредка отвечал, потом слушал молча.

По-видимому, он ясно представлял, какому риску подвергается, принимая на себя командование; но, получив подтверждение своих страхов, он, судя по всему, заколебался. К концу разговора Дмитрий был уверен, что добился своего: убедил императора, и теперь все будет хорошо. Государь не только не выразил недовольства, но и поблагодарил Дмитрия за преданность и откровенность. Прежде чем вернуться на половину императрицы, мужчины, тронутые разговором почти до слез, молча обнялись. Рассказывая потом об этом эпизоде, Дмитрий говорил, что они никогда прежде не были так близки. В тот вечер он вышел из Александровского дворца с чувством радостного и глубокого удовлетворения.

Два дня спустя император принял на себя командование армией; и Дмитрий, который все еще находился в Петрограде, узнал об этом из газет…

…Дмитрия вызвали в штаб и назначили адъютантом императора. Примерно в то же время в Москве проходил съезд земства и городских советов – организаций с множеством ответвлений. Съезд принял политическую резолюцию, в которой в достаточно деликатной форме говорилось о трудностях, которые испытывает Россия, и об отсутствии тесного контакта между правительством и народом. В ней подчеркивалась необходимость принятия срочных мер – прежде всего назначение кабинета министров, который будет пользоваться доверием народа, и новый созыв Думы.

Император написал резкую телеграмму, отказываясь принять делегацию с этой резолюцией. Он передал ее лично Дмитрию и приказал отправить. Дмитрий, зная содержание телеграммы, не отправил ее. Он понимал, что необоснованная вспышка императора вызовет слишком серьезные последствия.

На этот раз дерзость брата не прошла безнаказанно. Его вместе с адъютантом Дрентельном, с которым он советовался, на время перевели из главного штаба. Делегацию Земгора не приняли. С той поры развязалась более или менее открытая война между царем и здравомыслящей частью населения»[21].

Изменение положения великого князя при дворе отметил и Г. Шавельский:

«Прежний любимец Государя великий князь Дмитрий Павлович после ухода великого князя Николая Николаевича отошел на второй план. Отношения между ним и Государем стали сухо формальными»[22].

Неудовольствие императора сразу же отразилось и на отношении персонала Ставки к великому князю. М. Лемке писал в своём дневнике:

«Сегодня у нас завтракал вел. кн. Дмитрий Павлович… Он вошел, когда мы все уже сидели. Алексеев, как и все, встал, но не пошел навстречу, а лишь немного отделился от своего места. Дмитрий Павлович поздоровался кое с кем и, видя, что за ним не бегают, спросил: «А где мне сесть?» – «Вот здесь место, ваше высочество»… Ну, конечно, Алексееву не место в тонко воспитанной свите… Князь был очень любезен со священником Шавельским, приходя и уходя целовал его руку, и «мило», хотя и коротко, беседовал с ним. Он близок со светл. кн. Карлом Павловичем Ливеном, старшим лейтенантом военно-морского управления»[23].

Императрица Александра Фёдоровна заняла ещё более резкую позицию по отношению к молодому князю, что отразилось в её письмах к императору:

«…Мы говорили с ним[24] о Дмитрии – не повторяй ему этого, это его ужасно мучает, и он очень недоволен тем, что тот навсегда застрял в ставке, и находит, что он ни за что не должен оставаться там, так как это вредно для него, портит его, и он чувствует себя там очень важной персоной. Павел очень недоволен, что он теперь приехал, и огорчен тем, что ты не осадил его раньше, вместо того, чтобы позволять ему вмешиваться в дела, которых он совсем не понимает… Не думаешь ли ты отослать Дмитрия обратно в полк? Не позволяй ему слоняться без дела. Это для него прямо гибельно. Он ни на что не будет годен, если характер его не исправится на войне. Он был на фронте всего лишь один или два месяца…»[25].

В Ставке служебные обязанности оставляли много свободного времени. Так, например, Белевская, жившая в Могилёве, в период пребывания там Ставки, вспоминала в своих мемуарах такую анекдотичную ситуацию: «Молодые князья в Могилеве не скучали. Местные дамы делали все от них зависящее, чтобы скрасить досуг высоких гостей и доставить им всяческие удовольствия. На этой почве было немало курьезов.

Об одном из таких мне рассказывал осчастливленный папаша, могилевский полицмейстер. Его разбитная молоденькая дочка пленила одного из молодых князей. Кроме величайшей гордости вся семья ничего не испытывала, но раз полицмейстер был поставлен в довольно глупое положение и не знал, как из него выйти. Рано утром, когда он еще спокойно почивал со своей супругой, он услышал в гостиной какие-то шорохи и стуки. Думая, что это воры, наскоро, в ночных туфлях, и в костюме камергера, но без мундира и орденов, с револьвером в руке он открыл дверь в гостиную и замер… В кресле сидел один из молодых великих князей и перелистывал его старые альбомы. Увидев у себя в гостиной в столь ранний час высокого посетителя, бедный полицмейстер не знал, встать ли ему во фронт или же, на правах строгого папаши, спросить вел. князя о причинах столь раннего визита. Он предпочел третий выход: закрыл дверь и не проявил излишнего любопытства»[26] (конечно, имя великого князя не названо, однако Дмитрий Павлович пользовался в обществе репутацией сердцееда, и можно с большой уверенностью утверждать, что именно он и был героем этой истории).

В июне 1915 г. великий князь сломал ногу, и некоторое время лечился в Царском Селе[27]. Одно время предполагалось поручить Дмитрию командовать сотней в каком-нибудь казачьем полку, однако это назначение так и не было претворено в жизнь[28].

Зимой 1916 г. Дмитрий Павлович вместе с князем Феликсом Юсуповым и правым политиком Государственной Думы Пуришкевичем организовали убийство Г. Распутина, протеже императрицы Александры Фёдоровны, которого общественное мнение обвиняло в измене, дурном влиянии на императора и разврате. Как только об убийстве стало известно, Дмитрий Павлович был подвергнут домашнему аресту. Предполагалось, что он будет выслан на персидский фронт в отряд генерала Баратова. Другие члены дома Романовых, бывшие в это время в Петрограде, написали письмо императору с просьбой облегчить участь их родственника[29], однако Николай II остался непреклонен. Письмо вернулось с резолюцией:

«Никому не дано право заниматься убийством; знаю, что совесть многим не дает покоя, т. к. не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне»[30].

Великий князь отправился в Персию.

К началу Первой мировой войны Персия, формально остававшаяся независимым государством, была разделена на сферы влияния Россией и Великобританией. Важное стратегическое положение Персии, большие залежи местной нефти, близость русско-турецкого фронта и активизировавшаяся деятельность немецкой разведки и прогерманских элементов обусловили необходимость ввода в Персию войск Антанты. Уже в январе 1915 г. русские части, состоявшие из казаков и армянских добровольцев, выдвинулись к Тебризу, чтобы помешать наступлению германо-турецких войск, стремившихся прорваться к Азербайджану. Началось противостояние, продолжавшееся до самого конца войны[31].

О приезде и пребывании великого князя на персидском фронте оставил воспоминания А.Г. Емельянов:

«Автомобили подкатили как-то внезапно. Группа блестящих военных стояла у питательного пункта Земского союза. Я никогда не видел великого князя и наугад подошёл к высокому стройному молодому офицеру с погонами штабс-ротмистра и аксельбантами. Я угадал.

– А Вы давно в Персии? А откуда Вы? А работы много? – он засыпал меня вопросами.

– Из Москвы? Ведь я тоже москвич. Какая чудная Москва! Как я люблю её – ведь я прожил там моё детство!

Мы осмотрели приёмный покой с больными. Солдаты знали, что должен приехать двоюродный брат царя, а потому все прибрались и подтянулись. Осмотрели питательный пункт и кухню, пробовали борщ. Произвели переполох в ночлежке – огромном караван-сарае. На нарах лежали и сидели проходящие солдаты; при крике «Смирно!» сорвались со своих мест и застыли с каменными лицами, глядя на блестящую группу посетивших их гостей.

Великий князь с интересом об условиях жизни и работы в Персии, о климате, о болезнях, о нашей организации. В Менджиле, как всегда, дул ветер, день был холодный, и потому все скоро замёрзли.

Пошли греться и завтракать.

Я приветствовал гостя и в ответ услыхал хорошие слова о Земском союзе, который на всех фронтах необъятной русской армии разделяет с ней тяготы войны…

…Несомненно он был красив, великий князь. А глаза у него были голубые или голубовато-серые и печально улыбались. Он был взвинчен и нервничал. Спутники его были – генерал Лайминг, воспитатель и полковник граф Кутайсов.

Лайминга любил Дмитрий Павлович, а Кутайсова – нет.

Родные великого князя просили генерала Лайминга сопровождать своего питомца в ссылку…

…Флигель-адъютанта Кутайсова послали царь и царица в качестве лица, наблюдающего за великим князем. Кутайсов должен был доносить в Петербург о поведении сосланного и о об условиях его жизни.

– Как тяжело, как неприятно и ложно моё положение. Быть тюремщиком! И у кого? Ведь Вы же видите, какой он благородный и чистый. Как страдал отец! Но, правда, он умолял и просил его сказать… Слава Богу, слава Богу, на нём нет крови. Он участвовал, но не убивал…

…Штаб Корпуса находился впереди. Далеко за Казвином. Великий князь ехал в штаб и на позиции. Казаки угощали его на остановках дастарханами, «алой-вердой», лезгинкой, музыкой, джигитовкой и даже… фейерверками. Это не был походный атаман, но казаки «распоясались» в искреннем казачьем гостеприимстве…»[32]

Приезд опального князя вызвал повышенный интерес офицеров. Генерал Баратов устроил приветственный ужин, на котором резко проявилась оппозиционность офицеров и их недоверие к тылу и правительству.

Дмитрий Павлович числился прикомандированным к штабу корпуса и находился в личном распоряжении генерала Баратова. Судя по всему, в боевых действиях в Персии великий князь участие не принимал.

Ниже приведены письма, отправленные Дмитрием Павловичем своему отцу великому князю Павлу Александровичу. Письма освещают подробности пребывания великого князя в Персии[33].

### Письма

Казвин, Персия. 14 января 1917 г.

Дорогой мой папа, мой милый друг. Через два, три дня уезжает Георгий Михайлович Лайминг. Так как до того времени я вряд ли получу твоё письмо, то я и решил его не ждать, а воспользоваться случаем и послать моё послание таким важным способом, не боясь перлюстрации. Плана особенного для этого письма у меня нет, а буду писать, как думается.

Вот уже 2 недели, что я на персидской территории. Приехал сюда 31 декабря. Сначала и в особенности в пути было несказанно тяжело. Казалось что я действительно еду на край света. На четвёртые сутки доехал лишь до Баку. А там ещё 16 часов через море только для того, чтобы достичь Персии. В Энзели (Персидский порт) встретил меня от имени ген. Баратова ген. Шах-Назаров. Очень милый и доброжелательный старик. Нам предстояло сделать 300 вёрст на автомобиле по шоссе. Эта дорога русская, называется Энзели-Тегеранской, но имеет несколько веток, например, почти до занятого теперь турками города Камадана.

Так как физически невозможно проехать 300 вёрст между Энзели и штабом Баратова, в один день или в один раз – пришлось остановиться ночевать в местечке Менжим. Там, на питательном пункте Земского Союза мне и моим спутникам было приготовлено помещение. Дома персидские не подлежат описанию. Они построены все из простой глины (не кирпич), перемешанной с соломой. Скорее имеет вид – навоза, чем строительного материала. Потом, ввиду страшного летнего зноя (до 65 Реомюра), у персов двери нет, а просто зияющая дырка, и окон тоже не полагается – просто сплошная стенка. Уже русскими руками, в тех постройках, в которых живут войска или расположены разные учреждения, – пробиты маленькие окна и поставлены поганые печи, которые топятся тёртым и прессованным верблюжьим навозом. Можешь себе представить, какой прекрасный воздух.

Климат тут странный. Днём, когда выходит солнце, всё размякает и тогда тепло, градусов 8–10. Зато после заката делается страшно холодно. Т. е. температура и не такая низкая, но как-то пронизывающе. Горы все покрыты, конечно, густым снегом.

Что касается природы, то она страшно однообразна. Ещё в Энзели (около моря) много растительности, но чем больше уходишь в горы – растительности делается меньше, и, наконец, остаются одни лишь жёлто-серого цвета холмы, скалы и горы. Мне кажется, что на Луне такая Богом проклятая природа. Даже селения персов не вносят разнообразия в общую однотонную картину, ибо, как я уже сказал – селения эти построены из смеси глины, соломы и верблюжьего помёта. Что у персов удивительно, это их водоснабжение. Они проводят её куда угодно при помощи канав. Рисовых полей очень много. Это главный рассадник лихорадок.

Теперь, после краткого описания персидской природы, я вернусь снова к моей поездке. Значит, я уже сказал, что ночевать мы остались в Менжим. Приблизительно 100 вёрст от Энзели. На следующий день поехали дальше. Путь лежал прямо через горы. Мы долго подымались по страшно извилистому шоссе и, наконец, добрались до перевала (Куинский 660 саж.). Там дул феноменальный ветер и было просто холодно. Ещё вёрст 50, и мы доехали до города Казвина. Он отстоит приблизительно в 100 верстах от Менжим и значит, в 200 от моря или от Энзели.

В Казвине меня приветствовал Баратов. Произвёл он на меня тогда самое лучшее и даже трогательное впечатление. Он был весь только и занят мыслью, как лучше меня устроить, как бы мне угодить. Теперь уже прошло две недели с тех пор, и я, конечно, успел уже оглядеться. Баратов, действительно, трогательно заботится обо мне, но он осетин, кавказец. Не лишён хитрости в большой дозе и, мне кажется, даже и фальши.

Здесь в Казвине мне был официально предложен большой завтрак. Баратов, а это его слабость, говорил много трогательных «спичей». Тут уже раздавались кавказские песни застольные и аллаверды вовсю. Кормили кавказскими блюдами: шашлык, лю-лю кебаб (котлеты на вертеле с чесноком), чакок-били и тому подобными неудобоваримыми яствами с самыми дикими названиями. Завтрак затянулся до 4 дня – с чаем (всё это происходило 31 декабря). Когда встали со стола, то сели в моторы и отправились дальше. Предстояло сделать ещё вёрст 115 до деревни Аве, где и стоит штаб 1-го Кавказского кавалерийского корпуса генерала Баратова.

Добрались мы лишь около 9 1/2 часов вечера. Поместили меня в персидском доме такого описания, как я уже приводил. Но стараниями штаба, мне единственную комнату этого дома привели, насколько возможно, в уютный вид. Обтянули холстом, кое-где нацепили ковры, а пол покрыли соломенным матом (как в конюшнях). Повторяю, что мои новые товарищи приложили всё старание, чтобы устроить меня получше. Так что мне жаловаться было невозможно, в особенности им – офицерам штаба. Но, конечно, условия жизни в этих персидских домах очень трудны. Я думаю, я там и простудился. Ибо до вчерашнего дня я чувствовал себя омерзительно. Что-то вроде лихорадки. Да это вполне понятно. В комнате стоит маленькая печь. Ночью страшно холодно. Значит, приходится её натапливать до отказа, а утром снова холодно. Потом от соломенного мата идёт феноменальная пыль – сильно раздражающая горло.

По счастью ген. Баратов переводит штаб в Казвин. Теперь он с Янушкевичем в Тегеране, и я живу в Казвине в европейском доме – Собрании Энзели-Тегеранской дороги. Сюда именно и перейдёт числа 20 наш штаб. Ну здесь, конечно, условия совсем иные и несравнимые с Аве. Потом, кроме всего прошедшего, в Аве мне трудно дышать ужасно. Там 6400 ф. высоты, и это даёт себя чувствовать.

Бумаги мало, продолжаю на других листах.

По приезде 31 декабря в 9 1/2 ч. ночи в Аве, мне дали немного отдохнуть, а потом мы собрались в столовой штаба для встречи Нового года. Столовая эта устроена просто в кибитке. Но в ней тепло и не дует.

Перед началом ужина, был отслужен краткий молебен с провозглашением многолетия.

Теперь, повторяю, дорогой мой, мне уже много лучше. Человек такое животное – ко всему привыкает.

Но тогда, ночью 31 декабря, после того что мы проехали более 300 вёрст на автомобиле, то по солнцу, то по снегу со страшным ветром, среди совершенно мне незнакомых людей, встречать Новый год и молиться, слыша слова молебна, было страшно трудно. Много, очень много надо было нравственной силы, чтобы остаться спокойным и не расплакаться, как маленькому ребёнку. Пожалуй, первые два дня в поезде и эта встреча Нового года, самые трудные минуты моего изгнания.

Ах, как горячо молились. Боже, как хочется, чтобы 17 год для России был бы светлым и радостным.

Ведь говорят же «Велик Бог земли русской». Он видит всё. Он знает, что кто бы ни сделал это дело (убийство Распутина), эти люди искренно, горячо, страстно любят Россию, свою Родину. Люди эти, любя Россию, горячо преданы своему Государю. Ведь такое положение вещей долго продолжаться не могло. Ведь во время такого страшного испытания, такого ужасающего напряжения, каковым является эта война для России, она, наша родина, не могла быть управляема ставленниками по безграмотным запискам какого-то конокрада, грязного и распутного мужика. Пора было очнуться от этого кошмара, пора было увидеть луч чистого света.

Теперь, дорогой друг, должен тебе привести несколько картинок из нашей жизни, и тогда тебе будет вполне ясна вся обстановка.

Много было обедов, и официальных и просто дружеских. За этими обедами всегда говорились речи. Речи эти граничили с политическими. Т. е. другими словами, кто более открыто, кто посдержаннее, радовались известному событию. Конечно, имена не назывались. Причина радости была всегда скрыта, но, повторяю, речи эти были почти патриотическими. Моё пребывание здесь всех убедило, – и это видно, – что я замешан «в этом деле».

Что же касается личного моего состояния, нравственного и физического, то я уже немного это описал. Только вчера я лучше себя почувствовал. Противная простуда не покидала меня. Нравственно я теперь успокоился. Только дальность от дома, вот главная причина неприятностей. Письма почтой идут почти 2 недели. Новости из России приходят из газет лишь на 10 день. Иногда находит феноменальная тоска по дорогим мне. По тебе, родной. Много я бы дал, чтобы увидеть тебя. Но в общем жить можно. Как я тебе телеграфировал, большой компанией было мне найти то трогательное к себе отношение, которое я тут встретил у новых товарищей. Бог поможет мне!

Ну, а теперь родной – прощай. До следующего письма. Не забывай совсем меня в далёкой Персии. Обними мамочку – бибишек. Крепко любящий тебя.

Дмитрий.

Покажи письмо Марии. Скажи ей, что я часто о ней думаю и не забуду трогательное её отношение ко мне в трудные минуты. Крепко её и ещё раз тебя целую. Любящий тебя «изгнанник».

Казвин, Персия, 7 февраля 1917 г.

Мой дорогой папа.

Спасибо, милый, за письмо твоё. Мне так приятно слышать о Вас всех, мне дорогих и близких.

Тетя Михен прислала мне копию письма, которое семейство написало! И странную на этом письме резолюцию. Действительно, резолюция вполне неожиданная. Фраза «никому не позволено заниматься убийствами» как-то ставит семейство в положение шайки преступников, занимающихся разбоем и грабежами на большой дороге.

Потом вполне согласен с тобою, что крайне странно было писать тебе и Марии ласковые записки. По-видимому, они строго различают Вас от меня! Да! Видно, что в Александровском дворце раздражение большое ещё. И потому моё личное впечатление, что надо теперь всем временно успокоиться и больше ни о чём не просить. Я боюсь, что такими просьбами и записками делу не поможешь, а только будет хуже раздражать. А между тем пока мне здесь не так плохо. Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что поступки Александровского дворца иногда лишены логики. И, зная это, я опасаюсь, что, если теперь, пока раздражение не улеглось, просить и чего-то добиваться по отношению ко мне, это приведёт лишь к тому, что «там» скажут: «Ах, ему плохо в Персии, – не угодно ли в Сибирь», назло тебе и всей семье.

Поэтому я лично советую и даже прошу придерживаться выжидательной политики и ровно ничего до поры до времени не предпринимать. Уверен, что так лучше и что ты меня поймёшь.

Как я писал мамочке, дело Марианны меня возмутило как по обстановке, так и потому, что Протопопов ей говорил, – какая удивительная наглость! Теперь поговорю о себе. Здоровье моё отлично. Да и не удивительно, ибо погода тут прекрасная. Днём тепло, как бывает в Петрограде лишь в конце апреля. Я очень много выхожу, много катаюсь верхом на чудном жеребце-текинце(подарок мне одного богатого перса), успел уж загореть, как летом. Настроение моё очень спокойное и тихое. Я, папа мой милый, твёрдо верю, что милость Божия ни меня, ни Вас, дорогие мои, не оставит. Мысль о том, что будущее будет, должно быть светлым, сильно поддерживает меня. Всё обойдётся. А что бы ни было, – ты правду знаешь! Ты знаешь также, что сын твой чист от липких пятен крови. Совесть его прозрачна, и любовь к тебе сильная и большая. Ну а ты, дорогой, что поделываешь, как здоровье? Как настроение? Судя по письму, оно неважно. Ах, как мне хотелось бы издали тебе прислать немного тепла из Персии, недаром названной страной льва и солнца! Мне хотелось бы узнать, что ты не слишком грустишь, что твоё настроение не слишком подавленное. Ничего, родной, ничего, мой милый друг. Будь спокоен. А мне Бог помогает. Я сознательно гоню от себя мысли о Вас всех, мысли о том, как хорошо и уютно у Вас в доме и как вкусно там едят. Почему сознательно я гоню эти мысли, спросишь ты, да потому, что оно лучше, ибо если этим мыслям отдаться, то станет слишком тяжело на душе. Всё-таки 4000 вёрст – очень уж много, и если только подумаешь об этом, то, конечно, станет тоскливо и одиноко.

Временно мы тут живём без Баратова. Он уехал в отпуск в Тифлис. Его заместителем является начальник 1-ой Кубанской дивизии генерал Раддац. Бывший гродненский гусар, служивший последние 10 лет в Сибири. Очень милый и, по-видимому, храбрый генерал.

Ну а кончая письмо, скажу тебе ещё раз. Дорогой папа, не падай духом, всё уладится, не слишком беспокойся за меня, здесь уж во всяком случае лучше, чем в Петрограде. Был бы ты сам твёрд духом, здоров и спокоен. Крепко, крепко обнимаю. Люблю тебя всем сердцем и душой. Если не слишком скучно – пиши. Твой Дмитрий.

Скажи Бибешкам que frere Dmitre их нежно целует и постоянно думает о них так же, как о вас, родные мои.

Казвин, Персия. 20 февраля 1917 г.

Мой милый друг, дорогой мой папа. Спасибо тебе, родной, за письмо, которое я получил 18 февраля. Мне так страшно приятно иметь письмо от всех моих дорогих, от тебя, мой милый!

Теперь, папа, я хочу поговорить с тобою на серьезную тему. А именно относительно возможности моего переезда в «Усово». Может быть, тебе будет немного неприятно, но я ведь всегда с тобою откровенен.

Ты в последнем письме своём говоришь, что Ники почти окончательно решил в марте перевести меня в Усово.

Вот тут и есть загвоздка. Послушай, мой дорогой папа! Теперь в Персии неплохо. Даже обратное. Тут тепло (в тени 10–12 град.), а на солнце так просто жарко. Следовательно, климат пока уж наверное лучше, чем в Петрограде или даже в Москве. Плохое время начнётся лишь в конце апреля. Я тебя очень, очень прошу не настаивать на моём отъезде из Персии до апреля месяца. Потом уж, отложив вопрос климата в сторону, я должен сказать моё твёрдое мнение и даже убеждение, что чем меньше пока просить у Их Величеств относительно меня, тем лучше.

Потом ещё есть вещь, которая говорит в пользу моего желания остаться здесь. А это политическая сторона. Я тут так далёк от шума и грязных сплетен и пересказов. А если буду даже в Усове, – я сразу попаду опять в центр публичного внимания и толков. Ты, конечно согласен со мною, что этого надо избежать во что бы то ни стало! Правда?

А когда наступит апрель, пройдёт ещё месяц, шум ещё немного подтихнет, и тогда мой переезд в Усово пройдёт незаметно. А климатическая разница между жарким югом и нашей северной весной будет гораздо меньше, чем теперь, в марте.

Вот, родной мой друг, главные причины, которые побудили меня просить о том, чтобы пока меня оставили бы здесь. Я тебя, милый, уверяю, что здесь в Казвине, совсем не плохо. Даже комната моя лучше, чем в Могилёве!

Потом, мне очень хочется сказать тебе одну вещь, да боюсь, что можно меня будет обвинить в сентиментальности. Я хочу сказать тебе, что письма твои меня каждый раз больше и больше трогают. И не теми словами, которые там написаны, а той любовью, той громадной нравственной поддержкой, которая сквозит между строками. Читая твои письма, вся душа идёт к тебе, дорогой мой папа, мой милый друг. Я сознательно называю тебя другом, потому что ты мне не только отец, а и близкий, близкий друг. Есть вещи, которые трудно иногда сказать отцу, но другу не только не трудно, но даже бесконечно приятно. Так и мне с тобою. Поэтому-то мне так легко говорить с тобою.

Я редко говорил тебе такие вещи. как-то трудно было это словами выразить, а теперь потянулась душа к тебе, и я всё сказал… Мог бы много ещё сказать, да, пожалуй, места не хватит. Да потом я знаю и чувствую, что ты меня поймёшь! Не правда ли? Ну, за сим, тепло и нежно обнимаю мамочку. Напрасно она думает, что мысли мои восстановлены против неё. Если бы она знала, как часто я думаю о ней, и скажи ей, что её тёплое и откровенное участие, тогда, когда Вы были у меня на Невском, я не забуду. Храни Вас, родимые мои, Господь Бог. Давайте все перекрестимся и, твёрдо помолившись, укрепим свою веру, свою надежду на то, что после тяжёлой грозы настанут дивные, солнечные дни.

Прощай папа родной, до следующего письма. Крепко, крепко тебя целую и очень, очень люблю.

Твой «персидский изгнанник»

Дмитрий.

P.S. Значит, мои мысли относительно моего возвращения ты поймёшь. Не правда ли!

Я знаю и страшно ценю, что ты хочешь мне помочь, но уж верь мне! Теперь, пока здесь ещё не опасно, лучше тут оставаться! А в конце апреля будет видно.

Казвин. Персия. 19 марта 1917 г.

Нежно любимый, мой дорогой папа. Вся душа, все мысли, ежечасно, ежеминутно летят к тебе! Храни и огради тебя Господь Бог.

Да! Страшное, тяжёлое время переживает теперь Россия в целом и все люди, в частности. Старый строй должен был неминуемо привести к катастрофе. Эта катастрофа наступила. И осталось лишь надеяться на то, что свободная Россия, сознавая все свои силы, вышла бы из этих ужаснейших событий с честью и достоинством. Лозунг теперь всем должен быть: всё для победы, всё для войны! Очень страшно думать, что лозунг этот может замениться другим: «революция ради революции». И тогда конец!

И снова хочется мне сказать тебе, что мысли мои с тобою, всегда и постоянно. Лишь бы здоровье твоё выдержало бы, а там, что Бог даст.

Что касается моих планов, то скажу тебе следующее. Я вперёд уверен, что ты согласишься со мною и с моими мыслями.

Дело в том, что когда здесь мы узнали о перевороте, первая мысль была о тебе, о том, что я непременно должен ехать назад. Но потом, подумавши, я переменил мнение, и вот почему. Ты знаешь, папа, что я так подумал. Если бы моментально после падения старой власти припёр бы в Петроград, это было бы с моей стороны страшным хамством по отношению к бедному Ники, да потом и слишком поспешно даже по отношению к новой власти. Все газетные заметки о том, что Керенский мне сообщил о возможности вернуться, до сего дня, т. е. до 19 марта, не оправдались.

5 марта я получил телеграмму от Миши, в которой он спрашивал: «Куда и когда я думаю ехать». На эту телеграмму я ответил следующее. «Тебе известно, что мой отъезд в Персию был вызван волей твоего брата. Без категорических указаний, оставить место своего пребывания не считаю возможным. От кого получу эти указания – не знаю».

Я думаю, что иначе я ответить не мог. Но соваться на первых же порах в Петроград, как бы слишком радуясь тому, что власть, меня выславшая, провалилась, – было подсказано чувством простого такта. Я уверен, что ты меня поймёшь!

Да, притом я был убеждён и знал, что Вы все помните обо мне, и что если моё присутствие было бы необходимым, то, конечно, Вы бы меня известили. От Марии из Пскова получил тогда же телеграмму. По ней я увидел, что сестра спокойна. Кончалась её телеграмма так: «Пока советую оставаться». Эта фраза, конечно, поддержала меня в моём решении.

Конечно, обстановка меняется так быстро, события идут с такой головокружительной быстротой, что вероятно очень, что когда это письмо будет в твоих руках, – всё уже переменится.

Резюмируя всё сказанное, я думаю, что если ничего нового не будет, то я появлюсь на петроградском горизонте в середине апреля.

Да! Страшное время переживаем. Главное, что давит, – это, по-моему, чувство полнейшей неизвестности. Что ещё готовит судьба?

Главное знай ты и мамочка, что всем сердцем, всей душой с тобой и с Вами. Положительно не проходит минуты, когда мои мысли не шли к Вам, мои бедные, дорогие друзья.

Ужасно беспокоюсь относительно твоего здоровья. Главное береги себя и будь спокоен, на сколько, конечно, это возможно в наше время.

Ну, а засим крепко и нежно обнимаю Вас обоих. Будьте спокойны, не падайте духом и Богом хранимы!

Может быть теперь до скорого. Прощай, родной. God bless and protect you.

Дмитрий.

Казвин. Персия. 23 апреля 1917 г.

Дорогой и милый мой папа.

Это письмо доставит тебе офицер 2-го стрелкового полка штабс-капитан Михайлов. За все эти месяцы, что я в Персии, он неофициально состоял при мне, служа сам в бронированных автомобильных частях, где и заслужил свой крест.

За его скромность я вполне ручаюсь. Он малый неглупый, очень скромный и, видимо, искренно ко мне привязан. Если ты не хочешь многое писать, скажи ему на словах, он сумеет мне всё правильно передать и не напутает.

Ты знаешь, что моё последнее письмо было вскрыто в Баку тамошним Исполнительным Комитетом, о чём этот Комитет мне любезно дал знать официальным письмом, причём адресовал письмо «гражданину Дм. Пав. Романову». По счастью, «Комитет» ничего противоправительственного в моих письмах не усмотрел, и, следовательно, факт вскрытия моих писем – мне же в плюс, ибо даже с нарочным я не писал ничего предосудительного с точки зрения нового режима.

Теперь же «суди меня Бог и военная коллегия». Мне слишком надоело думать о каждом слове, и поэтому, в надежде на то, что шт. – кап. Михайлова не обыщут по пути, я рискну всё писать, как думаю и как чувствую.

Не боясь повторять сто раз одно и то же, я должен тебе сказать, что не проходит и часа, чтобы мысли мои не шли к тебе, тоскливо окружая тебя в бессильном желании тебе помочь. Pas de nouvelles, – говорят. И потому я утешаю себя мыслью, что ты не слишком падаешь духом с точки зрения личного состояния. Мой бедный, близкий друг! Какие тебе судьба приготовила испытания! Если нам, молодым, тяжело и больно, – что же должен испытывать ты, у которого гораздо больше опыта и, следовательно, житейского понимания.

А что больно смотреть на тот хаос, который кругом происходит, – так это верно. Больно с точки зрения национального самолюбия, с точки зрения человека, горячо любящего родину и желающего ей крепости и величия. Посмотри, что сделали с нашей армией? Ведь мы никогда не могли похвастать очень сильной и крепкой дисциплиной, но теперь же её совсем уж нет. Не надо забывать, что сила и сплочённость армии является характерным показателем военной мощи страны! Не могу от тебя, мой родной, скрыть, что я необыкновенно мрачно смотрю на будущее. Мы, по-моему, победить или разбить врага не сможем. Да и за что теперь мы дерёмся? Это ужасные вещи я говорю, но ведь это сущая правда. Ты вспомни только начало войны. Уже тогда многие говорили, что из-за маленькой Сербии не стоило было затевать такую невиданную войну. И тогда, я помню, мысль о том, что у нас, русских, наконец, осуществится наша старая, историческая национальная задача – покорение Царьграда и открытие проливов, – одна способна была морально и даже физически материально компенсировать наши колоссальные затраты, наше громадное напряжение.

Что теперь мы видим? Мы отказались от каких-либо захватов или аннексий. И, значит, отняли почти главную, если не единственную цель, за которую мы пролили и проливаем столько крови! И снова я спрошу, за что мы дерёмся? Не за то ли, чтобы в лучшем случае до границы, и то уже сокращённой из-за самостоятельной Польши, и чтобы после войны 12 миллионов солдат, возвращаясь на родину, ещё больше бы увеличили тот хаос, в котором мы сейчас? Возвращаясь снова к вопросу об армии, надо сказать, что прямо страшно делается, глядя на то, что в ней творится.

Даже у нас, в Персии, на далёкой окраине, и то не проходит дня без того, чтобы какой-нибудь «Солдатский Комитет» не выгнал бы к чёрту офицера! Ведь эти факты так часты, что на них стали даже мало внимание обращать. Или, например, пришли сюда два батальона, идущие на пополнение. Оба батальона отказались идти на позиции, а многие солдаты поступили ещё проще – ушли обратно домой, предварительно выгнав по решению комитета обоих батальонных командиров. Если это всё происходит здесь, где каждый солдат ещё подумает 20 раз раньше, чем дезертировать, ибо ему с позиций, находящихся за Касрешерином, нужно пройти до Энзели, ровно 1 1/2 тысячи вёрст пешком, что же должно происходить в России? Да там, судя по рассказам очевидцев, один ужас, в особенности на дорогах.

Да! Как мы выиграем эту войну, – я не знаю. А если мы её проиграем, то мне лично будет прямо стыдно называться русским. Ты только подумай, с каким чувством позора мы посмотрим в глаза союзников. Ты только подумай о национальном стыде.

Ведь всем этим «борцам за свободу» должно быть ясно, что если только мы будем побеждены немцами, то ведь от свободы ровно ничего не останется, не так ли?

Боюсь, что я тебя, мой дорогой друг, утомил своими мыслями, своими невесёлыми словами, но поверь, что я так рад возможности, наконец, свободно потолковать с тобою, не боясь (относительно) цензуры.

Потом другая мысль мне просто покоя не даёт.

В дни старого режима, в дни того, что теперь принято называть «прогнившим строем», мы часто и откровенно говорили с тобою. Ты отлично знал мои взгляды, которые шли прямо против того, что тогда творилось. Мы все приходили к убеждению, что «старый режим неминуемо должен привести к финальной катастрофе». Так оно и случилось!

Помнишь, как я был, сам того не зная, – прав, когда умолял Ники не брать командование армиями, относиться с большим доверием к народному представительству и обращать больше внимания на общественное мнение, говоря, что в противном случае, всё рухнет! Наконец, последним актом моего пребывания в Петрограде явилось вполне сознательное и продуманное участие в убийстве Распутина, как последняя попытка дать возможность Государю открыто переменить курс, не беря на себя ответственность, за удаление этого человека. (Аликс ему это бы не дала сделать.) И даже это не помогло, и всё осталось по-прежнему, если не стало ещё хуже.

Так вот какая мысль мне не даёт покоя, видя, что творится кругом. Неужели старое правительство было право, когда в основу всей своей политики (против которой я так восставал) клало идею о том, что мы, русские, не доросли до «свободы»?

Неужели это действительно так? Неужели русский человек видит в «свободе» не увеличение гражданского долга (не за страх, а за совесть), а просто свободу делать то, что раньше запрещалось? Неужели наша русская психология не признаёт другой свободы, как свободы хамского желания, самого грубого его исполнения и абсолютное непонимания спокойного и сознательного национального самоуважения?

Вот эта мысль ужасна!

Когда я был в Тегеране, то мне пришлось очень много говорить с английским посланником Sir Marling'ом. Он большой друг Бьюкенена, и, следовательно, по его словам можно было судить и о политике этого последнего. Когда я только приехал в Тегеран, то после первого же разговора увидал, что у англичан, да и у других иностранцев несколько неправильная точка зрения на то, что происходит в России. Скажу больше. Англичане даже немного радовались тому, что писалось о нашей революции, но потом старый Marling стал призадумываться, ибо ему стали знакомы многие факты, которые он раньше игнорировал, находя, что это лишь временные явления. Как, например, вопрос об армии. В одном из наших разговоров он меня спрашивал, как я лично смотрю на всё происходящее. Тогда я ему и сказал, что лично я нахожу, что единственный способ выйти с честью из создавшегося положения, это – безусловное подчинение Временному правительству. Что, говорил я дальше, происходит в стране, кого мы арестуем, кого судим – это не касается иностранцев. Их, наших союзников, должны интересовать события лишь постольку, поскольку мы можем сдержать наши обязательства по отношению к ним. Слушал старый Marling внимательно и, наконец, совершенно согласился со мною. Когда я покидал Тегеран, у него уже больше не было того радостного отношения, обидного для русских и русского самолюбия, какое наблюдалось у него раньше.

Думается мне, что у Бьюкенена «рыло-то в пуху» относительно нашей революции. Мне кажется, что общая ошибка их, иностранцев, заключалась в том, что они думали, что революция пошла сверху и, следовательно, анархия и хаос, всегда идущий с революцией снизу, устранены!

Теперь им приходится немного изменить их точку зрения, ибо у нас именно всё теперь пошло снизу. Ужасно боюсь, что ты давно послал меня с моим громадным письмом к чертям. Поэтому я перестаю говорить о политике, ибо я свободно мог написать целый том, если не два, и перехожу к личным вопросам.

27 марта я послал телеграмму на имя председателя Совета Министров кн. Львова. Вот дословно то, что я написал.

«В вашем лице заявляю свою полную готовность поддерживать Временное правительство. Ввиду появившихся в газетах сообщений о принятом будто бы Временным правительством по отношению ко мне решении касательно моего возвращения в Россию, и не имея лично никаких данных, подтверждающих или отвергающих это, очень прошу, если найдёте возможным, не отказать сообщить, совпадают ли эти сообщения с действительным решением Временного правительства».

Ответ получился следующий от того же князя Львова.

«Временное правительство никаких решений, касательно вашего возвращения, не принимало».

Должен сознаться, что этот ответ поставил меня в тупик. А с другой стороны, я, значит, был прав, когда решил не верить в газетные сообщения, говорящие о том, что Керенский мне дал знать о том, что я могу вернуться.

Что касается моих планов, то они следующие, хотя, конечно, теперь события так быстро идут, что и планы могут меняться, как калейдоскоп. Да так фактически оно у меня и вышло, ибо я раза два менял свои решения.

Должен сознаться совершенно откровенно, что я не особенно пока желаю возвращаться обратно в Россию. Что мне там делать? Вернуться и спокойно, сложа руки, смотреть на тот хаос, который происходит, и подвергаться разным обидным инсинуациям только за то, что я ношу фамилию Романова, – я не смогу. А быть арестованным после того, что я для блага родины поставил на карту своё доброе имя, участвуя в убийстве Распутина, я считаю для себя обидным! И даже мелким!

Поэтому я и решил пока посидеть в Персии. Но, конечно, милый мой папа, это немного эгоистическое решение сейчас же распадётся прахом при одном лишь намёке от тебя, что я для тебя могу быть полезен, могу быть в пользу или просто нужен, по соображениям ли материальным или просто нравственным!

Пожалуйста, не думай о моих личных желаниях и, если только тебе действительно меня нужно, я приеду – будь то в вагоне 3 класса или для «перевозки мелкого скота».

Думал я одно время идти в строй, но потом отказался и от этой мысли, ибо и в строю не легче. На каждом шагу ложность положения сказывается с удивительной ясностью. Иногда меня демонстративно называют офицеры и солдаты «господин штаб-ротмистр», иногда никак, а иногда по-прежнему величают Императорским Высочеством, боязливо оглядываясь по сторонам! Но не подумай, что во мне говорит чувство оскорблённого величия, а просто больно за ложность положения! Скажи мне сегодня, что я больше не великий князь, а просто monsieur (гражданин) Романов, было бы во сто раз лучше. По крайней мере, положение было бы ясное и вполне определённое. Что это – справедливо нас лишать княжеского достоинства, а председателю Временного правительства Львову оставлять его титул князя – вопрос иной.

Но ведь теперь имя «Романов» является синонимом всякой грязи, пакости и не добропорядочности!

Но возвращаясь снова к основному вопросу, т. е. моим планам.

Значит, в строю (в тесном смысле этого слова) весьма трудно, особенно пока положение наше не выяснено.

В Казвине стало тоже очень трудно, ибо здешний «Исполнительный Комитет» стал весьма агрессивен.

Взяв всё это в соображение, я ухватился руками и ногами за предложение командира нашего 1 Кавказского кавалерийского корпуса ген. Павлова (твой хороший знакомый) – ехать в Тегеран, как офицер для связи при миссии, в которой много точек соприкосновения, ибо нельзя забывать, что наши войска находятся в нейтральной стране и, следовательно, наряду с военными вопросами, постоянно возникают вопросы политического характера.

Следовательно, я поеду на этих днях в Тегеран. Я там уже успел побывать на Пасхе. Там сравнительно меньше этой неприятной стороны революции и не могу я скрыть, что там отдыхаешь нравственно, причём, конечно, условия и жизни и климата несравненно лучше, чем здесь, в Казвине. Дня четыре тому назад я проехал в Хамадан повидаться по делам службы с ген. Павловым. Ему, бедному, очень здесь трудно. Он необычайно остро и болезненно переживает все перемены, новые порядки и новые точки зрения, касающиеся армии вообще и дисциплины, в частности!

Что касается климата, то уже жара бывает страшная (30) в тени по Реомюру. Но так как воздух сухой, то и переносить жару совершенно легко и совершенно без испарины!

Здоровье моё было прекрасно, но только четыре дня тому назад я страшно заболел животом. Бог знает, что у меня сделалось. Несло меня раз по 15 в день, как из брандспойта, и в три дня я так ослаб, что почти не мог стоять на ногах. Сегодня стало уже лучше, и, значит, имеются надежды на скорое поправление.

Вот пока всё, что я могу тебе написать. Кончаю это письмо в окончательном убеждении, что ты устал страшно.

Но милый мой, прости меня за это многословие. Зато я передал тебе немного своих, увы, невесёлых мыслей.

Ещё раз на прощание скажу тебе, если я тебе могу быть нужным, ради Бога только скажи, я моментально буду с тобою.

Что касается моих дел в Петрограде, то я, безусловно, доверяю моему старому другу Лаймингу. И поэтому думаю, что и там моё присутствие уж не так необходимо.

Ну, а за сим, нежно и крепко обнимаю тебя и мамочку, родные Вы мои. Будьте насколько возможно здоровыми, не падайте духом. Когда-нибудь должны же настать дни радости и света.

Прощай мой милый. Будь Богом хранимый и ради самого Создателя береги своё здоровье.

Ещё раз крепко целую как люблю. God bless you dear.

Дмитрий.

P.S. Дай Марии прочесть это письмо.

После революции Дмитрий Павлович переехал в Тегеран и поселился в английской миссии, переехал оттуда в Лондон, и наконец в Париж. В эмиграции Дмитрий Павлович вёл активную политическую жизнь – поддерживал кандидатуру великого князя Кирилла Владимировича на русский престол, являлся председателем Главного совета Младоросской партии.

Скончался в Давосе, Швейцария, в 1942 г.

### Константиновичи

Константиновичами называли потомков сына Николая I великого князя Константина Николаевича – военного и государственного деятеля, реформатора русского флота, сподвижника своего брата Александра II в его либеральных реформах.

К началу Первой мировой войны эта ветвь династии была представлена семьёй великого князя Константина Константиновича и его братом, великим князем Дмитрием Константиновичем. Константин Константинович родился в 1858 г. и должен был стать моряком. Он плавал в учебной эскадре Морского корпуса, а в 1877 г. во время русско-турецкой войны участвовал в военных действиях против неприятельского флота в чине мичмана и был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени. Однако великий князь не любил морской службы. Слабое здоровье послужило поводом для перевода в сухопутные войска, в гвардию, который состоялся в 1882 г. В дальнейшем князь служил в Измайловском и Преображенском полках. В 1900 г. был назначен Главным начальником Военно-учебных заведений (с 1910 года – генерал-инспектор Военно-учебных заведений).

Под его руководством проводилась программа модернизации подготовки военных кадров.

Помимо служебных обязанностей великий князь занимался литературой под псевдонимом К.Р. – писал стихи и переводил иностранные произведения. Поддержал инициативу проведения «Измайловских досугов», направленных на повышение культурного уровня офицерства. В 1887 г. великому князю Константину Константиновичу было присвоено звание почётного члена Императорской Академии наук, а в 1889 г. был назначен её Президентом («августейший президент»). По его инициативе при Отделении русского языка и словесности был учреждён Разряд изящной словесности, по которому в почётные академики избирались известные писатели (например И.А. Бунин и А.П. Чехов). Возглавлял комитет по празднованию 100-летия со дня рождения А.С. Пушкина. При содействии великого князя было открыто новое здание Зоологического музея в Санкт-Петербурге.

В 1884 г. великий князь женился на принцессе Саксен-Альтенбургской, при переходе в православие получившей имя Елизаветы Маврикиевны. В этом браке родилось девять детей. Личность великого князя во многом отразилась и на его детях: они воспитывались в духе православного благочестия и служения Родине. Пятеро из них: Иоанн, Гавриил, Олег, Игорь и Константин, приняли участие в Первой мировой войне.

Сам Константин Константинович к началу войны был тяжело болен и находился на отдыхе в Германии на родине жены, с ней и младшими детьми. Объявление войны застало их по пути домой. Они были задержаны и выдворены из Германии. Поезд проследовал 2 августа через Гумбиннен, где великий князь выходил прогуляться на платформу. В 5 часов утра следующего дня все пленники были направлены в Шталлупенен. Там всю семью посадили в автомобили и отвезли на границу, где выкинули из машин. Великий князь К.Р. из-за болезни долго идти не мог. Только разъезд смоленских улан смог спасти их. Как писал кн. Гавриил Константинович: «Начальник разъезда штаб-ротмистр Бычко узнал моего отца и помог всем добраться до ближайшей станции железной дороги». Несмотря на то что в дневниках К.Р. все эти события записаны довольно лаконично, можно поверить словам его сына: «на отца сильно подействовали пережитые волнения, но, как всегда, он ничего не говорил, а переживал их молча, в своей душе».

Эти и другие потрясения (гибель сына и зятя) ускорили развитие болезни, и 15 июня великий князь Константин Константинович скончался в своём кабинете.

Его брат – великий князь Дмитрий Константинович всю жизнь посвятил своему увлечению лошадьми, не был женат и не оставил потомства. К 1914 году его близорукость развилась в почти полную слепоту. Великий князь был вынужден заниматься подготовкой кавалерии в тылу.

### Иоанн Константинович (1886–1918)

Иоанн Константинович – первенец великого князя Константина Константиновича и первый обладатель титула князи крови императорской – родился 23 июня 1886 г. в Павловском дворце, принадлежащем его отцу. С детства Иоаннчик, как юного князя называли в семье, отличался особой даже для семейства Константиновичей набожностью. В дальнейшем он содержал собственный хор и посвящал время сочинению духовной музыки[34].

5 сентября был зачислен в 1-й кадетский корпус, который окончил в 1905 г. Затем поступил в Николаевское кавалерийское училище, окончил обучение по 1-му разряду в 1907 г. После принесения военной присяги и присяги Члена Императорского Дома, получил чин флигель-адъютанта.

Великий князь Константин Константинович так характеризовал своего старшего сына в канун его двадцатилетия:

«Благочестивый, любящий, вежливый, скромный, немного разиня, не обладающий даром слова, несообразительный, но вовсе не глупый и бесконечно добрый»[35].

С 1907 г. проходил службу в лейб-гвардии Конном полку. Князь Трубецкой в своих записках вспоминает курьёзный случай, произошедший между ним и князем Иоанном ещё в мирное время:

«…Эти протесты были причиной новой нашей забавы, а именно, производства пожарных тревог. Мы с Танеевым выработали особое пожарное расписание, по которому каждый из нас кроме Мишанчика, имел свои обязанности. Жили мы все четверо на втором этаже, куда вела узкая деревянная лестница. Пожарная тревога производилась из расчета, что эта лестница горит, а, следовательно, и спасение по ней невозможно.

– Горим!.. Тревога!.. – не своим голосом вдруг принимался орать кто-нибудь из нас, и тут начиналось неслыханное безобразие. Танеев и я схватывали – кто ведро с водою; кто – кувшин или полный таз, и с этими спасательными средствами устремлялись, прежде всего, конечно, в комнату Мишанчика.

«Мишан, ты объят пламенем!» – вопили мы паническим голосом и в мгновение окатывали как самого Мишанчика, так и его постель. Мишанчик свирепел, но мы уже начинали «спасать» его пожитки, быстро выкидывая их в окно.

«Лестница в огне! – вопил Танеев, – спасайте Евменчика!» – и, покончив с барином, мы турманом накидывались на его слугу и скручивали его, пытаясь спустить на связанных простынях с балкона на улицу, причем почтенный человек беспомощно барахтался и визжал поросенком. В довершение тревоги мы с Танеевым сами молниеносно спускались с балкона на простынях, благородно спасая себя лишь в последнюю очередь.

Помню, однажды под вечер, в самый разгар такой тревоги, как раз в тот жуткий момент, когда мы с Танеевым силком переваливали за перила балкона скрученного Евменчика, и наш слуга по сему случаю от страха визжал кабаном, под самым балконом вдруг раздался чей-то грозный окрик: «Что за безобразие?!!» Мы глянули вниз и ужасно растерялись, увидав прямо под нашей дачей долговязую фигуру великого князя Иоанна Константиновича, состоявшего тогда поручиком Лейб-гвардии конного полка. Привлеченный визгом Евменчика случайно проходивший по улице великий князь остановился и заглянул в палисадник нашей дачи, где и узрел весьма странную и совсем непонятную для него картину. «Что тут происходит?! Немедленно прекратить это безобразие!» – крикнул великий князь, недоуменно разглядывая нас, покуда мы с Танеевым застыли на балконе, почтительно вытянувшись в позе «смирно». Окаченный водой и скрученный простыней, верный слуга наш, невольно подражая своим господам, тоже принял почтительную позу, вытянувшись рядом с нами. С растрепавшимися бакенами и мокрый, как мышь, Евменчик имел в ту минуту такой смешной вид, что великий князь, как видно, с трудом удерживал улыбку. «Я покажу вам, вольноопределяющиеся, как безобразить!» – крикнул он нам угрожающе и, быстро отвернувшись, зашагал прочь, не оглядываясь»[36].

В 1911 г. князь вступил в брак с принцессой Еленой Сербской. На церемонии бракосочетания в Петергофе присутствовали представители обеих династий (Романовых и Карагеоргиевичей), в том числе император Николай II и сербский король Пётр I. Современные исследователи придают этому браку важное политическое значение. По мнению В.Л. Кузьмичевой, сербской династии Карагеоргиевичей, утвердившейся на престоле после так называемого Майского переворота в 1903 г.[37], требовалось упрочить своё положение и занять подобающее место среди правящих династий Европы. Россия оказывала поддержку Сербии, стремясь укрепить её суверенитет против Австро-Венгрии, а свадьба между представителями двух правящих означала признание Карагеоргиевичей равнородной Романовым династией[38].

Когда началась Первая мировая война, князь вместе с полком отправился на фронт (о действиях л. – гв. Конного полка в первые месяцы войны см. Дмитрий Павлович). Князь находился ординарцем при начальнике 1-й гвардейской кавалерийской дивизии генерале Н.Н. Казнакове. Иоанн Константинович принял участие в Каушенском сражении. Высочайшим приказом от 13.10.1914 он был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом и мечами за то, что «в боях 2, 4 и 6 августа, состоя ординарцем у Начальника дивизии, неоднократно передавал с явной опасностью для жизни распоряжения и этим способствовал достижению успеха»[39]. 19 сентября праздновался день ангела князя Олега Константиновича, сохранилась поздравительная телеграмма от Иоанна Константиновича младшему брату:

«Из Гродно Действующей армии 19 сентября 1914 г.

Князю Олегу Константиновичу в лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк Действующая армия.

Мои и я сердечно тебя поздравляем с Ангелом. Здоровы ли Вы все. Телеграфируй в Штаб 22 корпуса. Храни Тебя Господь. Здоров. Иоанн»[40].

В 20-х числах августа князь был переведён в штаб 1-й гвардейской кавалерийской дивизии в Истенбург.

В ГАРФ сохранилось письмо князя матери. К сожалению, письмо писалось в спешке химическим карандашом, и со временем буквы расплылись, сделав некоторые части письма почти нечитаемыми:

«Восточная Пруссия 24 авг. 1914

Дорогая моя Мама́!

Очень тебя благодарю за карточку. Вот пошёл уже второй месяц как мы уехали. Я слава Богу здоров и бодр… Был три раза под огнём. Господь миловал. […] Бывает, что идёшь, идёшь, весь день, от утра и до ночи […]»[41].

27 августа он пишет письмо отцу:

«27 августа 1914 г.

Дорогие мои.

Вам везет, Вам письмо. Господь удивительно хранит меня. Я глубоко верю в Него и еще больше, чем раньше. Спасибо Вам от души за заботу о Пуси и Мими. Я ее видал в Петербурге. Бой под Креупишкиным никогда не изгладится из памяти. Бедный Дитрих. Все они погибли героями. Чаще телеграфируйте мне о Дуси. Храни Вас Господь. Я здоров и глубоко верю, что Господь благословит нас, братьев. О Косте известий нет. Все мы страшно дружны.

Обнимаю.

Ваш Иоанчик.

На обороте:

Пишу дальше.

Трудно описать чувство, когда находишься в бою. Страх, который стараешься побороть и, вместе с тем, хочется маску сделать. Я все время был ординарцем у начальника дивизии. Мог быть убит как угодно. Шрапнели летели над головой, но Бог меня спасал. Скверное чувство теперь сидеть здесь, когда братишки в опасности. Подчас ужасно бывает тяжело. Я не мог Вам писать всего. Даст Бог, после расскажу. Я бы мог приехать к вам, но тяжело опять расставаться. Часто думаю о тебе, дорогая Мама, как тебе, должно быть, тяжело, что мы, дети, идем против твоих же. Часто молюсь о тебе. Если мы все живы, то я считаю, что это благодаря тому, что я завещал, чтобы ежедневно шла в Мраморном (в нашей комнате) литургия о здравии всех нас, братьев. Мне все равно, сколько это стоит. Вера помогает во всем. Во время войны особенно чувствуешь.

Итак, до свидания, Отец»[42].

Интересна дискуссия вокруг сведений о посещении Верховным главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем Восточной Пруссии. Эти сведения были плодом слухов, распространившихся по всему фронту и, очевидно, глубоко укоренившихся – даже немецкий военачальник Э. Людендорф в своих мемуарах упоминает об этом, замечая, что во время немецкого наступления Николай Николаевич лишь в последний момент успел покинуть гостиницу в Истенбурге[43]. Хозяин гостиницы «Дессауэр Хоф» Г. Торнер так описывает своего постояльца: «на следующий день, 27 августа, когда все было распределено, в мой отель въехал также великий князь Николай Николаевич. В противоположность генералу Ренненкампфу он был худощавым, высоким мужчиной. Великий князь поселился в так называемой башенной комнате на 4 этаже, оборудованной под рабочий кабинет. Были положены большие плиты, так что получился большой стол, на котором размещался обширный картографический материал. Великий князь, к которому все обращались «Ваше высочество», жил очень уединенно и много работал. Он почти все время проводил в своей комнате и почти никогда не ходил в ресторан. Еду, которую он получал с русской кухни, он тоже брал наверх, а прислуживал ему его слуга. Он держался в стороне ото всех мероприятий, кроме крупных официальных обедов, которые устраивал Ренненкампф, и выпивал только в обед и вечером по маленькому стакану светлого инстербургского пива, которое, однако, велел записывать на счет Ренненкампфа»[44].

Однако то, что Верховный главнокомандующий не въезжал в Восточную Пруссию в течение войны, точно установлено русскими историками[45]. Кем же был постоялец гостиницы? К. Пахалюк вслед за другим краеведом И. Афониным считает, что им мог быть великий князь Дмитрий Павлович[46]. Однако хозяин гостиницы вспоминает, что к князю обращались «ваше высочество», а к Дмитрию Павловичу следовало обращаться «ваше императорское высочество». Обращение «ваше высочество» применялось к князю императорской крови, а единственным человеком с таким титулом в Истенбурге был Иоанн Константинович. Внешне Иоанн Константинович похож на Николая Николаевича намного больше, чем Дмитрий Павлович, – последний, в отличие от Верховного, не носил ни бороды, ни усов. Поэтому представляется возможным предположить что в августе 1914 г. именно Иоанн Константинович жил в гостинице «Дессауэр Хоф». Однако не стоит забывать, что это лишь предположение, не подкреплённое документальными свидетельствами.

В Истенбурге князь принял участие в параде 1-й бригады 1-й гв. кав. дивизии, которые направлялись в крепость Ковно. Очевидец парада В.Н. Звегинцев вспоминает: «Раздалась команда. Под звуки полковых маршей генерал-от-кавалерии фон Ренненкампф обходил строй, здоровался с полками и благодарил их за боевую работу. По окончании молебна перед строем были вызваны представленные к Георгиевским крестам и медалям Кавалергарды и Конногвардейцы и командующий армией Именем Государя Императора роздал первые боевые награды. По окончании церемониального марша, полки разошлись по квартирам под звук трубачей и вызванных песенников»[47].

О пребывании князя Иоанна Константиновича в штабе оставил воспоминания генерал-майор Б.Н. Сергеевский:

«Вспоминая эти дни, нельзя не вспомнить о прикомандировании к штабу его высочества князя Иоанна Константиновича. Он был штабс-ротмистром Л. Гв. Конного полка. Однажды, неожиданно для нас, он прибыл в прикомандирование к штабу. Явившись командиру корпуса, он вошел в нашу комнату. Осмотревшись, он подошел ко мне, как старшему, весьма отчетливо представился уставным рапортом и просил представить его остальным офицерам, что я и сделал. Около месяца он жил среди нас, удивляя нас всех чрезвычайной дисциплинированностью в отношении старших и самыми простыми и сердечными отношениями с младшими. Мне приходилось видеть, как в часы досуга он мальчишески возился с лихими корнетами, адъютантами командира корпуса, которые, не стесняясь, боролись с ним.

Служебных познаний у него было немного, но усердие по службе огромное, и он всегда старался кому-нибудь помочь в его работе. Будучи человеком религиозным, он немедленно сорганизовал в штабе церковный хор и, пользуясь наличием в Рыгаловке церкви и священника, организовал говение желавших чинов штаба. 8 сентября большая часть офицеров, во главе с командиром корпуса, была за обедней и причастилась, что весьма отвечало настроению после первых боев. Сам Иоанн Константинович служил за дьячка»[48].

Позже он же вспоминал об обстановке в штабе перед началом сражений в Августовских лесах:

«Это был первый приказ «на бой» всего корпуса. Наши начальники, по-видимому, не знали, как технически осуществить это дело.

Все офицеры штаба, начиная с меня и Земцова и кончая адъютантами командира корпуса, всего числом около 15, были собраны в классе имевшейся в монастыре школы и расселись по партам. Были принесены свечи, которые мы приклеили к партам. Затем пришли командир корпуса и начальник штаба и, заняв место преподавателя, начали обсуждать текст будущего приказа и сейчас же диктовать его по пунктам офицерам штаба, которым были розданы листы бумаги.

Дело подвигалось вперед медленно. Генералы спорили и о сущности приказа, и о редакции отдельных его фраз. Приказ составлялся трафаретно, по пунктам уставной формы, но не установив заранее его общего содержания. Поэтому все время приходилось зачеркивать написанное и вносить поправки. При этом командир корпуса волновался, весьма раздражался, говорил неприятности начальнику штабу, который старался вообще молчать. Всю тягость этого двухчасового «урока» еще усугубляли вопросы и переспросы некоторых офицеров, совершенно незнакомых с техникой, а также не понимавших, не видя карты, диктуемых им географических названий. Особенно много вопросов задавал князь Иоанн Константинович, также посаженный за работу.

Содержание этого удивительного приказа я уже не пом-ню»[49].

Как только было получено известие о ранении князя Олега Константиновича, Иоанн Константинович покинул штаб и был командирован в Вильну к раненному:

«Получено было известие о смертельном ранении князя Олега Константиновича и распоряжение о немедленном командировании Иоанна Константиновича в Вильну. За последним обедом, когда автомобиль уже ждал князя, генерал Б. несколькими теплыми словами отметил службу его высочества в нашем штабе. Иоанн Константинович ответил весьма сердечной речью, назвал генерала Б. своим вторым отцом и, прощаясь, поцеловал у него руку. Мы все с грустью расстались с князем: он был простым и сердечным человеком и прекрасным товарищем»[50].

Предваряя свой приезд в Вильно, князь послал брату телеграмму:

«В Вильну Витебская Община Князю Олегу Константиновичу

29 сентября 1914 г.

От всей души поздравляю дорогого Георгиевского кавалера. Бесконечно горд за обоих. Зенченко и Обраменко поздравляют. Хранит Тебя Казанская Богоматерь.

Иоанн»[51].

Интересно, что, будучи глубоко религиозным человеком, Иоанн Константинович подарил солдатам 29-го Сибирского стрелкового полка икону Спаса Нерукотворного, что было отражено в приказе по полку:

«Приказ по 229 Сибирскому Стрелковому полку № 44710. XI. 16 г. по действующей армии по строевой части.

В воспоминание об Августовских боях, когда ныне вверенный мне 29 Сибирский стрелковый полк как львы дрались с врагом бок о бок с гвардейскими частями, благороднейший участник этих лихих дел, Его Высочество кн. Иоанн Константинович соизволил осчастливить полк своим вечным, незыблемым, нерушимым благословением в виде Святого Образа Нерукотворенного Спаса при собственноручной записке: «29 Сибирск. стрелк. полку в молитвенную память. Иоанн».

Благодарственный молебен о здравии Его Высочества кн. И.К. отслужен и послана телеграмма: «Помолившись Господу Богу о даровании Вашему Высочеству здравия и всякого благополучия, вверенный мне полк благодарит В.В. за оказанную честь. Молитвенная память полка, пока он будет жив, здоров, будет свято чтиться верноподданнейшими стрелками-сибиряками о Вашем Высочестве.

Командир 29 С.с.п. полковник Басов, Полковой адъютант шт. – кап. Осипов»[52].

После возвращения с похорон брата князь Иоанн продолжает служить в штабе 2-й дивизии. В 1915 г. умирает его отец великий князь Константин Константинович, и князь Иоанн становится владельцем Мраморного дворца и Павловска. В 1916 г. его производят в штабс-ротмистры. В этом звании князь продолжает нести службу до Февральской революции. В годы большевистского террора бессудно расстрелян в Алапаевске[53].

### Гавриил Константинович

Гавриил Константинович единственный из 5 братьев, ушедших на войну, выжил и даже оставил мемуары. Эта глава преимущественно основана на воспоминаниях самого князя[54].

10 июля Гавриил Константинович принял участие в Высочайшем смотре в Красном Селе на Военном поле. Слухи о грядущей войне крепли, сразу после смотра состоялось экстренное заседание Совета Министров. Гавриил Константинович отнёсся к слухам с недоверием и даже согласился на приглашение великого князя Дмитрия Павловича открыть вместе с ним 2-ю Российскую Олимпиаду. Однако уже 17 июля в полку была получена телеграмма о мобилизации. В своих воспоминаниях князь пишет:

«Я был счастлив, что иду на войну: это всегда было мечтой моей жизни».

20 июля Гавриил вместе с братьями Олегом, Игорем получил повестку явиться на молебен в Зимний дворец. На молебне помимо императорской четы и братьев присутствовали великие князья Николай Николаевич и Борис Владимирович и великие княгини Мария Павловна Старшая, Елена Владимировна и Елена Петровна, жена князя Иоанна Константиновича. Церемония прошла следующим образом:

«В Зимнем дворце всё семейство собралось, как всегда, в комнатах государя и государыни. Николай Николаевич сидел в кресле в комнате рядом с Малахитовой гостиной. Он только что был назначен Верховным главнокомандующим и был возбуждён. Мы прошли в Николаевский зал за государем и государыней. Зал был полон главным образом офицерами. Был отслужен молебен, по окончанию которого государь громким и ясным голосом объявил о начале войны. В своей замечательной речи он сказал, что благословляет любимые им войска гвардии и Петербургского военного округа и что он не заключит мира, пока хоть один вражеский солдат останется на русской земле.

Когда государь сказал, что он благословляет гвардию, Николай Николаевич опустился на одно колено и весь зал за ним. Жена Иоанчика, Елена Петровна, бросилась к государю и поцеловала ему руку за то, что он выступил на спасение Сербии.

Государь пошёл в залы, выходившие на Дворцовую площадь, и вышел на балкон. При виде государя и государыни вся огромная толпа, запрудившая Дворцовую площадь, опустилась на колени.

Николай Николаевич, проходя мимо лейб-казачьего караула, взялся за свою казачью шашку и сказал казакам, что в продолжение войны он всегда будет её носить».

После князья отправились в Петропавловскую крепость, чтобы «…помолиться у могил наших предков и попросить их помочь нам быть их достойными на поле брани».

В Мраморном дворце они попрощались с «дяденькой» великим князем Дмитрием Константиновичем, а на следующий день причастились и простились с великим князем Павлом Александровичем.

Заключительной церемонией перед уходом на войну был полковой молебен:

«Накануне ухода на войну в полку был молебен на Софийском плацу днём, после обеда. Полк в этот день представлял из себя необычную картину: наши серые лошади были выкрашены в зелёный цвет, чтобы быть менее заметными, моя Ольнара с удивлением осматривала себя, поворачивая голову, и, видимо, боялась самой себя. Полк выстроился в конном строю. Посреди каре стоял аналой и духовенство. Первый взвод 4-го эскадрона был назначен для приёма штандарта под моей командой. Я поехал во главе взвода к дому командира полка и выстроил взвод развёрнутым фронтом перед командирским подъездом. Мне не впервые было везти штандарт к полку, но тот день был особенный, полк уходил на войну, и я чувствовал это и сильно переживал. Приняв штандарт, я повёз его на Софийский плац. Не доезжая до полка, я снова построил фронт взвода и, согласно уставу, скомандовал «шашки вон!». Раздались звуки полкового марша. Полк встречал свою святыню, штандарт – эмблему верности престолу и отечеству. Как я счастлив, что мне пришлось подвозить штандарт к полку в этот незабвенный день!

На молебен приехал Верховный главнокомандующий Николай Николаевич, в качестве старого командира нашего полка. Ему подвели командирскую лошадь, ту самую, которую он только что купил у кронпринца. Я думаю, что если бы Николай Николаевич это знал, он был бы очень недоволен: когда была объявлена война, он приказал сжечь свою форму прусского гусарского полка, шефом которого он состоял».

23 июля полк выступил на войну. К 25 июля последний эшелон прибыл на станцию Пильвишки, и полк расположился на бивак. 26 июля в 6 часов вечера все эскадроны выступили в направлении на Пильвишки, где находился штаб 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии. Оттуда полки вместе с артиллерией ночным переходом двинулись на фольварк Романишки. Пошёл дождь, и гвардейцы впервые почувствовали тяготы походной жизни:

«Часам к 10 вечера начал накрапывать дождик; глинистая почва дороги обратилась в какую-то жижу, что очень затрудняло движение повозок. К 12 часам ночи наша дивизия сделала переход в двадцать вёрст и подошла к фольварку Романишки. Наш полк расположился в поле на южной стороне дороги, тогда как на северной встали лейб-драгуны. К этому времени дождь усилился.

К большой скирде подъехал наш офицерский походный буфет под названием «Филька», вокруг которого чёрными силуэтами засновали офицеры. Разводить костры было строго запрещено, и мы находились всё время в полной темноте. Все спали не раздеваясь, зарывшись в скирде.

Не могу сказать, что ночёвка была приятна. На мне были мои новые «личные» сапоги, красивые на вид, но – увы! – они промокли. Как только стало возможно, я сменил их на старые, сделанные в Гвардейском экономическом обществе. Они были некрасивы, но зато не промокали. Как только стало возможно, я сменил на старые, сделанные в Гвардейском экономическом обществе. Они были некрасивы, но зато не промокали».

27 июля дивизия продвинулась к русско-германской границе в районе г. Владиславова. Ожидался бой за пограничный немецкий городок Ширвиндт, в котором, по слухам, находился пехотный батальон противника и была организована оборона моста через пограничную реку Шешупу. Однако через несколько часов ожидания выяснилось, что ландвер, занимавший город, отступил из-за обхода с фланга уланами. Гусары получили приказ войти в опустевший город. Итак, полк перешёл границу и вступил на немецкую территорию.

Первым боевым заданием князя Гавриила Константиновича как заведующего разведчиками 4-го эскадрона (уточнить), стало патрулирование сектора окрестностей г. Ширвиндта в течение двух суток. Врага поблизости не оказалось, а местные жители охотно пускали русских гусар на постой. Хозяйка одного из хуторов долго не могла поверить, что молодой русский офицер – племянник герцога Саксен-Альтенбургского и троюродный брат германской кронпринцессы Цецилии. Случился и курьёз – пожилой крестьянин, увидев разъезд, расплакался: он решил, что русские подожгут его дом.

1 августа Ширвиндт и Владиславов подверглись сильному артиллерийскому обстрелу со стороны немцев. Полку было приказано занять позицию на правом фланге и ожидать дальнейших распоряжений в случае необходимости отражения неприятельской атаки. Началась дуэль межу русскими и немецкими артиллеристами, и вскоре поступило донесение, что противник отступил от Ширвиндта.

6 августа произошел Каушенский бой, в котором Гавриилу Константиновичу не удалось принять участие, – 4-й эскадрон был назначен охранять обоз.

Через несколько дней гусары заняли г. Рессель, где встретились с уланами его величества.

13 августа, произошёл бой, в котором князю пришлось принять на себя командование эскадроном:

«Вспоминаю, как мы 13 августа подходили к крепости Тапиау. Мы захватили с налёту укреплённый лес и определили, что правый берег Деймы сильно укреплён и занят пехотой противника. Держали позицию до прихода пехоты. С темнотой полк отошёл в направлении Велау. Дело было так: 4-й эскадрон подходил к лесу по полю, справа от нас шло шоссе, обсаженное деревьями, перед нами небольшой лес, за лесом – спуск к реке, через неё – мост. Совершенно неожиданно нас начали обстреливать с опушки леса. Мы сразу же повернули и полным ходом стали уходить. Наконец, мы остановились, спешились и рассыпались в цепь. В это время я остался командовать эскадроном, потому что ротмистр Раевский уехал за приказаниями. Мы начали наступать на лес. Не помню, стреляли ли в это время или нет. Брат Игорь был со мной, но затем почему-то надо было отступать. Чтобы гусары не подумали, что мы отступаем, брат Игорь и я за ним начали кричать: «Заманивай! Заманивай!» – вспомнив, что так делал Суворов, чтобы подбодрить свои войска. И это подействовало. Мы снова двинулись вперёд. На опушке леса оказались свежие окопы, оставленные неприятелем. Видимо, противник отступил к Тапиау».

В 20-х числах августа дивизия была отведена на отдых. 28 августа 4-й эскадрон был послан из деревни Марценшики на разведку на юг, в направлении озёр, около Орловен. Так для князя Гавриила началось сражение у Нейдзальского леса.

«Не доходя до Нейдзальского леса, из эскадрона были высланы веером через лес и в обход его шесть разъездов: три офицерских и три унтер-офицерских. Ядро эскадрона втянулось в лес и, дойдя до озёр с дачным посёлком и охотничьим домиком, остановились уже в сумерках.

У опушки леса разъезд, которым я командовал, увидел на дороге трёх немецких улан. Я дал знак стрелять. Двое упало, третий удрал. Одного из упавших мы нашли. Мне стало как-то жаль убитого, и я его перекрестил.

Когда мы вернулись к эскадрону, я застал наших офицеров в очень тревожном настроении: выяснилось, что лес, в котором мы находились, был окружён наступающими немецкими войсками. По всем дорогам через лес, а также восточнее и западнее его, двигались на северо-восток германские колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, обходившие эскадрон, который таким образом оказывался в мешке. Свободным был только пройденный уже путь на Гольдап, до Орловен оставалось ещё вёрст десять – пятнадцать.

Положение создавалось тяжёлое».

Однополчанин князя, поручик С.Т. Рооп вспоминал:

«Теперь только нам точно известно местонахождение обходивших неприятельских частей, а тогда эскадрон видел только ближайшее окружение себя противником и знал только, что свободный для него обратный путь – лишь уже пройденный им. О движении противника было послано донесение в штаб 2-й кавалерийской дивизии в деревне Соколькен, где предполагался согласно приказа по дивизии ночлег. Донесение отправлено было с тремя гусарами, в том числе и вольноопределяющимся Эрдели. Эскадрон же остался в лесу для дальнейшего наблюдения. Часа через три появился Эрдели пешком и доложил, что из деревни, вероятно Соколькен, в которой должен был находиться штаб дивизии, посланные с донесением были обстреляны противником, причём оба ехавших с ним гусара и их лошади, так же как и его, Эрдели, лошадь, были убиты; но старший успел передать ему донесение. Не имея возможности пробраться через занятую уже противником местность, он пешком вернулся к эскадрону…

Решено было не задерживаться более и отходить, укрываясь лесами, в направлении на Гольдап. Когда в полной темноте подошли к северной опушке леса, услышали впереди в направлении Гольдапа сильную артиллерийскую и ружейную стрельбу. Ночь была туманная, сырая, мгла не давала видеть вдаль. Продолжать движение в тумане, когда неизвестно, где противник и где свои, рискованно: попадёшь под обстрел противника и своих. Решили простоять в лесу до рассвета, если туман ранее не рассеется.

Вошли вновь немного в лес, выставили ближайшее охранение, и эскадрон, не рассёдлывая, стал ждать, держа коней в поводу…

Когда 29 августа (заря только что начала заниматься) штаб-ротмистр Волков вышел на опушку леса на холм, он увидал невдалеке нескольких людей, одетых как будто в русские шинели. Посланный унтер-офицер доложил, что это разведывательный эскадрон 3-го гусарского Елизаветградского полка со своим командиром штаб-ротмистром Небо. Подойдя к Небо, Волков узнал от него, что он только что наблюдал, как в лесу, где скрывался 4-й эскадрон, с западной его опушки втягивалась неприятельская пехотная колонна с артиллерией; узнали от Небо также, что в Гольдапе находится конный отряд генерала Хана-Нахичеванского (что было неверно, так как ночью Гольдап был занят 8-й герм. кав. дивизией). Оставаться дальше в лесу не представлялось возможным. Решено было уходить на Гольдап…

Сняв посты, эскадрон, вытянувшись из леса, взял направление на Гольдап (вспомнив, что, по сведениям, данным Небо, он был занят отрядом генерала Хана-Нахичеванского) и, поднявшись на хребет между двумя железными дорогами, перед спуском в долину, по другой стороне которой на командных высотах находился Гольдап, увидали, что над Гольдапом рвутся шрапнели. Одновременно сбоку влево – увидали сильную пыль от кавалерийской колонны не менее полка, на рысях шедшей наперерез 4-му эскадрону, и вскоре различили, что с кавалерийской колонной идёт и батарея. Как теперь известно (по дневникам от 29 августа германских полков), это был 8-й Германский уланский полк с батареей 52-го артиллерийского полка и пулемётной ротой, продвигавшиеся с ночлега на Гольдап.

Ротмистр Раевский повёл эскадрон на рысях в сторону Гольдапа, выслав в разные стороны четыре разъезда. Все разъезды донесли о присутствии противника, и почти сразу же эскадрон попал под обстрел справа неприятельских пулемётов. Произошло замешательство.

На что решиться? Сзади лес, занятый неприятельской пехотой с артиллерией: было видно, как батарея занимала уже позиции на опушке леса. Справа, в направлении на Гольдап, пулемётный огонь. Слева – заскакивающая наперерез кавалерия (не менее полка). Оставалось направление на северо-запад, но впереди болото, и в этом же направлении быстро движется кавалерийская неприятельская колонна.

Единственная надежда – это проскочить через оставшийся не занятым ещё противником коридор, но сильно болотистый и с широкими, обрывистыми осушительными каналами; и если идущая наперерез колонна успеет перерезать путь, то пробиваться через неё.

Штаб-ротмистр Волков скомандовал: «За мной!» – и повёл эскадрон вдоль ручья в обход западного холма, чтобы прикрыться от пулемётного огня к посёлку между Клессуовен и Гольдапом. С севера и юга посёлка – болото. Южное – лугового вида с озерцами и каналами, а к северу от посёлка – покрытое зарослями кустарника. Обогнув холм вдоль ручья, дорога поворачивала на запад к задам посёлка через узенький мост и терялась в болотистом лугу, пересечённом каналами и ямами. Подошли к болоту – единственный выход из мешка! В то время как эскадрон подходил к мостику, неприятельская батарея (очевидно, 4 орудия) с открытой позиции на холме открыла по эскадрону огонь.

Штаб-ротмистр Волков скомандовал: «Эскадрон за мной, врозь!» Эскадрон прошёл прямо вдоль посёлка по топкому лугу. Взводы рассыпались по топи, стремясь к заманчивым холмикам, казавшимся и только казавшимся сухими. Часть взводов свернула за ротмистром Раевским по просёлочной дороге в посёлок, а остальные продолжали идти в северо-западном направлении под огнём батареи.

Снаряды, попадая в болото, рвались плохо. Появились всё-таки раненые. Эскадрон под непрестанным обстрелом артиллерии и звуки шлепающих в болото снарядов ещё продвигается вперёд, идти можно только шагом: болото по брюхо коням. Гусары часто получают души от недолётов и перелётов снарядов, зарывающихся в болото. Лошади и люди после большого перехода и бессонной ночи ослабли, ослабли и подпруги, и многие сёдла переворачиваются под брюхо коней. Шинели промокли, затрудняют движение спешенным гусарам, потерявшим лошадей, завязших и затянутых болотом.

Стакан снаряда попадает в круп (оторван левый круп) кобылы Аллы штаб-ротмистра Волкова. Оба падают. Кобыла медленно затягивается болотом… К штаб-ротмистру Волкову добирается его вестовой гусар Ковалёв, берёт его к себе на коня, и вдвоём на одном коне они продолжают бороться с топью. Лошади ротмистра Раевского и поручика Тиран убиты также целыми, неразорвавшимися снарядами.

Подходя к осушительным каналам, кони, бредущие по брюхо в вязком болоте, не могут перескочить с шагу и с места широкие канавы, обрываются, падают на топкое вязкое дно и не в силах подняться остаются лежать, постепенно затягиваются топью и исчезают… Обесконенные гусары ползут по болоту, некоторых больше не видно на поверхности… Батарея продолжает обсыпать снарядами луг и посёлок, но потери от огня незначительны: снаряды зарываются в топи. Шрапнельной пулей ранен в спину гусар Макаров, которому штаб-ротмистр Волков делает перевязку, предварительно вылив в рану флакончик йоду.

Часть гусар вместе с корнетом Кисловским стала выбираться за деревню на сухие, как казалось, места, но там они ещё более завязали. Конь Добрый Кисловского ловко шёл по болоту и выбирался сравнительно легко, но, ошеломлённый непрестанными перелётами и недолётами снарядов у самых почти ног, запнулся; корнет Кисловский с седлом сполз ему случайно под брюхо и, не будучи в состоянии выправить седло, так как сам увяз в болоте, повёл его в поводу, ища твёрдой почвы, но её не оказалось; кусты, к которым он пробирался, скрывали ещё большую топь. Впереди оказалась канава, переходя которую, корнет Кисловский завяз по пояс. Пришлось бросить коня и выбираться самому, что и удалось не без большого труда. Конь, сделав несколько усилий, погряз по горло…

Рядом с корнетом Кисловским ранен гусар Марьин, – снаряд попал в лошадь, а осколок в ляжку гусара. Кисловский помог ему выбраться на сухое место, но так как перевязочных средств не было (они остались на седле с затонувшим конём), то Кисловский довёл Марьина до дороги и велел идти в деревню, а сам стал собирать пеших гусар. По пути из болота корнета Кисловского нагнал унтер-офицер Пономарёв и хотел дать ему свою лошадь, но Кисловский отказался и пошёл дальше пешком.

Князь Игорь Константинович после команды «Врозь» – остановился и стал пропускать всех людей взвода вперёд и, пропустив последнего, двинулся направо от посёлка, вдоль канавы. Ротмистр Раевский шёл в это время по дороге на посёлок.

Князь Гавриил Константинович, желая выйти на дорогу, хотел перепрыгнуть канаву, но его конь стал вязнуть и взять канаву не мог. Его высочество слез с коня и перетащил своего Парнеля через канаву. Когда князь уже подъезжал к домам посёлка, почти выбравшись из болота, ехавший сзади него вольноопределяющийся Эрдели доложил ему, что Игорь Константинович остался позади один, пеший перед канавой и перейти её, видимо, не может. Гавриил Константинович со своим вестовым Манчуком и Эрдели повернули назад, чтобы помочь Игорю Константиновичу. Близкий разрыв шрапнели заставил их лошадей инстинктивно рвануться назад, но, овладев ими, они вновь кинулись к князю Игорю Константиновичу, который совершенно один ходил по ту сторону канавы, держа свою лошадь в поводу и не зная, как перейти канаву.

В этот момент влево от них появился шедший рысью прусский уланский разъезд. Расстояние до разъезда было так невелико, что ясно можно было различить бело-чёрные флюгера на пиках. Князь Гавриил Константинович стал кричать брату, чтобы тот скорее переходил канаву, иначе их всех заберут в плен. Игорь же Константинович вместо того, чтобы попробовать перейти канаву, хотел обогнуть её слева, чтобы выбраться на дорогу, но стал увязать и медленно погружаться в топь вместе со своей любимой рыжей лошадью…

Когда, наконец, с неимоверными трудностями и опасностью добрались до князя Игоря Константиновича, он был затянут в болото уже до самого подбородка, торчали над топью только голова и поднятые руки… Лошади уже не было видно… Когда голова его любимой лошади начала окончательно опускаться в болото, его высочество перекрестил её…

Наконец, выбрались на более или менее твёрдую почву. По счастью, германский разъезд исчез. Вероятно, увидев, что эскадрон увязает в болоте, немцы решились идти дальше.

Гусар Кертович дал князю Игорю Константиновичу своего коня, а тот посадил Кертовича к себе на переднюю луку. Князь Гавриил Константинович также взял к себе на переднюю луку безлошадного гусара Рябых. И, таким образом, двинулись к посёлку.

Когда мы добрались до домов, то эскадрона не было видно. Стали собирать отдельных потерявших в болоте своих коней гусар и, собрав человек 10–15, в том числе и нескольких гусар из разъезда 6-го эскадрона, взяли направление на предполагаемое местоположение наших войск. По дороге из посёлка были опять обстреляны. Вскоре увидали всадника, оказавшегося казаком. На душе сразу стало легче: казак мирно ехал по дороге, следовательно не так уже далеко и свои. Дальше вышли на свою пехоту, оказавшуюся одним из полков 29-й пех. див. 2-го армейского корпуса. В полку всех весьма радушно приняли и накормили».

Потери при выходе из окружения составили 2 человека убитыми, 7 пропавшими без вести, 5 ранеными и 37 коней убитыми или утонувшими в болоте.

На следующий день эскадрон двинулся на соединение с полком. Начался отход русских войск из Восточной Пруссии к государственной границе. 31 августа прошли через Тракенен и Гумбинен. В Тракенене, известном прусском конном заводе, Гавриил Константинович выбрал себе двух новых лошадей, к большому неудовольствию немецких служащих. Отступление продолжалось:

«Вокруг нас и вместе с нами шли отступавшие войска. Мы устали, но усталость как-то мало чувствовалась. Уже совсем стемнело, кругом пылали пожары. Мы встретились с каким-то офицером, товарищем Раевского. Он предложил Раевскому поджигать немецкие дома. Раевский приказал мне поджечь находившийся неподалёку от нас дом, но я отказался исполнить это нелепое и жестокое приказание, считая его бесчеловечным. По счастью, Раевский не настаивал».

За Вержлобиным 4-й эскадрон наконец соединился с основными силами полка. Однако вместо ожидаемого отдыха, Гавриилу Константиновичу было приказано отправиться в сторожевое охранение и наладить связь с лейб-драгунами. На следующий день отступление продолжилось.

Дивизия двигался на юг, вдоль государственной границы, по направлению к озеру Выштынец. В авангарде двигались лейб-драгуны, в арьергарде – уланы её величества. Гусарский полк шёл посередине. Наконец, после долгого перехода, в Шильвишках, солдаты получили возможность передохнуть.

В десятых числах сентября началось новое наступление, а к 20-му русские войска, беспрерывно сражаясь, подошли вновь к германской границе.

23 сентября был отбит у противника Ширвиндт. 26 сентября полк выступил по направлению к Дайнену, чтобы заткнуть дыру в фронте, между Стрелковой бригадой и 56-й дивизией.

27 сентября был ранен князь Олег Константинович. Гавриил и Игорь Константиновичи немедленно прискакали на помощь к брату:

«Когда началась стрельба, ротмистр Раевский послал меня со взводом вправо от дороги, по которой мы шли. Я спешил взвод у какой-то изгороди и открыл стрельбу по противнику. После этого я прискакал на хутор, возле которого Олег лежал на животе на земле. Я дал ему образок. Олег страдал, и я подал ему яблоко, которое он стал грызть от боли. Я оставался с ним очень недолго, потому что мне надо было вернуться в эскадрон. Я был ужасно расстроен… Игорь оставался при Олеге. Это было моим последним свиданием с Олегом».

29-го князь Олег Константинович скончался в госпитали в Вильне. 2 октября происходило отпевание, на котором присутствовал и Гавриил Константинович. Затем он вместе с похоронной процессией на поезде проследовал в Осташёво, чтобы присутствовать на похоронах брата.

В конце октября отпуск закончился, и князь вернулся в полк, который был отведён на отдых в Ставку Верховного главнокомандующего, в Барановичи, где он нёс охранную службу. Гавриил и Игорь представились главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу и его брату Петру Николаевичу, с которым они тесно общались на протяжении всего пребывания в Барановичах.

Вскоре братьев ждал приятный сюрприз:

«Мы с Игорем получили приглашение к высочайшему обеду в царском поезде. В назначенное время мы пришли в салон-вагон, бывший рядом с вагоном-столовой. Я предполагал, что Игорю и мне государь что-нибудь пожалует, и решил, что в таком случае я поцелую в благодарность государя в плечо, как это делали при Александре II. Государь принял меня в отделении своего вагона, служившего ему кабинетом. Он вручил мне Георгиевский темляк и маленький Георгиевский крестик на эфес шашки, а также орден св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Этот орден и теперь у меня. Вручая мне орден, государь сказал, что даёт мне ордена, которые я заслужил. Как я был счастлив! И я поцеловал государя в плечо.

Когда я вернулся обратно в салон-вагон, Николай Николаевич сам привязал мне Георгиевский темляк к шашке. После меня к государю был вызван Игорь и получил те же награды, что и я».

24 октября император провёл смотр Гусарского полка. Полк построился в пешем строю, в шинелях и без оружия. Это был последний раз, когда князь Гавриил Константинович находился в рядах своего полка. Тяготы полевой жизни подкосили здоровье обоих братьев. Великий князь Николай Николаевич велел им вернуться в Петербург.

К Гавриилу Константиновичу был приставлен личный врач великого князя Петра Николаевича Сергей Михайлович Варавка. Только после разрешения врача, князь мог вернуться на фронт. По мнению Гавриила Константиновича, «Варавка временами увлекается, не пуская меня в полк».

Вскоре князь получил от доктора письмо, которое счёл «знаменательным». Варавка писал:

«Я только что получил телеграмму от Верховного Главнокомандующего, касательно Вас и Князя Игоря Константиновича и сообщаю Вам её дословно: «О болезни Гавриила и Игоря Константиновичей доложено Государю Императору. Прошу Вас настоять, чтобы серьёзно лечились, понимаю, как им тяжело это, но только здоровыми могут вернуться с пользой в Армию. Николай». Вот весь текст. Опираясь на эти слова, я ещё раз прошу Ваше Высочество направить всё своё внимание на Ваше здоровье, жить пока в деревне, а осень в Крыму (с половины августа), а о зиме мне пока говорить рано – но принципиально решено, что Вы останетесь в Петрограде – неся ту службу, которую Вам укажет Верховный Главнокомандующий – так заботливо относящийся не только к физическому Вашему здоровью, но и к душевному состоянию»[55].

В вынужденном безделье князь провёл 1915-й и большую часть 1916 года. Осенью в Петрограде открылись подготовительные курсы первой очереди военного времени при Императорской Николаевской военной академии. Гавриил Константинович сразу же поступил на них, надеясь таким образом вернуться в армию. Выпускники курсов могли рассчитывать на службу в Генеральном штабе, такая карьера не подвергала бы здоровье князя таким испытаниям, как служба в полевых войсках. В течении курса, в силу ускоренного производства военного времени, Гавриил получил два следующих чина и в 29 лет стал полковником. В начале 1917 г. в академии проходили экзамены, которые князь сдал 4-м. Сдавшие экзамен ездили представляться императору:

«24 января все окончившие ускоренный курс академии являлись государю в Царском Селе в Александровском дворце. В этот день был страшный мороз. Мы все приехали на царскосельский вокзал на царскую ветку, где нам был подан экстренный поезд. Во дворце мы разместились в двух или трёх залах. Нам пришлось очень долго ждать государя, потому что он принимал французского генерала де Кастельно, который, идя к государю, прошёл мимо нас.

Наконец вышел государь с государыней и великими княжнами. Государь был в черкеске Пластунского батальона, шефом которого он себя назначил во время войны. Государь стал нас обходить и каждому из нас говорил несколько слов. Когда государь кончал говорить со стоящим в передней шеренге, последний делал шаг вправо, а стоявший ему в затылок становился на его место. Когда очередь дошла до меня, я смутился и вперёд не встал, а остался стоять на своём месте, несмотря на то, что начальник академии сделал мне знак. Государь посмотрел на меня, улыбнулся и обратился к следующему. Увы, таким образом государь со мной не поговорил. Мне тем более досадно, что в этот день я видел его в последний раз в жизни».

Через месяц началась Февральская революция. Гавриил Константинович получил возможность обвенчаться с балериной А.Р. Нестеровской, с которой они были тайно помолвлены ещё в 1912 г. Это был неравнородный брак, в который члены императорской династии не могли вступать, не подвергнув себя остракизму и отречению от прав наследования. Однако на неравнородные браки представителей боковых ветвей династии, далёких от престолонаследия, император смотрел сквозь пальцы. Так, в 1911 г. сестра Гавриила Константиновича Татьяна Константиновна вышла замуж за князя Константина Багратиона[56]. Незадолго до революции князю почти удалось получить разрешение на брак, однако его участие в попытке облегчить судьбу Дмитрия Павловича после убийства Распутина рассердило императрицу, и вопрос повис в воздухе. Революционная пора и отречение Николая II позволили Гавриилу Константиновичу пренебречь династическими нормами. Свадьба состоялась 9 апреля, на ней присутствовали только самые близкие молодожёнам люди. Старшие члены династии, даже любимый дядя князя Гавриила, великий князь Дмитрий Константинович, остался им недоволен.

Вскоре после этого князь отказался от своей идеи о поступлении в Генеральный штаб и вышел в отставку, так как не находил для себя возможным служить в революционной армии. Так закончилась служба князя крови императорской Гавриила Константиновича.

В 1918-м здоровье князя ухудшается, у него начинает развиваться туберкулёз. Он подвергается аресту большевиками и содержится в Доме предварительного заключения вместе с другими членами династии. Только вмешательство жены, которая дошла до Урицкого, требуя освобождения мужа, и помощь М. Горького спасли князя от расстрела. Большевики сочли состояние князя безнадёжно тяжёлым и выпустили его из страны. Однако вскоре он выздоровел и скончался лишь в 1955 году во Франции. Г.К. Граф[57], знавший Гавриила Константиновича в эмиграции так вспоминал о нём:

«Гавриил Константинович был исключительно благородным и моральным человеком. Он был хорошо образован, так как кроме окончания Николаевского кавалерийского училища прошёл курс Военной академии и Императорского Александровского лицея. Характер и здоровье он, скорее, имел слабый. Он был мечтатель и жил в мире прошлого, традициями императорской фамилии и гвардии. Современные события и новый уклад жизни для него были чужды, непонятны и неприятны…

…В среде бывших офицеров гвардии его очень любили, и у него с ними было много общего. Детали форм всех полков, традиции и организацию их он знал до тонкостей… Он был глубоко религиозен. Посещал все церковные службы и несколько раз в год исповедовался и причащался. В церкви на рю-Дарю у него было излюбленное место, где он всегда стоял со своей женою. По внешности он был типичный Романов – красивый, очень высокого роста и хорошо сложен»[58].

### Олег Константинович (1892–1914)

Олег Константинович в 10 лет был записан в Полоцкий кадетский корпус, но занятия посещал в Александровском корпусе, расположенном в Петербурге. Страдая болезнями лёгких, как и все представители ветви Константиновичей, он был вынужден большую часть времени заниматься дома. Князь, как и его отец, увлекался литературой, пробовал себя в поэзии и прозе. С юношеских лет его кумиром был А.С. Пушкин. Увлечение творчеством Пушкина во многом обусловило дальнейшую жизнь Олега Константиновича. Понимая, что слабое здоровье станет преградой для военной службы, князь решил первым из императорской семьи получить гражданское образование. Получив разрешение от Николая II, он поступил в Александровский (Царскосельский) лицей, в котором в своё время учился и А.С. Пушкин. Интересно, что лицей был основан императором Александром I для обучения своих братьев, однако лишь через сто лет представитель дома Романовых стал его воспитанником. В мае 1913 г. Олег Константинович сдал выпускные экзамены, получив за успеваемость серебряную медаль и Пушкинскую медаль за сочинение о Феофане Прокоповиче. Князь успел проявить себя и как учёный-пушкинист. В 1911 г. он опубликовал факсимиле рукописей поэта, хранившихся в Пушкинском музее Александровского лицея. Олег Константинович собирался опубликовать все 18 рабочих тетрадей Пушкина, но война помешала его планам. Эта работа не выполнена до сих пор.

После окончания курса лицея Олег Константинович был утверждён в гражданском чине титулярного советника. Также, по распоряжению Николая II он был зачислен корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк.

В июле 1914 г. князь был послан с инспекцией в итальянский город Бари, где в то время возводился православный храм[59]. Окончив свою миссию, он уже 18 июля вернулся домой и сразу же получил известие о мобилизации:

«Только что успел я окончить длинный рассказ о моих действиях в Бари Николаю Николаевичу Ермолинскому, как получил депешу: «Мобилизация. Выезжай немедленно. Игорь». Сразу после этого лёг спать, поел и отправился. Николай Николаевич поехал со мной. Утром 18 явился в полк. Мне сообщили, что в состав полка я не записан и что мне советуют, ввиду слабого здоровья и незнания строевого дела, зачислиться ординарцем в Главную Квартиру. Я пошёл ругаться и даже, кажется, переубедил В.»[60].

Олег Константинович считал недостойным находиться в тылу ординарцем и стремился в строй. Лишь после долгих хлопот, князю удалось получить разрешение вернуться в полк[61].

«Меня назначили в Штаб полка. Командир сказал: «Я вам официально сообщаю, что вы будете вести дневник полка и будете моим корреспондентом». «Надеюсь, что я у Вас долго не останусь», – отвечал я, на что командир возразил: «Это уж моё дело!» Несмотря на столь определённые обязанности, мне обещали, что если я буду себя хорошо чувствовать, меня назначат опять в строй»[62].

В своём дневнике князь выразил своё отношение к предстоящему походу:

«Мы, все пять братьев, идём на войну со своими полками. Мне это страшно нравится, так как это показывает, что в трудную минуту Царская Семья держит себя на высоте положения. Пишу и подчёркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне только радостно, что мы, Константиновичи, все впятером на войне»[63].

20 июля Германия объявила войну России. Члены императорской семьи должны были явиться в Зимний дворец на молебен:

«Улицы все были запружены народом, который кричал при нашем проезде «ура!». В Николаевском зале был молебен и прочитан манифест. «Ура» стояло страшное. Я так кричал, что закашлялся. Во время молебна все присутствующие пели «Спаси Господи», а потом «Боже, Царя храни». Когда Государь подъезжал к дворцу, вся толпа стала на колени… Все мы плакали от подъёма чувств»[64].

После торжественной церемонии императорская чета прощалась с членами династии, уходящими на войну. Как вспоминал князь Гавриил Константинович:

«Государь спросил Олега об его здоровье, усомнившись, может ли он идти на фронт. Олег ответил, что может. Такого человека, как Олег, нельзя было удержать дома, когда его полк уходил на войну. Он был весь порыв и был проникнут чувством долга»[65].

25 июля полк прибыл на театр военных действий (о действиях гусар в первый период Восточно-Прусской операции см. Гавриил Константинович). Князь исполнял свои обязанности в штабе полка. Сохранились его письма к друзьям и родственникам, написанные в это время.

«…Всё у нас отлично. Все здоровы. Я чувствую себя прекрасно. Стараюсь больше есть и спать, чтобы не тратить сил на пустяки…», «Я очень доволен. Отношения прекрасные. Наступление тоже… Я пишу дневник полка и нахожусь в Штабе, где приходится много работать и бывать под огнём. Но всё же хотелось бы в строй»[66].

Письмо матери – великой княгине Елизавете Маврикиевне:

«31 июля 1914 г. Дорогая Мас. Вчера писал Папа́, а сегодня тебе. Братья просили, чтобы я заведовал нашей корреспонденцией, потому что я свободнее их, так как нахожусь при штабе полка. Ещё не решено, когда меня переведут в 5-й эскадрон. Все совсем здоровы и чувствуют себя хорошо. Когда приедет Николаус? В полку отношения великолепные.

Олег»[67].

Отцу – великому князю Константину Константиновичу:

«12 августа 1914 г.

Дорогой Пас.

Наконец-то получил письмо от Мама, в котором она пишет о вашем посещении Знаменки. К сожалению, только это письмо короткое. Пожалуйста, напиши мне, как тебе Надя понравилась (понравилась ли тебе Надя)?

Все мы здоровы. Чувствую я себя лично очень хорошо и стараюсь одеваться всё время теплее, чтобы не простудиться. Солдаты едят изумительно хорошо. Мяса для них – вдоволь. Нас, офицеров, кормят значительно хуже, но, несмотря на это, мы почти всегда сыты, т. к. имеем право есть из солдатского котла. Игорь и Гаврюша в 4-м эскадроне, Иоанчик в штабе 1-й дивизии у генерала Кознакова, а я до сих пор ещё торчу при командире полка в его штабе. Пишу «до сих пор», т. к. я уже несколько раз просил, чтобы меня перевели в 5-й эскадрон, но Звягинцев противится. Слава Богу, в полку отношения установились хорошие, к нам очень хорошо относятся. Игоря называют «весёлый человек», Гаврилушку – «Гаврюша», а меня просто Олег или иногда «Кок» (князь Олег Константинович). В штабе полка быть во время похода интереснее, чем в строю, т. к. гораздо больше видишь и всё же больше знаешь (хотя на самом деле мы почти ничего не знаем и не видим дальше своего носа). Во время боя в штабе скучно, т. к. сам не принимаешь деятельного участия; но несмотря на это, в такие минуты летаешь из одного конца в другой за командиром полка. На каждом шагу мы видим множество знакомых офицеров, что очень весело. На 8 и 9 августа меня послали для связи в штаб 1-й дивизии с 3 гусарами. Иоанчик был в диком восторге, что мы вместе, и был замечательно трогательный. Кормил шоколадом (а это теперь редкость) и хлопотал всё время, чтобы мне было хорошо. Иоанчик удивительно спокоен. Сам переносил раненых и не думал падать в обморок. Николаус приехал, Иоанчик его уже видел, а мы пока писали друг другу записки. Мы все страшно загорели, и с наших носов лезет кожа.

Во время похода часто мы, три гусара, едем вместе рядом и разговариваем.

До свиданья. Храни вас Бог. Обнимаем и целуем всех.

Твой собственный Олежка

P.S. Очень жаль Косточку, который не с нами. Ждём от вас писем, которые идут очень медленно. Обнимаем и целуем.

P.S. Скажи Георгию, что мы его обнимаем за хлопоты по покупке шоколада. Игорь видел Багратиона – он совсем здоров. Верхом ездить приходится очень много.

P.S. Не знаешь ли ты, купил ли барон Менд для нас походную офицерскую кухню, в которой мы очень нуждаемся. Наша кухня плохо нагревается»[68].

«26, 28 августа 1914 г.

8 часов утра

Дорогой Пас! Сегодня и вчера я уже нахожусь во втором эскадроне у батьки Игнатьева, куда меня зачислили после прибытия маршевого эскадрона под командой Волкова. Офицеры у нас: Игнатьев – командующий эскадроном, Павлов 1-й – на 1-м взводе, Мальцев – на 2-м взводе, я на 3-м взводе и светлейший князь Голицын на 4-м.

Сейчас я сижу на груде кирпичей перед кирпичным заводом. Эскадрон спешен. Погода ясная – стоит чудный осенний день. Только что одна немка угощала нас молоком и хлебом с маслом.

Вчера я получил твою телеграмму, где ты спрашиваешь, ранен ли Раевский и как здоровье Мещерского? Оба они совершенно здоровы, и мы удивляемся, кто в Царском Селе распустил слухи, что Раевский ранен. Если бы что-нибудь случилось, мы конечно бы, сразу сообщили им. Пожалуйста, успокой там всех. Мещерский очень мил, и мы мечтаем с ним встретиться после войны в Осташёве или Латашине. Часто, проезжая через немецкие чудные усадьбы, мы вспоминаем – он своё Латашино, а мы с Игорем – Осташево. Так нам и не удалось посмотреть, как там цветут розы. Но на будущий год они должны цвести ещё лучше.

В полку были все очень тронуты присылкой шоколада. Ты себе представить не можешь, как он необходим в походе и как он питателен. Когда нет шоколада – у всех кислые лица, и офицеры делятся своими последними кусочками. Вас просили очень благодарить за шоколад. Также страдаем мы без папирос, а когда их совсем нет, то курим трубку.

Игорь и я часто возим в карманах сахар и грызём его на ходу. Теперь нас кормят хорошо – приехали лишние люди в офицерское собрание. За завтраком (когда он бывает) и за ужином стоит страшный гвалт. Все летят искать тарелку, нож, вилку. Приходится часто есть стоя, т. к. стульев не хватает. Гаврюша, Игорь и я друг друга выручаем, приносим друг другу суп, какао и т. д. Часто мы спим все втроём рядом; в этих случаях мы подолгу разговариваем и мешаем друг другу спать. Большая бывает радость, когда приезжает Николаус, которого Ренненкампф гоняет с разными поручениями. Мы абсолютно ничего не знаем, что делает Костя. Он писал, что приехал в Варшаву, а потом? Елена, наконец, приехала, но мы её не видели.

Вот ещё подробность. Только что я закуривал, а спичку просил у унтер-офицера, которому обещал за это папиросу. В последней телеграмме ты писал, что беспокоишься без известий. Дело в том, что часто телеграммы и письма не доходят и я даже не уверен, дойдёт ли до тебя это письмо, часто мы получаем телеграммы на имя Иоанчика, Дмитрия, даже на имя Кирилла и не имеем случая их отправить. Часто мы так устаём и нам так много дела, что совершенно не в состоянии писать. Несмотря на это, мы стараемся при каждом удобном случае написать вам телеграмму. Письма и телеграммы привозят иногда грузовики, которые ездят за припасами, иногда офицеры или ординарцы и штаба дивизии.

Пишу тебе эти подробности, чтобы тебе дать хоть маленькое представление о том, как мы здесь живём. Самого интересного, к сожалению, писать нельзя: место, где мы стоим, что делаем и др. Приходится из всего этого выбирать то, о чём сообщать можно. Третьего дня от нас уехали в Петербург Смецкой – полковник и корнет Кологривов. Мы их просили позвонить вам в Павловск. Наверное, вы пригласите их к завтраку, и они вам всё расскажут.

Вчера от нас уехал поручик Шеншин, у которого умерла мать. Он очень милый – душа нараспашку. Если они почему-то не позвонят в Павловск, то можно узнать всегда у полковых дам все подробности о них.

28 августа.

Вчера и вечером 26-го не имел абсолютно времени продолжать писать. Сейчас узнал, что наш знаменитый Нарцисов – заведующий обозом 2-го разряда – едет в Петербург. (Он – прапорщик.) Об этом мне сказал младший Игнатьев, который умоляет меня просить тебя о том, чтобы устроить возможно скорейшую присылку мотоциклетки для команды связи полка, которой он, Игнатьев, заведует. Эта мотоциклетка страшно нужна. Мой мотор тоже было бы очень хорошо получить, т. к. мы могли бы им пользоваться для подвоза вещей, отвоза писем и даже для связи во время боя. Пожалуйста, устрой, чтобы они приехали вместе, если можно, то под командой Ланге. Игнатьев написал своей матери, чтобы она купила мотоциклетку и, купив её, прислала её в Мраморный. Из Мраморного и мотоциклетку, и мотор, ради Бога, как можно скорее, постарайся выслать на имя Николауса в штаб 1-й армии к Ренненкампфу.

Дорогой Пас, мне очень совестно, что приходится всё время приставать с разными просьбами, но это необходимо.

Самое нужное: 1) заказать для меня (надо сказать Андрею или Калину) тулуп для зимы (форменный) на баране или белке. Игорь такой же заказал в Экономке. Тулупы нужны и для Макарова, Римера, Аверина и Кухара.

2) Одеколон.

Пришли, пожалуйста, табаку для наших взводов.

3) Папиросы.

4) Консервы.

5) Шоколад.

Всё это нужно в большом количестве.

6) Бисквиты.

Пожалуйста, устрой это и пришли.

Нарцисову приказано явиться прямо к тебе в Павловск или Петербург.

Всех обнимаем. Целуем. Тебя, Мама, Татьяну, Георгия, Веру и Дяденьку.

Твой Олег

Было бы хорошо прислать табаку для взвода Гаврилки, Игоря и моего»[69].

«11 сентября 1914 г.

Спасибо за мотоциклетку.

Дорогой мой Пас.

Только что приезжал Николаус и привёз мой автомобиль. Не знаю, как и благодарить вас, наши миссии, за всё, что вы для нас делаете. Вы себе не можете представить, какая радость бывает у нас, когда приходят сюда посылки с тёплыми вещами и разной едой.

Всё моментально делится, потому что каждому стыдно забрать больше, чем другому – офицеры трогательны! К сожалению, только многие забывают, что нас много, и потому какая-нибудь тысяча папирос расхватывается в одну минуту и расходуется очень-очень скоро. Надо посылать, если можно, то много. У солдат нет табаку и папирос, на что они очень часто жалуются: «Вот бы табачку, аль папирос». Мы живём только надеждой, что скоро на нашем фронте немцы побегут – тогда дело пойдёт к концу. Так хочется их разбить в пух и со спокойной совестью вернуться к вам. А иногда к вам очень тянет. Часто, сидя верхом, я вспоминаю вас и думаю, что вот теперь вы ужинаете или ты читаешь газету, или Мама вышивает. Всё это тут же поверяется взводному, который едет рядом. Взводный мечтает в это время о том, что Бог поможет разбить немцев, а потом скоро придёт время, когда и он, наконец, увидит семью. Такие разговоры с солдатами происходят часто. Иногда очень хочется вас увидать, побыть с вами. Я теперь так сильно чувствую это. И чувствую, и знаю, что вы там далеко вспоминаете нас, стараетесь нам помочь. Это очень нас всех ободряет. Я становлюсь «пипс» и мне стыдно перед товарищами, которые могут заметить, что слёзы у меня навернулись на глаза.

Были дни очень тяжёлые. Одну ночь сплошь мы шли напролёт. Солдаты засыпали на ходу. Я несколько раз совсем валился на бок и просыпался всегда, ко счастию, вовремя.

Самое неприятное – это дождь. Нужны очень бурки, которые больше греют, чем пальто.

Где Костя? Что он? Ничего не знаем. Слыхали и читали у тебя или у Татианы в письме, что его товарищ Аккерман ранен около него. Да хранит его Бог. Все за это время сделались гораздо более набожными, чем раньше. К обедне или ко всенощной ходят все… Церковь полна…

Маленькая подробность – последний раз я ходил в одном и том же белье 14 дней!!! Обоз был далеко, и все офицеры остались без белья, без кухни, без ничего… Варили гусей чуть ли не сами. Я сам зарезал однажды на собрание 20 кур. Это, может быть, противно и гадко, но иначе мы были бы голодны. Никогда в жизни не было у меня такого желания есть, как теперь. Белого хлеба – нет! Иногда и чёрного нет. Сахара очень мало. Иногда чай бывает без сахара. Но на стоянках картина меняется. Тогда мы получаем вдруг шоколад, даже какао и чай, и папиросы, и сахар. Все наедаются, а потом ложатся спать. Часто во время похода ложимся на землю, засыпаем на 5 минут. Вдруг команда «По коням!». Ничего не понимаешь, вскарабкиваешься на несчастную лошадь, которая может быть уже дня три не ела овса, и катишь дальше. Расскажи это Климову, которому мы все кланяемся и часто жалеем, что он не с нами. Скажи ему, что Диана сделала подо мной около 1000 верст по Германии, немного хромает на правую переднюю, т. к. случайно растянула связки пута. Иногда хромота проходит. Ей пришлось прыгать в день по сотне канав и каких канав. Идёт она великолепно, и я всегда сам ставлю её в закрытое помещение. Все наши люди здоровы. Передай это, пожалуйста, их семействам. Макаров, Кухар, Аверин получили письма. Макаров – несколько писем. У меня вестовой – столяр Мраморного дворца, шурин Румянцева, маляра. Вот совпадение! Гаврюша и Мачупан – великолепно действуют, вид у них прекрасный!

Обнимаем вас всех. Спасибо за письма. Милому Георгию спасибо от нас, братьев, за иконы. Молитесь за нас. Да поможет Бог нашим войскам поскорее одержать победу.

Дяденьку и тётю Олю обнимаем.

Твой собственный Олежка»[70].

«26 сентября 1914 г.

10 часов утра

Дорогие Папа и Мама.

Мы сидим в фольварке в виду Владиславова и слышим артиллерийские и пулемётные выстрелы. Сейчас кричат, чтобы перевозили привезённого пехотного не нашего офицера. Вчера был большой праздник. Получили массу посылок. Шлемы тёти Оли и Татианы, о которых мы мечтали, пришлись очень кстати. Пишу плохо, прислонившись к дереву. Кирасир вольноопределяющийся должен сейчас уезжать. Все, и офицеры, и мы, здоровы. Утром морозит. Нужны перчатки (не рукавички) солдатам, и фуфайки, и белье, и табак. Поклоны всем, и Шадевичу, и Гарфельде, и Юдину.

Олег, Гаврилушка, Мачупан[71]»[72].

Между 20 августа и 11 сентября в дневнике князя не было сделано ни одной записи. Возможно, это было связано с тем, что всё свободное время князя отнимало ведение полкового дневника, хотя не исключено, что дневник вёлся в отдельной тетради, которая позже была потеряна. Именно в этот период Олег Константинович получает назначение командующим 3-м взводом 2-го эскадрона Гусарского полка. Сохранилось воспоминание выпускника Полоцкого кадетского корпуса А. Лепёхи, случайно встретившего князя на фронте в эти дни: «Во время трагической гибели армий генералов Самсонова и Ренненкампфа я с моим разъездом Новороссийских драгун оказался отрезан от своих частей и, блуждая без карт, как затравленный зверь, пробирался по лесам на восток. Недалеко от г. Гольдапа я встретил лейб-гусарский разъезд в таком же растрёпанном виде, как и мой. Офицер сидел на пегой, обывательского типа лошади. Мы друг другу очень обрадовались. Молодой гусар, миловидный симпатичный корнет, загорелый, запыленный, много дней не мытый, первым делом заявил, что они все страшно голодны. Мой вестовой извлёк из седельного вьюка кусок сухого хлеба, обёрнутого в сомнительной чистоты тряпку – вероятно, по обыкновению хранил для меня – и предложил офицеру. Тот отломал кусок, а остальное передал своему вестовому. Пока он с видимым наслаждением грыз этот сухарь, мы делились впечатлениями пережитого и со всеми возможными предосторожностями двигались дальше. Его лошадь была убита, и он воспользовался «обывательской». На моё замечание, что он мог бы взять лошадь у своего вестового или иного разведчика, так как ему, как начальнику разъезда, нужна резервная лошадь, он ответил: «Как я могу отнимать у своих разведчиков самого верного и лучшего друга».

Этот ответ произвёл на меня впечатление, и я проникся глубоким уважением к молодому гусару. Тут же я обратил внимание, что и его подчинённые смотрели на него с какой-то особенной любовью. В его лице и манере говорить было что-то для меня необыкновенно знакомое и близкое, но я не мог припомнить, да и некогда было в этой сложной обстановке предаваться размышлениям.

Вскоре в деревне Ласкендорф мы присоединились к нашей отступающей, сильно потрёпанной пехоте. Начальник штаба, куда мы немедленно явились, заинтересовался привезёнными нами данными и стал записывать наши фамилии:

– Князь Олег Константинович, – ответил на вопрос мой спутник.

Я был ошеломлён и сконфужен. Сколько раз видал я его, Князя Императорской крови, – и не узнал.

Отдохнув 2–3 часа и подкормившись, чем Бог послал, мы разъехались, нагоняя каждый свою дивизию»[73].

После 11 сентября в дневнике всего несколько записей:

11 сентября: «Утром, в 8 часов, получено было приказание строиться за деревней на поле оставшимся эскадронам ввиду приезда командующего армией. Люди, оставшиеся с больными лошадьми ушедших на разведку эскадронов, тоже выстроены. Вскоре было приказано перевести полк на другую сторону деревни и встать около драгун. Погода стояла хорошая. Между шоссе и Кошанами на поле мы ожидали приезда генерала Ренненкампфа. Он поздоровался с полком и поблагодарил нас за усердную работу. После молебна, который был отслужен протоиереем Шавельским, была раздача орденов»[74]. Князь Гавриил Константинович вспоминал: «Когда приезжал генерал Ренненкампф, полк был выстроен в пешем строю, в резервной колонне. Я стоял на 4-м взводе. Ренненкампф приехал в сопровождении князя Белосельского-Белозерского, командовавшего при объявлении войны 1-й бригадой нашей дивизии. Но как только началась война, Ренненкампф прикомандировал его к себе. У Ренненкампфа был, как всегда, очень бравый вид. Офицеров он не собирал и отдельно с ними не разговаривал»[75].

Наступление русских войск в Восточной Пруссии остановилось 11 августа на линии Лабиау – Тапиау в 30 верстах от Кёнигсберга. Затем началось отступление на Олитскую позицию, и полк был переведён на левый фланг, с целью задержать продвижение немцев. В десятых числах сентября началось русское контрнаступление, и к 20 августа русские войска вновь подошли к границе.

12 сентября: «Эскадроны его величества в 4 уходят в разведку. В 8 1/2 часов выступаем по шоссе Езно на Вирбилишки. Я ищу еды и белого хлеба в штабе 4-го корпуса. Приехал Николаус (Ермолинский). Жратва: какао, бисквиты, омары и т. д. Вечером пели песенники 2-го эскадрона…»

13 сентября: «…Пришли в Сивиляны в 3 часа. Весь полк в разведке, кроме 2-го эскадрона…»

20 сентября: «Сегодня, 20 сентября 1914 года, обновляю эту книжку, снова увидев немецкую границу».

23 сентября: «…На север от Владиславов, впереди, ночью и утром гремят пушки. Мы отбили Ширвиндт, который сейчас занят нашей стрелковой бригадой. По словам прошедшего только что мимо нас раненого, немцы пытались вчера овладеть Ширвиндтом два раза».

24 сентября: «Идёт бой под злополучным Ширвиндтом… Раух находится с главными силами где-то сзади и копается. Нам нужны ещё пушки… Ночевали сегодня в Жарделе… Наш маршрут: Жарделе, Печиски, Блювы, Гудойце, Раугали, Рудзе, Бойтеле и Атмонишки…»

25 сентября: «Сегодня мы выступили в 8 час. Мороз. Делали рекогносцировку на Радзен. Шёл только один наш полк со взводом артиллерии. Передовые части вошли в город, из которого в это время выехало несколько велосипедистов. Дозорные по собственной инициативе поехали вплотную на велосипедистов. Убиты двое. Совсем непонятно, отчего вся дивизия не принимает участия в этой совсем бестолковой операции».

26 сентября: «Выступили в 8 час. утра. Предположено идти в Данен затыкать дыру, образовавшуюся между Стрелковой бригадой и 56-й дивизией, с целью зайти немцам, сидящим в Шукле, в тыл. Конечно мы знали, что это не будет сделано. Мы сейчас сидим в одном фольварке уже 11 часов, не дойдя ещё до Владиславова. Слышны пулемёты и артиллерийские выстрелы… Стрельба чаще. Пехота отходит. Команда: «К коням!» Нам было приказано прикрывать лавой отходящую пехотную дивизию. Когда подошли лавой, то заняли фольварк. Додик и я на третьем, Голицын на втором, в Кушелев на первом (взводе)»[76].

Это последняя запись в дневнике.

27 сентября в районе д. Шарвинишки князь Олег был ранен. Обстоятельства этого события приводят в своих воспоминаниях Н.Н. Ермолинский и Г. Гоштовт. Также подробное описание случившегося в письме к матери князя великой княгине Елизавете Маврикиевне приводит взводный унтер-офицер Карлов, из эскадрона, взводом которого командовал Его Высочество в роковой день:

«27-го сентября сего года наш полк шёл в авангарде. Два эскадрона, наш и его Величества шли впереди своего полка, от вышеназванных эскадронов были высланы вправо и влево заставы. Через некоторое время какая-то боковая драгунская застава заметила неприятельский разъезд и начала его обстреливать. Разъезд, спасаясь от драгунской заставы, нечаянно наскочил на наши главные силы авангарда, во главе которого шёл 4 эскадрон. Названный эскадрон открыл по наскочившему неприятельскому разъезду огонь, который повернул в сторону как раз на заставу эскадрона Его Величества, которая была под командой корнета Безобразова. Желая окончательно разбить наскочивший германский разъезд, корнет Безобразов стал просить о помощи, как только б этом услыхал Его Высочество князь Олег Константинович, они немедленно стали просить у эскадронного командира графа Игнатьева разрешения участвовать при атаке неприятельского разъезда, ротмистр граф Игнатьев не разрешили им идти, Его Высочеству очень хотелось быть при этом деле, и они выпросились. Его Высочество князь Олег Константинович во главе 3-го взвода пошли преследовать удирающий немецкий разъезд. Мы нанесли неприятелю страшный удар; удирающий разъезд обстреливался; около полверсты я ехал с их Высочеством вместе; так как лошадь их Высочества была гораздо быстрей моей, то я ни в коем случае не мог следовать и остался позади. Первого взвода взводный Попанов с отставшими людьми под командою князя Олега Константиновича, который не от их высочества, с ними вместе ехал эскадрона Его Высочества вольноопределяющийся Бобринский. Взводный Попанов видел, как Их Высочество упали с лошади, подъехал с вольноопределяющимся Бобринским к Его Высочеству, стали поднимать их, и увидали что они ранены, они стали спрашивать Его Высочество, что больно вам, Их Высочество говорили, что мне не больно. Унтер-офицер Василевский был в дозоре недалеко от их Высочества, он подъехал к ним и стал делать перевязку с вольноопределяющимся Бобринским, а взводного Потапова послали за фельдшером, который встретился с эскадронным командующим ротмистром графом Игнатьевым и доложил, что князь Олег Константинович ранен. Когда я подъехал к их Высочеству, была сделана перевязка, через некоторое время приехал корнет Безобразов и ротмистр граф Игнатьев, и князя Олега Константиновича перенесли в ближайший хутор где фельдшер сделал правильную перевязку. Когда приехали их Высочества Гавриил Константинович и Игорь Константинович после чего взяли у хозяина этого хутора лошадь с повозкой, положили на неё их Высочество и повезли»[77].

Вспоминает Н.Н. Ермолинский, служивший в той же армии, что и князь: «В ночь с 27 на 28 сентября получена была в Штабе армии из 3 армейского корпуса срочная телеграмма такого содержания:

«Раух доносит, что сегодня при лихой атаке на неприятельский разъезд ранен в ногу Князь Олег Константинович. Чагин».

Садясь в автомобиль, я совершенно недоумевал, куда ехать. Телеграмма, составленная, очевидно, наспех, не сообщала никаких подробностей. Куда ранен Князь Олег? в мягкие части навылет или с раздроблением кости? легко или тяжело? остался он в строю или отвезён в тыл? наконец, где он в настоящую минуту находится? Все эти вопросы остались без ответа. Самым логичным казалось отправиться первоначально в Штаб 3-го корпуса, что я и сделал.

После семи часов беспокойного пути удалось, наконец, дотащиться до Вильковишек. Вблизи шёл бой. Вследствие редкого упорства противника Епанчин против обыкновения нервничал, а добрый Чагин старался меня успокоить, уверяя, что рана Князя Олега наверно лёгкая, и тревожиться нечего. Где находился раненый? Этого пока никто не знал. Вдруг Епанчина озарила счастливая мысль, и он посоветовал мне сговориться с полком по искровому телеграфу. Я отправился к станции, расположенной в открытом поле. Дул сильный ветер, и моросил мелкий дождь. Возле самого аппарата был разложен костёр. Мне долго пришлось соединяться с гусарами и ещё дольше ждать ответа. Наконец, писарь расшифровал телеграмму следующего содержания: «Князя Олега повёз дивизионный врач в Пильвишки. Оттуда поездом Вильно-Павловск. Выехал вчера ночью. Корнет граф Игнатьев». Получив такой тревожный ответ, я отправился на автомобиле не в Пильвишки, а прямо в Ковно, надеясь предупредить поезд с раненым и ждать его там. Около шести часов заблестели огоньки железнодорожного пути, и мотор подкатил к вокзалу. Я бросился к начальнику станции и узнал от него, что поезд с раненым прошёл в Вильно ещё утром, но зато приехавший с ним уполномоченный Красного Креста Бутурлин остался и в настоящее время пьёт чай в буфете. Дойти туда было делом минуты.

На вопрос, какова рана, Бутурлин отвечал, что рана серьёзная, так как пробита прямая кишка, и князя повезли только до Вильны, где будут тотчас оперировать. Ко всему этому он добавил успокоительную весть, что раненого сопровождает его брат Игорь Константинович»[78].

В Ковно комендант вызвал к приходу поезда профессора Военно-Медицинской академии В.А. Оппеля, консультанта Красного Креста. Обратимся к воспоминаниям профессора:

«27 сентября я проработал в Ковенских госпиталях до ночи. В 9 час. утра 28-го я должен был выехать в Вильну. Однако меня разбудили в начале шестого утра и сказали, что по телефону требуют сейчас же на вокзал, что прибудет «князь». Должен откровенно сознаться, что я ничего не понимал. Какой прибудет «князь», зачем меня требуют сейчас же на вокзал, кто меня требует – всё это было для меня неизвестно. Ясно было одно, что я нужен для прибывающего. Я быстро оделся и отправился на вокзал…

…Действительно, на площадке вагона я увидел самого Бутурлина, который вёз раненого из Пильвишек. Я вошёл в вагон, в отделение, в котором лежал князь Олег Константинович. Он встретил меня приветливой улыбкой.

Раненый лежал на спине. Он был бледен, губы пересохли, пульс прощупывался частым и слабым. В общем князь Олег Константинович производил впечатление тяжело больного. О своём впечатлении я сказал доктору Дитману…

Я предложил было высадить раненого в Ковне, но общее желание – как самого раненого, так его брата и доктора Дитмана, – склонялось к тому, чтобы сразу ехать в Вильну, дабы проконсультировать с профессором Цеге-фон-Мантейфелем. Так как переезд предстоял небольшой, то возражать против него не было причин. Моя помощь могла выразиться в сопровождении Его Высочества до Вильны…

…Ровно в 7 час. утра мы тронулись из Ковны. Я поместился в отделении князя Олега Константиновича. Последний, несомненно, страдал. За время стоянки в Ковне пульс несколько улучшился, но как только поезд пошёл, пульс опять упал. Князь Олег Константинович бодрился, улыбался, временами говорил, временами закрывал глаза и погружался в полусон, но, тем не менее, его постоянно беспокоили ноги: в правой ноге не только имелись боли, но было и особенно беспокоившее раненого чувство онемения.

…Лёгкие движения нижними конечностями, изменение их положения доставляло некоторое успокоение. Чуть успокоившись, Его Высочество пытался весело разговаривать, интересовался сведениями из газет, слушал чтение газеты вслух, но всё это делал отрывочно. Из разговоров, не могу не отметить рассказ о ранении. «Гусарам дали знать», так приблизительно говорил Князь Олег Константинович, «что где-то поблизости появилась неприятельская кавалерийская дивизия. Поехали к ней навстречу и наскочили на разъезд. По приказанию командира, первый эскадрон пошёл лавой, затем пошли 2-ой и 4-ый, 3-ий остался при штандарте. Я вылетел вперёд и видел, как один немец начинает целиться. Заметив это, я повернул к целившемуся профилем, желая его объехать и атаковать сбоку. Раздался выстрел, я почувствовал сильнейшую боль и упал с лошади»[79].

По приезду в Вильно был собран консилиум, в который вошли проф. Цеге-фон-Мантейфель, проф. Мартынов, проф. Оппель и д-р Дитман. Было проведено тщательное обследование раненого, которое показало, что рана оказалась куда более серьёзной, чем представлялось ранее. Пуля не прошла на вылет, а пробила прямую кишку и осталась в мягких тканях, а дырочка, которую сперва приняли за выходное пулевое отверстие была пробита осколком пули или кости. Время было потеряно, у князя развилось заражение раны и крови от застрявшей пули. Требовалась срочная операция, хотя её успех врачи сразу же признали маловероятным. Операцию князь перенёс хорошо и вскоре пришёл в себя после наркоза.

«Около трёх часов дня раненый чувствовал себя очень хорошо. В это время он получил телеграмму от Его Императорского Величества Государя Императора о пожаловании ему Георгиевского креста и телеграмму от Верховного Главнокомандующего. Нужно было видеть радость Его Высочества! Он с гордостью показывал мне обе телеграммы, и я рад был принести ему свои поздравления. К вечеру состояние здоровья больного не ухудшилось. Надежда на благополучный исход болезни усилилась»[80].

Вечером раненого посетил Начальник Виленского Военного училища генерал-майор Б.А. Адамович, позже описавший эту встречу в письме отцу Олега великому князю Константину Константиновичу:

«Его Высочество встретил меня как бы «нетяжёлый» больной. Приветливо, даже весело, улыбнулся, протянул руку и жестом предложил сесть. Я заботился увидеть только состояние, чтобы сообщить Вам, и сделать посещение возможно короче. Войдя, я поздравил Князя с пролитием крови за родину. Его Высочество перекрестился и сказал спокойно: «Я так счастлив, так счастлив! Это нужно было. Это поддержит дух. В войсках произведёт хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь Царского Дома». Его Высочество мне сказал, что вчера причастился. «Но вы скажите дома, что мне никто не предлагал. Это было моё личное желание. Я причастился, чтобы мне было легче». Оба князя сказали мне несколько восторженных слов о поведении солдат с ними вместе в боях. Князь Игорь прочитал брату телеграмму от Верховного Главнокомандующего. Выслушав, Олег Константинович перекрестился. Его Высочество был оживлён и сиял в счастливом для него сознании своих страданий. Мгновениями же были видны подавляемые им мучения»[81].

Вскоре и Н.Н. Ермолинский добрался до Вильно и встретился с князем.

29 сентября раненый стал проявлять признаки беспокойства, хотя врачи вначале и констатировали улучшение состояние. К 5 часам вечера должны были прибыть родители князя, однако поезд задерживался и прибыл только к 8 часам вечера. С 4 часов самочувствие больного резко ухудшилось, вскоре начался бред. Олег Константинович пришёл в себя на минуту, при встрече с родителями. Великий князь Константин Константинович привёз ему Георгиевский крест его деда.

«– «Крестик Анпапа!» – прошептал князь Олег. Он потянулся и поцеловал белую эмаль. Крест прикололи к его рубашке»[82].

Вскоре больной начал задыхаться и в 8 ч. 20 мин. вечера скончался. Решено было похоронить князя в его любимой усадьбе Осташёво. Панихиду по князю провели в местной Романовской церкви при огромном стечении народа. Позже движение траурного поезда часто прерывалось остановками, и повсюду местные жители с духовенством служили панихиды.

В день погребения Олега Константиновича были совершены панихиды во всех городах Российской империи. Архиепископ Харьковский Антоний обратился к пастве с речью, в которой обрисовал основные вехи жизни князя и обстоятельства его подвига и гибели[83].

Гибель князя была освещена в огромном количестве периодических изданий, как столичных, так и провинциальных. Приведём типичный текст, посвящённый Олегу:

«Памяти его высочества князя Олега Константиновича

Не хочется верить, что приходится сказать Его Высочеству князю Олегу Константиновичу на веки «прощай». С этой тяжёлой утратой нельзя примириться, невольно пытаешься воскресить в памяти обаятельный образ этого царственного юноши, блиставшего высокими качествами и очаровывавшего всякого, кто с ним встречался.

Россия могла с гордостью взирать на усопшего и в праве была ожидать от него великого служения родине не только на поле брани, но и на поприще мирной культурной работы: быстро росли духовные силы князя Олега Константиновича, всё полнее и всестороннее развёртывались свойства его души – его жажда знания, его тонкость чувств, чуткость к пониманию чужой душевной жизни, его настойчивость, почти упорство в труде. Он отличался природной стремительностью и склонностью к благородным порывам – такой порыв и свёл его в могилу.

Внутренний рост его духовных сил особенно ярко обнаруживается в его отношении к религии: воспитанный в уважении к православной церкви, он сознательными усилиями собственной мысли пришёл к вере в истинность христианского вероучения и убедился в том, что в человеке есть незримая связь с божеством, что бессмертие дано человеку для выполнения высокого назначения. В этой вере укрепляло его и чтение сочинений Влад. Соловьёва, в котором он чуял родственную душу. В ясном взоре и заразительном, почти детском смехе покойного князя чувствовалась такая душевная чистота, перед которой исчезало всё мелкое, земное и нечистое.

Князь Олег Константинович любил всё русское, родное: ему нравилась русская природа – широта и необъятность равнин, прелесть обширных лесов, в которых он, страстный охотник, нередко проводил целые дни. Он восхищался красотой Осташёва (имения своего Августейшего Родителя), где покоится теперь его прах. Но в ещё большей мере восхищался князь Олег Константинович высокими качествами русской души – отсюда его любовь к наиболее яркому выразителю русского духа – к Пушкину. Покойный князь собирал рукописи Пушкина и намеревался постепенно издать их факсимиле. Он успел напечатать в 1911 г. только первый выпуск рукописей Пушкина, хранившихся в Императорском Александровском лицее, в котором юный князь получил образование. Наряду с этим он занят был составлением биографии своего покойного деда великого князя Константина Николаевича и с этой целью тщательно изучал обширный рукописный и печатный материал, имеющий отношение к этой задаче.

Летом нынешнего года он был командирован для наблюдения за сооружением православного храма в память Николая Чудотворца, в г. Бари, где покоятся мощи святителя. И это дело князь исполнил с тем же увлечением, с которым он делал всё, за что брался. Сколько полезных начинаний прервано наступившей войной! Юный князь ринулся в бой и за благородный порыв заплатил своей жизнью, которую всей России приходится теперь оплакивать.

Благородный образ усопшего никогда не изгладится из памяти тех, кто имел счастье встречаться с ним и знать его. В настоящее жестокое время зрелым мужам и старцам приходится искать утешения и поучения в этой светлой жизни, едва распустившейся, столь много обещавшей….

Зачем нужно было погибнуть этой молодой и прекрасной жизни? Разве смерть не могла удовлетвориться менее драгоценной жертвой? В каком бы ходе мыслей мы не искали себе утешения, нам следует помнить, что подвиг есть самоценный духовный порыв, смысл которого не может быть познан земным, житейским рассудком. Нами значение подвига может лишь чувствоваться, ясно же оно лишь божественному разуму: когда апостол Пётр начал прекословить Христу, говоря: «будь милостив к себе, Господи, да не будет этого с Тобой», тогда Христос отвечал: «… ты думаешь не о том, что божие, но что человеческое».

Жизнь только подвиг – и правда живая

Светит бессмертным в истлевших гробах

Э.Р.»[84].

Вышеизложенный текст представляет собой проект памятной листовки для журнала Министерства народного просвещения, представленный на высочайшее утверждение отцу погибшего – великому князю Константину Константинович редактором журнала Э. Радловым. В ГАРФ, в фондах родителей Олега Константиновича хранятся многочисленные телеграммы и письма, как личные, так и коллективные, с выражением соболезнований их утрате.

Образ погибшего князя активно использовался. Уже упомянуто было внимание к гибели Олега в периодике, в том числе и в одном из наиболее распространённых периодических изданий военной тематики – «Летопись войны». Мать князя Олега после его кончины пожертвовала Александровскому лицею одну тысячу рублей, с тем чтобы доход с этого капитала ежегодно шёл на изготовление серебряной медали имени князя Олега Константиновича, которой награждался бы лицеист за лучшее сочинение по отечественной словесности. На медали был начертан лицейский девиз: «Для общей пользы» и слова князя Олега, написанные им незадолго до гибели: «Жизнь не удовольствие, не развлечение, а крест». Весной 1915-го Виленскому реальному училищу, в здании которого, переоборудованном под госпиталь, скончался князь Олег, было присвоено его имя.

25 декабря 1914 г. Высочайше повелено: «1-й роте Полоцкого кадетского корпуса присвоить наименование: «роты Его Высочества Князя Олега Константиновича», дабы сохранить на вечные времена среди кадет названного корпуса память об Августейшем Полочанине, положившем жизнь Свою на поле брани за Царя и Отечество».

В 1915 г. было подготовлено роскошное издание книги «Князь Олег», в которой освещалась биография князя с самого рождения. Интересно заметить, что пропагандистские приёмы тогда только начинали развиваться, и современному человеку такая пропаганда может показаться чрезвычайно наивной. Так, например, в книге «Князь Олег» приводятся следующие истории (причём автор подчёркивает, что за их достоверность поручиться нельзя):

«Однажды ночью, когда от холода зуб на зуб не попадал, Князь услышал стоны какого-то солдатика.

– Что с тобой, братец? – участливо спросил Князь.

– Так что, Ваше Высочество, лихорадка замучила и зубы болят, – простонал солдат.

Ни слова не говоря, Князь снял с себя шинель, прикрыл ею больного солдата, а затем достал из своей походной аптечки лекарство и оказал больному помощь. Остаток ночи Князь провёл в одном мундире, под открытым небом.

В другой раз Князь под свинцовым дождём неприятельских пуль доставил в окопы на передовые позиции свёрток со съестными припасами и табаком. Благодаря этому люди продержались те лишние сутки, которые были необходимы для того, чтобы выиграть сражение. Радость и восторг, охватившие солдат, которым в окопы Князь доставил пищу и табак, по словам очевидца, не поддаются описанию.

Вольноопределяющийся Д., находившийся на излечении в Одесском лазарете, рассказывает:

«Однажды нам пришлось наблюдать такую картину:

Его высочество, сидя на корточках, под диктовку солдата пишет ему письмо на родину. Письмо окончено. Солдат нерешительно переминается с ноги на ногу.

– Чего тебе ещё? спрашивает Князь.

– Да окажите милость, Ваше Высочество, поставьте, что письмо Вы писали. Обрадуете стариков.

Князь Олег исполнил просьбу и начертал:

Настоящее письмо вашего сына писал я, Олег Константинович»[85].

Даже накануне революции имя Олега Константиновича не было забыто, о чём свидетельствует нижеследующее письмо, полученное Елизаветой Маврикиевной, матерью князя, 28 февраля 1917 г. буквально за неделю до Февральской революции:

«ЕЁ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ

ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕ

ЕЛИЗАВЕТЕ МАВРИКИЕВНЕ

Движимый чувствами глубочайшего уважения, величайшей, искреннейшей благодарности к Светлому Образу Сына Вашего ЕГО ВЫСОЧЕСТВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ОЛЕГА КОНСТАНТИНОВИЧА, павшего славной смертью героя на поле чести, я осмеливаюсь иметь честь почтительнейше просить ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО осчастливить нас СВОИМ милостивым согласием на предоставление нам права учредить вечную стипендию имени ЕГО ВЫСОЧЕСТВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ОЛЕГА КОНСТАНТИНОВИЧА.

Эта стипендия будет выдаваться наидостойнейшему из учеников моей гимназии, ближайшие родственники которого, либо запечатлели долг верности ЦАРЮ и ОТЕЧЕСТВУ своей смертью на поле брани, либо особо отличились в нынешнюю великую войну.

Осчастливьте, ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО, величайшей честью, удостоить нас СВОИМ милостивым согласием на присвоение сей стипендии имени ЕГО ВЫСОЧЕСТВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ОЛЕГА КОНСТАНТИНОВИЧА.

Директор-учредитель Киевской частной мужской еврейской гимназии

/подпись/ Б.А. Шуммер»[86].

С большой долей уверенности можно утверждать, что, в случае сохранения в стране старого режима, образ Олега Константиновича прошёл бы дальнейшую сакрализацию и закрепление в социальной памяти как образец героя и патриота.

### Игорь Константинович (1894–1918)

Князь Игорь был самым молодым из Константиновичей, отправившихся на фронт. В детстве он был очень дружен со старшим братом Олегом, даже их образованием заведовал один и тот же человек – известный историк А.С. Лаппо-Данилевский, составивший для юных князей программу занятий. Числился в Петровском Полтавском кадетском корпусе, Елизаветградском кавалерийском училище, однако из-за слабого здоровья был вынужден заниматься дома и сдавать экзамены специальной комиссии. В ГАРФ сохранились ученические тетради Игоря Константиновича, свидетельствующие о том, что домашние занятия велись по всем правилам и никаких поблажек не давалось. В число предметов входили помимо прочего немецкий язык, законоведение, военная администрация (мобилизация, довольствие армии), артиллерийские стрельбы и пр.[87] Полученное образование позволило князю поступить в Пажеский корпус и окончить его в числе лучших летом 1914 г. Как вспоминал его старший брат Гавриил Константинович:

«Мой брат Игорь очень хорошо выдержал офицерские экзамены в Пажеском корпусе и был до производства в офицеры, которое должно было быть в начале августа, прикомандирован к нашему полку вместе со своими товарищами по выпуску князем Мещерским и Леонтьевым. Он был зачислен в 4-й эскадрон. По существовавшим тогда правилам прикомандированные пажи были на офицерском положении, но у нас в полку они ставились в ряды, а не на офицерские места, чтобы приучить их к строю»[88].

Выше, в параграфах, посвящённых Гавриилу и Олегу Константиновичам, уже была рассказана история участия лейб-гвардии Гусарского полка, в котором вместе с братьями служил и Игорь Константинович. Поэтому здесь будут упомянуты лишь некоторые личные подробности службы князя.

12 июля 1914-го Высочайшим приказом он был произведён в корнеты. На фронте Игорь Константинович регулярно участвовал в разведывательных разъездах, упомянуты случаи, когда он возглавлял разъезд (князь Гавриил Константинович вспоминает, что во время отступления из Восточной Пруссии начальник штаба дивизии генерала Хана-Алиева послал Игоря в разъезд, хотя гусары и не подчинялись ему формально. Однако поручение было выполнено. Этот эпизод также показывает, что отношение к князьям было таким же, как к другим офицерам)[89]. Разъезды были глазами и ушами командиров – они доставляли сведения о численности противника, его передвижениях, осуществляли патрулирование и брали в плен неприятельских солдат. В ГАРФ хранится «Книжка с отпускными разведческими листками», принадлежавшая князю Игорю. В эту книжку разведчик вносил полученные сведения, отрывал листок и посылал его с солдатом своему командиру. Также в книжке есть памятка, которая может дать хорошее представление о службе разведчика:

«Для памяти разведчику

Рассмотри задание внимательно, что не ясно, переспроси, сверь часы, выбери путь следования по карте, ознакомь подчинённых с заданием (сейчас же или в пути), осмотри людей и лошадей, позаботься о довольствии, установи условные знаки, назначь заместителей; двигайся с расчётом, не ходи без дозоров, заметай следы, при сближении с противниками избегай дорог, иди скрытно, ночлег выбирай осмотрительно, особо важные донесения посылай в нескольких экземплярах и по разным дорогам; в донесениях отличай виденное от слышанного, лишнего не пиши; при встрече с противником стремись внезапным натиском разбить его, т. к. удачный исход боя сомнителен (особенно при встрече с сильнейшим противником) или бой не соответствует обстановке и противоречит возложенной на разведывательную часть задаче, то лучше от него уклонись, помня, что работа разведчика оценивается не количеством удачных атак, а доставлением верных и своевременных донесений, которые ждёт начальник и которые надлежит добыть во что бы то ни стало; если бой является единственным средством для достижения цели разведки – то вступай в него смело при всякой обстановке; войдя в соприкосновение с частями противника, следи за ним неотступно; исполнив данную задачу, следуй куда приказано, продолжая приносить посильную помощь своим войскам»[90].

После сражений в Восточной Пруссии и гибели князя Олега, Игорь и Гавриил Константиновичи были отозваны с фронта. Болезнь Игоря сочли менее тяжёлой, чем у его брата, и он смог вернуться в армию. В письме Николаю II от 2 марта 1915 г. Александра Фёдоровна упоминает:

«Игорь вернулся в свой полк, хотя доктора и находили, что ему еще рано уезжать»[91].

Однако вскоре в бою был убит муж его сестры княжны Татианы Константиновны Константин Багратион, потомок правителей Грузии. Игорь сопровождал сестру и покойного в Грузию, чтобы предать князя земле в соборе в Мцхете.

Осенью 1915 г. Игорь заболел воспалением лёгких и был послан в Петроград. В письме мужу от 9 октября императрица пишет:

«Игорь вернулся сильно больным, – воспаление легких и плеврит. Теперь он вне опасности, бедный мальчик, лежит в Мраморном Дворце. Какое у них всех плохое здоровье! Мне жалко бедную Мавру»[92]. Гавриил Константинович вспоминал:

«Игорь перенёс серьёзную болезнь, и врачи запретили ему, как и мне, продолжать службу в строю. Оправившись от болезни, Игорь поехал к государю доложить о решении врачей. Он не знал, что ему делать, раз он не может служить в строю. Ему очень хотелось, чтобы государь назначил его флигель-адъютантом и чтобы он был отчислен в свиту. Он так повернул разговор (один только Игорь умел так делать), что государь тут же назначил его флигель-адъютантом и отчислил в свиту, разрешив ему продолжать носить полковой мундир»[93].

Назначение флигель-адъютантом состоялось 27 февраля 1916 г.

Видимо не зная об этом разговоре, Александра Фёдоровна в письме от 5 марта 1916 г. просит императора:

«Найдешь ли ты какое-нибудь занятие для Игоря? Мавра надеется, что ты его пристроишь, чтоб он больше не слонялся без дела и чтоб удержать его от пьянства – он, кажется, вел слишком разгульную жизнь, когда жил в городе. Грустно, что у нее столько забот со своими детьми, – видно, что отец никогда ими не занимался»[94].

14 марта Игорь Константинович представился императрице как адъютант императора[95].

В это время Николай II уже принял полномочия Верховного Главнокомандующего и Игорь Константинович, как член Свиты, должен был дежурить в Ставке в Могилёве. Пребывание своего брата в Ставке Гавриил описывает так:

«Я упомянул, что Игорь дежурил в Ставке при государе. Государь очень хорошо относился к нему. Обычно после завтрака в Ставке государь с наследником и ближайшей свитой делал прогулки на автомобиле. Часто они ездили на берег Днепра, где наследник возился в песке. Государь и Игорь принимали деятельное участие в этом и помогали наследнику, копая для него песок лопатами.

Игорь всегда очень громко говорил, за что дома ему часто попадало. Однажды в Ставке за завтраком он тоже слишком громко говорил, и государь ему сказал: «Я говорю!» Игорь не смутился и ответил государю, что когда он родился, он был синим и его начали бить, чтобы привести в нормальное состояние, и вот он с тех пор и кричит.

Играя в ставке в лаун-теннис, Игорь вывихнул себе ногу и должен был некоторое время лежать в гостинице, в которой квартировал. В этот день приехала в Ставку графиня Е.К. Зарнекау (Тина), дочь покойного принца К.П. Ольденбургского. Она была сестрой милосердия при Уссурийской конной дивизии и по собственной инициативе приехала просить государя, чтобы он приказал выдать дивизии необходимые для неё пулемёты. Начальник дивизии генерал Крымов несмотря на все хлопоты, никак не мог их получить. Вечером государь зашёл к Игорю, у которого сидела Тина, и они втроём поговорили, и благодаря этому разговору Уссурийская конница получила пулемёты. Во время разговора с Тиной государь сидел на кровати Игоря…

…Во время дежурства Игоря приезжал с Кавказа в Ставку Николай Николаевич. Игорь как-то проходил мимо его вагона и увидал его в окне. Николай Николаевич сделал ему знак: будь, мол, бодр! Очевидно, он считал необходимым подбадривать людей в связи с тем, что в это время стали сгущаться тучи на нашем политическом горизонте»[96].

Дежурства в Ставке были нерегулярными, члены Свиты дежурили по очереди, что оставляло много свободного времени.

25 апреля в письме жене Николай II замечал, что:

«Игорь ведет себя хорошо и как будто в прекрасных отношениях со всеми»[97].

Из письма императрицы от 7 июня 1916 г. мы узнаём, что царь планировал отправить Игоря Константиновича на фронт «…в более тёплые края», однако так как перевод так и не состоялся, можно заключить, что он передумал[98].

30 июня дежурство в Ставке закончилось, и князь получил возможность поехать на месяц в Осташёво.

В Ставке Игорь Константинович был дружен с протопресвитером армии и флота о. Г. Шавельским, о чём тот вспоминает в своих мемуарах[99].

Однако однообразная жизнь в Ставке, в провинции, оставляющая много свободного времени, которое нечем заполнить, была благодатной почвой для конфликтов. В письме от 9 сентября 1916 г. императрица предупреждает супруга:

«Знаешь, милый, я бы не стала назначать Дмитрия и Игоря вместе на дежурство. Я уверена, что Игорь чувствует, что он теряет рядом с Дмитрием, замечает разницу в обращении с последним и с ним, он тогда как бы глупеет, и самолюбие его страдает»[100].

М.К. Лемке вспоминал:

«Сегодня впервые дежурил при царе новый флигель-адъютант князь Игорь Константинович. Молодой, с виду симпатичный юноша. Держит себя относительно офицеров очень вежливо, а к старшим в чине почтительно. Воейков его третирует: не встает, когда тот, еще издалека держа руку у козырька, подходит к скамейке, где он сидит, между тем как все остальные сидящие, и в их числе Граббе, конечно, встают. Штакельберг, подходя, также здоровается сначала с Воейковым, а потом уже с Игорем. Очевидно, Константинович не в особой чести»[101].

Александр Спиридович, начальник дворцовой охраны писал:

«23 августа в Могилев приехала Царица с детьми и с А.А. Вырубовой. Все остались жить в поезде. Приезду Великих Княжон, после Государя, больше всех был доволен Князь Игорь Константинович, дежурный флигель-адъютант. Отлично воспитанный, как все Константиновичи, молодой Князь не успел еще схватить правильную манеру почтительного отношения к Государю при посторонних, оставаясь родственником, что безукоризненно и красиво подчеркивали старшие Великие Князья. У Игоря Константиновича это выходило угловато, не в его пользу. Вел. Кн. Дмитрий Павлович забивал Игоря Константиновича своею элегантностью и красивой развязностью»[102].

Отец Георгий Шавельский приводит такую деталь, касающуюся повседневной жизни Ставки:

«Государь направлялся к большому, занимавшему средину столовой, столу и, осенив себя крестным знамением, садился на свое место в центре стола, спиной к внутренней стенке и лицом к выходившим во двор окнам, из которых открывался красивый вид на Заднепровье. Против Государя, на другой стороне стола, всегда сидел министр двора или, если его не было в Ставке, гофмаршал; справа от Государя – генерал Алексеев, старший из князей, если Алексеева не было, или министр; слева – Наследник, а когда его не было, второй по старшинству из приглашенных. По правую и левую руку министра двора садились французский и английский военные агенты. При распределении остальных соблюдался принцип старшинства, малейшее нарушение которого иногда вызывало огорчения и обиды. Я сам однажды слышал жалобу князя Игоря Константиновича, что его посадили ниже, чем следовало»[103].

Поведение Игоря Константиновича представляется легко объяснимым. В 1915 г. умер великий князь Константин Константинович, олицетворявший собой всю ветвь Константиновичей и представлявший её при дворе и в обществе. После его смерти большая семья оказалась в положении «бедных родственников» – боковой ветви династии, чьи шансы на престол, а следовательно и политический вес, равнялись нулю. Более того, возникли и финансовые затруднения – ежемесячные выплаты из казны полагались только великим князьям, а князья крови императорской получали лишь единовременную выплату при рождении. Поэтому понятно, что Игорь Константинович пытался чётко обозначить своё место при дворе.

Служба князя в Ставке продолжалась до Февральской революции. После прихода к власти большевиков Игорь Константинович был арестован и позже убит в Алапаевске.

### Часть 2. На Юго-Западном и Северном фронтах

### Константин Константинович (1890–1918)

Князь крови императорской Константин Константинович окончил специальные курсы Пажеского корпуса в 1910 г. Числился в Нижегородском гр. Аракчеева кадетском корпусе. Как и его отец, он должен был нести службу на флоте, чему помешало слабое здоровье. Поэтому молодой князь предпочёл служить в Лейб-гвардии Измайловском полку, которым в своё время командовал великий князь Константин Константинович. В 1910 г. ему был присвоен чин поручика[104].

С началом Первой мировой войны полк был включён в состав 1-й гвардейской пехотной дивизии. Мобилизационный план предполагал, что Гвардейский корпус войдёт в 1-ю армию. Однако 26 июля Верховный Главнокомандующий принял решение передать его в состав формируемой 9-й армии[105]. Измайловский полк, как и другие полки, входившие в Гвардейский корпус, принял участие в ключевых операциях русского Юго-Западного фронта в начале войны[106]. После того как полки отправились на фронт, поступило новое распоряжение – временно передать Гв. корп. в распоряжение командующего 2-й армией. Последующее наступление противника со стороны Познани, достигшее линии Стрыков – Бржезины, создало угрозу Варшаве, ввиду чего корпус был изъят из подчинения 2-й армии и получил приказ начать сосредоточение на левом берегу р. Вислы. 7 августа Измайловский полк выгрузился на ст. Новогеоргиевск и начал ночной переход в Варшаву. 8 числа полк достиг позиций на Висле, а 9 августа штаб 9-й армии прибыл в Варшаву и вступил в командование вверенными ему войсками. 15 августа приказом Верховного Главнокомандующего Гвард. корпус переходил на правый фланг Юго-Западного фронта.

9-я армия под командованием генерала от инфантерии П.А. Лечицкого создавалась из частей, прибывших на фронт из тыла, и сначала находилась в резерве. Однако развёртывание приграничного сражения потребовало от штаба Юго-Западного фронта участия всех сил, находящихся в их распоряжении. Вместе с 4-й и 5-й армиями она была сосредоточена против 1-й австрийской армии, ввиду подготовки контрнаступления. 21 августа в Люблине состоялось совещание главнокомандующего фронтом генерала Н.И. Иванова и его начальника штаба генерала М.В. Алексеева с командующими 4-й и 9-й армиями. В ходе совещания был выработан новый план ведения операции в соответствии с изменившимся положением на фронте. Наступал переломный момент Галицийской битвы – закончилась оборонительная Люблинская операция, в результате которой русские войска помешали австрийской армии осуществить свою стратегическую задачу – окружение и уничтожение русской армии на Юго-Западном фронте. Австрийцам удалось оттеснить противостоящие им части, но не уничтожить, а людские потери превращали эту локальную победу в пиррову. Теперь же инициатива переходила в руки русского командования. Согласно новому плану, 9-я армия, действующая совместно с 4-й, должна была отбросить австрийцев к Висле. Этого удалось достичь в боях 22–24 августа – австрийцы потеряли выгодные позиции под Люблином. Для Измайловского полка 21 числа началось наступление от м. Владиславово, которое закончится лишь 2 сентября, когда полк достигнет р. Сан в районе деревень Жуково и Езиорки. Уже 24 августа полк сражался у дд. Косаржев и Гелчев. 25–27 августа полк потеснил неприятеля в районе дд. Зарашов, Уршулин в рамках наступления, развитого частями 4-й и 9-й армий с целью охвата всей австрийской группировки, стоявшей в районе Городка. Таким образом, контрнаступление велось армиями, составившими северное крыло русских войск, в то время как армии южного крыла ожидали дальнейшего развития событий. В первый же день наступления Гвардейский корпус разбил германскую группу генерала Войрша у Тарнавки, прорвав неприятельскую линию обороны и обратив в бегство 1-ю австрийскую армию. 15 тысяч австрийских солдат сдалось гвардейцам в плен. Несмотря на самоотверженные попытки австрийского главнокомандующего Ф. Конрада фон Гётцедорфа остановить или хотя бы замедлить наступление русских, армии северного крыла обратили противника в бегство[107].

Уже 3 сентября Измайловский полк принял участие в форсировании р. Сан. Интересно заметить, что командир Измайловского полка генерал-майор В.А. Круглевский[108] был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени именно за эти бои. Текст наградного листа свидетельствует об интенсивности боёв:

«За то, что с отличным мужеством руководил блестящими действиями полка в боях Люблинской операции, с 20 авг. по 2 сент. 1914 г., особенно в бою у Кщенова, когда ударом во фланг атакующего противника вывел из тяжёлого положения части Гренадерского корпуса у Лысой Горы, и в бою 24–27 августа 1914 г., под Зарашевым и Уршулином, произведя под сильным огнём личную разведку, во главе бригады с дивизионом артиллерии, с боя овладел целым рядом окопов и тем сильно способствовал общему успеху».

Источники свидетельствуют, что князь Константин Константинович всё это время находился при своём полковом командире В.А. Круглевском[109].

Отступление австрийцев открывало русским войскам дорогу в Западную Галицию и дальше, к Кракову и в Восточную Силезию, являвшуюся важнейшим промышленным районом. Немецкое командование, понимая, что в одиночку австрийцам не выстоять, перебросило часть своих сил в Силезию, где и была сформирована 9-я армия под командованием А. фон Маккензена. Нанося упреждающий удар из районов Кракова и Ченстохова по Варшаве и Ивангороду, немцы рассчитывали опередить наступление русских.

Измайловский полк принял участие в боях под крепостью Ивангород 10–14 октября. После завершения этих кровавых боёв, в декабре 1914 г. полк был на два месяца выведен с передовой и находился в резерве. Таким образом, в течение 1914 г. полк принял участие в следующих боях: в наступление от м. Владиславово до р. Сан в р-не дд. Жуково – Езиорки (21.08.-2.09.), у дд. Косаржев, Гелчев (24.08.), при дд. Зарашов, Уршулин (25–27.08.), в переправе на левый берег р. Сан в австрийскую Галицию (3.09.), под кр. Ивангород (10–14.10.), при д. Яблонка (13.10.), в р-не д. Лагов (19–21.10.), д. Слупа Нова (19.10.), в наступлении в р-не дд. Раков – Хмельник (22.10.), при д. Летонки (6.11.), на позиции в р-не пос. Вольбром (9.11.), у д. Длужец (11.11.). Полк был сильно потрёпан после участия в кампании 1914 г., а его командир генерал Круглевский был тяжело ранен, и в госпитале ему ампутировали руку. Несмотря на то, что на возвращение генерала Круглевского в строй было мало надежды, с назначением нового командира полка тянули, возникло своеобразное «междуцарствие». Генерал-майор Б.В. Геруа[110], принявший командование измайловцами в мае 1915 г., так описывал тогдашнюю обстановку в полку: «…Оказалось, что в штабе полка орудовал импровизированный парламент, состоявший кроме чинов штаба из всех четырёх батальонных командиров и двух вольноопределяющихся унтер-офицеров из команды разведчиков. Вся эта компания жила и заседала в штабе полка… Впечатление от сомкнутого строя полка оказалось плачевное. Батальоны и роты были плохо выравнены по фронту и в затылок; стояли они на неправильных, неровных дистанциях и интервалах. Снаряжение у солдат было пригнано кое-как и разнообразно. Люди стояли мешковато и не выказывали никакого подъёма при виде нового командира…»[111]

Новый командир сразу же принял меры для повышения дисциплины и боеспособности полка.

После того как полк был выведен из резерва, он принимал участие в кампании 1915 г., пока вновь, в октябре 1915 г., ввиду тяжёлых потерь не был отведён с позиций. Находился в резерве до июня 1916 г. В 1915 г. полк принял участие в боях у дд. Пеньки, Хмелев, Добжиялово, Скроды-Малыя (4–23.02.), в р-не г. Красностав – д. Любанки (5.07.), у д. Крупе (16.07.), р-не д. Ольховец (20.07.), при пом. Тарнов (23.07.), у д. Петрилов (30.07.), у с. Голешов (1.08.), у дд. Романишки, Вершулы (17.08.), у д. Явнюны (19–22.08.), в р-не дд. Гай-Антонайцы (28.08.), при д. Уличелы (29.08.), у оз. Корве (30.08.), у д. Юшканцы (1.09.), у фв. Душтелла (3.09.), в оборонительных боях в р-не м. Сморгонь (12–19.09.), у д. Перевоз (21–22.09.)

Самым крупным сражением этого периода был бой под Красноставом. В этом оборонительном бою русским гвардейским полкам (Измайловскому, Преображенскому, Семёновскому) противостояли прусские гвардейцы (точно известно об участии в бою полка королевы Августы). Штаб дивизии расположил части гвардейской Стрелковой бригады левее измайловцев, что позволило создать вогнутый фронт, давший возможность брать под перекрёстный огонь наступающие немецкие цепи. Это тактическое решение, подсказанное штабу командиром измайловцев Б.В. Геруа, по-видимому, и решило ход сражения – немцы были отброшены на Красноставскую переправу. Весь полк ожидал развития успеха. Этому способствовало то, что в течение всего боя в резерве находился 1-й батальон полка, а ближе к вечеру на помощь к измайловцам подошли два батальона лейб-гвардии Семёновского полка, что обеспечивало свежие силы для наступления на позиции противника, измотанного неудачным наступлением в течение дня. Однако ночью был неожиданно получен приказ об отходе. Отступление было связано с тем, что в это время правофланговый корпус III армии был сильно потеснён немцами. Все остальные корпуса армии должны были отойти, дабы не дать немцам возможности флангового охвата. Таким образом, победа, достигнутая на одном участке фронта, сводилась на нет на другом. На рассвете 6 июля полк отошёл в район деревни Недзавлечине – Красноставский бой был окончен.

После Красностава для Измайловского полка начался период стратегического отступления. Б.В. Геруа в своих мемуарах вспоминал об этих днях:

«Характер проходивших боёв был один и тот же: занятие позиции на рассвете или даже до рассвета; отсиживание под артиллерийским огнём противника в течение дня; отражение попыток неприятеля атаковать; скрытое оставление позиции с наступлением ночи; отход на новый рубеж. Словом, типичные бои, присущие стратегическому отступлению на широком фронте… До прибытия неприятельских передовых частей обычно было достаточно времени, чтобы окопаться. Конечно, окопы были самые лёгкие; о сколько-нибудь серьёзных блиндажах и развитии ходов сообщения не могло быть и речи. Выдерживать при этих условиях артиллерийскую долбёжку противником было не так просто… Но что было ещё тяжелее во время этих отступательных боёв – это отсутствие отдыха и сна. Где и когда человек мог поспать и подбодриться физически? Днём бой, ночью – марш; по приходе на новую позицию – рытьё окопов и снова бой… Отсыпаться можно было только в тех редких случаях, когда полк назначался в дивизионный резерв».

21 июля произошёл бой под Сычёвкой. О нём вспоминает А.Я. фон Бретцль: «…По прибытии рано утром на указанный рубеж, мы были встречены командующим полком, который уже ознакомился с предназначенной нам позицией. Полковник Геруа имел сосредоточенный вид. Он отдал приказание расходиться на назначенные участки и приступать к оборудованию окопов, которые, как он предупредил, далеко не закончены.

Действительно, мы скоро убедились в том, что представляет из себя «заранее подготовленная позиция»; окопы натрассированные по склону холма, были вырыты для стрельбы «с колена», ни о каких блиндажах и даже козырьках не было и помину. Но что было хуже всего, это то, что ярко-белый меловой грунт, выброшенный в виде бруствера, предательски обозначал нашу линию на фоне желтого жнивья, среди которого проходила линия окопов. На всём обширном пространстве впереди нас стояли копны сжатого хлеба – прекрасная маскировка для наступающего противника. В довершение наших неудач грунт был настолько твёрд, что меловые глыбы приходилось выкалывать, а не выкапывать. Работа предвиделась трудная и затяжная. От души ругали мы инженеров – строителей этой позиции…

…В коротком совещании с ротными командирами полковник Скобельцын, командир 4-го батальона, выработал следующий план.

Просить командующего полком оставить на время впереди команду разведчиков, с тем, чтобы она наблюдала за появлением противника и, по возможности, задерживала его на опушке леса.

Замаскировать меловой бруствер окопов сжатым хлебом, разбросав для этого нужное количество копен.

Зажечь возможно большее количество копен на всём пространстве между нами и лесом. Этим мы очищали кругозор и улучшали обстрел и создавали на некоторое время дымовую завесу, за которой довольно спокойно продолжали работу по углублению нашей позиции.

Просьба о высылке разведчиков была исполнена. Вспоминаю и нескольких конных разведчиков, скакавших по полю с горящими пуками соломы и помогавших поджигать дальние копны. Вскоре горела вся впереди лежащая местность, не только копны, но и само жнивьё горело и тлело. Дымовая завеса удалась. Мы выиграли часа полтора или два. Разведчики при появлении немцев обстреливали их. Последние не решались продвигаться в пожарище. Только тогда, когда дым начал рассеиваться, разведчики подожгли последние копны, за которыми сами скрывались, и двинулись в деревню к штабу полка, пройдя наши окопы. К этому времени мы были уже много лучше устроены, хотя, конечно, ни ходов сообщения, ни козырьков к окопам соорудить не удалось.

Эта оригинальная мера, впервые нами применённая, значительно задержала противника и в дальнейшем дала возможность с успехом вести огневой бой, но, увы, не спасла нас от ураганного артиллерийского обстрела».

На следующий день в бою по Тарновской измайловцам удалось заманить немцев в мешок и подвергнуть их перекрёстному огню. Полк занял позицию, образовавшую как бы букву «П», левый фланг занимал холмистую гряду, правый – опушку леса, а центр – позицию на открытой местности, в направлении которой ожидалось наступление неприятелей. Немцы, имея в виду наступление на открытой местности, попали под огонь с трёх сторон и понесли большие потери.

Летом 1915 г. полк действовал в районе г. Вильно. В это время немцы пытались вытеснить русские войска из Привисленского района, желая охватить их с фланга. После провала этих попыток на Висле и Буге неприятель сосредотачивает свои силы севернее реки Нарев. Выступ русского фронта в районе к западу от Вильно давал германскому командованию удобную возможность для флангового удара, и в середине августа здесь образуются два очага боя – к северо-западу от Вильно и к востоку от Гродно. Неприятелю удаётся взять русскую крепость Ковно, и Измайловскому полку приходится отражать наступление германских войск, развивающих наступление от Ковно. 17 и 18 августа полк потеснил передовые части противника, пытающиеся выиграть время для укрепления своих позиций. С 19 по 27 августа измайловцы безуспешно атаковали укреплённые позиции неприятеля у д. Явнюны. 28 августа немцы начали подготовку к контратаке, а 29-го перешли в решительное наступление, прорвав позиции и потеснив Измайловский полк, Семёновский полк и 2-ю гвардейскую дивизию. Однако уже 30 августа частям 2-й бригады 1-й гвардейской дивизии удалось остановить врага.

3 сентября Измайловский полк вновь оборонялся от численно превосходящих сил противника, удерживая сильно растянутую позицию. Об ожесточённости этого сражения свидетельствуют воспоминания командира измайловцев:

«…После того как стало ясным, что нам не вернуть потерянного среднего участка первой линии, я приказал ротам занять следующий за ней гребень местности, окопаться и удерживать до крайности. В этот критический период ко мне явились батарейные командиры – мортирной и, кажется, 6-й батареи л. – гв. 1-й артиллерийской бригады – с встревоженными лицами и не менее тревожным докладом: противник наступает на батареи, цепи его видны невооружённым глазом; положение батарей становится с минуты на минуту более опасным. Оба командира… испрашивали моего разрешения отвести батареи назад. Я категорически приказал им оставаться на местах и вести огонь. «Ну а если немцы подойдут вплотную?» – спросил меня один из артиллеристов. «Тогда стреляйте картечью», – ответил я.

Представлялось очевидным, что за отсутствием резервов, артиллерия была моим последним козырем – или, как увидим сейчас, предпоследним. Помимо прекращения огня, связанного со снятием батарей с позиций, отъезд на глазах у неприятеля показал бы ему, что мы поддаёмся. Он, естественно, нажал бы, и тогда мы не в состоянии были бы, вероятно, оборонять второй гребень, на котором роты только-только стали окапываться.

Между тем немцы продолжали наступать. День уже склонялся к вечеру. Противник, видимо, готовился атаковать второй гребень. Мои батареи, мортирная влево от шоссе и полевая – вправо от леса, вели огонь и несомненно охлаждали пыл противника. Однако положение всё же оставалось весьма тревожным. Тут я и решил прибегнуть к своему, действительно, последнему козырю. В ответ на выдержанный доклад полкового адъютанта штабс-капитана Порохова, что место штаба полка, с его лёгким обозом, становится необеспеченным, я приказал ему сформировать из всех подчинённых ему людей – обозных и даже писарей – подобие полуроты и произвести с ними наступление от леса по направлению занимаемого нами второго гребня, выдвинуться на ближайший подъём местности и там окопаться.

Через полчаса штабс-капитан Порохов лично повёл цепь той импровизированной части, и мы наблюдали, как она стройно перевалила через ближайшую к лесу складку открытой местности.

Едва ли подлежит сомнению, что наступление то не укрылось от глаз немецких наблюдателей и – в связи с устойчивостью нашей артиллерии – показало им, что мы чувствуем себя на этом участке достаточно сильными, не намерены сдавать и усиливаемся.

В результате попытка противника продвинуться остановилась, и к ночи мы могли сказать с уверенностью, что удержали порученный полку участок, хотя и не на первом гребне. В общем, мы уступили противнику полосу глубиной около четверти версты, не более».

На следующий день полк был отведён в Вильно. В последующие недели измайловцы были в резерве 1-й гвардейской дивизии, занимали позиции под Сморгонью[112].

С октября 1915 г. по 1916 г. полк находился в резерве. В это время обескровленный полк (численность доходила до 800 человек) пополнялся и укомплектовывался. Командование полка столкнулось с несоответствием пополнений высокой планке гвардейского полка и было вынуждено организовать обучение новобранцев своими силами. Эти меры позволили подготовить полк к боям 1916 г.: в наступление в р-не д. Райместо на р. Стоход (15–16.07), в Кухарском лесу в р-не госп. дв. Велицк (26–27.07), в бою к западу от д. Свинюхи (7.09.), в наступление в Свинюхинском лесу (19.09.). С сентября 1916 г. до мая измайловцы принимали участие в позиционных боях в р-не Свинюхинского, Квадратного лесов и леса «Сапог» на р. Стоход.

Многодневные бои в районе реки Стоход, в которых гвардия понесла огромные потери, стали одной из последних страниц истории лейб-гвардии Измайловского полка. Верховное главнокомандование хотело повторить недавний успех Луцкого прорыва на Северном участке фронта, однако упорное сопротивление немцев, недостатки в подготовке наступления и болотистый ландшафт не позволили добиться успеха, соответствующего затраченным усилиям и потерям[113]. М.В. Оськин пишет:

«Бесчисленное количество рукавов разлившегося Стохода создали чрезвычайно заболоченную местность, поэтому по фронту Гвардия могла наступать не более чем всего десятью ротами. Остальные войска шли колоннами в затылок друг за другом, чем очень облегчали дело для артиллерии врага. В свою очередь, на этом направлении немцы имели три линии окопов, каждая из которых, в свою очередь, состояла из восьми рядов проволочных заграждений.

Надо отметить, что в ходе артиллерийской подготовки, несмотря на ее продолжительность в 7 часов (!), на большинстве участков не были уничтожены не только немецкие пулеметные гнезда, но даже, как следует, не были проделаны проходы в заграждениях из колючей проволоки. Фактически наибольших целей русская артиллерия добилась на фронте 1-й гвардейской дивизии»[114].

Очевидец боя Б. Адамович об исходе боёв на Стоходе:

«Как выяснилось, подготовка нового прорыва неприятельского фронта резко отличалась в худшую сторону от того комплекса мероприятий, что был проведен на Юго-Западном фронте к 22 мая, перед началом Луцкого прорыва.

Солдаты атакующих войск, помимо воинского снаряжения, тащили на себе еще и вязанки хвороста для заваливания болотистых мест и доски для преодоления колючей проволоки. Такое «воскресение» тактики периода феодализма не могло пройти безнаказанно в современной войне, да еще в условиях наступления на ровной местности, насквозь простреливаемой пулеметным и артиллерийским огнем. В итоге вынужденно принятой под давлением местности самоубийственной в современной войне тактики ударная группа понесла громадные потери».

«С переходом через Стоход на участке 2-го Гвардейского корпуса вся Ковельская операция была, в сущности, остановлена. К немцам подошли резервы, наши же резервы были истощены, и на линии Стохода началась прежняя позиционная борьба, с той лишь переменой, что неприятель утратил тет-де-пон на левом берегу Стохода, а мы его приобрели на правом. Прорыв на Ковель не удался. Все жертвы, принесенные Гвардией, остались бесплодны»[115].

О службе князя Константина Константиновича в Измайловском полку сохранилось мало свидетельств. Командир полка Б.В. Геруа дважды упоминает его в своих воспоминаниях: «… Это был красивый, жизнерадостный и всеми любимый юноша, продолжавший в полку Константиновскую династию, заложенную его замечательным отцом»[116], «Во время переезда, к полку снова прибыл уезжавший в отпуск князь Константин Константинович. Когда в бытность мою в Петрограде я представлялся великой княгине Елизавете Маврикиевне, она всё извинялась, что сын Костя не всё время в рядах полка. Я старался из всех сил убедить великую княгиню, что князь сделал уже в боевом отношении достаточно и мы должны его поберечь. Кто знал, какая страшная драма ожидала этого цветущего юношу в недалёком будущем»[117].

Позицию великой княгини Елизаветы Маврикиевны поясняют её же слова, цитируемые великим князем Андреем Владимировичем в своём дневнике:

«Одно, о чем я сожалею, что никто из них не на войне. Это нехорошо. Хотя мне и тяжело сознание, что они воюют против моих же родственников, но я стою на принципе, что Константиновичи должны быть на своих местах, как бы это ни было тяжело для меня лично. Тебе, может быть, это покажется странным, что мать так говорит, но поверь, что это их личный долг, а долг на войне превыше всего. Они, слава Богу, отлично служат, но боюсь, что измайловцы балуют Костю. Видишь, есть разница во взглядах в полках. Гусары считают, что мои дети должны почитать за честь служить у них, а измайловцы считают, что для них честь, что Костя у них служит, и этот последний взгляд я считаю неправильным»[118].

В дни гибели армии Самсонова в иностранных газетах появились сообщения о пленении князя Константина Константиновича, оказавшиеся газетной уткой[119]. В современной литературе часто упоминают, что князь спас в бою полковое знамя и был награждён за это орденом Св. Георгия 4-й степени. Однако нигде не удалось обнаружить документального подтверждения этой информации, как, впрочем, не удалось и прямо опровергнуть её.

В ГАРФ сохранились донесения командиру Аварского полка, написанные князем. Вероятно в течение некоторого времени ему было поручено обеспечивать связь между Измайловским и Аварским полками. Приведём одно из донесений:

«1914 г. 22 сент. Командиру Аварского полка

Командир Гв. Измайловского полка сообщает: полк занимает д. Камень и мол на острова, между рукавом и самой Вислой; две окопавшиеся роты со взводом пулемётов и две окопавшиеся роты на западной окраине деревни Камень. Восточная окраина деревни занята одной батареей Л. Гв. 1-й арт. бригады. По полученному приказанию штаба 1-й гвардейской пехотной дивизии приступлено к порче плавучего материала моста, который предполагалось навести у переправы Клудза. В пятом часу дня сего числа было получено приказание из штаба дивизии приостановить порчу материала. Путём разведки наших конных разведчиков полка вчера около 5 ч. дня выяснилось, что п. Липа горит и в предместье. Дальше была обнаружена конница и пехота противника.

Сегодня части гвардейского корпуса перешли на правый берег Вислы. На полк возложена задача наблюдать за левым берегом Вислы в районе нашего расположения.

Правее – Л. Гв. Семёновский полк наблюдает за участком реки от [неразборч.]. Нашим батареям у Калишан и Камень приказано препятствовать переправе противника у Калишан.

В п. Юзефов находится 1-ая бригада 2-й гвардейской пехотной дивизии.

За полкового адъютанта

Флигель-адъютант

Константин»[120].

Князю Константину Константиновичу предстояло сражаться вдали от своих братьев, ему, привыкшему к семейной жизни и постоянному общению с близкими, пришлось прибегнуть к письмам, чтобы поддерживать с ними связь. Многие письма, написанные князем, были утеряны или уничтожены, некоторые (например письма к матери), скорее всего, были вывезены из страны. Однако в российских архивах сохранились письма к отцу и тёте – королеве эллинов Ольге Константиновне. Эти письма позволяют взглянуть на войну глазами молодого князя и оценить степень его участия в масштабных сражениях, развернувшихся на Юго-Западном фронте. Письма сгруппированы по адресатам – сначала идут письма, адресованные великому князю Константину Константиновичу, затем великой княгине Ольге Константиновне[121],[122]:

«18 августа 1914 г.

Дорогой Пусь.

В этот раз я пишу из поезда. Наш поезд стоит перед семафором, ожидая момента отправки. Эти несчастные семафоры нам ужасно надоели. Вечные и бесконечные остановки. Мы охраняемся с двух сторон цепочкой. Очень возможно, что на завтра – бой. Хотелось бы поскорее, а то замучили переволакивания с одного места на другое и подчас совершенно зря. Как ни грустно, но должен заметить, что хозяйственное отделение о нас заботится очень мало, что тяжело ложится на роты. Только что сыграли сбор, наверно, сейчас двинемся. Все ли здоровы? Что пишут братья? Я, к сожалению, ниоткуда сведений ещё не получал. Только неожиданное письмо от Кати Чернобуровой.

Мы сегодня стояли от 3 часов утра до 5 дня в бывшем губернском городе Ата, откуда послал ей карточку.

После моего письма Мама нас опять гоняли по пескам, что ужасно выматывает. Но, кроме того, беда ещё в том, что солдаты жрут чёрт знает что, и у многих болят животы. С этим очень трудно бороться. Ужасно трясёт. Я пишу на выдвижной лестнице. В общем, живётся очень хорошо. Крепко обнимаю.

Косточка».

«5 сентября 1914 г.

Дорогой Пусь,

вот уже месяц как мы воюем. И вместе с тем вышло случайно, что мы ровно через месяц перешли границу. Время страшно тянется; кажется, что прошло чуть ли не полгода, а за это время утекло много измайловской крови. Тебе наверно, уже известно, что последними жертвами оказались В.Ф. Чигаев и Жерве. Чигаев убит в голову, я Жерве – в горло, его сильно исказило. По просьбе командира полка я посылаю телеграмму полковнику Лескинену, сообщая ему, кто из офицеров ранен и кто убит. Вчера я получил от него две телеграммы с просьбой прислать тела покойных. Кроме того, вчера вечером я получил письмо и, не посмотрев на радостях адреса, бросился его читать. Но когда я развернул письмо, оказалось, что оно было написано не мне, а Тебе. Письмо это было от Ермолинского – я его посылаю тебе с этим. Надеюсь, что Ты не будешь меня за это бранить – я так мало получаю писем, что каждому из них радуюсь как голодный куску хлеба. Сегодня пришло письмо от Ати, которая мне прислала образок и благодарит за моё письмо – я ей писал проездом из Седлеца. Вчера пришла первая маршевая команда в количестве 240 человек под командой подполковника Елагина и двух прапорщиков. Ужасно досадно, что решительно ничего нельзя писать, а вместе с тем есть много интересного. Скажу только, что полк действует, слава Богу, очень успешно и, пожалуй, не совру, если скажу, что ведёт остальные во всех смыслах. Я, слава Богу, здоров, настроение хорошее. Питаемся мы очень хорошо. Собрание, можно сказать, не существует, но устраиваемся побатальонно. Готовим пищу сами с помощью денщиков. В общем получается очень сытная, жирная и простая пища. Достаём мы её в деревнях всякими способами. Единственное, в чём мы чувствуем сильный недостаток – это папиросы и шоколад. Было бы очень приятно, если бы Вы прислали этого на моё имя через штаб Гвардейского корпуса в большом количестве. Мы сегодня отдыхаем и поэтому пишем все письма. Погода мрачная, с утра идёт дождь. Штаб остановился в помещении народной школы в деревне, дом очень чистый, с небольшим палисадником. Все ли у нас здоровы? Как себя чувствуют братья? Что они пишут. Здесь от них нет никаких вестей. Ну, надо кончать. Нежно Вас всех обнимаю.

Твоя Косточка».

«15 сентября 1914 г.

Дорогой Пусь.

Третьего дня вечером, вернувшись из большого перехода, мы остановились для ночёвки в местечке, где находится Штаб корпуса. Это всегда очень приятно, т. к. всегда есть надежда получить письма, газеты и вообще узнать всякие новости. Как только расположились, я принялся разбирать почту – это моя должность. Ты не можешь себе представить, как я обрадовался, когда увидел твоё письмо. Я принялся его читать за ужином, который нам устроил Порохов – он наш штабной хозяин собрания. Я здесь же сообщил офицерам про Аккермана и Цирга. Ты спрашиваешь, в каких боях я участвовал; собственно говоря во всех. Но дело в том, что в цепи я не лежал, а всё находился при командире. Один раз я ездил для связи с колонной генерала Брингена. Противник отступал, но всё же артиллерия стреляла и шрапнели рвались совсем недалеко. Вообще с пулями и снарядами пришлось познакомиться. Последние рвались над головой неоднократно. Кроме того, в расположении полка приходилось ходить под огнём довольно часто. Бои были у нас, начиная с 21 августа, по 27 включительно: д. Жуково, у усадьбы Липняк, Ольшанский лес, Романовской роще, у д. Зарашово, где были убиты Чигаев и Жерве, Лямин был убит в Ольшанском лесу, Кучевский – за Романовской рощей, у деревни Езерки. 24 августа боя не было, а полк переходил с одного места на другое. Гоняют нас много и часто без толку. Корма нет – лошади истощены. Сегодня я пишу тебе из Сандомира, куда приехал вчера вечером с Пороховым. Полк ночевал около перехода сзади, а мы уехали вперёд на командирской тройке за покупками. Здесь находится Экономическое общество, в котором, как всегда, ничего нету. Приехали мы сюда ночью, на пути нас догнали Есимонтовский 2-ой и Чаплыгин. Мы вместе ночевали в семинарии, которая находится в бывшем монастыре. По словам сторожа здание построено в 14 веке. Кроме того, город, по-видимому, очень интересный, но думаю, к сожалению, что осмотреть его не удастся.

К сожалению, я не могу писать подробностей боёв, т. к. всякие сведения о наших действиях держатся или, вернее, хотят держать в тайне, и писать нельзя.

Мы были бы очень тебе благодарны, если бы ты прислал нам через штаб корпуса папирос, махорки и шоколаду. Последнего в плитках и простого сорта, вроде чёрного крафтовского, больше нам ничего не надо. Вчера приехала княгиня Ухтомская. Она от Люблина ехала верхом и в таратайке догоняла полк. Через неё я получил шоколад от Мама, за который нежно её обнимаю. Лидия Ивановна Ухтомская получила этот шоколад от жены Ермолинского. Всё это очень трогательно, но всё же скажу, что по-моему, не дело жёнам приезжать на войну к здоровым мужьям. Раз я заговорил про семейные дела, то не могу от тебя скрыть, что иногда тоска по родине ужасно мучает. Ужасно тяжело сидеть одному. Часто досадуешь на то, что на том фронте братья воюют вместе, а я один. Спасаешься только тем, что берёшь себя в руки и стараешься об этом не думать.

Как здоровье Татьяны и её маленьких. Получил ли Георгий моё письмо? Я дал ему много поручений?

Нежно Вас всех обнимаю.

Христос с Вами».

«18 сентября 1914 г.

Деревня Попов, Яновского уезда.

Дорогой Пусь.

Пользуюсь удобным случаем, чтобы послать тебе весточку. Письмо это должен тебе передать Кадыков, которого я посылаю из Варшавы; он с машиной за полком не следует, т. к. дороги невозможные. В свою очередь Кадыков получит это письмо от Руммеля, который был контужен в голову; он едет отдохнуть в Варшаву, т. к. вследствие контузии с ним стали делаться припадки (обморочные). Он долго ломался и не хотел ехать, но всё же его удалось уломать. Мы со вчерашнего дня снова перешли границу. Ночь на 18-е мы переночевали в деревне Боров Яновского уезда. Штаб полка остановился в доме у ксендза. Последний, узнав о нашем приходе в деревню, хотел выйти нас встретить, чтобы пригласить к себе в дом, но мы его предупредили. Мы, т. е. Порохов и я, были посланы квартирьерами и нащупали его дом для штаба. Ксендз нам отвёл две комнаты. Когда мы расположились и сели закусить, ксендз сказал, что хочет угостить нас старым венгерским вином и мёдом собственного изготовления. Через пять минут он вынес две запылённые бутылки. Вино оказалось 85-го года, очень лёгкое, но правда, сухое, как большинство венгерских вин. Узнав от командира, что это был день ангела Веры, он поднял тост за её здоровье. Потом ксендз выпил за моё здоровье, и я ему ответил. Тут же была откупорена бутылка с мёдом – удивительный напиток. Погодя немного, подали ужин. Ксендз в это время отсутствовал, но когда он вернулся, то и ему предложили закусить. После ужина легли спать. Сегодня утром в восемь часов мы выступили по направлению на Юзефов и остановились для ночёвки в доме какого-то богатого пана. Он, женатый человек, и имеет троих детей – старшему 6 лет. Хозяйка – уроженка Познани. Это первый раз за всё время, что мы очутились в семейной обстановке в культурном доме. Должен сказать, что я отвык от приличной жизни и приходится следить за собой, чтобы не выкинуть чего-нибудь неподходящего. Хозяева нас приняли очень радушно. Сама хозяйка после чая села по нашей просьбе за пианино и немного поиграла. Потом сел играть фон Вит, и, наконец, я подсел к нему, и сыграли несколько испанских танцев в четыре руки. Сперва у меня пальцы совсем отказывались, но потом я разошёлся, и дело пошло лучше. Во всяком случае, было приятно послушать музыку. Я забыл сказать, что Боровский ксендз нам заводил свой граммофон. Всё бы кончилось хорошо, если бы пан ксёндз не разводил у себя клопов. Одного из них утром Витком поймал. Завтра мы двигаемся дальше. Чувствую я себя прекрасно, в особенности с тех пор как перешли границу. Чувствуется перемена воздуха, другое отношение жителей – одним словом, чувствуется матушка Россия.

Нежно тебя обнимаю, дорогой Пусь.

Есть ли сведения от Ермолинского?

Твоя Косточка.

P.S. Прости, что так коряво пишу. Кляксу только что посадил: мазнул нечаянно по перу».

«22 ноября 1914 г.

Дорогой Пусь.

Вот уже третий день, что я в полку. Ехать пришлось гораздо дольше, чем я думал, так как долго не приходили из Варшавы. Вообще, железная дорога от Варшавы на М. только начинает работать и входить в норму, т. к. она была вся испорчена немцами. Ехать было очень весело. Публика ехала буйная – возни было много. Кроме того ехали с нами граф Буксгевден и госпожа Шабельская (рожд. Бутурова). Граф Буксгевден состоит адъютантом при Лисицком. Полк здесь стоит уже с девятого ноября. Противник местами на расстоянии 300. За это время около 300 человек убыли, а действий никаких. Иногда посылаем прокламации собственного изобретения. Между прочим, забыл сказать, что маленький Геринг уже ранен. Он явился в роту – Буцкой начал ему объяснять расположение обеих сторон – он даже не успел войти в окоп, как почувствовал толчок в плечо. Пуля прошла выше ключицы, задев шейный мускул. Он эвакуирован в наш лазарет в Петроград. Васька хамит непомерно. Обнимаю.

Косточка».

«Тарволин 23 декабря 1914 г.

Дорогой Паскин.

Вчера вечером я с товарищами вернулся из Варшавы на товарищеский обед. Это был первый обед в боевой обстановке. Кроме своих музыкантов, привезли ещё варшавских. Обед устроили в Тарволинском ресторане. Помещение было небольшое, но в общем вечер удался – было уютно. К концу обеда пришло приказание о выступлении. Пока известно, что нас везут в Варшаву на Мокотово, где получим дальнейшие указания. Когда мы шли с позиций сюда, в Тарволин, поговаривали о том, что идём на Царский смотр, но это были только слухи. 16-го же декабря вышло приказание быть всем в сборе, и на другое утро в 5 1/2 мы выступили на ст. Тарволин. Здесь на вспаханном поле построили всю нашу дивизию. Государь обошёл весь фронт и, проходя мимо меня, отдельно со мой поздоровался. В виду того, что офицеров не хватало, мне было приказано принять Царскую роту на время смотра. После обхода были вызваны нижние чины, которым Государь выдавал Георгиевские кресты и медали. Между прочими подпрапорщиками 2-й роты Машкин был произведён в прапорщики с переводом в 3 финляндский полк. Наконец очередь дошла и до нас. Построили всех четырёх командиров: меня, барона Бринкена и ещё нескольких офицеров. Когда Царь ко мне подошёл, Он вручил мне красивую коробочку с крестом и сказал: «Вот тебе». Мне почему-то показалось, что в Его голосе была грустная нота. Потом, конечно, была масса поздравлений. Мне только грустно, что крест я получил по представлению начальства. Я был представлен к Георгиевскому оружию за Люблинские бои, а начальник дивизии написал на реляции, что считает меня достойным Георгия. Собственно говоря, я, по-моему, не подхожу по статуту. С другой стороны, раз Царь мне пожаловал крест, я молчу и буду стараться оправдать эту великую царскую милость. Нежно Тебя обнимаю. Жалею, что не придётся увидеться.

Твоя Косточка».

«С пути 29–30 января 1915 г.

Дорогой Пусь.

Нас везут на новый, ещё нам незнакомый фронт. Скоро должны прибыть на станцию Малкин, где меняем направление на север; куда точно, не знаю. Теперь без двадцати пять утра. В вагоне все спят кроме меня и, кажется, проводника. Над моей головой спит Вовка Душкин. После тяжёлого перехода в Варшаву все устали и рады отдохнуть. Мы сделали 25 вёрст в шесть часов против холодного ветра. Дорога была мерзлая, нога часто соскальзывала, ступая на колость; местами был просто лёд. Было очень холодно. Приятно было, придя на Брестский вокзал, выпить горячего чаю. Мы пришли в шесть часов утра, а уехали после долгих передряг с переделкой составов поездов, которые, как обыкновенно, неправильно собраны, только в 12 ч. дня. Я пишу в такой поздний час, т. к. я дежурю по эшелону до шести утра – меня сменяет Порохов. На полочке у окна горит свеча. Писать приходится на коленях, иначе ужасно трясёт. Мы, кажется, подходим к станции Требник, надо выйти, чтобы узнать, скоро ли двинемся. Рядом с нами стоит второй батальон, который пришёл раньше нас. Кого раньше увезут – неизвестно. Вероятно, его. Жаль, что нас везут на север. Так хотелось бы попасть на юг, где скоро наступит весна и тепло. Говорят, что так и было предположено, но потом всё переменили, и вместо нас послали другие части. Как-то несимпатично ехать в холодные края. С другой стороны, в общем безразлично, где воевать. Судя по газетам, кажется, дела идут недурно.

С тех пор, что я от вас уехал, полк не стоял долго на одном месте. Я догнал полк в Рыкалах в одном переходе от Радома и в двадцати верстах от г. Троец. Скоро после моего приезда мне пришлось вернуться с Н.Н. Кривицким в Варшаву за оставленными там вещами. В Варшаве я встретил Багратиона, который мне сказал, что ждёт Татиану. Зная, что полк отдыхает, я отпросился остаться в Варшаве для свидания с сестрой и провёл с ней два дня. К этому времени подъехал из Петрограда полковник Разгильдяев и Коцурик, который, впрочем, на днях эвакуирован из-за малярии. На другой день после приезда Разгильдяева приехали в Варшаву Соколов и Гаскет устраивать товарищеский обед на 22-е. Захватив музыкантов, мы все отправились на автомобилях в полк. Между прочим, мы узнали от егерей, что нас передвинули на новое место. Несмотря на это, было решено взять музыкантов с собой. В Гровцах мы стали узнавать, где находится наш полк. На наше счастье – нашёлся музыкант нашего полка, который знал место стоянки полка – всего в трёх верстах от города. Кроме того, тут же подъехал командир полка с Пороховым, от которых всё узнали в подробностях. Командир приехал искать средство передвижения в Варшаву для свидания с семьёй, которую выписал. В конце концов я его отвёз на собственном моторе с Пороховым. Возвращаясь назад, я ехал с Пороховым и Багратионом, который никак не мог достать средство передвижения до полка. Да, я забыл сказать, что полк простоял под Гровцами всего только один день и был передвинут под Тарчик в 30-ти вв. от Варшавы. Кроме того, я по рассеянности не закончил рассказа про музыкантов. Обеда, конечно, не состоялось, т. к. нельзя было его устроить, и все устали после трудного перехода и беспокойной ночи. Приказание о передвижении пришло поздно ночью, и уже было не до сна. Несмотря на это в помещении второго батальона, в усадьбе, покинутой хозяевами, состоялся чай и потом ужин с музыкой и бокалом вина. Пьянства не было, а просто мило провели вечер. Разошлись около 12 часов ночи. Что касается нашего возвращения из Варшавы, то, доехав до Тарчика, мы узнали, что полк перешёл на новое место и совсем на дугой фронт. Косте надо было ехать на Радом, т. е. совсем по другому направлению. К счастью, подъехал санитарный грузовик, который ехал в Радом. Таким образом, мы были выведены из трудного положения. Распрощавшись с Костей, мы отправились догонять полк. Около Гроднинска мы его догнали. Расположение полка было очень разбросанное, нижним чинам негде было разместиться. Но эта стоянка имела ту хорошую сторону, что мы были рядом со штабом 2-й армии (Смирнова). Оперативным отделением её заведует полковник Андогский, от которого я получал интересные сведения со всего фронта. Мы стояли в нескольких верстах от ст. Жирардов, т. е. от того места, с которого мы начали воевать. Таким образом, мы закончили круг, обойдя громадный участок Польши, захватив часть Галиции. От позиции мы стояли в переходе – даже ближе. С утра до вечера доносилась артиллерийская стрельба, которая производила впечатление бесконечных раскатов грома. Это было невероятно. Грохот орудий точно переливался. Здесь мы простояли два дня, а затем нас перекинули через северное шоссе Варшава – Блоке в 18 вв. от Варшавы и, наконец, через день увезли на новые места.

Правда ли, что Иоанчик прикомандирован к штабу нашего корпуса? Скоро ли поедет Игорь в полк? К сожалению, нас опять оторвали от кавалерии.

Когда Ты поедешь в Павловск? Как Ты себя чувствуешь? Я сам, слава Богу, совсем здоров.

Нежно Тебя и всех обнимаю.

Твоя Измайловская

Косточка».

«Окоп полкового резерва 22 мая 1915 г.

Дорогой Пусь,

крепко Тебя обнимаю и поздравляю с днём Ангела. Я не телеграфировал, чтобы избавить Тебя от лишней телеграммы. Это письмо я посылаю Тебе с Э.Э. Герингом, если поспею ему передать.

Тяжело было вчера вечером получить известие о кончине Багры. Конечно – на всё воля Божия – может быть ему и лучше; главным образом, жаль Татьяну. Дай Бог, ей сил перенести это тяжёлое испытание.

Вчера по случаю Твоих именин в лазарете Мраморного дворца был молебен и потом обед. На последнем были: временный командир нашей дивизии генерал Теплов с адъютантом Гущиным. Последний говорил речь, которая оставила очень грустное впечатление. Во-первых, она была очень пессимистична, и, наконец, он позволил себе в присутствии сестры Антонеллы (итальянки) говорить о выступлении Италии, как о факте, затягивающем, по его мнению, окончание военных действий.

Сегодня вечером мы идём сменять второй батальон. Участок очень скверный – очень близко от противника. Кроме того, бросают мины и бомбы, которые приносят большой вред. У нас выбыло около восьмидесяти человек. Мы стараемся принимать меры против этого и даже отвечать собственными средствами. Не знаю, удастся ли. Во всяком случае выяснилось, что очень желательно иметь в окопах небольшие пушки. У преображенцев имеются таковые, и благодаря хорошим отношениям, они дают их нам, если мы просим. Теперь мы стараемся, в свою очередь, тоже получить какие-нибудь лёгкие пушки. Я думаю просить Кирилла, чтобы он выхлопотал для нас две или три десантные пушки. Сегодня немцы выкинули в окопах плакат с надписью, что Перемышль взят. Интересно, насколько это верно.

За последнее время у нас стоит тёплая, даже жаркая погода, только по вечерам бывает свежо. Я слегка простужен, но это не имеет никакого значения, так как я сразу принял меры. Меня слегка лихорадило и немного болит горло. Чтобы выяснить, в чём дело, я показался доктору Жукову, который мне дал полоскание и аспирину. На днях поймали лейтенанта в гренадёрском полку, который дал интересные сведения. Между прочим он сказал, что против второй дивизии сидит бригада без резервов, но с пятью пулемётами на роту.

Однако кончаю.

Христос с Тобой, дорогой Паскин.

Твоя Косточка».

«Деревня Камень

Господский двор

23–24 сентября 1914 г.

[Получено] 9 октября в Стрельне

Дорогая тётенька,

совершенно неожиданно явился случай послать тебе письмо не полевой, а правительственной почтой. В полковом полуэскадроне разведчиков есть у нас охотник, которого укусила – царапнула зубами – бешеная собака. Он не знал, что она бешеная, и хотел её приласкать; собака стала от него убегать, но охотник Парфёнов схватил её за шиворот; собака огрызнулась и царапнула ему руку. Доктор велел ему немедленно эвакуироваться в Петроград для лечения. Конечно, Парфёнов едет, нагруженный пакетами.

Сколько я ни запрашивал в письмах и телеграммах, где ты находишься, я не получал ответа. Это письмо направлено в Петроград. После боёв с австрийцами, после которых они бежали, наступил период переходов. Как тебе, вероятно, известно, третьего сентября мы переправились через реку Сан на австрийскую землю. К сожалению, переправа была сделана неважно. Семёновцы 2 сентября прогнали австрийцев за речку и не дали им возможности совсем испортить большой деревянный мост; они, т. е. австрийцы, взорвали только часть моста, подорвав сваи. Наши сапёры принялись чинить мост и, кроме того, устанавливать понтонный для переправы артиллерии и обозов. Несмотря на то, что мост готов не был, было приказано полку двигаться вперёд и занять город Рудник. В 10 ч. 30 м. дня первый батальон со знаменем вступил на австрийскую землю.

Таким образом, измайловское знамя перешло первым, из гвардейских, на неприятельскую территорию. Пулемёты пришлось перевезти на руках. Что касается патронных двуколок, то их нельзя было ещё перевезти. 2-й батальон остался на нашем берегу для прикрытия артиллерии. Полк в составе 3-х батальонов и пулемётов без запасных (возимых) патронов, был отброшен на пятнадцать вёрст вперёд. По полученным сведениям, на нашем правом фланге шёл бой – австрийцы отступали по берегу Сана на нас – сзади река, впереди свободный доступ для противника. Одним словом, нас могли взять живьём. К часу ночи на нашем правом фланге подошли переправившиеся части шестнадцатого корпуса – это было утешительное известие. Но мосты всё ещё не были готовы. Наконец, в шесть часов утра, снова двинулись вперёд. В деревне Гробле, где мы стали квартирой биваком и простояли до восьмого числа. Здесь писалась первая реляция действий полка; восьмого – после обеденницы и водосвятного молебна командир полка выдавал первые Георгиевские кресты и медали. На другой день полк двинулся дальше. Дальше мы продолжили движение, останавливаясь не более, как на два дня. Я забыл упомянуть, что в деревню Гробле подошла первая запасная (маршевая) рота с одним офицером, двумя прапорщиками и 240 нижними чинами. Подходя к местечку Колбушево, пришлось идти мимо имения графа Тышкевичка. Владельца не было, но и от большого его дома остались одни наружные стены. Всё нутро выворочено, поломано, остались только портреты и фарфора на стенах. Я, к сожалению, в доме не был, а всё пишу со слов очевидца. В Колбушево мы простояли ночь, а на другой день ушли на три версты вперёд. Это было очень неприятно, т. к. на такое малое расстояние передвигаться также тяжело и трудно, как и на большое. Ведь надо поднимать все обозы. Говорят, что это было сделано для удобства штабов.

Не успели мы расположиться, как снова двинулись по тяжёлой дороге версты на 23 вперёд к реке Вислоке, где предполагалась переправа. Когда мы подошли из деревни Добраниц, где должны были ночевать, там находился армейский полк. Вид у него был грустный – люди плохо одеты и грустные. Мы подходили с песнями – это требование командира полка; армейцы были очень удивлены, т. к. у них никогда не поют. На другой день переправа была отменена, и нас двинули снова в Колбушево. Значит, опять около тридцати вёрст. Общее направление на север. Несчастные лошади в ужасном виде – овса они давно не видали. В Колбушеве мы узнали от генерала Безобразова про неудачу Ренненкампфа – это произвело очень тяжёлое впечатление. Таким образом, наш полк находился в авангарде целую неделю. 17-го мы перешли опять в Россию. Совсем у меня стало другое настроение. Жители гораздо лучше к нам относятся и понимают, даже немного говорят по-русски. Первую ночь в России мы провели у очень гостеприимного ксендза, который нас угостил чудным венгерским вином и мёдом. Теперь мы стоим на Висле, занимая временное оборонительное положение. Вчера по нам стреляла тяжёлая артиллерия, но наша 2-я батарея полковника Гирша привела её к молчанию, потеряв 11 человек ранеными, одного убитым. В полку ранен один человек одиннадцатой роты. Что будет дальше, не знаю. Вчера вечером получил письма от Мама и Георгия. Я им безумно рад. Мама пишет, Игорь отличается, но, по-видимому, не кончила рассказа, т. к. пишет «ведь это всё старое» – ведь для нас это очень ново – мы здесь ничего не знаем, что делается на том фронте. Сколько я ни писал туда и Ермолинскому, и Иоаннчику – я ответа не получал. Так хочется знать про братьев.

Если будете мне писать, пожалуйста упоминайте о них. Если будете им писать, напомните им, что я существую, и чтобы прислали о себе весточку.

Нежно тебя обнимаю, дорогая Тётенька, и очень надеюсь, что Бог доведёт скоро с тобой увидеться. Как поживает Дяденька, пожалуйста обними его от меня.

Нежно любящий тебя

Костя».

«6 декабря 1914 г. получено 10 декабря 1914 г.

Дорогая Тётенька.

Нежно тебя обнимаю и поздравляю с праздником. К сожалению, у обедни не пришлось побывать, т. к. в город пришёл с поезда, и нужно было устраивать мирские дела. Я хотел было послать оттуда поздравительную телеграмму дяде Ники, но не сделал этого, не знал, насколько это будет удобно. Пожалуйста, если ты найдёшь это возможным, передай ему это. Как твоё здоровье, где ты теперь живёшь? Посылаю это письмо в Мраморный. Пойдёт оно не почтой, а с офицером лейб. Драгунского полка Здраевским из штаба армии. Во всяком случае, я попрошу его довезти письмо до Петрограда, а потом переслать во дворец. В Кёльцы я попал случайно с полком. Последний стоит не в самом городе, а в нескольких верстах от него, на Вокском шоссе. Нас перевозят на другой фронт, куда не знаю. Сегодня я, между прочим, получил так называемую клюкву[123]. Сегодня же я должен был бы быть произведён в поручики, но ввиду военного времени производства, кажется не будет. Впрочем, тебе это легче знать из «Инвалида», который до нас дойдёт гораздо позже. Последние дни нам пришлось делать очень большие переходы. Шли почти всегда ночью. Я уже писал Мама подробности этих походов. С вчерашнего дня идти было легче, т. к. мы вышли на шоссе. Наш лазарет следует за дивизией. Его хотели от нас взять, но начальство отвоевало. Это очень приятно, т. к. он работает великолепно. Между прочим, преображенец Бютцев – очень тяжело раненный, был оперирован в нашем госпитале. Он дышал через трубку, которую вставили ему в дыхательное горло сбоку.

К сожалению, решительно не о чём больше писать, т. к. всё происходившее за это время, я уже несколько раз описывал в письмах к Мама и Татьяне. Остаётся одно томительное ожидание будущих событий. Прости за скучное письмо.

Сейчас собираюсь идти к графине Бетси Шуваловой.

Сердечно любящий тебя

Костя».

«11–12 февраля 1915 г.

Дорогая моя Тётенька.

С наслаждением читал я твои милые строки. Всегда от твоих писем веет теплом. Вчера, во время ночного дежурства я писал письма Мама, но, к сожалению, мне так мешали, что не было возможности сосредоточиться. Ночь прошла спокойно. Сейчас с правого фланга доносится сильная артиллерийская стрельба, которая быстро смолкает. Жизнь проходит здесь довольно уныло и, пожалуй, неправильно. Подчас день заменяет ночь. Благодаря этому ложишься иногда под утро, а встаёшь к обеду – около часу дня. Конечно, после этого чувствуешь себя глупо – иначе трудно выразиться. Сейчас читаем сводку французского фронта от нашего 3.II. Однако я думаю, перед ужином немного подремать, а потом буду продолжать. Продолжаю уже 12.II. С утра приятное известие о взятии трёх фортов в Дарданеллах. Привёз его из штаба корпуса поручик граф Велёпольский. Он приехал к нам в штаб дивизии с секретными бумагами; мы угостили его чаем со всякими закусками и долго беседовали о разных вещах. Сегодня с утра подморозило и выпал снег, горизонт закрыт густым туманом, точно молочной пеленой. Если начнётся оттепель, снова будет непролазная грязь. В последнем письме Папа пишет, что вы все на первой неделе говели. Ты не можешь себе представить, как мне стало грустно, что я не с вами и, кроме того, не услышу всей службы первой недели. Это, кажется, первый год, что я пропускаю канон Андрея Критского. Вообще кажется, в этом году не придётся говеть. Что касается Страстной недели, которая подойдёт незаметно, то я в своём Евангелие нашёл в оглавлении точное указание всех 12 Евангелий, которые надеюсь читать, (если удастся). Однако пора кончать.

Нежно обнимаю из далёких стран.

Твой Кругляшкин.

Р.S. Пожалуйста, письма вслух перед всеми не читай».

«28 апреля 1915 г.

Дорогая моя Тётенька, нежно тебя обнимаю за чудное письмо. Я всегда вперёд особенно радуюсь, когда нахожу письмо с твоим почерком. Вот уже восьмые сутки, что я в окопах. Правда, не всё время на передовой линии, т. к. несколько дней я был в батальонном резерве, но в этом почти нету разницы. Немцы от нас в тысячи и более шагах. Но всегда приходится быть осторожным, т. к. часто летают как прицельные, так и шальные пули. Вчера у нас зажгли деревню тяжёлыми снарядами. Мы тогда сделали то же самое. Вероятно, это было не очень им приятно, т. к. наверное, в этой деревне у них были склады и какие-нибудь учреждения. Впрочем, это только предположения. Третьего дня немец посылал к нам в тыл восьмидюймовые чемоданы – 1 1/2 аршина. Живу я с Мишенькой Кашериновым, с ним очень хорошо. Землянка очень приличная и просторная. Топим железную печь, которая греет, пока топится. Освещение свечное и керосиновый фонарь. Обед нам приносят под вечер, часам к семи. Мы его разогреваем или на печке или на банке с сухим спиртом. Около десяти привозят нижним чинам обед и нам носят пробу. Утром пьём чай с холодным мясом или колбасой. Впрочем, чай пьём целый день, и так до вечера. Днём или спим, или пишем письма, да читаем. Радуемся, когда приходят свежие газеты. В общем, время проходит тягуче. Иногда одолевает грусть-тоска. Тянет к нормальной жизни – к камину. Сегодня опять солнышко греет, хорошая погода. Пока тихо. По-видимому, дела, идут у нас прилично. Чем-то кончится на Карпатах – очень интересно. Как Папа себя чувствует после последнего, по-видимому более сильного припадка; по крайней мере, это можно было заключить из последнего письма Мама. Как здоровье Татьяны, он совсем не пишет. Есть ли известия от Багры? Если ты будешь писать Елене, пожалуйста, передай ей от меня массу вещей. Когда мы шли из Венеции в Афины, мы с ней много беседовали на палубе. От этих разговоров у меня остались самые приятные воспоминания. Про Мари и говорить нечего. Напиши ей, что я также пламенно к ней питаю нежные чувства, как до сих пор. Я бы, пожалуй, и сам написал, но я слишком малограмотен. Ввиду этого даже просил прислать мне французскую грамматику. Ещё обнимаю тебя нежно. Отсюда чувство, как ты вкусно пахнешь всякими водами вроде Lavandea Water.

Твой Кругляшкин».

«7 июля 1915 г. Получено 14 июля в Павловске

Дорогая моя Тетенька,

как ты себя чувствуешь? После довольно долгой стоянки, мы, вчера, или, вернее, третьего дня, попали в бой. Это было нечто совершенно неописуемое. Противник почти не переставал, обкатывал нас снарядами. Огонь был адский. У нас убыло 9 офицеров, из которых один скончался. Я был с ротой в резерве, и не пришлось участвовать, но тяжело было за тех, которые были в передовой линии. Несмотря на то, что рота была в резерве, у меня вышибло случайным снарядом 6 человек; раны довольно тяжёлые. Сейчас мы сидим, и все пишем. Скоро уезжают контуженные офицеры, с которыми посылаем письма. Наши люди удивительны; дух чудный. Раненые удивительно бодры. Одному несчастному в 5-й роте оторвало руку, а он лежит, дрожит и говорит:» Жаль, что не могу отомстить и пойти в атаку, если бы рука немного бы держалась – я бы пошёл, и показал бы немцу». У одного семёновца не было живого места, даже один глаз был задет, а он идёт и улыбается, и много таких случаев.

На душе у меня такая каша, что я и сам не разбираюсь. Очень много впечатлений, каждое оставляет свой отпечаток и, конечно, не проходит даром. Но, в общем, я здоров и чувствую себя хорошо. А настроение как всегда прыгает и меняется из-за каждого пустяка. Только почти всегда, когда пишешь к Вам, делается ужасно грустно. Что бы тебе ещё написать. Надо будет, пока есть время, привести себя в порядок, а то я оброс и стал похож на пустынника, который никогда не занимается своим туалетом. Как поживают твои раненые, много ли их у тебя? Береги себя и не переутомляйся, а то некому будет писать душеотводящие письма. Правда, это не так часто случается, но зато добросовестно. В общем, я мог бы многое рассказать, но не хочется об этом писать – неудобно. Ну, кончаю. Помолись за нас и за матушку Россию, твои молитвы дойдут до Господа Бога. Нежно обнимаю.

Твой Костя».

«11 июля 1916 г.

Дорогая Тетенька,

нежно обнимаю тебя и поздравляю. Сейчас случайно узнал, что едет человек в Питер. Радуюсь случаю, что могу поздравить мою Подушечку письмом. Сейчас еду в Штаб корпуса для объяснения боя пятого числа – это знаменитый бой для полка. Мы остановили наступление немцев. Помнишь, ли, милая, как мы с тобою были на закладке церкви в Пскове – ведь сегодня ровно год – сколько с тех пор перенесли; даже трудно сообразить – тяжело. Одна надежда на Бога. За последнее время я кажется стал ещё богомольнее, чем раньше. Как-то мысли сами тянутся к Богу.

Однако кончаю, надо посылать письмо.

Нежно, нежно обнимаю.

Твой Костя».

После Февральской революции Константин Константинович оставил службу в армии. Позже князь был арестован большевиками и убит в Алапаевске.

### Андрей Владимирович (1879–1956)

Андрей Владимирович был младшим сыном великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны Старшей. С 1895 по 1898 г. проходил обучение в Михайловском артиллерийском училище, по окончании которого был зачислен в Гвардейскую конно-артиллерийскую бригаду. В 1905 г. великий князь окончил Военно-юридическую академию с серебряной медалью. С 1910 по 1911 г. командир 5-й великого князя Михаила Александровича батареи Гвардейской конно-артиллерийской бригады. С 1911 по 1914 г. командовал 6-й Донской казачьей батареей Гвардейской конно-артиллерийской бригады. Помимо военной службы и работы в Военно-юридической академии над переводом зарубежных военно-уголовных уставов, вёл активную общественную жизнь, например, был председателем Комитета по созданию памятника Александру II, в 1911 г. назначен сенатором. 26 февраля 1914 г. Андрей Владимирович ушёл в отставку с действительной службы в чине полковника и был зачислен в Свиту, в звании флигель-адьютанта[124].

Как и для всех членов императорской семьи, бывших в Петербурге в день объявления Высочайшего манифеста, для Андрея Владимировича война началась с торжественной церемонии в Зимнем дворце и на Дворцовой площади. Однако, в то время как другие князья отправились на фронт, Андрей Владимирович был вынужден остаться в Петербурге, ведь официально он не находился на службе в действующей армии, и полк, в котором он раньше числился, уже отправился в поход. Получить должность в другом, незнакомом ему полку, в условиях военной обстановки, князь считал для себя невозможным, а просить для себя должности в одном из многочисленных штабов – глупостью. Поэтому первые два месяца Андрей Владимирович ждал, что в его полку откроется вакансия. Однако время шло, а вакансии всё не было, и князь всё же решил обратиться к Верховному Главнокомандующему через своего брата великого князя Кирилла Владимировича с просьбой о назначении в штаб[125].

23 сентября из Ставки Верховного Главнокомандующего пришла телеграмма, которая уведомляла, что Андрею Владимировичу разрешено находиться в распоряжении генерала Рузского, командующего 3-й армией на Юго-Западном фронте. Также в телеграмме великий князь Николай Николаевич предлагал родственнику сначала посетить Ставку в Барановичах, а уже потом двигаться на австрийский фронт. 28 сентября Андрей Владимирович покинул Царское Село и отправился на войну. 29-го он приехал в Вильно, где как раз в это время находился раненый князь Олег Константинович. Из Вильны великий князь отправился в Лиду, а оттуда в Ставку в Барановичи, куда и прибыл вечером того же дня. На следующее утро Андрей Владимирович выехал в Белосток, где 30 сентября сел в санитарный поезд своей матери великой княгини Марии Павловны Старшей, отправляющийся в Гродно. 1 октября князь представился генералу Рузскому. В 2 часа ночи 2 октября, весь штаб выехал в Седлец, так как генералу Рузскому был подчинён Северо-Западный фронт, где сложилось угрожающее положение.

3 октября Андрей Владимирович получает первое поручение от командующего Северо-Западным фронтом – осмотреть тыловые пути корпусов 2-й армии. Необходимо было объезжать части и определять правильность их расположения в соответствии с планом. В обстановке активных боевых действий любое отклонение от плана могло вызвать перебои в снабжении или неорганизованность движения частей, что могло привести к поражению. Вместе с помощником, полковником Генерального штаба С.К. Сегеркранцем, он направился в Варшаву. О своей миссии князь пишет:

«На следующие утро в 8 ч. я поехал на своем моторе в штаб 1-го Сибирского корпуса в деревню Служевицы. Канонада началась с раннего утра и все усиливалась. На горизонте пылала деревня Пясечко, зажженная нашей тяжелой артиллерией. Все небо было затянуто дымом тротиловых бомб. Командир 1-го Сибирского корпуса генерал Плешков был очень в духе. Его сибиряки дрались отчаянно, и знаменитый Машдловский лес, который считался труднопроходимым, они взяли штыками.

Со стороны Прушково и Блоне канонада все развивалась. Гул стоял неумолкаемый. Возвращаясь к Варшаве, по сторонам дороги, перед временными укреплениями полевых батарей, сибиряки строили проволочные заграждения, которыми они воспользовались для сушки белья. Раненых везли мало, бой шел почти исключительно артиллерийский. В самом городе у перевязочного пункта стоял паровой трам с ранеными, и польские вольные дружины заботливо снабжали их папиросами и кушаньем, а у кого повязка была плоха, снова перевязывали в соседнем доме. Эти польские организации работали все время под огнем, и так много сделали для раненых, которых эвакуировали с позиций в узкоколейных поездах-трамах.

Мои путешествия по тылу лишены особого интереса. Приходилось на каждом шагу вылезать из автомобиля, расспрашивать обозы, определять [нахождение] н-ской части и проверять по карте, верно ли они стоят. Путаницы было много, и прав был генерал Рузский, когда он меня послал проверять тыл, что тыльные пути устанавливаются туго, и если их не проверять, то это может плохо отозваться на своевременном питании фронта. А при отступлении – катастрофа.

8 октября

Я поехал по Венской дороге на ст. Прушково. Там встретил командира 4-го корпуса генерала Алиева. В самую станцию попал, как их прозвали, «чемодан», т. е. тротиловая бомба, и здорово разрушила среднюю часть станции.

Пройдя пешком […], мы нашли домик снаружи совершенно разрушенным, и четыре трупа немцев лежало во дворе. Рядом в траншеях наших лежали винтовки, масса патронов, многие были залиты кровью, видны были следы перевязок, сброшенные сапоги, рубашки, амуниция и т. д. Окопы были покинуты только вчера. Впереди еще ряд окопов, и шагах в 200 – немецкие. Дошли и до них. Неприятельские окопы глубже наших и соединены с задними канавами глубиною аршина 2. Там следов крови не нашли, но массу соломы, патронов, жестянок из-под консервов и носилки. Стаканы наших шрапнелей валялись сотнями кругом. Но все, что возможно было собрать, было убрано жителями. Далее в лесу, говорили, было еще много неубранных трупов. Но было далеко идти, и мы вернулись на станцию и в Варшаву, где пересекли Калишскую дорогу и поехали на ст. Блоне.

Благополучно доехали до ст. Жарово, где предупредили, что можно проехать еще верст 5 – не более, ибо путь взорван. Доехали до этого места и пошли пешком. Саперы уже работали. Взяли дрезину и поехали. Часто приходилось останавливаться, переносить дрезину на руках через разрушенный участок. Особенно трудно было перебраться через взорванный мост. Ферма провалилась вниз серединой.

Кое-как добрались до ст. Блоне. Что можно было взорвать, немцы взорвали. Стрелки, рельсы, водяной кран, телеграфные столбы. Станцию же обратили почему-то в конюшню, и, видно, что стояли лошади там довольно долго. Навозу было много. Они умудрились даже поставить лошадь в самую маленькую комнату и, видно, лошадь ввели задом, ибо повернуть ее там было невозможно. Навоз указывал, что вводили ее задом. Все шкафы с бумагами перевернуты, разбросаны, разгромлены. Даже домик сторожа и тот разгромили. Нашли массу бутылок из-под вина. Видно, пили много. Даже солдатская фляга, и из той несло коньяком.

В саду против станции похоронен офицер 2-го [пионерного] батальона 3/16 октября, и каска лежит на его могиле. По дороге мы встретили четыре трупа. Карманы у всех вывернуты, сапоги сняты. Один был покрыт шинелью. Шла баба мимо с ребенком. Долго смотрела она на труп, потом палкой попробовала поднять шинель. Шинель отделилась. Она отбросила ее в сторону, как будто испугалась. Потом подняла шинель концом палки, взвалила палку на плечи и пошла с ребенком дальше.

В самой деревне Блоне, у казарм пожарной команды, мы встретили двух сестер Красного Креста. Они обратились ко мне с просьбой помочь вывезти 6 раненых. Лошадей не было, и вывезти нет возможности. Я обещал прислать наши моторы, что и было исполнено. Сестры эти были украшены медалями на Георгиевских лентах. Они во время боя работали, собирая раненых, и генерал Данилов, командир 23-го корпуса, их наградил. Они о нем отзывались с восхищением.

Тут же мы узнали, что недалеко от Блоне, в имение гр. Потоцкого, занятое немцами, был привезен смертельно раненый офицер. Те, которые его несли, приняли меры, чтоб удалить любопытных, и, по-видимому, с большим почтением отнеслись к нему. Он скончался, и тело его так же таинственно было вывезено, причем офицеры один день носили на левой руке траур. Теперь мы узнали догадками, что убит был, по всей вероятности, R. Peter-Friedrich, сын императора.

Обратное путешествие было очень утомительное, и добрались мы до Варшавы лишь в 8 ч. вечера. Теперь снова монотонная жизнь в Седлеце. Делать нечего. Гуляешь, читаешь, пишешь, спишь, ешь, вот и все».

В двадцатых числах октября генерал Рузский со своим окружением посетил 10-ю армию генерала Сиверса, находившуюся в Сувалкской губернии, неподалёку от Гродно. Рузский хотел на месте выяснить причины того, что наступление в Восточной Пруссии развивалось медленнее чем следовало. В своём дневнике Андрей Владимирович приводит выводы генерала, озвученные им после совещания:

«На совещании я не присутствовал, но на обратном пути генерал Рузский мне говорил, что главная заминка в наступлении заключалась в том, что корпуса бывшей 1-й армии Ренненкампфа, после его знаменитого отступления, по-видимому, потеряли свой моральный дух, и не столько войска, сколько корпусные командиры, потерявшие всякую веру в себя. Кроме того, некоторые корпусные командиры (Мищенко и […]), как Рузский выразился, безграмотные в военном деле, ждут наступления соседа, а сами не двигаются. Им мерещатся все новые и новые немецкие корпуса, и потому постоянно доносят в оправдание, что наступление невозможно ввиду превосходства неприятельских сил. Ну вот, все это Рузскому пришлось разобрать, указать дальнейший план наступления и, главное, поддать всем немного энергии. Результатом этого и было, что 22 октября они взяли Бакаларжево при общем наступлении».

По возвращении в Седлец членами штаба Северно-Западного фронта были получены новые директивы от Ставки, которые шли вразрез с мнением Рузского. Генерал связался по телеграфу с генерал-квартирмейстром Даниловым, после чего было решено собрать совещание по этому вопросу в Ставке. Обозначился конфликт между штабом Верховного Главнокомандующего и штабом Северо-Западного фронта. Симпатии Андрея Владимировича конечно были на стороне генерала Рузского, поэтому интересно привести оценку обстановки на фронтах, принятую тогда в штабе Северо-Западного фронта:

«В общих чертах новые директивы сводились к следующему. Ввиду того что армии центра за Вислой сильно продвинулись вперед, в то время как северная в Восточной Пруссии (10-я) и южная у Сана (3-я) отстали, то следует центру приостановить наступление до тех пор, пока 10-я армия не дойдет до нижней Вислы, а южная – до меридиана Пельц.

Возражения штаба Северо-Западного фронта сводились к тому, что в первоначальном плане (первый период войны) были две группы армий: Северная в Восточной Пруссии и Южная в Галиции, которые обе продвинулись довольно далеко вперед. Когда же обнаружилось движение неприятеля на Варшаву, то как из северной, так и из южной были взяты корпуса для усиления центра у Варшавы. В результате от Варшавы неприятель был оттеснен на 150 верст, при очень усиленном наступлении и довольно быстром отходе неприятеля, и при дальнейшем движении центра через недели две или три был бы уже в пределах Познани. Но ослабление флангов привело к тому, что они могли быть отброшены назад: северная группа к Неману, а южная за Сан.

Ежели теперь выполнить план верховного главнокомандования и усилить фланги, то это придется сделать за счет центра, и тогда получится, что фланги достигнут намеченной линии, а ослабленный центр будет, весьма вероятно, снова оттеснен к Варшаве, т. е. к Висле. Такой план был признан генералом Рузским крайне рискованным. Переговоры по телеграфу, по-видимому, поколебали в Данилове уверенность, и было решено, что генерал Рузский лично поедет в Ставку для переговоров».

22 октября в Барановичах, где как раз готовились к визиту императора, состоялось совещание между Рузским и Даниловым. В результате, Рузскому удалось настоять на своём – было закреплено оперативное разделение армий севера, центра и юга, причём центральный участок фронта сохранил своё наступательное направление. В своём дневнике Андрей Владимирович крайне негативно отзывался о деятельности Ставки Верховного Главнокомандующего. Ответственным за все промахи он считал генерал-квартирмейстра Данилова – одного из членов триумвирата начала войны, помимо него включавшего великого князя Николая Николаевича и начальника штаба Янушкевича. Андрей Владимирович обвинял квартирмейстра в том, что он действует единолично и пользуется именем Верховного Главнокомандующего для оправдания своих действий:

«По поводу этого инцидента необходимо отметить следующее, что проливает свет на многое. Когда наш генерал-квартирмейстер Бонч-Бруевич говорил Данилову, зачем в последней директиве требуется остановка всего фронта (за Вислой) – Данилов ответил: «Я писал вообще…».

Надо заметить, что телеграмма, в которой указывается, что директива подписана начальником штаба Янушкевичем, и в ней все время повторяется фраза: «Его Императорское Высочество верховный главнокомандующий требует, находит, указывает и т. д.». Впечатление, что директива дана лично верховным главнокомандующим. А генерал Данилов про ту же телеграмму говорит: «Я так писал». И, вероятно, он действительно лично писал и без указаний от верховного главнокомандующего, иначе нельзя себе объяснить, каким образом он может говорить про такую важную телеграмму: «Я писал, вы меня не поняли, это не так» и т. д., и соглашается изменить директивы. Ежели бы телеграмма изображала личную волю верховного главнокомандующего, то генералу Данилову было бы проще сказать, что он ничего изменить не может без доклада верховному главнокомандующему, ибо это его воля. У нас всех, кто знал эту тайну, ясно создалось мнение, что именем верховного главнокомандующего орудует помимо верховного главнокомандующего. Пишет его именем, и ежели и спрашивает мнение верховного главнокомандующего, то, вероятно, скрывая те сведения, которые могли бы повлиять на верховного главнокомандующего в смысле изменения тех соображений, которые ему докладываются. Это открытие очень опечалило наш штаб…

…Еще маленький штришок к этой общей картине. Когда в Ставке верховного главнокомандующего наш генерал-квартимейстер Бонч-Бруевич говорил с начальником штаба Янушкевичем о соображениях штаба фронта относительно дальнейших планов, то Янушкевич ему ответил: «Ну уж по части стратегии Вы обратитесь к Юрию Никифоровичу (Данилову), это его дело». При таком положении вещей, конечно, все стратегические соображения вырабатываются Даниловым самолично и без участия Янушкевича, который ему всецело доверил эту отрасль. Дело в том, что когда Янушкевич был назначен начальником Генерального штаба, то он оказался гораздо моложе Данилова, и как человек очень деликатный, до чрезвычайности, он предоставил Данилову полную самостоятельность в своей области, не желая, как младший, своими действиями возбудить недоверие или скорее не желал осуществить тот служебный контроль над Даниловым, который он, Янушкевич, должен был бы осуществить. При мобилизации, в штабе верховного главнокомандующего, они оказались снова в том же взаимоотношении, благодаря чему Янушкевич совершенно старается стушеваться и, вместо того чтобы быть связующим звеном между верховным главнокомандующим и Даниловым, стушевался и подписывает все телеграммы, составленные Даниловым без проверки. При всех же личных переговорах он, Янушкевич, старается не касаться стратегической стороны. В результате все телеграммы из Ставки верховного главнокомандующего, в которых даются основные директивы, иначе устанавливается общий план войны, отсутствует именно этот общий план. Я лично читал много этих телеграмм, но понять, чего хотят, решительно нельзя. Говорят о необходимости починить железные дороги, мосты, шоссе. Но и без них штаб фронта это знает, и работы в этом направлении идут. А об общем плане глухо лишь сказано, что предполагается вступить в пределы Германии. Но о направлении, в котором это надо делать, когда – ничего. Уже сегодня, 28 октября, прошло 10 дней, и весь фронт стоит. Немцы этим временем пользуются, и из агентурных сведений мы знаем, что они укрепляют свои границы. А брать эти укрепления – лишние жертвы. Вместо того, чтобы на их плечах вторгнуться в пределы Германии, мы ждем, ждем. Почему – неизвестно. Сколько ни запрашивали штаб верховного главнокомандующего, ответы получались, как сказано выше, относительно мостов и т. д. Мы все здесь пришли к глубокому убеждению, что Данилов орудует не только помимо начальника штаба Янушкевича, о чем я уже писал выше, но и помимо верховного главнокомандующего. Сопоставляя все мелочи, уясняется та картина, что верховный главнокомандующий не в курсе дела, у него нет общего плана – в результате нет общей воли, нет цели, нет идеи. Директивы штаба верховного главнокомандующего в лучшем случае, когда в них и мелькают идеи, являются лишь решением задачи на основании результатов боев, но эти указания никогда не идут вглубь, а ограничиваются указаниями, до какого рубежа дойти. Рубежи эти очень малы – верст 60–100. Но дальше – ни полслова. Затем проходит томительно время стоянок, и вдруг снова задача дается, короткая и часто без связи с предыдущим периодом, под влиянием случайных успехов или неуспехов, в каком-либо частном месте».

О самом же Данилове, великий князь отзывался следующим образом:

«Главное, что Данилов, сухой педант, страшен. Жизни не знает. Нравственный элемент, который составляет главный успех боя, он не понимает и с ним не считается. Ведь на карте, на которой он орудует, нет людей. Есть кружки, означающие корпуса. Есть известное между ними расстояние, а всякий успех, стоивший десятки тысяч жертв, отражается на карте только тем, что наносится новый кружок, впереди старого. И печатают в газетах – такой-то город взят. А что это стоило усилий, потерь – эта ему область недоступная. Ведь что нам стоила эта стратегическая операция отхода всех армий за Сан и Вислу. Сколько напрасных жертв, а главное моральных страданий для тех войск, которые должны были отступить назад, бросив кровью взятые места. Кто возместит эту нравственную муку? А без этой нравственной веры, победы не бывает. Видел я сами эти бедные корпуса бывшей 1-й армии ныне в 10-й. Как им трудно снова поверить в свои силы. Насколько они потеряли веру в свое начальство. А почему отступили – вина тут штаба верховного главнокомандующего, т. е. того же Данилова. Он нашел нужным им отойти (стратегические соображения). И не мог этот сухой муж понять, что он наносит своим же войскам куда больший удар, нежели неприятель».

Вскоре состоялось посещение императором Седлеца. При этом генерал Рузский хотел сделать приятное великому князю, а заодно, вероятно, создать себе «придворное лобби», представив его к ордену Св. Георгия:

«В воскресенье 26 октября за завтраком Орановский говорит мне, что сегодня вечером ожидается приезд Государя. Днем Кубе мне говорит то же самое, но со слов буфетчика. Мы видели усиленную чистку вокзала, несли флаги. Видна была суета. Я решил не идти встречать поезд, ибо делать нечего. Сидел у себя в вагоне и обедал, когда прибежал жандарм (это было в 7 1/2 ч. вечера) и передал, что генерал Рузский меня требует на вокзал, куда он прибыл в ожидании поезда. Я живо оделся и пошел. Оказывается, генерал Рузский просил меня придти поговорить с ним. Дело было в том, что после завтрака Орановский говорит мне, что генерал Рузский представил меня к награде по телеграфу. На это штаб верховного главнокомандующего запросил, был ли я в сфере огня. Рузский спросил об этом полковника Сегеркранца, который был со мной в командировке в Варшаве, который и ответил, что я был в сфере артиллерийского огня. Вот Орановский и хотел у меня узнать, так ли это было. Я ему ответил, что в никакой сфере огня я не был. Единственно, когда я был в штабе 1-го Сибирского корпуса, то мы были в 12 верстах от немецких батарей, а вовсе не в 5 верстах, как утверждал Сегеркранц. Дальность же артиллерийского огня не превышает 8 верст. Орановский спросил, как же быть. Генерал Рузский уже ответил, что я был в сфере огня. Я заметил Орановскому, что так подводить меня нельзя и ежели меня спросят, был ли я в огне, я отвечу, что не был. Орановский смутился, указав при этом, что тогда я подведу Рузского. Это не мое дело, ответил я, и прибавил, что очень прошу представление к награде остановить, ибо вовсе не желаю быть помехой. Он и обещал поговорить с Рузским.

Вот на вокзале Рузский и говорит мне, что Орановский ему все передал, но что поздно, представление послано, и очень просит меня его не подводить, и обещал в будущем свести меня под огонь, чтобы оправдать награду. Я умолял Рузского телеграфно вернуть представление, но он не хотел. Я ему сказал, что он ужасно меня подвел этим. Тогда он взял карту и хотел доказать, что тот пункт, где я был, деревня Служевец, находится в сфере артиллерийского огня и если в то время, когда я там был, в эту деревню снаряды не падали, то могли. Эта история была мне очень неприятна, и я решил написать об этом дяде Николаше с просьбой меня не награждать, на что и получил на следующий день от него по телеграфу ответ: «Твое правильное желание будет исполнено. Дядя Николаша».

Во время посещения Николаем II Седлеца Андрей Владимирович был приглашён им к обеду.

31 ноября был получен приказ о переводе штаба в Варшаву. О ноябрьских событиях великий князь вспоминает в дневниковой записи от 22 ноября:

«1 ноября вечером весь штаб переехал в Варшаву и разместился в Лазенках, в здании бывшей школы подхорунжих. Как помещение, так и удобства для штаба превосходные. Желать лучшего нельзя. Но то, что мы все ожидали, а именно, что пребывание штаба в таком большом городе, где еще, кроме того, центр всех политических веяний, вызовет массу неудобств. Во-первых, стали все, кому надо и кому не надо, ездить в штаб представляться генералу Рузскому. Старику и без того много дела, да еще его тревожат. Кроме того, присутствие штаба вызвало в городе массу сплетен и толков, которые, без сомнения, имели исходной точкой штаб. Было еще одно неудобство, а именно, что из Варшавы не так легко переехать назад в случае необходимости. Вперед, конечно, сколько угодно, но назад – вызовет панику. А что именно назад, может, нужно будет уехать, покажет последующее.

К нашему приезду дела на фронте представлялись в следующем виде. По общей директиве 2 ноября оба фронта должны были начать наступление на линию – Ченстохов, Краков – Карпаты. Долго наш Северный фронт ждал этот день, как просил он ускорить его, указывая, что задержка даст противнику возможность окопаться и вывести главные силы и затем перебросить их на Торнское направление. Но штаб верховного остался глух нашим мольбам, ссылаясь главным образом на Южный фронт, который запоздал в своих операциях и не дошел до намеченной линии. Наш фронт возражал, что операции Южного фронта должны быть выделены в совершенно особую операцию, не связанную с Северным фронтом, иначе оба будут лишь друг другу мешать. Но ничего не повлияло, и мы стояли две недели друг против друга. Когда же 2 ноября, согласно общей директиве, наш фронт начал наступление, то со стороны Торна появились 3 корпуса, идущие вдоль Вислы, сметающие по дороге наши слабые линии 1-й армии на правом фланге. Неприятель оказался к 3 ноября уже в 60 верстах за нашим правым флангом. Пришлось спешно переправить на левый берег Вислы 2-й корпус 1-й армии. А затем, что и было самое трудное, повернуть на север 2-й и 5-й армиям. Не имея железных дорог, было трудно быстро выполнить всю ломку фронта, и вот вся драма заключалась в том, успеют ли войска к 4 ноября вечером встать на свои места, чтоб принять бой.

Именно в этот день я выехал в Петроград, и Орановский дал мне карту для Государя, где было показано, как войска стояли для наступления, и как их пришлось повернуть для опережения наступления со стороны Торна. Приехал я в Петроград лишь 6 ноября, а у Государя был 7 ноября к завтраку. Николай Михайлович, вернувшийся от Южного фронта, тоже был приглашен к завтраку. По лицу его видно было, что мое появление было для него очень неприятным. Он, вероятно, хотел за столом много говорить и по обыкновению все критиковать, но все время молчал или говорил вещи (простые), до войны не относящиеся. После завтрака я передал Ники карту и объяснил ему расположение армии. В углу кабинета стояло знамя австрийского полка, привезенное с Южного фронта.

15 ноября я выехал обратно в Варшаву и 17 ноября прибыл туда с мама к 11 ч. 40 м. утра. Положение на фронте сильно изменилось за эти 14 дней. Был прорыв у Бруина, правый фланг отодвинут назад, и на всем фронте отчаянные бои все время. Потери огромные. В личном составе тоже произошли большие перемены. Генерал Рузский 16 ноября ездил в Седлец на свидание с верховным и Ивановым, и там было решено командующего 1-й армией Ренненкампфа сменить за старые грехи, к всеобщей радости, командующего 2-й армией Шейдемана за целый ряд ослушаний, крайнюю нераспорядительность и даже панический ужас тоже сменить…

…Перед своим отъездом я условился с Орановским, что буду у него каждый день в 91/2 ч., чтобы читать телеграммы и быть в курсе дела. Вот 18 ноября я и приехал к нему. Читали сводку, отмечали расположение всех войск, затем последние донесения.

Неприятель в итоге собрал 111/2 корпусов на правом берегу Вислы. Сила, конечно, огромная, но и нас не мало – 12 корпусов. Но вот где драма. Состав всего фронта (около 18 корпусов) равнялся 16 ноября 175 000 вместо 600 000, т. е. 1/4, и пополнения не идут. Вопрос теперь сводится к тому, удержать свои позиции до подхода пополнений, привести войска в порядок и затем лишь мыслить о наступлении. Вот почему был отдан приказ, укрепить весь фронт усиленным профилем, провести проволочные заграждения и держаться. Противник каждый день усиленно атакует наши позиции у Ловича и Лодзи и старается обойти наш левый фланг. Этот обход был сегодня 22 ноября взят в тиски, и мы ждем отступления обходной колонны. На самом правом фланге, в районе Илова, были частичные отступления, но с возвращением на старые места. Конечно, будь наши корпуса в полном составе, вопрос обстоял бы иначе и мы могли бы перейти в наступление, но, имея лишь 1/4 всего состава, трудно что-либо предпринять. Конечно, не следует забывать, что и противник понес большие потери и его корпуса не в блестящем виде. Он до сих пор наступает густыми колонами, неся при этом большие потери.

Итак, мы теперь стоим на месте, закапываемся, и лишь левый фланг придется отвести за Лодзь на линию Тоглашова. Но это последнее наше предположение зависит от Ставки, и мы очень боимся, что не дадут. А это крайне необходимо, ибо 5-я армия имеет ужасно изломанную линию, благодаря чему корпуса растянуты. Осадка назад сокращает боевую линию на 1/3, что, принимая во внимание слабый состав корпусов, крайне необходимо и, главное, выгодно. Линию предполагаемого отхода укрепляют усиленно. Наша гвардейская кавалерия имела блестящее дело под Петроковым, где ей пришлось удержать наступление целого корпуса, что и было выполнено. К сожалению, командир пехотных гренадер […] был тяжело ранен и привезен к нам в госпиталь. Сегодня, 22 ноября, положение его было безнадежное.

По поводу вакансии на должность командующего 2-й армией у нас имелось предположение, что туда [могут] назначить Алексеева, начальника штаба Южного фронта, а на место Алексеева [могут] назначить Данилова (черного). Все это подтверждает предположение, что хотят избавиться в Ставке верховного от Данилова. Уже давно на него была масса нареканий, и даже Ники об этом знает. Многое о нем я уже писал выше, но за последнее время подобные факты стали вновь повторяться, и, главное, он мешает всем операциям».

Андрей Владимирович продолжает педантично фиксировать все изменения, происходящие на фронте:

«24 ноября

Бой на фронте затих. Лишь в некоторых местах шла легкая артиллерийская перестрелка. Атак нигде не было. Отход левого фланга исполнен благополучно. Трудно пришлось лишь гвардейской кавалерии под Петроковым, но и то к концу вчерашнего дня немцы отошли. Разведывательное отделение очень жаловалось на беспорядки в г. Варшаве и приписывает это слабости военного губернатора генерала Турбина и предлагает заменить его Енгалычевым. Разговор был также о секвестрации Варшавского газового завода, находящегося всецело в руках немцев. В других городах отделы этого общества были секвестрованы. Вероятно, так и будет сделано.

26 ноября

За эти два дня замечено было по агентурным сведениям прибытие 4 немецкого корпуса. Итого на левом берегу Вислы в итоге 131/2 корпусов. Неприятель усилил атаки на нашем правом фланге, но безрезультатно. На левом за вчерашний день наша гвардейская кавалерия одержала успех, не допустив противника вперед, причем особенно отличилась наша 5-я батарея. Мы все ожидаем яростных атак неприятеля в центре и правом фланге, где обнаружено присутствие тяжелой артиллерии. Мы тоже подводим к Илову 120-пудовые орудия из Новогеоргиевска. Движение корпуса на Цеханов – Млаву приостановлено. В 10-й армии заметнее идет осадная война в траншеях и минами. Укомплектование идет, но очень медленно.

4 декабря

За истекшую неделю наши дела на левом берегу Вислы приняли очень нежелательный вид. Растянутость линии фронта 1-й, 2-й и 5-й армий, с изломанными фронтами, ставит задачу армиям очень трудную. Линия фронта идет от Вислы через Илов на юг восточнее Ловича, огибает Лович с запада, образуя здесь выдающийся полукруг. Далее линия тянется на юго-запад на Гловно-Згерж, поворачивает на юг, западнее Лодзи на Рзгов, Тушин. В итоге правый фланг верстах в 100 от Варшавы, а левый – в 200 с лишним. Неприятель сосредоточил главный удар на наш правый фланг 5-го и 6-го Сибирских корпусов, которые, понеся большие потери, немного подались назад. Не имея резервов под рукой, пришлось стянуть туда с левого фланга 1-й Сибирский корпус, но путь далекий, и в случаях дальнейшего осаживания этих корпусов левый фланг не в силах помочь. Ввиду этого было решено левый фланг оттянуть назад, начиная от Стрелкова, вытянуть фронт прямо на юг до Вольборжа. Этим мы, правда, отдавали неприятелю Лодзь, но сокращением фронта выигрывали в силе линии огня. Сокращение выразилось приблизительно в 30 % линии. Петроков оставался, таким образом, впереди нашего левого фланга на стыке Северного и Южного фронта. Для обеспечения прорыва туда был выслан гвардейский кавалерийский корпус Гилленшмидта, Новикова и др. Несмотря на более выгодную линию фронта, все же оказать содействие правому флангу мы были не в силах. 5-й и 6-й Сибирские корпуса в течение 10 дней выдерживали ожесточенные атаки, подались окончательно за р. Бзуру. Это поставило левый фланг в очень ненормальное положение, и пришлось отвести весь фронт за Бзуру и Равку. Тут подготовлена позиция, конечно еще не очень сильная, и надежда удержаться на ней долго сомнительна. Почему, спросит всякий? Ответ прост. Состав корпусов составляет лишь 1/4 нормального состава, а пополнение идет медленно. Кроме того, артиллерийских снарядов очень мало, что не позволяет вести интенсивный огонь. Конечно, как пополнение, так и люди и снаряды подойдут, но на это надо время, а потому весьма вероятно придется отойти еще назад, на укрепленный район Варшавы, где малый фронт позволит выводить в резерв части для пополнения и освежения и, когда все корпуса будут доведены до полного состава, перейти в общее наступление. Все это, конечно, весьма печально, но грустная необходимость заставляет укрыться под защиту крепостей. В результате мы затягиваем кампанию месяца на два, по крайней мере.

Наш крайний правый фланг 10-й армии Сиверса ведет осадную войну на Мазурских озерах, медленно подвигаясь вперед. Укрепленный район Млавы успешно прогнал немцев за пределы к Сольдау. Я лично склонен думать, что немцы, как это всегда они делают, отошли сами при виде превосходящих сил. Южный фронт тоже отошел назад на линию р. Пилицы. Вот и общий итог. К 1 декабря штаб фронта снова переехал в Седлец. Наш главнокомандующий очень устал там. Масса лиц его посещало, и отымало лишь непроизводительно время. В Седлеце очень спокойно. Варшава была смущена отъездом штаба, но, в общем, перенесла это спокойнее, нежели многие ожидали.

За вчерашний день на фронте было спокойно. Атаки немцев не было. Почему и отход на линию Бзура – Равка выполнен спокойно.

8 декабря

Войска благополучно отошли за Бзуру – Равку и стали укреплять свои позиции, усиливая их искусственными препятствиями. Неприятель все же около Сохачева форсировал переправы, но был отбит. По донесению разведывательного отделения, неприятель стал перегруппировать свои силы. Сперва была заметна группировка против нашего крайнего правого фланга, а теперь, агенты доносят, сосредоточение идет против центра, т. е. южнее Сохачева, примерно у слияния Бзуры и Равки. Попытки неприятеля нажать на наш левый фланг 5-й армии не удались. Также не удались атаки в стык между Северным и Южным фронтами, т. е. между 5-й и 4-й армиями. Сильный кавалерийский заслон, действовавший во фланг наступающим колоннам, успешно помог отражению натиска. На Млавском направлении неприятель отошел к Сольдау за пределы границы. На линии Мазурских островов, в общем, без перемен. Сиверс медленно ведет наступление чисто осадными работами.

Вчера вечером генерал-адъютант Рузский выехал на осмотр укрепленного района Варшавы.

10 декабря

За вчерашний день на Млавском направлении немцы снова повели наступление на Цеханов – Мехов со стороны Млавы. Расположенный там 1-й Туркестанский корпус под начальством генерала Шейдемана (бывшего командующего 2-й армией) начал отражать натиск, но, по мнению генерал-квартирмейстра Бонч-Бруевича, Шейдеман, проникнутый вечной паникой, не способен принять должные меры и с минуты на минуту можно ожидать весьма нежелательных результатов. У Млавы был выдающийся геройский поступок двух прапорщиков, которые ночью подползли к артиллерийскому биваку и, начав стрелять из винтовок, навели панику, причем одно орудие в полной запряжке двинулось по их направлению без ездовых, которые разбежались. Поймав лошадей, они сели верхом и привезли орудие в штаб корпуса. Орудие оказалось 41/2-дюймовой гаубицей.

На остальном фронте немцы вели отчаянные атаки, понесли огромные потери, но успеха не имели. И наши потери немалы. В одном из полков 5-го корпуса осталось лишь 4 офицера. Пленных взято мало. По донесению видно, что пленных не берут. Против 10-й армии в ночь к аванпостам явился немецкий офицер и сдался в плен.

По сообщениям пленных, укомплектование немецких частей идет из добровольцев. Это свидетельствует о том, что запасы людей исчерпаны и приходится взывать к добровольцам.

13 декабря

За эти дни существенных перемен на фронте не было. Немцы немного продвинулись вперед в исходящем углу фронта, у слияния р.р. Бзуры и Равки и мы отошли назад, выпрямив эту линию, что выгоднее в смысле сокращения фронта, и, кроме того, исходящий угол подвергал наш фронт фланговому огню. На левом фланге немцы не продвинулись, но и мы успеха не имели. В 10-й армии начался штурм Летцена. Результаты еще не известны».

14 декабря великий князь был вызван в Ставку, для «возложения поручения». 15-го числа Николай II принял у себя великих князей Андрея Владимировича и Николая Михайловича и поручил им объехать части действующей армии и благодарить корпуса за службу. Андрей Владимирович должен был посетить 1, 2 и 5-ю армии. Генерал Рузский от себя попросил великого князя подготовить отчёт о состоянии артиллерии. К концу месяца был представлен документ следующего содержания:

«Артиллерия: среднее состояние боевых припасов в корпусах 1, 2, 5-й армий и укрепленного района указаны в приложенной таблице (таблица эта была приложена к моему отчету), из которой видно, что легких орудий в бригадах и мортир в дивизионах осталось около 1/4 боевых припасов при нормальном соотношении между шрапнелями и гранатами.

В тяжелой артиллерии остаток колеблется от 1/5 до 1/6 нормального запаса, но соотношение между шрапнелями и бомбами нарушено. Бомб по норме должно быть 1/3, а налицо в 42-линейных пушках около 1/10, а в 6-дюймовых несколько лучше.

По данным некоторых корпусов можно определить в среднем суточный расход на одно орудие в 5 патронов для легких орудий. Эту норму следует признать за среднее максимальное. За первый период войны, т. е. до того дня, когда было указано на необходимость в соблюдении экономии в расходовании снарядов, артиллерийская стрельба велась очень интенсивно и весьма часто без определенной задачи. Благодаря этому подвижные запасы быстро истощались и пополнение из местных парков не поспевало за расходом. В данное время местные парки почти пусты. В настоящее время на весь фронт поступает 4 парка в месяц, что составит, считая на весь фронт, около 1800 3-дм орудий, в сутки на одно орудие 2,2 патрона. Можно допустить даже не 2,2, а 3 патрона, т. к. часть орудий находится в ремонте. Такое пополнение запасов, с соблюдением известной, разумной экономии, вполне обеспечивает легкую артиллерию. В наиболее тяжелом положении наши лучшие пушки, 42-линейные дальнобойные. По частным сведениям, заготовление фугасных бомб так [же] затруднено. Это очень тяжело отзывается на успехе нашего огня в борьбе с неприятельскими дальнобойными пушками. Легкая артиллерия бессильна с ними бороться.

Почти все инспектора артиллерии корпусов указывали на желательность увеличить количество пулеметов в дивизиях или по крайней мере довести их до нормы. За последнее время много пулеметов выведено из строя и не заменено новыми. Уменьшая силу артиллерийского огня при отражении атак, в силу вынужденной экономии в расходовании снарядов, следует восполнить этот недостаток усилением пулеметного огня.

Инспектор артиллерии 1-го армейского корпуса князь Масальский просил дать ему поршневые пушки, ежели они обеспечены достаточным количеством снарядов. При нынешней позиционной войне окопы сближены на очень короткие расстояния, и поршневые пушки вполне могли стрелять с успехом. Это дало бы возможность еще более экономить снаряды и накопить ко дню наступления полный боевой комплект.

Материальная часть во всех бригадах, вполне исправна. Снабжение с большим успехом справляется с этой задачей, заменяя новыми предметами испорченные и сломанные. В 2-м кавалерийском корпусе нарезы почти во всех пушках сорваны и еще не заменены новыми, о чем сообщено в снабжение.

Парковая бригада 79-й артиллерийской бригады была сдана в г. Двинск по распоряжению коменданта Новогеоргиевской крепости генерала Бобыря в августе месяце, и бригада возить свой боевой комплект полностью не может. Обывательские подводы, коими заменены зарядные ящики, цели не достигают. Та же участь постигла и 77-ю артиллерийскую бригаду.

Офицерский состав почти во всех пехотных полках не превышает 10–15 и лишь в редких случаях достигает в некоторых полках 25. Были полки с одним офицером. Этот вопрос сильно озабочивает всех корпусных командиров и командующих армиями. Без офицеров вести атаки почти невозможно. Даже сидение в окопах без офицеров пагубно действует на людей. Командир 1-го армейского корпуса рассказал случай, когда пришел из окопа унтер-офицер просить дать им в окоп офицера, [который] хотя бы «ни пущал» ходить, но чтобы сидел у них, а то, как он выразился: «Мы сбегим».

Командующий 1-й армией предлагал расформировать 67-ю и 76-ю пехотные дивизии, как проявившие недостаточную доблесть, и влить их в другие дивизии, чем увеличится состав офицеров. В крайнем случае, взять офицеров с этапов.

Командующий 2-й армией полагал бы лучше взять офицеров от кавалерии, где есть сверхкомплект.

Общее мнение: ежели будут выбиты из строя последние офицеры, то сколько бы ни присылали на укомплектование нижних чинов, полк сформировать невозможно.

Саперы работают, по отзывам всех корпусных командиров, свыше всякой похвалы. Впереди окопов устроены проволочные заграждения. Окопы доведены до полной профили и расположены в два ряда. Впереди ночные, а сзади денные. Для резервов сделаны убежища с печами. Сибиряки даже умудрились устроить бани под землей. Лопата, к которой раньше относились весьма небрежно, считая ее за лишний груз, теперь ценится солдатами, и каждый бережет свою лопату, как винтовку.

Санитарное состояние в войсках превосходное. Холера в 1-й армии локализируется, а во 2-й были лишь единичные случаи. Большим подспорьем для войск был бы нормальный отпуск дров. С наступлением холодов в окопах без костров обойтись нельзя. Приходится рубить лес, что вызывает, весьма естественно, много нареканий со стороны помещиков, но запретить рубку невозможно.

Общий восторг войск вызвал поезд-баня. Те корпуса, которые имели возможность им воспользоваться, прямо не нахвалятся. Всех вымыли, дали чистое новое белье. Верхнюю одежду пропустили через стерилизационные камеры. После чего всех напоили чаем.

Тыл во 2-й и 5-й армиях отлично устроен. Тыловые пути разработаны в деталях. Всюду выставлены указатели дорог, куда дорога идет. Ночью горят фонари. В этапных пунктах подробные указатели на всех углах, указывающие, где этапный комендант. Обозы двигаются действительно по своим путям и в большом порядке. Чистота всюду большая. Падали не видать. Бродячих солдат нет. Команды пополнения идут в порядке и строго по своим путям. Все селения охраняются караулами и патрулируются улицы и выходы.

В 1-й армии тыл не так хорош. Отсутствие на дорогах и перекрестках указателей ведет к блужданию команд. Я лично встретил заблудившуюся команду в тылу 2-го Кавказского корпуса, которая шла в 6-й Сибирский корпус. Какими судьбами команда так заблудилась, понять трудно было, но указать дальнейший маршрут было еще труднее за отсутствием указателей на дорогах. При этом наступала ночь, и команда вряд ли могла раньше утра дойти до 6-го Сибирского корпуса.

По всем дорогам валяются неубранные павшие лошади, которых грызут [собаки] и клюют вороны. Трупы некоторых лошадей на виду валяются довольно продолжительное время. В некоторых местах видел собак, разрывающих закопанные трупы лошадей. Внутренности после убоя скота валяются на полях.

Встречается масса бродячих отдельных солдат. Кавалерии было даже поручено делать облавы в лесах и болотах. За один день было переловлено свыше 600 человек. В некоторых селениях хотя и были патрули, но цели они не достигают. Обозы загромождают дороги, и проехать через эту гущу повозок иногда прямо невозможно».

Профессия военного юриста обуславливала широкий круг интересов великого князя в аспектах военного управления. Так, он беседовал с генералом Сиверсом о случаях сдачи в плен и санкциях за это:

«Сегодня при разборе бумаг между прочими было сообщение генерала Сиверса, командующего 10-й армией, что за последнее время наблюдалась массовая сдача в плен, даже целыми ротами в 84-й пехотной дивизии. В одном случае сдалось целых три роты. Генерал Сиверс, давая оценку этому печальному случаю, просит провести законодательным путем закон, по которому всякий пленный теряет право в будущем возвращаться на родину и фактом сдачи в плен считается выбывшим из русского подданства. Я возразил Орановскому, что такую меру юридически трудно обосновать. Можно карать за сдачу в плен, включительно до смертной казни, но огульно признавать всех попавших в плен выбывшими из русского подданства повлечет много несправедливостей, ибо не все же добровольно попадают в плен. Смешивать же всех вместе не есть решение задачи».

А в конце декабря великий князь подготовил императору доклад о недостатках организации награждения офицеров, который и представил Николаю II 29 декабря в Петрограде.

«29 декабря я являлся Его Величеству и между прочим доложил, что вопрос с офицерскими наградами так плохо поставлен, что до сих пор почти никто ничего не получил. Я предложил в виде проекта мысль учредить подвижные Георгиевские думы. Мысль эта понравилась Ники, и он поручил мне написать об этом князю Орлову, чтоб он этот проект разработал и доложил ему.

В этот же день я написал Орлову следующее письмо:

«Объехав по высочайшему повелению часть Северо-Западного фронта, я имел случай лично опросить всех командующих армиями, корпусных командиров и большинство начальников дивизий, командиров бригад и командиров полков и низших начальников о положении офицерских наград. Во всех без исключения частях награды офицерам очень запоздали и запаздывают. Причин к тому очень много. Главным образом запоздание в наградах произошло от частой перегруппировки частей войск, причем части переходили много раз не только из одного корпуса в другой, но из армии в армию и даже из одного фронта в другой. При этом вся переписка часто возвращается обратно в части, на что требуется очень много времени, принимая во внимание трудность в доставлении документов в части, находящиеся в бою.

Кроме того, созыв Думы Георгиевской при штабах армий на практике оказался очень трудным. Главный контингент Георгиевских кавалеров, число которых должно быть в Думе семь, находится в строю и отрывать их, без явного ущерба для боя, не всегда представляется возможным.

Созыв же Думы из числа лиц той же армии влияет очень часто на решение Думы, где младшим приходится судить старших, а старшие, при личных счетах, влияют на судьбу младших.

В итоге все вышеуказанные причины затянули дела о наградах до крайности. Есть случаи, что представление к награде осталось до сих пор без ответа с самого начала войны.

Этот вопрос сильно озабочивает всех начальников. Своевременность наград имеет большое нравственное значение. Подвиг должен быть награжден без замедления (ст. 19. Статута).

Большая потеря в офицерском составе – в пехоте до 80 % – свидетельствует уже о беспримерной их [отваге], а наград почти нет.

Я здесь говорю лишь о Георгиевских крестах и оружии, т. к. награждение остальными орденами передано теперь в руки главнокомандующих и командующих армиями и идет почти нормально.

Обсуждая вопрос, как ускорить дело о награждении офицеров Георгиевским крестом и оружием, возникла мысль о создании подвижных Дум с независимым от действующей армии составом, дабы, с одной стороны, ускорить дела о наградах, сосредоточение представления в руках лиц, не занятых в армии, и, кроме того, обеспечить решения Думы большим беспристрастием.

Количество подвижных Дум зависит от наличности в данное время свободных от дела Георгиевских кавалеров в Государевой свите и в армии вообще. Но было бы желательно иметь хоть по одной Думе на фронт. В состав каждой Думы следовало бы назначить хотя бы по одному генерал-адъютанту. Это придало бы Думе больший авторитет. В каждую Думу можно было бы назначить от 4 до 5 лиц, с тем, чтобы недостающее число Георгиевских кавалеров бралось бы на местах. Вызвать в Думу двух-трех лиц не представляется трудным.

Представления о наградах следовало бы направлять прямо из штабов корпусов в эти Думы, которые, не будучи заняты ничем другим, могут скорее и легче разбирать представления и в случае необходимости получать на местах дополнительные данные или поручать одному из членов Думы на месте расследовать упомянутые в представлении геройские поступки.

На днях я имел возможность лично доложить Его Величеству об изложенном выше проекте, и Его Величество поручил мне сообщить этот проект Вам для доклада Его Величеству вашего мнения по сему вопросу, каковую высочайшую волю, я спешу ныне исполнить».

Позже великий князь предложил ещё два проекта. Один из них предусматривал учредить специальное отличие на орденах и медалях, жалуемых за службу во время войны, но не на передовой (например медперсоналу и сотрудникам штабов)[126]. Другой – создание специальных судов по делам шпионажа и государственной измены. Великий князь считал, что полевые суды не могут справиться с подобного рода делами. За образец предполагалось взять подобный суд, существующий в Германии. В письмах матери великий князь жаловался на то, что ему не поручают серьёзного дела и он страдает от безделья, сидя в штабе[127]. Скорее всего, эти проекты великий князь составлял, чтобы занять себя и быть полезным.

В Петрограде великий князь находился до 13 января 1915 г., принимал участие в ряде совещаний и частных встречах с политическими деятелями. 13 числа Андрей Владимирович вернулся в Седлец и занялся подготовкой доклада Главнокомандующему об обеспечении артиллерии патронами. Тема снабжения войск снарядами уже тогда приобретала опасную остроту. Война показала, что нормы суточного расхода боеприпасов, предусмотренные планами мирного времени, оказались недостаточными, и сразу же возник дефицит. Затянувшиеся (по сравнению с довоенными планами) боевые действия начисто опустошили армейские склады, производство и закупка за границей не могли дать нужного числа снарядов, что, в свою очередь, разрушало систему снабжения, принятую до начала войны. Именно последней проблемой и занимался Андрей Владимирович, опираясь на материалы, полученные в ходе инспекторских поездок в 1914 г. В отчёты предлагались новые суточные нормы потребления боеприпасов орудиями, анализировался существующий дефицит снарядов в войсковых частях и предлагалась схема распределения поступающих с военных заводов орудийных парков между фронтами не в равном количестве, а пропорционально существующему недокомплекту. Главнокомандующий был заинтересован докладом и отправил Андрея Владимировича во 2-ю армию выяснить, как используются тяжёлые орудия. 15–16 января князь поочерёдно посетил штабы 2-й, 1-й армий и 6-го армейского корпуса, где присутствовал при стрельбе. В своём дневнике он отметил, что отношение к использованию тяжёлых орудий, раньше состоявших на вооружении крепостей, в полевых армиях совершенно разное. Так, во 2-й армии и 6-м армейском корпусе новые орудия проходили эксплуатацию успешно, будучи по достоинству оцененными командирами частей. В своём дневнике князь так описывал организацию артиллерии в 6-м армейском корпусе:

«Поставлены орудия на [Болимовском] шоссе в 3-х верстах от позиций, в специальных окопах, по две пушки в каждом окопе. Окопы отлично замаскированы деревьями, и в 20 шагах ничего не видать. В случае налета аэроплана орудия прикрываются елками. К сожалению, отсутствие хороших дорог не позволяет поставить пушки ближе в лесу и дать им более глубокий обстрел. Необходимо было бы проложить полевую железную дорогу, но материал не дают им. Пришлось ставить на шоссе, т. е. близко от шоссе, что, конечно, дает неприятелю возможность легче их найти по карте. И то уже шпионы подожгли домик близ батареи, когда орудия были установлены. К счастью, неприятель пристреливался, но не нашел их (пока)».

В то же время в штабе 1-й армии эти пушки считали слишком тяжелыми и неудобными для маневренных действий. По мнению великого князя, такое отношение объяснялось нежеланием командиров проявить гибкость ума и адаптироваться к меняющимся условиям, использую новые возможности.

В конце января – начале февраля князь попросил отпуск и отправился в Варшаву, чтобы встретиться с матерью.

5 февраля генерал Рузский поручил князю проинспектировать части 10-й армии и выяснить, в каком состоянии находятся корпуса, вышедшие из сражения под Сувалками. В это время войска фронта находились в тяжёлом положении: неприятель охватывал его правый фланг, была утрачена связь с тремя корпусами. 6 февраля Андрей Владимирович прибыл в Гродно и сразу включился в работу штаба. О последующих напряжённых днях, попытках деблокировать 20-й корпус и своих поездках князь подробно рассказывает в своём дневнике:

«6 февраля

В 5 ч. вечера я прибыл в Гродно в 10-ю армию. Положение, которое я застал, было немного лучше, но все же тяжелое. О 20-м корпусе до сих пор сведений нет. Вероятно, он весь погиб. 3-й Сибирский и 26-й выбрались, хотя и с большими потерями, но вышли. В каком они составе, никто не знает. Все еще прибывают отдельные части, и, может быть, соберется еще кое-что. По словам командующего 10-й армии генерала Сиверса, причиной всей катастрофы было спешное отступление, чтобы не сказать бегство, корпуса Епанчина 3-й армии, правда, состоящего наполовину из второочередных дивизий. Но этим он обнажил правый фланг 20-го корпуса, и неприятель повернул на юг, сбивая все пути отступления. 20-й корпус был, таким образом, отрезан и, как предполагают, окружен. Была слышна канонада; пленные говорили о бое в лесу, и все это заставляет предполагать, что корпус с честью погиб.

Настроение в штабе очень тяжелое. Начальник штаба Будберг заболел и увезен в Москву. Епанчина верховный главнокомандующий велел отчислить, и каждый теперь боится за свою шкуру, что и понятно.

Много говорил Сиверс про наши второочередные дивизии. Конечно, они плохи. Плохи, как по составу, плохи и по духу. Стойкости ровно никакой. При малейшем натиске бегут или отходят. С такими войсками трудно воевать. Трудно поручать им задачи и трудно рассчитывать, что они исполнят свой долг. Теперь прибыл в Гродно новый 15-й корпус. Собран из новобранцев. Ну что это за корпус. Ни спайки, ни дисциплины, ни традиций, ничего нет. Поставили его в крепость, дабы за верхами он обстрелялся.

К вечеру новых сведений не поступало. Неприятель, по-видимому, выдохся и отдыхает. Второй день огонь замер на фронте, и у Плеве ничего не слышно. Теперь весь вопрос, куда направит неприятель свой удар. Будет ли он напирать на Гродно или, как писал вчера, на Ломжу – или Млаву. Ежели он двигается еще на юг, Гродно может быть отрезано. Правда, к Соколке подошел уже 2-й армейский корпус, но все же этих сил мало в сравнении с тем, что теперь против 10-й армии, а именно 6 или 7 корпусов. Сиверса я нашел в сравнительно спокойном состоянии, но очень усталым. Конечно, многое он скрывает, и лишь изредка прорывается фраза: «Это катастрофа, позор для нас» и т. д. И он прав. Но теперь надо о другом думать, и он думает.

7 февраля

В 11 ч. утра я выехал с генералом Сирелиусом из Гродно на Домбров в трех автомобилях с конвоем. По дороге встречали массу бродячих людей разных частей. Много было [из] 115-го Вяземского полка 29-й дивизии. Один фельдфебель, который нас спросил, где 29-я дивизия. Эта дивизия 20-го корпуса, которая вся погибла. Конечно, мы ничего ему не сказали. Он был очень удручен, уже 5-й день от Августова все ищет свой полк. Никто ему ничего сказать не мог, и он нам прямо заявил, что позор ему не найти свой полк. Бедный не знал, что полк погиб.

В Домброве мы нашли штаб 64-й дивизии. Начальник дивизии генерал Жданко бодрый, в отличном настроении. Просил лишь дать отдохнуть дивизии, и затем все снова готовы идти в бой.

Штаб 84-й дивизии мы не нашли. Здесь в Домброве было 3 полка под общим начальством командира 335-го Анапского полка полковника Пороховщикова. Но где начальник дивизии, он не знал и связь с ним потерял уже 3 или 4 февраля. Пока генерал Жданко взял дивизию под свое покровительство. Продовольствием обеспечены и одеты сравнительно хорошо, сапоги лишь истрепались.

Далее поехали в деревню Яловка в штаб 3-го Сибирского корпуса генерала от артиллерии Радкевича. Мы его нашли в крайне возбужденном настроении. Он получил запрос из штаба фронта, почему покинул свой корпус. Его ответ был очень резок, но категоричен. Он пишет, что был там, где долг службы ему предписывал быть, ни разу связи не терял с корпусом и не бежал. Настроение его было тоже превосходное, что касалось его дивизий и их боеспособности. Потери серьезны, но дух бодр. Люди всюду очень переутомились в 9-дневном беспрерывном бою. Падали от усталости и засыпали даже в воде. Продовольствия достаточно. 3-й Сибирский корпус отступал благополучнее всех других. Он выдержал от первого дня боя тысяч 25, целый ряд яростных атак, уложил целую груду неприятеля и вышел с честью из тяжелого положения.

Он рассказал нам курьезный инцидент с одной телеграммой. Дело было так.

Начальник артиллерии Осовецкой крепости генерал Бржозовский получает следующую телеграмму:

«Генералу Бржозовскому. Пошлите самым спешным образом несколько хороших разъездов по дороге к Штабину с приказанием найти где-либо около Штабина генерала Трофимова или кого-либо из начальников и передать ему, что войскам, отошедшим от Августово, отходить им на Осовец или на Соколку. № 1264.

Генерал Будберг».

(Генерал Будберг начальник штаба 10-й армии.)

В тот же день 4 февраля в 3 ч. 25 м. дня генерал Трофимов эту телеграмму получил и донес об этом в штаб корпуса около 9 ч. вечера, и командир корпуса ему ответил, что такой телеграммы быть не могло, приказание это не исполнять и продолжать держаться и не отходить.

5 февраля об этой телеграмме был запрошен штаб армии, который ответил, что такой телеграммы не отправляли. Так и не выяснено, кто ее послал. Вечером в штабе я проверил историю этой телеграммы, и оказалось, что действительно она была послана начальником штаба бароном Будбергом, но без ведома командующего армией. Он уже проявлял признаки ненормальности, но никто не мог предполагать, что это дойдет до таких печальных размеров. После этого его заперли в комнату и приставили жандарма за ним следить в боязни, что он пойдет к телефону или телеграфному аппарату и начнет давать безрассудные приказания. Сиверс был в отчаянии от этого факта.

7 февраля. Вечер

В 10 ч. я поехал в штаб армии. Было получено от разведчика известие, что 20-й корпус окопался недалеко от Гродно и просит помощи. Известие принес доброволец, уже награжденный Георгиевским крестом и раненый. Он уверял, что прибыл прямо от командира корпуса генерала Булгакова. Сиверс долго думал, что делать. Как бы ни было мало шансов, что 20-й корпус еще существует. Его долг велит идти ему на помощь во что бы то ни стало. Ежели известие неверно, ежели доброволец ошибся или подкуплен, что тогда? Все усилия ни к чему. Но мысль, что может быть рядом, в неравной борьбе еще живет 20-й корпус и ждет помощи, и выбивается из сил, заставила всех в один голос решиться на трудный шаг, перейти в наступление с истомленными войсками – но все же идти на выручку товарища. К 10 ч. вечера был собран военный совет. Идея идти на выручку 20-го корпуса всех захватила, 64 дивизии.

8 февраля

В 11 ч. утра я выехал с генералом Сирелиусом в штаб 26-го корпуса в деревню Кустинцы. Часть ехали на моторе, но потом застряли в снегу, и пришлось ехать в телегах под проливным дождем.

В деревне Кустинцы ничего не нашли, и пришлось обратно до моторов [идти] верст 5–6. Все время шел дождь. Грязь ужасная. Издали доносился орудийный гул с крепостных верхов. К 4 ч. мы были обратно в штабе. Еле-еле пробрались по городу. До того все было загромождено обозами и повозками. Беспорядок ужасный. В штабе я узнал, что действительно 20-й корпус жив и два полка 115-й и 116-й пробились у Пашковского моста на Бобре в направлении на Домброво и даже ведут пленных с собой.

Через полчаса, что я был в штабе, генерал Российский из Красностока доносит, что к нему прискакали от генерала Булгакова казаки с известием, что корпус 20-й у деревень Богатыри и Волкуши просит помощи. Генерал Булгаков не ручается, что люди положат оружие. Это известие еще более всех подбодрило. Значит, корпус близко от наших передовых линий, до него всего 6 верст. Он слышит наш огонь, слышит приближение выручки. Надо напрячь последние усилия и выручить его. Сиверс продиктовал немедленно приказания вести наступление энергично и без остановки. Указал, что 20-й корпус близок, близок и час его выручки. Зазвонил телефон, стали писать приказания. У всех на глазах слезы. Спасут или нет.

Уже и два вышедших полка ведут с собой свыше 1000 пленных и неприятельское знамя. Это они окруженные, которых считали погибшими, они ведут сами пленных. Прямо не верится всему, что слышишь. Мы переживаем историческую минуту: дай Бог спасти их. Близко, близко. Волнение в штабе большое. Все ждут с минуты на минуту известий. Вычисляют на карте оставшееся расстояние.

8 февраля. 8 ч. вечера.

В штабе полное уныние. Казаки донесли, что 20-й корпус расстреляв все патроны, закопал орудия и знамена и сдался в плен. Ввиду этого Сиверс приказал приостановить наступление и отвести войска назад за форты. Мы были все ужасно удручены. Но Сиверс был прав, что тратить последние усилия было бы бесполезно, раз корпус уже не существует, тем более что они могут потом отрезать все пути сообщения, и его главная задача их охранять не будет исполнена.

Сели мы ужинать грустные. После ужина Сиверс продолжал отдавать приказания об отступлении.

Около 10 ч. вечера в штаб прибыл поручик 113-го Старорусского полка, останки которого пробились к нам. По его словам, 20 корпус весь стоит в Бартнянах. Все время вел бой, взял в плен 1500 немцев, 11 орудий и все еще отбивается. Его полк и 114-й Новоторжский выступили вчера в 11 ч. вечера и по болотам шли западнее Пинска и вышли к нам сегодня утром, не потеряв ни одного человека, никого не встретив, и лишь полевой караул их обстрелял, но и скрылся сейчас же. По дороге захватили орудие, перекололи всю прислугу. Сиверс снова воспрянул духом и стал диктовать приказание о наступлении и пошел переговорить об этом с генералом Флугом. Возвращается и говорит нам всем, что пленные, взятые Флугом, говорят, что 20-й корпус сегодня сдался, а потому и нечего думать о наступлении. Тогда поручик заявил, что они тоже взяли пленных, которые им говорили, что Гродно занят. Этим все воспользовались и стали снова напирать на Сиверса, что нельзя бросать 20-й корпус, он еще жив и ждет помощи. Даже поручик подтвердил, что они все время ждали помощи из крепости, слышали выстрелы. Сиверс опять ушел.

Мы стали обсуждать положение. Ежели два полка, 113-й и 114-й, пробрались, то по всей вероятности, и остальные попытаются прорваться. Тем более что сегодняшнее наступление должно было отвлечь их внимание и тем ослабить их наблюдение за 20-м корпусом. Конечно, 20-й корпус услышит канонаду и попытается выйти к Гродно. Надо сделать последнюю попытку. Это будет непростительно и грешно бросать начатое дело. Штаб кипел. Бедного поручика забрасывали вопросами о настроении, хотели ли сдаваться и т. д. Ничего подобного. У всех была надежда пробиться. Боялись за знамена и хотели их закопать, но это не сделали, и эти два полка прибыли со знаменами и всеми пулеметами. В 113-м полку свыше 1000, а в 114-ом около 500 человек. В 121/2 ч. я уехал из штаба. Устал спорить. Дай Бог, чтобы все же завтра пошли бы на выручку 20-му корпусу.

9 февраля

В 11 ч. я в штабе. Были оба командира полков 113-го и 114-го, прорвавшиеся из 20-го корпуса. Они подтвердили, что мальчик, прибывший 7 февраля вечером, был действительно послан из штаба 20-го корпуса предупредить, что корпус жив и просит помощи. Оба полка 113-й и 114-й были авангардом 20-го корпуса, который следовал за ними, но вероятно в лесу потерял связь. Артиллерия уже вышла к Липску и, вероятно, там и весь корпус. Это известие окончательно убило Сиверса. Так близко – и вся атака приостановлена. Около 12 ч. с форта № 3 донесли, что со стороны Липска доносятся орудийные выстрелы. Значит, жив 20-й корпус, дерется. Надо идти ему на помощь, на выручку. Сиверс решил завтра же перейти в наступление.

Когда я с ним прощался, он мне сказал: «Каюсь, я поддался впечатлению о движении корпуса на Гожу, и эта угроза правому флангу генерала Флуга, которая могла отбросить все корпуса на Бобр, повлияла на меня. Не следовало бросать наступления. Я виноват».

Да, Сиверс очень виноват. Все ему это говорили. С пеной у рта ему доказывали, что надо продолжать наступление, что сведения о неприятеле преувеличены, что неприятель истомлен, понес массу потерь, надо его докончить, но Сиверс боялся. Он боялся потерять последние корпуса и тем обнажить правый фланг всего фронта. Он ни на что не мог решиться. Но сегодня были получены две телеграммы из штаба фронта. Первая от Бонч-Бруевича. Он резко критикует полковника Шокорова за вчерашнюю сводку, в которой вся операция описана без указания времени, без указаний общей цели и причин общего отступления. Не Шокоров был виною. Писал молодой подполковник, который при мне же вчера составлял сводку. Он мне еще сегодня говорил, что писал нарочно так, и Сиверс даже сказал ему: «Да вы меня губите этим!» и велел исправить все это. Подполковник заметил ему, что иначе было трудно писать. Все описано так, как было. Вторая телеграмма была от генерала Рузского в очень строгих и сильных выражениях. Он ему указывает, что отступление, как сказано в сводке, было вызвано непроверенными сведениями о противнике, а на участке генерала Баева отходом одного лишь полка. Что это недопустимо, тем более что 20-й корпус еще жив, и предписывает перейти в энергичное наступление, во что бы то ни стало.

Это был удар молота. Сиверс так и сел.

Весь штаб обрадовался. У всех теплилась надежда, что корпус жив, и вчерашнее приостановление атаки так всех удручало, что мы прямо замерли. Мы верили. Один Сиверс хватался за каждое известие о гибели 20-го корпуса как оправдание приостановки атаки. Но никто его не поддерживал. Все были против него. Теперь, получив предписание главнокомандующего произвести энергичное наступление, все воспрянули. Но, конечно, время потеряно. Сегодня я уезжаю в Седлец. Завтра наступление. Чем все это кончится?»[128]

10 февраля великий князь вернулся в Седлец. В Ставке Верховного Главнокомандующего собирались назначить разбирательство деятельности генерала Сиверса. Генерал Рузский и Андрей Владимирович, признавая ошибки Сиверса, считали что не стоит выгонять генерала из армии с позором после 43 лет службы и доводить дело до процесса. Рузский отправил великого князя в Ставку в Барановичи, чтобы он, будучи свидетелем работы генерала Сиверса, мог повлиять на решение Верховного Главнокомандующего. Главным аргументом против начала процесса был неудачный опыт суда над генералом Ренненкампфом. Великий князь подчёркивал, что такие процессы вредят имиджу армии, подрывая авторитет Верховного командования и подавляют инициативу генералов. В результате, Андрею Владимировичу удалось убедить Ставку передать то дело в ведение генерала Рузского, и 12 февраля князь возвратился в Барановичи, где и находился до середины марта. 16 марта Андрей Владимирович прибыл в Царское Село для исполнения своих обязанностей как члена Свиты. В то время решался вопрос о снятии с должности командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского, чьё здоровье пошатнулось от непрерывной напряжённой работы в штабе. Андрей Владимирович рекомендовал императору кандидатуру Сухомлинова, однако Рузского сменил генерал Алексеев. 1 апреля Андрей Владимирович вернулся на фронт, уже в распоряжение нового командующего фронтом.

20 апреля Андрей Владимирович получил от командира гвардейского корпуса генерал-адъютанта Безобразова следующую телеграмму:

«Прошу ваше императорское высочество не отказать сообщить о согласии принять вами должность командира лейб-гвардии конной артиллерии».

Так как решение всех вопросов, связанных с назначениями лиц императорской фамилии на военные должности, взял на себя великий князь Николай Николаевич, князь Андрей в первую очередь отправил ему телеграмму:

«Генерал-адъютант Безобразов запросил меня, согласен ли я принять должность командира лейб-гвардии конной артиллерии. Почитал бы себя счастливым стать во главе своей родной части, ежели с твоей стороны последует на это согласие. А.».

В своём дневнике великий князь подробно описывает обстоятельства своего назначения:

«Еще осенью 1913 г., когда я был в St. Moritz’e, мама мне писала, что дядя Николаша был у нее, и спрашивал ее мнения относительно моего назначения на эту должность. Я тогда же ответил мама, что ничего не могу ей ответить, т. к. считаю, что эти вопросы должны решаться непосредственно между мною и дядей Николашей, который мог бы мне об этом сам написать. Ответ мама был написан в обиженном тоне, на что я, конечно, поспешил утешить ее, что и в мыслях не имел ее обижать, но что вопросы служебного характера должны следовать своим порядком, а частные переговоры не должны иметь тут места. Весной 1914 г. еще в St. Moritz’e я попросил меня уволить от командования батареей по расстроенному здоровью. Через месяц от командира лейб-гвардии конной артиллерии Н.А. Орановского я получил письмо, в котором он мне сообщает, что скоро получает новое назначение, и спрашивает меня, желаю ли я быть назначенным на его место. Я ему ответил, почти как и мама, что по данному вопросу я отвечать не могу, т. к. мне никто официально эту должность не предлагал. Затем снова получил от мама запрос по тому же делу, и мне пришлось в этот раз ответить отказом. Я не считаю себя вправе, только что отказавшись от командования батареей по расстроенному здоровью, принимать высшую должность. На этом временно вопрос и кончился.

За два дня до мобилизации я был в имении «Беззаботное» у дяди Николаши по делу мама, в предвидении мобилизации, и заявил ему, что в случае войны я готов снова вернуться в строй. Затем уже во время войны я неоднократно видел дядю Николашу, и лишь один раз он меня спросил, как мое здоровье. Я в то время страдал головокружением, о чем чистосердечно и сознался ему. После этого от Бориса я узнал, что он понял меня в том смысле, что я не желаю этого назначения.

В январе этого года в Петрограде я был у Сергея Михайловича, который спросил меня, желаю ли я быть назначенным командиром лейб-гвардии конной артиллерии. Я ему сказал, что если предложат, то не откажусь. Он об этом телеграфировал в Ставку, но какой получился ответ, я не знаю. Слышал, что как будто верховный ему ответил, что сам знает, когда меня назначать, или что-то в этом роде. Теперь, на днях, в Варшаве Безобразов меня тоже об этом спросил. Я ему то же самое ответил, что отказываться не буду, ежели предложат. В воскресенье он должен был быть в Ставке, и результатом его разговора с верховным и была присланная мне телеграмма».

Лишь 11 мая, Андрей Владимирович получил от Сухомлинова телеграмму о том, что 7 мая высочайшим приказом он был назначен командующим лейб-гвардии конной артиллерией с оставлением в звании флигель-адъютанта. Так как части гвардейской артиллерии не составляли единого целого, а были распределены между разными подразделениями на всём театре военных действий, было решено, что Андрей Владимирович временно останется в штабе Северо-Западного фронта, где и сформирует штаты своего управления.

Первые месяцы в новой должности Андрей Владимирович провёл, знакомясь с текущими делами артиллеристов и инспектируя батареи, рассредоточенные по фронту. Гвардейская конная артиллерия состояла из 6 батарей, приданных разным армейским частям. В боевом отношении артиллеристы подчинялись командирам подразделений, артиллерийскую поддержку которых они обеспечивали. Таким образом, в компетенции Андрея Владимировича находились преимущественно вопросы снабжения, организации, обучения пополнения, награждения и производства в чины. На этой должности великому князю удалось претворить в жизнь два важных начинания. Во-первых, Андрей Владимирович настоял на формировании запасной батареи для своего подразделения. Формирование запасной батареи позволило отчасти ослабить недостаток кадров, вызванный большими потерями в ходе войны. До её учреждения пополнения в гвардейскую конную артиллерию шли непосредственно из армии. Такие пополнения не всегда могли соответствовать элитному характеру лейб-гвардии по своим служебным и моральным качествам. Теперь же пополнения сначала проходили через запасную батарею, в которой их «подтягивали», и лишь потом отправлялись на фронт[129]. Во-вторых, в 1916 г. батареи были сведены в три дивизиона двухбатарейного состава, а в декабре 1916 г. было решено сформировать 4-й дивизион (т. е. ещё три батареи – 7-ю, 8-ю, 9-ю), вооружённый тяжёлыми орудиями. Сведение батарей в дивизионы повышало огневую мощь подразделений, а формирование новых батарей должно было увеличить силы конной артиллерии на треть[130]. Командующий также принимал различные меры для того, чтобы значительные пополнения органично вливались в ряды конных артиллеристов и ощущали свою принадлежность к корпорации. Например в канун праздника конноартиллеристов Андрей Владимирович учредил нагрудный знак Лейб-гвардии Конной Артиллерии.

Боевой путь гвардейской артиллерии в годы Первой мировой войны воссоздал К. Киселёв, в своём «Историческом очерке», опубликованном в эмиграции[131]. Документы, послужившие материалом для этого очерка, были собраны великим князем Андреем Владимировичем в годы изгнания. Согласно очерку, батареи в годы войны участвовали в следующих боях:

1-я Его Величества батарея

1914: Выступление в поход в августе; выгрузка на станции Пильвишки, войдя в состав 1-й Гв. кавалерийской дивизии; в августе занятие Пилькален в Восточной Пруссии; бои под Ширвиндтом, Веркопюнен и Каушеном, где захват двух германских орудий в районе эскадроном Конного полка; к концу года бои под Петроковом и на р. Пилице.

1915: В феврале – марте – апреле действия у Олиты на Немане, у Людвинова и Кальварии; в конце мая бои на фронте Куркли – Коварск – Оникшта и оборона линии р. Свянты, затем бои у Лелюнов, Уцяны и Довголи; продолжение отступления до линии озёр к югу от Двинска и бои у Опсы, Видзе, Постава и Боровой (действуя повзводно в отрядах); последняя позиция батареи на перешейке между озерами Дрисвята и Скирно.

1916: Отдых в дер. Ясли на р. Зап. Двине; в феврале перевод батареи в Проскуров и стоянка там до весны; в апреле – стоянка в районе Режицы на противоаэропланных позициях; в мае переброска походным порядком к Молодечно; переброска всей гвардии, образовавшей Особую Армию, к Луцку и расположение на р. Стоход для форсирования ее; начало позиционной войны, продлившейся до середины 1917 г.

2-я Е.И.В. Генерала-Фельдцейхмейстера Вел. Кн. Михаила Николаевича батарея

1914: В июле выступление в поход при 2-й Гв. кавалерийской дивизии; бои в Вост. Пруссии и в Литве; бои под Пилькален, Ширвиндтом, Каушеном, Таппау, Дренгфуртсм, Фюрстенау, Гольдап, Кассубинен; с сентября по ноябрь под Владиславовом, Гута, Велиполем, Рокшицей и на р. Пилице.

1915: В марте – мае бои в районе Сувалки, Мариамполь и Густадзе-Повомоне; в июле – августе у Ульвовека и Джары-Заболотцы и в районе р. Буга у дер. Салтыс, Корытницы и Ужежели; в сентябре у Речки, Вулька-Лисовской, Логишина и Гортоля; в октябре действия у Огинского канала.

1916: В апреле стоянка в районе Режицы со всеми другими батареями, на Северном фронте, далее переброска на р. Стоход в район Луцка; начало позиционной войны.

3-я Е.И.В. Вел. Кн. Георгия Михайловича батарея

1914: Выступление в поход при Отдельной Гвардейской кавалерийской бригаде; кроме легких стычек бои в Люблинской губ. у Красника, Ополя, Янова; переправа через Сан и вступление в пределы Австрии; бои у Климонтова и Опатова; пребывание в районе Ивангорода, Радома, Кельц и Кракова.

1915: Движение походным порядком в Галицию, в район Самбора и к Перемышлю; в марте дальнейшее продвижение на крайний левый фланг расположения, к Румынской границе; в апреле переход через Днестр и поддержка с открытой позиции конной атаки Гродненских гусар и 1-го и 2-го Заамурских конных полков у Городенки; участие в боях у Коломыи на Пруте, у Залещиков на Днестре, и на Серете; зимой стоянка в районе Бучача.

1916: Весной, погрузившись в Проскурове, прибытие на Северный фронт в район Режицы, где произошло соединение всех шести батарей Л.-Гв. Конной Артиллерии; возвращение батареи на Юго-Западный фронт, в район Луцка, и начало позиционной войны на Стоходе, продлившейся до конца.

4-я Е.И.В. Наследника Цесаревича и Вел. Кн. Алексея Николаевича батарея

1914: Выступление в поход в августе; выгрузка на границе Восточной Пруссии в составе 1-й Гв. кавалерийской дивизии и переход государственной границы; участие в первом наступлении армии ген. Ренненкампфа; бомбардировка с Цеппелина; бой под Каушеном; продолжение наступления до фортов Кёнигсберга; при начавшемся отходе армии движение ее штаба прикрывалось 4-й батареей; при втором наступлении в Восточную Пруссию в том же году батарея неоднократно удачно действовала против германской артиллерии, и один ее взвод принял участие в рейде Иркутских гусар на г. Вилунен; 4-я батарея чаще других выделялась из состава своей дивизии, получая специальные задачи, и в боях работала часто повзводно, как, например, под Грабицей.

1915: В районе Свенцяны батарея была придана отряду ген. Крымова, получавшему особо ответственные задачи; в том же году одному из взводов батареи, приданному двум эскадронам Конного полка, – единственный раз за всю войну, – пришлось стрелять картечью; на участке реки Дубиссы, притоке Немана, батарея участвовала в действиях Александрийских гусар.

1916: В течение этого года роль кавалерии сводилась зачастую к сидению в окопах на пассивных участках фронта; летом, после Брусиловского прорыва германского фронта, было решено развивать его при помощи гвардии, переброшенной на этот сектор; назначено было направление на Ковель, форсируя р. Стоход; Гвардейская пехота, потерявшая в этих боях до 60 % своего состава, была сменена гвардейской кавалерией, и 4-я батарея заняла позицию около Рай-Места, продолжая вести боевую деятельность.

5-я Е.И.В. Вел. Кн. Михаила Александровича батарея

1914: Выступление в поход при 2-й Гв. кавалерийской дивизии; участие в тяжелых боях в Вост. Пруссии и в Литве; в августе под Ширвиндтом, Пилькален, Каушен, Тапиау, Бартен, Гольдап, Кассубинен; с сентября по ноябрь под Владиславовым, Гута, Велиполем; конец года сражения в Польше: сначала под Петроковом и у Рокшицы, потом в районе р. Пилицы.

1915: В марте операции в районе Сувалки-Мариамполь; в мае под Козлово-Рудской пуще, западнее Ковно; в июле и августе у Джары-Заболотцы и в районе р. Буга у дер. Солтыс и Корытнице и у Уж ежели; сражение под Брест-Литовском и Кобрином; в сентябре у Речки, Вулька-Лисовской, Логишина и Гортоли; с октября действия у Огинского канала.

1916: В апреле в районе Режицы на Северном фронте; переброска в направление Луцка, на р. Стоход, принимая участие в различных сражениях этой позиционной войны.

6-я Л.-Гв. Донская Казачья Его Величества батарея

1914: Выступление в поход при Гв. Казачьей Бригаде; короткое пребывание на охране Балтийского Залива; переброска к Варшаве; стычки в районе Ново-Радомска; бои под Ловичем, Бржезинами и Иловом и в районе Лодзи и Варшавы; отход в район Ново-Минска.

1915: В конце января движение походным порядком к Ломже; столкновение у Корытка; в феврале бой у р. Бобра; в апреле противовоздушная оборона в Черноцыне; в июне – сентябре операции под Вильно-Свенцяны, бои у Ганска, Ужежели, Кришени, Нугары, Буды и Солы.

1916: Весной сосредоточение в районе Волочиска; противовоздушная оборона; переброска в район Режицы; стоянка в резерве; в середине лета переброска на Стоход; у д. Наморе первая газовая атака противника; начало позиционного периода войны.

В начале 1917 г. Андрей Владимирович получил отпуск и уехал в Кисловодск. Современники интерпретировали отъезд великого князя как ещё одно проявление воли Николя II к удалению оппозиционно настроенных великих князей из столицы. Революция застала Андрея Владимировича на Кавказе. Некоторое время он проживал на территории, занятой Добровольческой армией, затем эмигрировал во Францию. Вступил в брак со своей гражданской женой балериной М. Кшесинской, активно участвовал в политической жизни русского зарубежья до самой смерти в 1956 г.

### Великий Князь Михаил Александрович (1878–1918)

Михаил Александрович был третьим, младшим сыном императора Александра III и родным братом Николая II. После смерти старшего брата Георгия в 1899 г., Михаил Александрович был наследником престола до 1904 г., когда на свет появился сын Николая II цесаревич Алексей. Великий князь посвятил себя военной карьере и все династические обязанности считал обременительными. Многие современники характеризовали его как простого, открытого и доброго человека. Великий князь Константин Константинович, вскоре после рождения цесаревича, отметил в своём дневнике:

«В пять часов мы с женой поехали навестить вдовствующую императрицу и пили у неё чай. Был и отставной наследник Миша; он сияет от счастья, что больше не наследник».

Однако Манифестом от 14 августа 1904 г. император по сложившейся традиции определил «Правителя Государства» (регента) на случай своей кончины до совершеннолетия наследника – Михаила Александровича[132].

Великий князь получил домашнее образование и поступил на военную службу в 1897 г. Слушал курс в Михайловском артиллерийском училище. С 1902 г. в чине поручика командовал ротой Его Величества лейб-гвардии Преображенского полка. Затем, с 1904 по 1906 г. занимал должность старшего офицера эскадрона лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка, получив в 1904 г. чин штабс-капитана. С 1904 по 1909 г., когда он дослужился до чина полковника, был командующим того же эскадрона. С 1909 по 1911 г. командовал 17-м гусарским Черниговским полком, а в 1912-м был назначен командующим Кавалергардским полком. В 1912 г. великий князь женился морганатическим браком на дважды разведённой Н.С. Вульферт (урождённой Шереметьевской, по первому браку Мамонтовой), чей муж, поручик В.В. Вульферт, был подчинённым великого князя в Кирасирском полку. Брак был заключён тайно, в сербской православной церкви Св. Саввы в Вене. Причём великий князь находился под надзором российских агентов тайной полиции, обязанных помешать женитьбе, однако не справившихся со своим поручением. Эта «скандальная» свадьба вызвала гнев императора. Зная, что болезнь наследника (лейкемия) неизлечима и в любой момент может привести к смерти, Николай II понимал важность личности Михаила Александровича (3-го в очереди на престол) для России и считал, что брат, как и положено великому князю, должен жениться на равной себе представительнице царствующей династии. Михаил Александрович нарушил царский запрет и был жестоко наказан – уволен со всех должностей. Ему запрещалось возвращаться в Россию, а всё его имущество бралось под опеку. Также он больше не являлся возможным регентом. Весьма скромные средства, на которые великий князь содержал себя, жену и родившегося в 1910 г. сына Георгия, высылались Николаем II. Обосновался великий князь в Англии[133].

Однако с началом войны князь стал искать возможности вернуться на Родину. Вскоре от императора была получена телеграмма, разрешавшая возвращение. 11 августа он приехал в Царское Село, проделав путь из Англии через Норвегию и Швецию. Предстояло наладить отношения с Николаем II и его двором, что оказалось непростой задачей, пожалуй так и не выполненной до конца. Большую роль здесь играла императрица Александра Фёдоровна, резко выступавшая против морганатической жены Михаила – Натальи Сергеевны Брасовой (фамилию Брасова она получила по названию одного из имений Михаила). Сама Наталья Сергеевна тоже отличалась жёстким властным характером и не собиралась идти на покаяние к императрице. Более того, вокруг неё скоро образовался кружок приближённых, преимущественно из либерально настроенных деятелей, который даже в шутку окрестили «морганатическим двором». Нерешённость конфликта ещё долго портила отношения между Николаем II и Михаилом Александровичем. Особенно заметно то было в первые месяцы возвращения великого князя на Родину. Он рассчитывал вскоре отправиться в армию на фронт, прося императора в соответствии с его чином поручить ему командовать каким-нибудь полком. Однако вместо этого Николай II велел ему оставаться в Петрограде[134]. Благодаря участию наместника императора на Кавказе генерал-адъютанта графа И.И. Воронцова-Дашкова, вынужденное бездействие продлилось недолго. Л.Н. Воронцова-Дашкова оставила воспоминания о том, как состоялось назначение великого князя. По её словам, у графа Воронцова-Дашкова, одного из высших сановников Империи, бывшего «на короткой ноге» со всей императорской фамилией, возникла идея сформировать из всех кавказских народностей кавалерийскую дивизию[135]. Во главе этого подразделения граф предлагал поставить великого князя Михаила, которого он очень любил и знал с детства. Император ответил на соответствующую телеграмму утвердительно[136].

23 августа 1914 г. Михаил Александрович был произведён в генерал-майоры с зачислением в Свиту императора. В этот же день он получил назначение командующим Кавказской туземной конной дивизией, которую предполагалось использовать на Юго-Западном фронте против австрийцев.

Стоит подробнее остановиться на подразделении, которым предстояло командовать великому князю. Кавказская туземная конная дивизия (более известная как Дикая дивизия) стала уникальным явлением в российской императорской армии. Личный состав дивизии был набран из добровольцев-мусульман, проживавших в Кавказском наместничестве. В Российской империи мусульмане Кавказа не подлежали обязательному призыву в армию, соответствующее распоряжение издал ещё Александр II в конце Кавказской войны. Но среди большинства горцев, воинская доблесть, храбрость и военный опыт оставались важнейшими качествами настоящего мужчины, что в мирное время часто приводило к междоусобным стычкам, конфликтам с властями и казаками. С началом войны отправка наиболее «горячих голов» на фронт позволяла «выпустить пар» и предохранить Кавказское наместничество от возможных потрясений. Никто не знает, как повели бы себя горцы, доблестно сражавшиеся в рядах русской армии, если бы они остались дома в непосредственной близости от наступающих войск их единоверцев-турок (однако следует отметить, что опасения правительства не оправдались – кавказцы в годы Первой мировой войны продемонстрировали полную лояльность). Так или иначе, жители Кавказа получили возможность продемонстрировать свою лояльность царскому правительству. Та важная внутриполитическая миссия, которую играла дивизия, обусловила и особенное отношение к ней русского командования. Внутренние отношения в дивизии строились скорее по патриархальным обычаям, а не по воинским уставам, принятым в остальной армии, однако дисциплину это не подрывало. Например О.Л. Опрышко[137] приводит такие воспоминания ветеранов полка:

«Отношения между офицерами и всадниками сильно отличались от таковых в регулярных частях, – вспоминал офицер Ингушского полка Анатолий Марков. – В горцах не было никакого раболепства перед офицерами, они всегда сохраняли собственное достоинство и отнюдь не считали своих офицеров за господ – тем более за высшую расу».

Подчеркивает это и в очерке «Кавказская туземная конная дивизия» офицер Кабардинского конного полка Алексей Арсеньев:

«Отношения между офицерами и всадниками носили характер совершенно отличный от отношений в полках регулярной конницы, о чем молодые офицеры наставлялись старыми. Например – вестовой, едущий за офицером, иногда начинал петь молитвы или заводил с ним разговоры. В общем уклад был патриархально-семейный, основанный на взаимном уважении, что отнюдь не мешало дисциплине; брани – вообще не было места…

Офицер, не относящийся с уважением к обычаям и религиозным верованиям всадников, терял в их глазах всякий авторитет. Таковых, впрочем, в дивизии и не было»[138].

Несмотря на вышесказанное, иногда всё же приходилось прибегать к дисциплинарным взысканиям. В дневниковой записи от 17 апреля 1915 г. Михаил Александрович отмечал: «В 10 ч. отсюда повезли 1 чеченца и 2 ингушей к тому месту, где их должны были расстрелять. По выезде из Тлустэ один из них бросился бежать, но был задержан. Другие двое также пытались бежать, но конвойные одного убили, а другого смертельно ранили. Кроме того, один конвойный был убит случайно, а другой ранен благодаря тёмной ночи.

Ужасно трагично всё это окончилось и так досадно, так как телеграмма об их помиловании, которая была получена в 6 ч., должна была быть прочтена им на месте расстреляния для большого внушения – и всё это не удалось»[139].

Также о случаях нарушения дисциплины и недопонимания между офицерами и рядовыми вспоминал П.Н. Краснов:

«Стояли на реке Днестре заставами. Дагестанцы крепко спали по ночам. Проведали про это австрийцы, прокрались ночью на заставу и вырезали её без остатка. Дагестанцы продолжали спать. Когда офицер говорил им, что спать нельзя, они отвечали:

– Ты боишься, не спи, мы не боимся – спим!»[140]

Нижние чины именовались «всадниками». Даже выбор командующего дивизией – брата царя – показывал, что это не простое подразделение. Многие офицерские должности были заняты представителями высшей российской европейской аристократии[141].

Дивизия состояла из трёх бригад, собранных из 6 полков. 1-я бригада состояла из Кабардинского полка (состоящего из кабардинцев и балкарцев) и 2-го Дагестанского конного полка (состоящего из представителей разных народностей Дагестана). 2-я бригада состояла из Татарского конного полка (из азербайджанцев) и Чеченского конного полка. 3-я бригада – из Черкесского конного полка (черкесы, абхазы, карачаевцы) и Ингушского конного полка. По штатам, каждый полк состоял из 22 офицеров, 3 военных чиновников, 1 полкового муллы, 575 всадников (строевых) и 68 нестроевых нижних чинов. Дивизии также были приданы Осетинская пешая бригада и 8-й Донской казачий артиллерийский дивизион. Начальником штаба дивизии был назначен литовский татарин полковник Я.Д. Юзефович, по вероисповеданию – мусульманин[142].

Первым было начато формирование Кабардинского полка – 26 июля. Его начальником был назначен граф. И.И. Воронцов-Дашков, сын наместника на Кавказе, служивший адъютантом великого князя Михаила Александровича. Уже к 5 сентября был закончен набор добровольцев, подобраны лошади, заказаны винтовки и транспортные повозки. В тот же день Воронцов-Дашков телеграфировал в Гатчину великому князю, сообщая, что полк сформирован и приступает к тренировке личного состава. К концу сентября были сформированы и другие полки. Решено было отправить дивизию на Юго-Западный фронт. Свою роль в этом сыграла «Памятная записка», поданная начальником штаба Терского казачьего войска генерал-майором Ф.Г. Чернозубом, в штаб Кавказского военного округа, в которой он отмечал, что жители Кавказа, привычные к гористой местности, смогли бы проявить себя лучше всего в предгорьях Карпат – на Юго-Западном фронте.

Перед началом погрузки дивизии в эшелоны и отправки их в действующую армию Кавказское наместничество посетил великий князь Михаил Александрович. 27 сентября на станции Прохладная, где в то время в бывших казачьих казармах дислоцировался Кабардинский полк, великий князь встретился с горскими старейшинами и провёл смотр полка. 29 сентября князь прибыл в Тифлис и принял депутации от разных групп населения. Первой представилась депутация мусульман, в которую входили и инициаторы формирования Дикой дивизии. В ответ на приветственные речи, великий князь сказал: «Передайте всем мусульманам Мою благодарность. Я тронут и вполне убежден, что мусульмане оправдают Мою в них уверенность».

В конце сентября – начале октября полки были отправлены на фронт и сосредоточились на Украине в районе городов Проскурова и Винницы, где они заканчивали свою военную подготовку. Вскоре великий князь получил приказание: с 15 ноября начать переброску частей дивизии из Подольской губернии ко Львову и оттуда следовать на передовые позиции, где войти в состав 2-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Гуссейна Хана Нахичеванского. Кавказская кавалерийская дивизия действовала сначала в составе 8-й армии, затем 9-й. 28 ноября полностью закончилось сосредоточение дивизии у горда Самбора. Полки выходят на боевой участок в Карпатских горах. Из «Конспекта боевых действий Кавказской конной туземной дивизии»:

«7 декабря. 3-я бригада с 4 пулеметами и 2 конно-горными орудиями переходит в район Хащув-Рабе для разведки противника на фронте Выдраны – Балиград, имея также задачей активными действиями отбросить противника к западу.

8–9 декабря. Столкновение с противником разъездов и разведывательных сотен 3-й бригады.

15 декабря. Во исполнение поставленной 2-му кавалерийскому корпусу задачи, дивизия переходит из Самбора в район Жукотин – Ломна – Головецко.

17 декабря. Бой 1-й бригады у дер. Ветлино.

19–22 декабря. Сосредоточение 1-й и 3-й бригад в районе Лутовиска – Ломна – Боберка, во исполнение новой задачи – прекращение противнику доступа в промежуток между 7-м и 8-м корпусами и разведка на Балиград – Цисна, Береги-Горне и Устри-жинка-Горны…

26 декабря. Бой за Береги-Горне 1-й бригады и частей 2-й бригады».

В «Конспекте» боевых действий Кавказской конной дивизии отмечено, что с 12-го по 14 января 1915 г. сотни Кабардинского конного полка совместно с ротами Ольгопольского, Ваврского и Таганрогского пехотных полков вели оборонительный бой на фронте высот 668, 693, 700 в районе городка Боберка на правобережье Сана. В то же время производилась «разведывательная деятельность и оборона Сана в районе Журовина частями 1-й и 2-й бригад.

В своём дневнике великий князь лаконично отмечал события 8–25 января:

«8 января. – Обнаружились признаки перехода австрийцев в наступление.

9 января. – Чувствуется нажим австрийцев на наши передовые части.

10 января. – Бои у командира Оренбургского казачьего полка полковника Попова и у князя Вадбольского. – Неудача, постигшая 11/2 сотни Кабардинского конного полка и 2 сотни Дагестанского полка, двинутых во фланг противника, нажимавшего на 3 бригаду, и неожиданно наткнувшихся на противника, который на самом близком расстоянии открыл сильнейший пулемётный огонь у станции Мучня узкоколейной ж.д.

11 января. – 3-я бригада отошла к д. Журавин и Смольнику. Днём в Ломну прибыло 2 батальона Ольгопольского полка.

12 января. – 3-я бригада сосредоточилась у Лютовиска. Ольгопольский полк занял Боберкскую позицию.

13 января. – Бой у Лютовиска и на Боберкской позиции. В Ломну подошли 2 батальона Ваврского полка. Командир полка полковник Хазов. Нашему 2-му кавалерийскому корпуса поставлена новая задача – переход в наступление.

14 января. Из Самбора мы выехали в 7 3/4 ч. на автомобилях в Ломну, куда приехали через три часа, снега много, небольшой мороз.

Сегодня отход отряда кн. Н.П. Вадбольского из Лютовиска в Михновец. На правый фланг Боберкского участка выслан 4-й батальон Ваврского полка, на который противник сильно нажимал. – Отряд ген. Нищенского двинут в направлении на Журавин во фланг противнику, действующему против Боберкской группы. (У ген. Нищенского два полка: Евпаторийский и Таганрогский.) – Ввиду близости австрийцев пришлось отослать весь наш обоз в Стрежилки. Хан переехал к нам. Князь Д.П. Багратион также у нас поместился.

15 января. Днём Боберкский участок продвинулся значительно вперёд своим правым флангом, но т. к. Евпаторийский полк осадил в д. Боберку, то дальнейшее продвижение полковника Файдышева приостановлено.

Вообще за эти два дня отряд ген. Нищенского (Евпаторийский и Таганрогский полки) двинут вдоль хребта Червонный Верх в направлении на Журавлин.

16 января. Начало наступления генерала Каледина тремя колоннами: а) отряд полковника Жукова – Оренбургский казачий полк и 1 батальон; б) 60-я дивизия – 81/2 батальонов генерала Попович-Липоваца; в) 4-я стрелковая бригада генерала Деникина – 13, 14 и 16-й полки (Железная бригада).

Была неудача в отряде генерала Нищенского – тревога за Евпаторийский полк (разрыв телефона).

Днём мы поехали на Хощувский наблюдательный пункт к К.Н. Хагондокову – интересно было смотреть на цепь нашей пехоты, которая наступала на высоту 700.

Утром был убит В.И. Лодыженский и ранены Крупенский и Шаликов.

Мороз небольшой.

17 января. Отряд генерала Нищенского устроился на позиции: 700, 724 и 749. – На Боберкском участке перестрелка. – На правом фланге Хагондокова укрепляется высота 700.

Сегодня вечером бедный Казбек скончался.

18 января. Изменений нет. На участок полковника Файдышева пододвинуты из резерва 2 роты. – Около 11 ч. Мы поехали на Хощувский наблюдательный пункт к Хагондокову – по дороге вблизи нас разорвалась шрапнель.

Все эти дни морозно и идёт снег.

19 января. Переход в наступление отряда полковника Хагондокова и правого фланга полковника Файдышева.

Приехал Серёжа Шереметьев из штаба Брусилова.

20 января. Левый фланг полковника Хагондокова и правофланговая рота полковника Файдышева почти вплотную подошли к высоте 673.

12 кавалерийской дивизией было взято 500 пленных. Утром Кока поехал во Львов к Маргарите Васильевне Абаканович.

21 января. Продолжали медленно продвигаться к высоте 673.

Днём пошли пешком на Боберкскую позицию, были у батареи, потом прошли лесок и видели вдали, в шагах 600 наши окопы. Вернулись верхом. Погода ясная, 3 градуса мороза.

Вчера вечером скончалась в Москве от крупозного воспаления лёгких дорогая Ольга Сергеевна[143]. – Ужасно грустно. Наташа сегодня поехала в Москву.

22 января. Была атака высоты 673, окончившаяся для нас неудачно вследствие сильного огня с фронта и обоих флангов, понеся большие потери. Ольгопольский полк потерял около 300 человек.

24 января. Резко обозначился перелом в нашу пользу, – австрийцы начали отступать. В Ломну переехал генерал Постовский с штабом (65-я пехотная дивизия)…

25 января. …Австрийцы очистили высоту 673. Потери в Ваврском и Ольгопольском полках были очень большие».

Дальнейшие события описывает «Конспект боевых действий Кавказской конной туземной дивизии» (в кавычках даны записи из дневника великого князя):

26 января происходит передислокация частей Кавказской конной дивизии: «Переход 2-й бригады в Мшанец и Быстре. Ингушский полк в Лопушанках Лехи; 1-я бригада в Ломна; Черкесский полк на правом фланге боевого участка 65-й дивизии. «Сидели спокойно в Ломне. Днём немного прошёлся с Н.А. Врангелем. Оттепель».

29 января. Генерал Багратион с полками своей бригады – Кабардинским и 2-м Дагестанским – выдвинулся для связи между пехотой генерала Деникина и генерала Пестовского. «Со вчерашнего дня на всём фронте медленное продвижение вперёд. К вечеру образовался разрыв между Ваврским и Ольгопольским полками, для заполнения которого был выдвинут экстренно Черкесский полк. – Сегодня 1-я бригада была вызвана к Журавину, а 2-я бригада на дорогу из Липпе в Корему под Остроем. – Днём мы поехали верхом к месту боя, высота 700 около букового леса близ Лутовиско, там бои несколько дней, примерно от 17–23 января. – Затем мы пешком отправились смотреть высоту 673, сплошь укреплённая пехотная позиция, которая была взята Железной бригадой 23 января. – В одном месте все деревья (пихты и ели) срублены артиллерийским огнём. Лежало много убитых австрийцев и несколько русских. – Картина ужасающая. – Кока приехал из Львова».

5 февраля 1915 г., в связи с предпринятым неприятелем наступлением в Прикарпатье – Восточной Галиции, Кавказская конная дивизия получила новую боевую задачу и начала передислокацию на другой участок боевых действий. Кавказские полки вышли из гор и 7 февраля, два месяца спустя, вновь сосредоточились в городе Самборе. Отсюда дивизия совершила переход в район Дрогобыча, с дальнейшим выходом к городу Болехову, откуда ее частям и предстояло вести наступление к востоку и юго-востоку в сторону Днестра, в направлении городов Станиславова и Тлумача.

12 февраля бригады выдвинулись к городу Калушу, ранее занятому русскими войсками. В тот же день «на фронте Калуш – Превозие» началось столкновение полковых разведывательных партий с противником. В последующие дни дивизия развернула боевые действия северо-западнее Станиславова.

С 13 февраля вступил в боевые действия на новом участке фронта и Кабардинский конный полк. С утра того дня полковник Федор Николаевич Бекович-Черкасский получил приказание командира бригады генерал-майора Багратиона: с отрядом в составе четырех полковых сотен и одной роты пехоты занять «важный пункт нашей позиции» – деревню Подгорку – и упорно оборонять переправу через реку Ломницу от контратакующего противника, стремившегося остановить наступление частей Кавказской конной дивизии в направлении Станиславова.

15 февраля. Наступательный бой 2-й бригады в лесу за селом Бринь. Рядом удачных рукопашных схваток противник выбит из окопов. Дивизия занимает сёла Бринь и Цу-Бабино – важные опорные пункты неприятеля на северо-западных подступах к Станиславову.

16 февраля. Сосредоточение 4 полков в районе Бринь с целью дальнейшего продвижения на юго-восток к Станиславову, до которого оставалось около 25 километров пути. «В 10 ч. Мы с Ханом выехали сначала на auto, потом пересели верхом и разъехались с ним, и поехали в д. Пржевоже, куда прибыли в 12 ч. Там находился Дагестанский полк, 2-я, 3-я бригады. Я их всех благодарил за их боевую службу. Потом я завтракал в избе с офицерами Черкесского полка. Около 6 ч. хоронили погибших во вчерашнем бою воинов. Затем Я.Д. Юзефович и я поехали к Хану в… Вернувшись, мы разместились в усадьбе, дом симпатичный и уютный – живёт в нём помещица, любезная старушка, полька. Сегодня был ранен генерал Каледин, находясь на высоте 361 на артиллерийском наблюдательном пункте. Погода солнечная, тёплая, снег ещё лежит».

17 февраля. Наступательный лесной бой 1-й бригады и сводного дивизиона 2-й бригады на левом фланге 12-й кавалерийской дивизии.

18 февраля. Движение к Станиславову. 3-я бригада ведет разведку у Станиславова. «В 11 ч. выступили и пошли через Брын на Беднаров, где остановились часа на 2. Проходили те места, где 15-го были бои 2-й бригады. В Беднарове пили чай и тронулись дальше в 5 ч. с 1-й бригадой. К 7 часам дошли до сгоревшей корчмы, что в 7 верстах от Станиславова и где остановилась на ночь 3-я бригада. Станиславов ещё занят противником. Мы со 2-й бригадой встали на ночёвку в деревне Павельче, а 1-я бригада в деревне Майдан. Около 9 ½ обедали. Разместились в том же доме, где и генерал П.А. Стахович. Погода солнечная, весенняя. Вечером мороз».

19 февраля. Вступление частей дивизии в г. Станиславов. «Встали рано, в 11 ч. Позавтракали, пригласив ген. Стаховича. В 1 ч. 30 мин. мы выступили с 1-й бригадой. Мост под Станиславовом был взорван, брод пустяшный. В 2 ч. 30 мин. мы вошли в город и остановились в отеле «Union», где питались. Разведка была послана на Богороджан и на восток. В эту разведку пошли 1-я и 2-я бригады, 3-я осталась здесь. Мы хорошо разместились в покинутом доме. Обедали в той же гостинице с Ханом. Погода плохая, страшная вьюга и мороз».

20 февраля. На следующий день после занятия Станиславова, полки Кавказской конной дивизии вели преследование и разведку противника «за Станиславовом на фронте Богородчаны – Марковцы», выдвигаясь в юго-восточном направлении на город Тлумач.

21 февраля. Бой за Тлумач 2-й и 1-й бригад, преследование противника и усиленная разведка его главных сил, отступивших на Езержаны. За взятие г. Тлумач, великий князь был награждён Георгиевским оружием. Наградной лист позволяет узнать подробности этого боя:

«…поставил себе задачей выбить противника из местечка Тлумач, для чего выдвинул вперед весь Татарский конный полк, а затем на поддержку к высоте 307 и Чеченский конный полк, а сам с 1-ю бригадою (Кабардинский и Дагестанский полки) безостановочно смело двинулся к Тлумачу и энергично повел атаку; находясь в сфере ружейного и артиллерийского огня и лично руководя боем, овладел важным пунктом неприятельского расположения, выбив австрийцев из местечка Тлумач». Чтобы развить успешное наступление, великий князь послал 3-ю бригаду наступать на с. Езержаны, находившееся в 10 километрах южнее Тлумача, «…имея целью одновременными действиями окончательно отбросить разбитого неприятеля. Противник силою более 2-х батальонов был разбит и поспешно отступил за Езержаны, следствием чего явилось не только занятие Тлумача, но и всей впереди лежащей полосы, одновременно с занятием 12-ю кавалерийскою дивизиею местечка Калинце».

Сам великий князь записал в дневник следующее: «Выступили из Станиславова в 8 ч. 30 м. Из д. Пшеничники я шёл с главными силами (2-я бригада). Получили донесение, что местечко Тлумач занято противником. Татарский полк был выслан вперёд с 2 сотнями чеченцев. Вскоре разыгрался бой в верстах 3-х от нас. Всю местность было видно как на ладони. Справа была 12-я кавалерийская дивизия. Австрийцы стали быстро отступать и около 31/2 ч. дня наш штаб вступил в Тлумач. 3-я бригада продвинулась вперёд и стала в [пропуск], а 1-я и 2-я бригады расположились здесь. Мы разместились в здании клуба Соколов. После обеда я лёг. Погода была солнечная, но морозная. А. Амилахвари был ранен в ногу, ранено 4, убито 4».

Боями в районе Тлумача заканчивается боевой путь дивизии в Карпатах. Великий князь Михаил Александрович тяжело переживал вынужденное расставание с женой и регулярно писал ей письма. В своих письмах периода начала войны великий князь довольно подробно описывает военные действия, позже, видимо, не желая тревожить супругу, он всё реже касается этой темы. Приведём письма, служащие ещё одним источником информации о службе Михаила Александровича и Дикой дивизии в Карпатах[144]:

17–18 января 1915 г. Ломна.

Моя дорогая и горячо любимая Наташечка, от всего сердца благодарю тебя за письмо, которое мне передал Ларька. Я не знаю точно, где ты сегодня находишься, уехала ли из Львова вчера, как предполагала, или ещё осталась на несколько дней.

Австрийцы повели наступление по всему фронту, а у нас всё время идут бои. По приезде сюда не только нельзя было разложиться, но пришлось даже отправить наш обоз назад. Для меня вышло крайне глупо, т. к. вместо того, чтобы наполнить мои 3 вьюка с необходимыми вещами (что хватило бы на 2 недели свободно), меня никто не потрудился об этом спросить, всё уехало за 20 вёрст, и я до вчерашнего вечера оставался без кусочка мыла, т. к. мы все, всё-таки благополучно, остались в Ломне. Вчера был плохой день, в смысле потерь в офицерах: утром был убит бедный подполковник В.И. Лодыженский и ранен штаб-ротмистр Крупенский (первый Чеченского, а второй Татарского полка), а днём был тяжело ранен в живот адъютант Татарского полка Казбек и того же полка ротмистр князь Шамков в грудь навылет, пуля прошла около самого сердца, он, по-видимому, вне опасности. За эти дни убитых всадников шесть, а раненых 55.

Вчера днём мы выезжали смотреть на бой, который вёлся в трёх верстах от того места, где мы наблюдали. Мы были совсем в стороне; интересно было наблюдать, как рвались наши шрапнели над австрийской пехотой, которая занимала опушку леса, а наши цепи, поднимаясь медленно по отлогому скату, без выстрелов приближались к ней….

…Вчера весь день, даже ночью, и сейчас идёт бой на том же месте, всё время гремит наша артиллерия, а когда выйдешь из дома, то слышно и ружейную стрельбу.

Сегодня в течение дня австрийцы, вероятно, будут принуждены отступать, ввиду того, что к нашему правому флангу подойдёт стрелковая бригада. Я забыл тебе сказать, что у нас всё это последнее время есть пехота, всего около четырёх полков. Снега очень много, трудно двигаться, мороз 15.

20 января: «Когда я ехал из Львова, то был почти уверен, что нам придётся покинуть Ломну под натиском австрийцев, и, действительно, до вчерашнего вечера мы не могли быть в этом уверены. Сегодня же кризис прошёл, и противник начал отступать по всему нашему фронту. Мы имеем теперь дело большею частью с венгерскими войсками, которые дерутся очень упорно. За вчерашний день наша пехота (на нашем правом фланге) потеряла около 100 чел. убитыми и ранеными, но в моей дивизии потери совсем небольшие. Вероятно, завтра будет преследование австрийцев; хорошо бы им наворотить, как следует, чтобы больше сюда не лезли. На нашем фронте (т. е. против нашего фронта) мы имеем 2 корпуса пехоты, но у нас перевес в артиллерии…

22–23 января:…Ты думаешь(я знаю), что я увлекаюсь службой, но это не так; я, конечно, исполняю свой долг, раз я служу, но с радостью думаю о том времени, когда всё это ужасное время придет к концу и можно будет жить для себя. – Я здесь уже 9 дней, и всё это время идёт непрерывный бой в нескольких верстах отсюда. Войскам очень тяжело приходится, сидят всё время бессменно в окопах, снег глубокий, и морозы доходят до 17. Бедные солдаты, по ночам в особенности, сильно мёрзнут, много с отмороженными руками и ногами. Потери в пехоте, которая нам придана, очень велики. Против нас венгерские войска, дерутся страшно упорно и принимают штыковые атаки – враг не менее упорный, нежели германцы. По словам пленных, они очень страдают от холода, находясь непрерывно под открытым небом. Война у них непопулярна, и они ею очень тяготятся. Один из пленных, расторопный мужчина, бывший землемер, сказал, что у них все призваны, кто только может быть, и что запаса больше нет в людях. Мне кажется, что это очень ценное сведение и совсем правильное, и не из газет, а голос народа. Бог даст, война эта скорее кончится, чем многие это думают. – Я уверен, что вскоре нас оттянут на отдых, после таких тяжёлых условий и потерь, которые несут все полки дивизии…

…Война и весь тот огромный ужас, который она за собой влечёт, поневоле наводит каждого здравомыслящего человека на самые грустные мысли; например я чувствую большое озлобление к людям вообще, а главным образом к тем, которые стоят наверху, во главе, и допускают весь этот ужас. Если бы вопрос войны решался исключительно народом, в таком случае я бы не так горячо восставал против этого большого бедствия, но ведь дело в том, что вопрос «быть войне или не быть» решает всегда правительство и в общем никто и никогда не спрашивает мнение у страны, у своего народа, как они желали бы поступить? Мне бывает даже совестно перед людьми, т. е. перед солдатами и офицерами; в особенности я это чувствую при посещении лазаретов, когда видишь столько страданий, – и могут подумать, что ты сам виновник в войне, стоишь так высоко и не мог предупредить или оградить свою страну от такого бедствия…

…я больше всё сижу дома, все сведения получаю по телефону, т. к. мы соединены телефоном с нашей позицией, поэтому в каждый момент можно получить все новости. На той первой позиции, я ещё раз там был (помнишь, я тебе писал), а, кроме того, третьего дня мы пошли гулять и, пройдя несколько вёрст, посетили одну из наших батарей, которая занимала позицию около опушки леса и безнаказанно швыряла свои леденчики в окопы противника. Пройдя ещё немного вперёд через лес, мы остановились у опушки того же леса и видели в шагах 600 впереди нашу пехоту в окопах, а, кроме того, наша артиллерия обстреливала вершинку горы (примерно в 3-х верстах от нас), красиво было наблюдать над разрывами шрапнелей…

4–5 февраля 1915 г. д. Михновец

…завтра мы переезжаем в другую деревню, т. к. там помещение у нас будет получше, а кроме того, удобство будет в том, что д. Рабе расположена на шоссе, а Михновец в 6 верстах от большой дороги, а сообщение теперь настолько испортилось из-за оттепели, что по просёлочным дорогам едва можно проехать. Вот уже неделя, как наступила форменная весна, дует сильнейший ветер и довольно много солнца, поля почти совсем освободились от снега, ещё в горах немного осталось, реки и речки сильно вздулись; впечатление такое, что теперь самый конец марта. – Австрийцы отошли в горы и там занимают позиции. Во всяком случае, вся операция, которая началась за четыре дня до моего приезда сюда, окончилась для австрийцев крайне плачевно. Они стремились во что бы то ни стало прорвать наш фронт и этим получить возможность овладеть путями, ведущими от Туроки и Ломны на Самбор и Львов. – Первые дни было страшно тяжело, т. к. пехоты не было у нас и полкам дивизии пришлось нести всю тяжесть нажима, натиска сильного и многочисленного противника. Наша артиллерия великолепно работала. Не помню, писал ли я тебе в том письме, что на нашем правом фланге у нас работала 4-я стрелковая бригада (которую уже давно называют «железная бригада»), она и теперь оправдала своё название, выбив противника с трёх страшно сильно укреплённых позиций и потеряв более 50 % убитыми и ранеными. Несколько дней тому назад мы поехали осматривать эти позиции и навидались много ужасов, описывать даже не стану, в одном месте (с 1/2 десятины) лес был весь срублен нашим артиллерийским огнём…

Также, после взятия Станиславова, великий князь написал письмо императору:

«22 февраля 1915 г. г. Станиславов.

…Моя дивизия работает хорошо, как офицеры, так и всадники беззаветно храбры, и, к сожалению, потери очень большие: убитых офицеров 13, раненых 9, а всадников 78, 354, 33. Вчера утром 3-я бригада кн. П.Н. Вадбольского первая вошла в Станиславов. Бой был накануне, а в город вступили без стрельбы. Отряд ген. Л.Л. Байкова понёс большие потери, но благодаря такому упорному бою австрийцы ночью очистили все свои позиции, отойдя на юг и юго-восток. Наш 2-й кавалерийский корпус переходит в Буковину, куда именно, неизвестно…»

В феврале 1915 г. великий князь был представлен к получению ордена Св. Георгия 4-й степени. Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова вспоминала, что великий князь несколько раз был представлен к награде, однако каждый раз представление не было удовлетворено по воле императора. Награждение великого князя состоялось по инициативе командующего 8-й армией (включавшей дивизию великого князя) генерала Брусилова, поручившего генералу Хану Нахичеванскому, непосредственному начальнику Михаила Александровича, составить наградной лист, а позже направить представление на рассмотрение в Георгиевскую думу 8-й армии. Великий князь был признан соответствующим статуту высокой награды, и его награждение было утверждено[145]. Наградной лист гласил:

«В период январских боев за обладание проходами в Карпатах Его Императорскому Высочеству Великому Князю Михаилу Александровичу было вверено начальствование левым участком (Баберская группа) 2-го Кавалерийского Корпуса. Сначала в состав участка входило всего 2 батальона, 12 сотен и 4 конно-горных орудия, но к концу операции он был усилен еще 8 сотнями, 3 батальонами и 7 легкими орудиями. Соответственным выбором позиций, искусным расположением на них немногочисленных войск и решительными действиями их Августейший Командующий дивизией задержал натиск превосходящих сил противника на свой правый фланг высоту 693, а после отхода Лутовичской группы и ея левого фланга, занятием и укреплением высот 700, парализовал невыгодное положение наших групп, создавшееся захватом противником высоты 673 и высот севернее Лутовичка. Все атаки противника на высоты 700 и 693 были отбиты с большим для него уроном. С переходом участка генерала Каледина, усиленного 4-ю стрелковою бригадою, в наступление, Великий Князь приказал правому флангу своего участка атаковать высоту 673, чем и оттянул на себя значительные силы противника, способствуя успеху общего наступления. Таким образом, отряд ВК за время с 14 по 25 января выдержал натиск превосходных сил противника, прикрыв весьма важное направление на Ломна-Старое Место, а при переходе всех частей кавалерийского корпуса в наступление, – активными действиями содействовал успешному его развитию.

Потери: офицеров убитых – 11, умерших от ран – 2, раненых – 16, контуженных – 6; нижних чинов убитых – 336, раненых – 858. Взято в плен австрийцев – 8 офицеров и около 500 нижних чинов.

Выезжая на позиции, Великий Князь ободрял войска своим присутствием, причем Его Высочество находился под шрапнельным огнем противника с явною опасностью для Своей жизни. Таким образом, Великий Князь оказал помощь войскам соседнего правого участка, находившегося в трудном положении, выдержав бой с превосходными силами противника, прикрыв важное направление и оказав решительное содействие общему наступлению, что предусмотрено п. 6 Статуса, а поэтому ходатайствую о награждении Его Императорского Высочества ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА Орденом Святого Георгия 4-й степени.

Генерал-Лейтенант

Хан Нахичеванский

9 февраля 1915 года»[146].

В начале марта дивизия заняла оборонительные позиции на р. Днестр, от реки Стрыпи до окрестностей города Залещики. Неприятель расположился на противоположном берегу реки. Конспект боевых действий дивизии даёт представление о характере боевых действий в эти дни:

14 марта. На фронте дивизии от дер. Возилув до дер. Печарна редкая ружейная перестрелка. Неприятельская батарея от фольварка у высоты 291 обстреливала район деревни Жежава. В этот день великий князь написал письмо Николаю II:

«14 марта 1915 г.

Дорогой Ники,

От всей души благодарю тебя за твоё письмо и за присланный Георгиевский крест, присылка которого меня очень тронула; извиняюсь, что не успел раньше ответить.

Я в настоящее время с дивизией направляюсь к Днестру около местечка Залещики. В наших боевых действиях был перерыв, самый короткий, за который дивизия, после выпавшей на её долю большой работы, не вполне оправилась. Следовало бы, по правде сказать, дать более продолжительный отдых для того, чтобы она могла как следует привести себя в порядок. Был бы очень благодарен, если бы ты нашёл возможным обратить внимание на это важное обстоятельство. Это, конечно, будет возможно только позднее, но необходимо…»

15–16 марта. Редкая ружейная перестрелка.

17 марта. Неприятель усиленно обстреливал наши посты на высоте 272 и у дер. Жежава. Против постов на высоте 288 небольшая неприятельская партия пыталась переправиться на наш берег, но была отбита огнем. Наблюдались окопные работы противника южнее и западнее высоты 270».

29 апреля части дивизии, поддерживая наступление 33-го армейского и 3-го кавалерийского корпусов, начавшееся тремя днями ранее, переправились через Днестр.

30 апреля. «Конный отряд генерала Маннергейма двигался на Гвоздец. Кавказская туземная конная дивизия преследовала противника через Киселевку на Веренчанку. Бой 1-й и 2-й бригад дивизии со спешенной конницей противника у Веренчанки. Захвачено – 31 пленный, 1 бомбомет, 60 бомб и 120 ручных гранат».

1 мая. «2-я бригада заняла дер. Непоколокуту. 1-я и 3-я бригады – заняли дер. Белелуя и Устье-над-Прутом. Противник отошел на заблаговременно сильно укрепленную позицию по высотам к югу от линии реки Прут».

2 мая 1915 г. 2-й кавалерийский корпус атаковал позиции противника на правом берегу реки Прут. В тот же день части 3-й бригады Кавказской конной дивизии овладели важными опорными пунктами врага – деревнями Видынув (Видиново) и Карлув (Карлов).

3 мая. «Отбита неприятельская атака против сел. Карлув».

4 мая. Стычки разъездов Чеченского конного полка «с неприятелем у дер. Бергомет», на южном берегу Прута, а сотня Чеченского полка атаковала в конном строю неприятельский эскадрон у Завалье и «опрокинула его».

Однако уже 2 мая наметился наступление было остановлено неприятелем. Несмотря на то, что русским войскам удалось достичь южного берега Прута, стратегическая обстановка, складывающаяся на Юго-Западном фронте, вынудила их отступить. (В примечании: На южном участке Юго-Западного фронта, значительные силы немцев и австро-венгров 19 апреля начали Горлицкий прорыв. Главным направлением их удара были Перемышль и Львов, вскоре захваченные. Наступление русских войск через Днестр по направлению к Пруту должен был отвлечь часть сил неприятеля с направления главного удара.)

25 мая: «Переход неприятеля в общее наступление. Бой 1-й и 3-й бригад у дер. Видынув (Видиново) и дер. Тулава.

29 мая Кавказская конная дивизия выдержала оборонительный бой против австрийцев в районе Жежавы. «Боем 29 мая волна австро-германского наступления на фронте 2-го кавалерийского корпуса, перекатившаяся через Днестр у Жежавы, была остановлена Кавказской конной дивизией. План противника прорвать наше расположение и принудить к отступлению – не удался. 13 сотен Кавказской конной дивизии, Заамурцы и две ополченские дружины под огнем шести вражеских батарей сдержали натиск 12 батальонов австро-германской пехоты дивизии генерала германской службы Кейзера. Из числа этих войск 29 мая нами уничтожены целиком два батальона, причем в плен взято более 100 человек». Следует заметить, что в течение этой операции великий князь отсутствовал в рядах своей дивизии – он получил короткий отпуск, который проводил в Гатчине с семьёй.

В августе батальоны дивизии вновь заняли оборонительные позиции на Днестре. До мая 1916 г. Дикая дивизия обороняла эту позицию. Великий князь писал жене:

«4–6 июня 1915 г. Тлустэ.

…Мы же пока продолжаем сидеть в Тлустэ, но, по всем вероятиям, через некоторое время мы, Бог даст, начнём наступать. Дивизия всё это время очень хорошо действовала, и ген. Раух весьма ей доволен и считает её надёжной боевой единицей, тогда как некоторые наши соседи не отличаются в храбрости и стойкости. К нам подвезли вчера несколько тяжёлых пушек, которые могут помочь, а до сих пор трудно было бороться с их тяжёлой артиллерией… На днях мы пошли к нашим лётчикам. Их человек 5–6, они очень симпатичные и напоминают мне моряков. Они получили французский аппарат, который так хотели получить, системы «Voisin», мотор 130 сил, скорость 120 вёрст в час, т. е. на 20 вёрст быстрее немецких аэропланов. В 20-х числах апреля я написал (по просьбе лётчиков) письмо Александру Михайловичу, а когда вернулся сюда, просимый аппарат был уже получен, а на днях ожидается ещё один такой же системы. Воздушная разведка приносит всё-таки большую пользу, правда, что не каждый день возможно делать разведку, но всё же часто, а к тому и в тылу у противника…

6–7 июля 1915 г. Глембочек

…Юзефович и я решили, что для пользы дела лучше всего будет мне съездить к Верховному главнокомандующему, поговорить с ним лично и сказать ему, что дивизию необходимо поставить в резерв где-нибудь в России ввиду того, что с 1 декабря она непрерывно работает. Кроме того, я во всяком случае хотел выхлопотать себе отпуск на 6 недель, т. к. чувствую себя неважно – большая у меня слабость и ужасная вялость, я всячески борюсь против этого, но ничего не могу с собой сделать. В те дни мою дивизию изъяли из передней линии, хотели дать полкам отдых, расположив их в окрестностях Тлустэ. Мой отъезд был назначен на 2 июля. Но не тут-то было! 1 июля противник переправил довольно большие силы на левый берег Днестра восточнее нас и повёл наступление на небольшие наши части. Мы получили приказание туда идти, что и сделали 1-го к вечеру. С 2-го по 5-е 1-я бригада была всё время в тяжёлых боях и понесла тяжёлые потери, офицеров убито 4, ранено 4, без вести пропал 1, а всадников убито 20, ранено 130.Ужасно жалко Соколовского, такой был жизнерадостный и великолепный офицер…»

О повседневной жизни князя на фронте, его личных качествах и отношении к нему подчинённых позволяют судить воспоминания близких к нему лиц. Так капитан Б.В. Никитин вспоминал:

«Душевное внимание великого князя, его чарующая простота и деликатность навсегда привлекали сердца тех, кому приходилось с ним встречаться. Что же сказать нам, проведшим с ним войну? Мы были счастливы близостью к нему, а преданны безмерно.

Всегда ровный, великий князь никогда не выходил из себя. Он оставался спокойным, какие бы сюрпризы не приносила обстановка. А иногда действительно было чему удивиться. […]

Вот он в самом начале кампании, когда дивизия пролезла в щель у Береги Горние и после ночного боя, прорвав охранение, втянулась в узкие ущелья Карпат. Тирольские стрелки держатся кругом на гребнях по трём сторонам образовавшегося мешка и пытаются замкнуть последний выход у Береги Горние. Связь с корпусом порвана. Великий князь в головной сотне головного отряда черкесов бригады князя Вадбольского, а ночь проводит с кабардинцами графа Воронцова-Дашкова, на которого начинают нажимать австрийцы. Обстановка выясняется: перед нами начало большого наступления пехоты. «Дикая Дивизия» выскакивает из петли, занимает длинный фронт и вместе с 12-й кавалерийской генерала Каледина сдерживает натиск.

И влетело же штабу дивизии от командира корпуса Хана Нахичеванского! Ему вторит начальник штаба корпуса барон Дистерло: «Вы можете исчезать куда хотите, но мы не можем не знать в течение двух суток, где брат Государя!»

А брат Государя в восторге. Он смеётся над страхами за его жизнь, сам отвечает командиру корпуса и уходит в окопы.

Позиционная война тяготила его подвижный характер.

– Пришли лошадей на высоту 700, – говорит мне по телефону личный ординарец великого князя князь В. Вяземский.

– Куда? Как? Да она сильно обстреливается, там нельзя показаться верхом. Попроси великого князя спуститься вниз пешком по ходу сообщения.

Но разве можно запомнить высоты и гребни, по которым великий князь обходил свои позиции? Он всегда хотел сам узнать, сам увидеть. В его присутствии забывали о личной опасности, и бывали случаи, когда этим пользовались даже соседи.

Однажды под Залещиком великий князь приехал посмотреть Заамурскую конную бригаду и, как обыкновенно, в несколько часов всех зачаровал. Через три дня, в критическую минуту, славные заамурцы атаковали в лоб в конном строю пехотные окопы под Дзвиняч-Жежава. Командир бригады генерал А. Черячукин, идя на подвиг и желая поднять настроение, сказал своим солдатам, что с соседней высоты на них смотрит великий князь Михаил Александрович и интересуется, повернут они под огнём или нет. Надо ли говорить, что на высоте никого не было? Великий князь был занят своей дивизией и узнал только к вечеру о подвиге героев. Ведомые Черячукиным, они не только не повернули, не дрогнули, не только дошли, но прошли пехотные окопы.

Вспоминаю Тлумач, когда бой закончился лихим обходом татар и блестящей атакой третьей сотни князя Алека Амилахвари. Влетев в Тлумач, великий князь пронёсся через город, ещё занятый австрийцами. Около него падают всадники и лошади маленького конвоя, сражённые ружейными пулями. «Вам очень хотелось быть убитым сегодня?» – спросил я Его Высочество вечером за кружкой чая у командира корпуса Хана Нахичеванского.

У великого князя не было инстинктивного движения наклонить голову под пулей»[147].

Подчинённый великого князя П.Н. Краснов описал следующий боевой эпизод:

«До пяти часов на позиции было спокойно. В брошенном станционном буфете согрели кипяток и заварили чай. Как раз в это время на станцию, в сопровождении Юзефовича, приехал великий князь Михаил Александрович.

Статный, в светло-серой черкеске, с большим башлыком за плечами, в великолепной серебристой, кавказского курпея папахе, на крупной тёмно-гнедой задонской лошади, он красивым галопом скакал по полю, и за ним, растянувшись, скакали ординарцы-черкесы. У станции он слез.

– Ну, как у вас? – приветливо глядя большими глазами, спросил он.

Я доложил обстановку. Великий князь прошёл на перрон. Кто-то из офицеров, Ингушей, предложил великому князю чаю. Он охотно согласился.

В окопы передали, что великий князь находится на позиции…

Великий князь сидел на перроне, его угощали чаем, когда в голубом небе со стороны неприятеля показался германский аэроплан с чётко видными чёрными крестами на крыльях и быстро приближался к станции.

«Сейчас бросит бомбу», – мелькнуло в голове, и не за себя был страх, а за великого князя.

Аэроплан выпустил дымовой сигнал и стал делать круги над станцией. В воздухе тяжело загудел снаряд, разорвался левее и несколько сзади станции, бросил громадный столб дыма, и загудели и зашлёпали по земле раскалённые куски чугуна и стали.

Все помыслы были направлены к тому, чтобы увести великого князя со станции, вокруг которой, то не долетая, то перелетая, падали и разрывались снаряды тяжёлой артиллерии.

Но великий князь и слушать не хотел о том, что ему нельзя оставаться на станции. Он так же понимал свой долг, как понимали его остальные, и считал, что не может показать людям, что боится снарядов…

Обстрел станции продолжался около часа. Австрийцы выпустили за это время до шестидесяти снарядов. Ни один, однако, не попал в станцию, и у нас было только несколько раненых у кухонь ополченцев. Великий князь всё время оставался на станции…»[148]

Интересны также записки Л.Н. Воронцовой-Дашковой, общавшейся с великим князем в неофициальной обстановке:

«В кругу близких Михаил Александрович часто любил подшутить.

Однажды в комнате одного своего нервного адъютанта Михаил Александрович привязал все вещи верёвками и привёл ночью в испуг адъютанта, когда в его комнате вещи задвигались «сами собой».

Помню, как подшутил он ещё над приближённым к нему офицером бароном Врангелем. За столом великого князя подавались вино и водка, но сам он ничего не пил. И как-то шутя предложил со всех пьющих брать штраф в пользу раненых и завёл для этого кружку.

Барон Врангель любил выпить, но был скуп и, дабы не платить штрафа, под разными предлогами стал во время обедов выходить из-за стола в свою комнату и там, выпив изрядно, возвращался к столу. Однажды Михаил Александрович застал Врангеля на «месте преступления» и… барон должен был опустить в кружку великого князя целых 50 рублей!

Но вскоре эти шуточные штрафы были упразднены. Чтобы никого не стеснять, великий князь приказал подавать всем вино, а для себя вместо красного вина клюквенный морс и вместо белого жиденький чай.

Однажды пехотный офицер, приехавший в дивизию и приглашённый к завтраку, сказал оказавшемуся его соседом моему мужу: «Смотрите, говорят, великий князь не пьёт! Да он уже два стакана хлопнул!» – «А не хотите ли попробовать вина из великокняжеской бутылки?» – спросил муж. «Отчего же, с удовольствием, если это удобно», – проговорил офицер, и муж обратился к Михаилу Александровичу за разрешением. Тот, улыбаясь, разрешил. Смутившемуся гостю пришлось выпить большой бокал кислого клюквенного морса»[149].

Образ храброго генерала, члена императорской фамилии, командира столь «экзотической» воинской части использовался и официальной пропагандой. Фигуры Михаила Александровича и других великих князей символизировали единство династии с народом в борьбе с внешним врагом. Ниже приведён очерк, написанный корреспондентом одной из петроградских газет после посещения фронта и озаглавленный «Великий Князь Михаил Александрович на войне»:

«Какая-то бодрая, ритмическая, – да это ритм, – четкость движений. Высокая, мускулистая фигура спортсмена английской складки. И что-то английское же в лёгком холщовом кителе с генеральскими погонами. На груди Георгиевский крест. Жёлтые сапоги.

На бледном, особенной здоровой бледностью слоновой кости, бритом, с удлинённым овалом лице сияют приветливо и мягко светлые, пытливые глаза… Именно сияют…

Такая открытая лучистость взгляда – свойство высоких, кристально чистых натур. И всматриваясь, изучая этот взгляд, начинаешь понимать обаяние, внушаемое Великим Князем Михаилом Александровичем всем тем, кто хоть однажды видел его близко.

В чём же секрет такого властного очарования.

Душа благородная, прекрасная, угадывается во всём, в каждой фразе, в каждом взгляде, жесте.

Этот человек – сама олицетворённая искренность, так гармонично переплетается с царственной простотой. Сам, – натура прямая, с открытым сердцем Великий Князь особенно тонко чувствует фальшь, неискренность, позу… Вот почему от нескольких поездок в Германию осталось у Его Императорского Высочества впечатление какого-то вечного и неугомонно-суетливого самолюбования немцев.

– Император Александр III, отец мой, глубоким умом своим понял и разгадал всю лицемерную фальшь германской политики, раз навсегда оценил по заслугам всё её двуличие и относился к этой молодой империи соответственно твёрдо установившемуся впечатлению, – говорит Великий Князь, останавливаясь попутно на полном крушении горделиво завоевательных планов Германии…

– Она думала в каких-нибудь два, много три месяца разгромить и нас, и наших союзников… и всем побежденным продиктовать свои драконовские условия мира. Но при всей своей подготовленности и технике, – Германия жестоко ошиблась. От всех её замыслов остались одни осколки. Недавнему могуществу Германии нанесён почти смертельный удар. Утрата колоний, падение коммерческой гегемонии, страшные человеческие жертвы – всё это раны, которые залечиваются не скоро; некоторые успехи Австро-германцев мало меняют повисшую над ними, всё сгущающуюся катастрофу.

Спокойной и бодрой силой, подкупающей верой в неизбежное торжество России вместе с её союзниками – веет от слов Его Высочества.

Великий Князь не только любимый всеми начальник, покрывший славой и себя самого и дивизию, но и отважный, не знающий страха солдат.

В этом отношении у него большое сходство с королём Альбертом. Великий Князь всегда на передовых позициях, всегда в сфере самого действительного, не только орудийного, но порой и винтовочно-пулемётного огня.

И при этом – удивительное спокойствие. Великий Князь ободряет ласковым, приветливым словом сидящих в окопах, – он превосходный фотограф-художник.

Горцы, высоко ценящие личную отвагу, с каким-то беззаветным, чисто мусульманским фанатизмом боготворят своего вождя. И когда перед сотнями появляется Великий Князь, смуглые, горбоносые лица как-то просветляются вдруг под косматыми, ужас наводящими на врага, папахами. Между собой они любовно называют Великого Князя «наш Михайло». Какие восторженные письма пишут они в свои далёкие горные аулы. И каждое письмо сопровождается напоминанием, что им выпало великое счастье сражаться под командой родного Брата Государя.

И после этого, какой жалкой, смехотворной должна показаться надежда Вильгельма всколыхнуть против России всё мусульманское население Кавказа.

Австрийцы отчаянно защищали угнездившийся на крутом холме город. Главные силы неприятеля отступили, наконец, под стихийным натиском спешенных сотен, взбиравшихся на отвесные кручи и вырезавшие кинжалами австрийские пулемётные команды.

Но чтобы задержать русских, отступление прикрывалось двумя ротами тирольских стрелков. Эти здоровенные горцы забаррикадировались в домах. Перекрёстным огнём они обстреливали улицы. С крыш такали пулемёты. Великий Князь первый въехал в этот город, встретивший его свинцовым ливнем.

Тогда старый с изрубленным лицом всадник, герой нескольких войн, – количество боевых шрамов соперничало с числом крестов и медалей на груди, – отвесил низкий селям изумившему его молодому храброму генералу.

– Слава и благословение Аллаха великому джигиту.

В устах поседевшего в кровавых схватках абрека – это высшая похвала.

Несмотря на близость довольно крупных австро-германских сил, хотя и отступавших, но зловеще спружинившихся в каких-нибудь 3-х верстах, Великий Князь остался ночевать в городе, назначив его штабом своей дивизии.

Все свободное время от кабинетной работы над картами-двухверстовками, от совещаний с начальником штаба и командирами своих бригад и полков, Его Высочество отдаёт позициям. Великий Князь поименно знает всех своих офицеров до прапорщиков включительно – львиное сердце и святая душа – характеризуют офицеры своего дивизионного. И вот уже все, до последнего человека готовы пойти за него в огонь и воду, вместе со своими всадниками.

Крутой берег большой реки. Наш берег, окутанный дымкой прозрачной ночи. Мягкие силуэты. Очертания. Лёгкие, неслышные фигуры с тонкими талиями в черкесках и косматых папахах.

Ниже, по скату, железной паутиной лабиринтятся проволочные заграждения. Их не видишь во мраке, их чувствуешь. На другом берегу, ещё выше, ещё круче – то же самое у австрийцев.

Вот появляется на позициях группа Великого Князя в сопровождении бригадного, полкового командира и адъютантов. Его Высочество ласково расспросил офицеров о впечатлениях боевого дня, о постах, которые они занимают на своём участке. Мало-помалу, создается весёлый, живой бивачный ужин.

Проголодавшийся Великий Князь, сидя на бурке, с аппетитом ест вкусно изжаренный одним из всадников шашлык. Тут же, рядом в компании товарищей благодушествует за самоваром, своим собственным самоваром, прапорщик Волков, герой нескольких головоломных разведок и схваток.

Великий Князь интересуется его последним подвигом, подробностями условия, при которых Волков заслужил свой Георгиевский крест. Волков рассказал и потом:

– Ваше Императорское Высочество, прикажите стаканчик чаю.

Августейший дивизионный присаживается к нему, пьёт чай, Волков сияет весь…

– Ну теперь у меня и этот самовар, и этот стакан – две семейные реликвии. Завтра же отошлю к себе в Вольск.

И так это красиво вышло у него. Красиво – потому что искренне. От самого сердца. Малейшую рисовку, деланый пафос, почувствуешь сразу.

На главной и единственной улице маленького Галицийского местечка, за проволочной оградой стоит в палисаднике небольшой, типа заграничной виллы домик. Это квартира Великого Князя. На часах – мерно шагающий взад и вперёд горец конвоя в черкеске и с винтовкой.

Кабинет и спальня Его Величества – в одной комнате, просторной и светлой, у изголовья узкой походной кровати и на столике возле неё – маленькие образки, старинные оклады. Работает Великий Князь за большим письменным столом. Просто всё, аскетически просто. Впечатление кельи. Кельи монаха-воина.

Рядом столовая. Открытые окна забраны кисейными щитами от мух. А завтрак из 2-х блюд незатейлив. Сам Великий Князь никогда ничего не пьёт кроме воды, разве, чтобы чокнуться, пригубит глоток мёду. За столом помимо обычной свиты бывает кто-нибудь из приглашённых.

Великий Князь – радушный и весёлый хозяин, создающий живое, интересное настроение. Общая беседа не смолкает ни на минуту. Его Высочество увлекательный рассказчик, чего бы ни касался. И в оценке общих настроений этой мировой войны, во взглядах на последние литературные новинки, в описаниях отдельных эпизодов того или иного боя – во всём чувствуется острый, наблюдательный, искрящийся художественными штрихами ум. Порою сверкают блёстки мягкого, меткого юмора. Великий Князь чудесно вышутил – к слову пришлось – никудышного принца Вида, погнавшегося за албанскою короной.

Этот же юмор и в карикатурах Его Величества, висящих на стенах и в дверях столовой. Остроумные бытовые и политические шаржи – в смысле рисунка и твёрдости линий говорят не только о талантливом дилетантстве, но и о чем-то значительно большем»[150].

В конце 1915 г. имя Михаила Александровича оказалось связано с крупным скандалом – так называемым «делом Братолюбова». Несмотря на то, что афёра была вскоре разоблачена, казна понесла большие убытки. Из всех свидетельств об этих событиях, наиболее точными являются воспоминания генерала А.С. Лукомского, сыгравшего в этом деле важную роль:

«В декабре 1915 года из Министерства внутренних дел ко мне поступил запрос, на каком основании и для какой надобности распоряжением главного начальника Петроградского военного округа явно незаконно реквизировано несколько домов в Петрограде.

Я немедленно соединился по телефону с главным начальником Петроградского военного округа, князем Тумановым, и спросил его, правда ли это.

– Да, правда.

– На каком же основании вами реквизированы эти дома и для какой надобности?

– По Высочайшему повелению. В точности и не знаю, что предположено делать, но эти дома приказано передать в распоряжение одного изобретателя, Братолюбова, под мастерские и под жильё рабочим.

– Кто вам передал это Высочайше повеление и почему вы не доложили военному министру или не сообщили мне?

– Эти распоряжения я получил в виде писем на моё имя от великого князя Михаила Александровича; в письмах определённо сказано, что распоряжения делаются по Высочайшему повелению. У меня не было никакого сомнения в подлинности подписи под письмами, и я думал, что военный министр и вы об этом знаете. Тем более что по распоряжению второго помощника военного министра, генерала Беляева, в распоряжение этого же изобретателя назначаются рабочие-солдаты.

– Вам должно быть известно, что подобное распоряжение о реквизиции домов в городе законом не предусмотрено и явно незаконно.

– Но ведь распоряжение сделано от Высочайшего имени. Как же оно может быть незаконно?

– Незаконно, потому что законом не предусмотрено. Может получиться крупный скандал. Получив эти распоряжения, вы обязаны были немедленно доложить военному министру. Военный министр доложил бы Государю, и недоразумение, конечно, выяснилось бы и было бы приказано эти распоряжения в исполнение не приводить.

– Как же мне быть? Завтра уже назначено выселение жильцов из одного из домов.

– Прошу вас, князь, распоряжение о выселении жильцов из реквизируемого дома отменить. А вас прошу завтра к 10 часам утра быть у военного министра, захватив с собой все письма, полученные вами от великого князя.

Затем я соединился по телефону с генералом Беляевым, который мне подтвердил, что и им получено письмо от великого князя Михаила Александровича с указанием, что по Высочайшему повелению, он должен назначить в распоряжение изобретателя Братолюбова (указан адрес) рабочих солдат – в числе, которое последний потребует.

Я попросил и генерала Беляева быть на другой день утром у военного министра.

После доклада военному министру было решено всякие реквизиции пока приостановить, а мне было поручено устроить свидание великого князя с военным министром.

Великий князь Михаил Александрович был в это время в Петрограде.

Я в тот же день вызвал к себе начальника штаба великого князя генерала Юзефовича. От него я узнал, что, действительно, великому князю было дано какое-то поручение Государем императором. Но подробностей Юзефович не знал и обещал в тот же день доложить великому князю желание военного министра его видеть.

На другой же день великий князь был у военного министра; в результате их разговора было решено, что Его Высочество договорится о подробностях дела со мной.

Через день приехал ко мне Юзефович и сказал, что великий князь не может принять меня на квартире своей жены, так как там у него нет буквально угла, где можно было бы без помехи переговорить, и что с разрешения вдовствующей императрицы его высочество примет меня в Аничковом дворце.

В назначенный день и час я там был.

Великий князь рассказал мне следующее. Как-то один из великих князей доложил в Ставке Государю, что есть некий Братолюбов, изобрётший замечательную, всё сжигающую жидкость, которую с большим успехом можно применить на фронте. Но что, к сожалению, главное военно-техническое управление по обыкновению отнеслось к изобретателю недоброжелательно: жидкость его не приняли; не произвели никаких опытов, а просто заявили, что она не нужна.

Великий князь просил разрешения привезти Братолюбова в Могилёв и показать опыты с жидкостью Государю.

Государь заинтересовался и поручил великому князю переговорить с начальником штаба Алексеевым и показать ему (Государю) опыты с жидкостью.

Опыты состоялись на полигоне около Могилёва. Великий князь Михаил Александрович, будучи в то время в Ставке, попал на опыты случайно.

Опыты дали блестящие результаты. Оказалось, что деревянные сооружения, приготовленные чучела и даже совершенно сырое дерево и сырая солома, облитые той жидкостью, сгорают дотла, развивая страшный жар. Загорается же эта жидкость или самостоятельно под действием воздуха, или от удара пуль, в которые вставляются капсюли с особым возбудителем.

Было доложено Государю, что пользоваться этой жидкостью можно различно; можно с аэропланов поливать постройки и поля хлебом; можно особыми помпами обливать окопы противника; можно, наконец, устраивать особые резервуары в виде ранцев со шлангами и употреблять эту жидкость при атаках укреплённых позиций.

После опытов Государь решил, что Братолюбову заказ на жидкость дать надо, и, обращаясь к генералу Алексееву, спросил, не будет ли правильно поручить кому-нибудь, по его, государя, выбору, наблюсти за правильностью и срочностью выполнения этого заказа. Генерал Алексеев ответил, что, по его мнению, это будет правильно.

Тогда Государь обратился к великому князю Михаилу Александровичу и сказал, что скоро на фронт тот не поедет и потому свободен, и поручил ему принять на себя руководство организацией дела по заказу этой жидкости и наблюсти за правильностью и срочностью выполнения этого заказа.

Великий князь ответил, что во всём этом он мало понимает, но что если ему помогут, то он с удовольствием примет на себя общее руководство.

На этом и было решено.

Всё дальнейшее явилось следствием совершенно неправильной постановки дела.

Нельзя не винить начальника штаба, генерала Алексеева, который должен был предвидеть, что могут получиться самые невероятные осложнения и что так заказы давать нельзя.

Великий князь сказал мне, что какой-то юрист и его адъютант ему помогают в этом деле и уверили его, что все распоряжения, которые до сих пор им сделаны, не противоречат законам. Что на последнее он сам несколько раз обращал внимание, опасаясь, как бы не сделать чего-нибудь такого – что он делать не имеет права. Но его уверили, что всё ведётся правильно.

Из разговора выяснилось, что заказов дано более чем на шестьдесят миллионов рублей; что заказана не только жидкость, но и особые аппараты для её выбрасывания, и предположено заказать аэропланы и блиндированные машины для перевозки этой жидкости. Братолюбову заказы давались письмами за подписью великого князя; таких писем было написано около двенадцати.

Я доложил великому князю, что порядок дачи этих заказов может вызвать запрос в Государственной думе и может создать очень трудное положение; что целый ряд распоряжений великого князя, сделанных от имени Государя, противоречит действующим законам; что вообще, надо более внимательно проверить предложение Братолюбова.

В результате великий князь просил меня взять это всё дело в моё ведение и просил Государя освободить его от этого неприятного поручения, в котором, как выразился великий князь, «я совсем запутался и вижу, что мои советники меня сильно подвели».

После разговора с великим князем я вызвал Братолюбова.

Этот изобретатель держал себя крайне вызывающе и сбавил тон только после того, как я его припугнул.

Он мне показал не подлинные письма великого князя, а фотографические с них снимки.

Ясно было, что приходится иметь дело с опытным господином, который постарается сорвать всё, что только возможно.

Поехал я осмотреть завод Братолюбова (дом и сарай, уже реквизированные для него по распоряжению главного начальника Петроградского военного округа), рядом с которым был трёхэтажный дом, подлежавший реквизиции под квартиры рабочим и под контору.

Работа по подготовке завода к работе кипела; устанавливались станки, проводились электрические провода.

Но что собственно будет производить завод, было неясно: были на заводе какие-то старые аэропланы, подлежащие исправлению; была модель нового аэроплана; были грузовики, подлежавшие бронированию; но не было ничего относившегося до изготовления «всё сжигающей жидкости», на которую, однако, был дан заказ на большую часть суммы.

На мой вопрос, где же приготовляется жидкость, я получил ответ, что в другом месте.

На другой день ко мне на приём явился какой-то прибалтийский немец, по виду просто ремесленник, очень плохо говоривший по-русски (фамилии его, к сожалению, я забыл). Рассказал он мне, что им уже несколько лет назад изобретена жидкость, которой можно сжигать всё что угодно. Что он обращался и тогда и теперь во время войны в главное военно-техническое управление, но там его жидкость признали годной только для сжигания трупов, сказав, что в обращении она слишком опасна и для употребления на войне войсками не пригодна.

Но что он познакомился с Братолюбовым, который обещал это дело провести и, затем, получив заказ, половину чистого барыша будет отдавать ему – изобретателю. Что теперь Братолюбову заказ дан, и последний требует от него секрет приготовления жидкости, предлагая за всё это всего несколько тысяч рублей.

Закончил он заявлением, что Братолюбову сообщить секрет изготовления жидкости он не хочет, и предложил передать состав своей жидкости мне.

Я немедленно вызвал прокурора и следователя, которым немец и дал свои показания.

Затем для немца было составлено заявление в суд о мошенничестве Братолюбова, которое он и представил по принадлежности.

Химический состав жидкости изобреатель мне сообщил, а я поручил начальнику военно-технического управления заказать ему пудов двадцаь жидкости и провести с ней всесторонние опыты.

Через несколько дней «настоящий» изобретатель уже работал на одном из полигонов около Петрограда.

Был составлен по этому делу всеподданнейший доклад, и последовало Высочайшее соизволение освободить великого князя от наблюдения за исполнением сделанных заказов, а всё дело направить и решить по усмотрении военного министра.

После этого я вновь вызвал Братолбова и предложил ему временно прекратить исполнение сделанных ему заказов, сообщив мне состав его жидкости. Он категорически отказался. Я тогда сказал ему то, что мне было известно от немца-изобретателя.

Братолюбов признался, что это правда. Ему было объявлено, что дело ликвидируется и чтобы он предоставил все данные, подтверждающие его действительные расходы, которые ему будут возмещены.

Трудно было от него получить подлинные письма великого князя и негативы фотографических с них снимков; но в конце концов он их сдал.

Великий князь заезжал ко мне несколько раз и был очень доволен, когда, наконец, дело было окончательно ликвидировано.

Описываю всё это я подробно, так как до меня тогда же доходили слухи, что Братолюбов, сохранив, конечно, фотографические снимки с писем великого князя, хотел впоследствии их опубликовать.

При ликвидации этого дела мне пришлось два раза делать подробные доклады в Совете министров, и, в результате, на возмещение расходов, вызванных этим делом, было ассигновано, если не ошибаюсь, 250 000 рублей.

Жидкость для употребления в войсках оказалась совершенно непригодной и, как содержащая в своём составе фосфор, очень опасной в обращении»[151].

Михаил Александрович тяжело переживал эти события. В марте 1916 г. в письме своей жене он писал:

«Наташа, не забудь одно, что я до сих пор за всю жизнь ни в какие грязные истории не попадал, и только в конце прошло года, действительно, благодаря моему доверчивому характеру я мог бы в дальнейшем иметь неприятности, но, к счастью, этот вопрос теперь ликвидирован. Но ведь это не значит, что я буду продолжать делать ошибки. Наоборот, эта неприятная история будет служить мне тяжёлым, но хорошим уроком, и уж, конечно, ничего подобного никогда не повторится. Мне только всю жизнь будет досадно и обидно вспоминать, что я мог сделать такую ошибку»[152].

9 февраля 1916 г. Николай II открыл сессию Государственной Думы и Государственного Совета. Михаил Александрович сопровождал его и остался присутствовать на заседании Думы до конца. Это знаменательное событие вызвало толки в обществе. Сотрудник Ставки М.К. Лемке с присущей ему оппозиционностью писал:

«Телеграмма о совершенно неожиданном посещении сегодня царём молебна, отслуженного в день возобновления занятий Государственной Думы по случаю взятия Эрзерума, произвела здесь сильное впечатление, о ней говорили почти все; наши полковники, считающие Думу, вообще, чем-то низшим и, во всяком случае, состоящей на подозрении, не знали, как же теперь понимать её значение…Разумеется, она была реабилитирована в их глазах, и всегдашнее снисходительное отношение сразу сменилось почтительным преклонением перед авторитетом народных представителей… Много ли надо для перемены своих мнений, вообще не крепких, не устойчивых и ничем серьёзно необоснованных.

В приезде царя в Думу с Михаилом Александровичем некоторые видят очень ловко рассчитанный ход. Во-первых, это – как бы извинение перед Думой за последнее её закрытие и признание ошибочности этого шага; во-вторых, это подчёркивание своей близости к ней; в-третьих, это желание показать свою близость с братом, в-четвёртых – желание показать, что брат не чужд влияния на государственные дела, в-пятых – дальнейшее присутствие Михаила на самом открытии Думы показывает, что глаз государев лично наблюдает за работой Думы. По-моему, всё дело проще: «Когда вы хотите прославить подвиги моей армии – я с вами, а всегда – мне на вас наплевать».

Вообще Михаил выдвигается. 17 января он назначен председателем Георгиевского комитета[153] его имени и сегодня просил царя принять звание почётного председателя комитета»[154].

Так или иначе, показательно то, что отношения между братьями значительно потеплели по сравнению с началом войны.

На это указывает и то, что в начале 1916 г. Михаил Александрович получает повышение – принимает командование 2-м кавалерийским корпусом. В своём прощальном приказе от 17 марта 1916 г. он благодарит Дикую дивизию за проделанную работу и высоко оценивает её боевые качества:

«Высочайшим приказом 4-го февраля сего года Я назначен командующим 2-м кавалерийским корпусом, – начал Михаил Александрович свое обращение к дивизии, – командуя которой заслужил орден Св. Георгия 4-й степени, Георгиевское оружие и орден Св. Владимира 3-й степени с мечами. Полтора года тому назад волею Государя Императора Я был поставлен во главе Кавказской туземной конной дивизии, с которою отныне связан неразрывными узами совместной боевой службы Царю и Родине в переживаемые военные дни.

С глубоким волнением и сердечной благодарностью вспоминаю геройскую службу всех чинов дивизии, от генерала до последнего всадника и солдата, в течение истекшего с тех пор времени.

Памятны Мне первые дни тяжких зимних боев в Карпатах… блестящие боевые действия весной на реках Днестре и Пруте… непрерывной цепью проходит в Моей памяти ряд боев в июле, августе и осенью 1915 года… у Шупарки, Новоселка-Костюкова, в районе Доброполе и Гайворонка, увенчанные блестящими конными делами, каковые составляют одну из лучших страниц Истории нашей конницы…»

«За это время чины дивизии были удостоены награждения: 16 офицеров ордена Св. Георгия, в том числе павший смертью храбрых доблестный командир Чеченского коннго полка полковник Святополк-Мирский – ордена Св. Георгия 3-й степени; 18 офицеров – Георгиевского оружия; 3744 всадника и нижних чинов Георгиевскими крестами и 2344 всадника и нижних чинов Георгиевскими медалями.

Пожалованные Мне высшие знаки отличия отношу всецело к доблестной работе дивизии…

…О самоотверженной боевой работе дивизии свидетельствуют цифры понесенных ею потерь: за это время убито и умерло от ран 23 офицера, 260 всадников и нижних чинов, ранено и контужено 144 офицера, 1438 всадников и нижних чинов.

Вечная память героям, своей смертью в бою запечатлевшим великий подвиг служения Царю и Родине.

Неисчислимы все отдельные подвиги героев-кавказцев, представителей доблестных народов Кавказа, своей беззаветной службою явивших непоколебимую верность Царю и общей Родине и увековечивших неувядаемой славою молодые кавказские полки, ныне закаленные в кровавых боях.

Пусть слава о них будет воспета в аулах родного Кавказа, пусть память о них навеки живет в сердцах народа, пусть заслуги их будут записаны для потомков золотыми буквами на страницах Истории. Я же до конца Моих дней буду гордиться тем, что был начальником горных орлов Кавказа, отныне столь близких моему сердцу…

Еще раз благодарю Вас всех, мои дорогие боевые соратники, за вашу честную службу…»[155]

В 1916 г. 2-й кавалерийский корпус продолжительное время находился в резерве, затем принял участие в позиционной войне на Юго-Западном фронте, в дни Брусиловского прорыва находился в общеармейском резерве на случай контрудара противника. В 1916 г. обостряется ещё довоенная болезнь Михаила Александровича – язва желудка[156]. Дурное питание на фронте и постоянное нервное напряжение усугубило физическое состояние князя. Несколько раз в течение года он получает отпуск, однако врачи настаивают на полном покое. Великий князь писал Николаю II 1 ноября 1916 г.:

«Дорогой Ники, 3-го ноября оканчивается мой отпуск, данный тобою для исправления здоровья. Собирался приехать к тебе сам, но недомогание мешает мне исполнить это моё желание; к тому же доктор Бертенсон, осмотревший меня вчера, назначил мне строгий покой и строгую диету. Свой приезд к тебе я хотел также соединить с разрешением вопроса о моей дальнейшей службе, реши, пожалуйста, этот вопрос без меня, я знаю, что ты сделаешь для меня как лучше.

В Брасове я вполне окреп, по возвращении же сюда неожиданно стал чувствовать себя плохо, а теперь прямо-таки отвратительно: только что окончилась ангина, как начались и продолжаются до сих пор сильные боли в нижней части желудка, бывавшие у меня раньше. Лечит меня мой гатчинский врач Котон; кроме того, мною был приглашён лейб-медик Бертенсон. Они оба пришли к заключению о необходимости продолжить моё лечение при совершенном отдыхе ещё в течение 6–8 недель. (Составленное ими заключение о моей болезни прилагаю к письму.)

Если ты разрешишь мне этот срок, я воспользуюсь им как можно лучше и поеду в Крым. Очень прошу тебя о своём решении уведомить меня телеграммой.

Здесь продолжается дождливая погода и ужасающая темнота.

Крепко обнимаю тебя и Алексея. Да хранит вас Господь.

Сердечно любящий тебя твой Миша»[157]

Сам великий князь в письме жене говорит:

«В твоём письме ты пишешь, что я сам виноват в том, что нахожусь так далеко от тебя и что я не желал лучше устроиться. Это верно, винить мне никого нельзя, хотя Государь знал о моём желании быть при нём в Ставке. Но тут вопрос моей совести, мне как-то совестно в такое время быть где-то в тылу, когда русский народ (настоящие труженики и лучшие люди) проливают свою кровь за страну и за будущий мир…» Однако позже, видимо под напором Н.С. Брасовой, меняет своё мнение:

«…Теперь я твёрдо решил, примерно через месяц съездить в Ставку и там переговорить с кем нужно о моей дальнейшей службе во время войны. Я обещаю тебе устроиться так, как устроился Борис, т. е. получить такое назначение, которое меня не свяжет ни с Ставкой, ни с другим местом, а буду иметь возможность жить дома и только проводить периодически несколько дней в Ставке, разъезжать по фронту по очереди, где это потребуется и возвращаться опять домой»[158].

Михаилу Александровичу удалось добиться желаемого – 19 января 1917 г. он был назначен генерал-инспектором кавалерии. О последних днях великого князя на фронте вспоминал генерал-адъютант Брусилов:

«В начале января 1917 года великий князь Михаил Александрович, служивший у меня на фронте в должности командира кавалерийского корпуса, был назначен на должность генерал-инспектора кавалерии и по сему случаю приехал ко мне проститься. Я очень его любил как человека безусловно честного и чистого сердцем, не причастного ни с какой стороны ни к каким интригам и стремившегося лишь к тому, чтобы жить честным человеком, не пользуясь прерогативами императорской фамилии. Он отстранялся, насколько это было ему возможно, от каких бы то ни было дрязг и в семействе и в служебной жизни; он был храбрый генерал и скромно, трудолюбиво выполнял свой долг. Ему, брату царя, я очень резко и твердо обрисовал положение России и необходимость тех реформ, немедленных и быстрых, которых современная жизнь неумолимо требует; я указывал, что для выполнения их остались не дни, а только часы и что во имя блага России я его умоляю разъяснить все это царю, и если он (великий князь) разделяет мое мнение, то поддержит содержание моего доклада и со своей стороны. Он ответил, что со мной совершенно согласен и, как только увидит царя, постарается выполнить это поручение. «Но, – добавил он, – я влиянием никаким не пользуюсь и значения никакого не имею. Брату неоднократно со всевозможных сторон сыпались предупреждения и просьбы в таком же смысле, но он находится под таким влиянием и давлением, которого никто не в состоянии преодолеть». На этом мы с ним и расстались»[159].

Революция помешала великому князю приступить к своим новым обязанностям. 2 марта Николай II отрёкся от престола в пользу младшего брата. 3 марта Михаил Александрович отказался от принятия верховной власти. Великий князь объявил, что вопрос о государственном устройстве России должно решить Учредительное собрание. Великий князь поселился как частное лицо в Гатчине, несколько раз арестовывался Временным правительством, опасавшимся его как гипотетического лидера контрреволюционного монархического заговора. После Октябрьской революции великий князь был подвергнут аресту, сослан в Пермь и там бессудно расстрелян 12 июня 1918 г.[160]

### Павел Александрович (1860–1918)

Младший сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны получил домашнее образование и посвятил свою жизнь военной карьере. Он участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. – находился вместе с отцом при Императорской главной квартире в Болгарии. До 1902 г. карьера великого князя шла в гору – он командовал различными гвардейскими частями. Однако в 1902 г. Павел Александрович вступил в морганатический брак с О.В. Пистолькорс в итальянском городе Ливорно. Николай II запретил супругам возвращаться в Россию[161]. Великий князь Александр Михайлович так отзывался о Павле Александровиче:

«Дядя Павел, Великий Князь Павел Александрович был самым симпатичным из четырёх дядей Царя, хотя и был несколько высокомерен – черта характера, заимствованная им у брата, Сергея, благодаря их близости. Он хорошо танцевал, пользовался успехом у женщин и был очень интересен в своем темно-зеленом, с серебром, доломане, малиновых рейтузах и ботиках Гродненского гусара. Беззаботная жизнь кавалерийского офицера его вполне удовлетворяла. Великий Князь Павел никогда не занимал ответственного поста. Его первая супруга – принцесса греческая – умерла в молодости, и во второй раз он женился на разведенной жене одного полковника, дважды нарушив традиции Царской Фамилии, так как Великие Князья не могли жениться на особах неравнородных, то есть не принадлежавших к владетельным домам Европы, а женщины, состоявшие в разводе, не имели права приезда ко двору. В виду этого он должен был покинуть пределы России и переселиться на неопределенное время в Париж. Мне, лично, думается, что Великий Князь Павел, встречаясь в своем вынужденном изгнании с выдающимися людьми, от этого только выиграл. Это отразилось на складе его характера и обнаружило в нём человеческие черты, скрытые раньше под маской высокомерия»[162].

В 1908 г. в Петербурге состоялось венчание дочери великого князя Марии Павловны с шведским принцем Вильгельмом. Император разрешил великому князю присутствовать на свадьбе и остаться в России[163].

В начале Первой мировой войны великий князь не занимал никаких должностей. Ему было разрешено находиться в Ставке и сопровождать императора[164]. По-видимому, великий князь провёл некоторое время, находясь при различных штабах[165]. Параллельно великий князь вместе со своей супругой занимался благотворительностью и помощью раненым. В ГАРФ, в фонде Павла Александровича, хранятся многочисленные письма солдат и офицеров с выражением благодарности за посылки, присланные им. Особенно тесную связь великий князь поддерживал с лейб-гвардии Гродненским полком, шефом которого он был с 1865 по 1902 г. и с 29 июня 1915 г.

Принять активное участие в войне великому князю мешали проблемы со здоровьем. В 1915 г. болезнь великого князя обострилась и ему потребовалась операция[166]. В письме императору по этому поводу он писал:

«Дорогой Ники,

К сожалению, меня ещё не выпускают и, благодаря этому, я не могу лично тебе сказать, в каком я отчаянии, что доктора меня пока не пускают ехать на фронт. Я так радовался и гордился предстоящим мне назначением.

Об одном тебя умоляю: не ставить на меня крест. Бог даст, к концу зимы я настолько окрепну, что буду в состоянии снова послужить тебе и родине в рядах нашей дивной, горячо мною любимой армии.

Крепко тебя обнимаю.

Твой Павел»[167].

Назначение, о котором великий князь упоминает в письме, всё же состоялось, но несколько позже – в мае 1916 г., когда состояние здоровья князя позволило ему вернуться в строй. 27 мая 1916 г. Павел Александрович был назначен командиром 1-го гвардейского корпуса, вошедшего в Особую армию генерала Безобразова. Следует остановиться на предыстории этого назначения.

Гвардия приняла участие в ключевых сражениях кампаний 1914 и 1915 гг., понеся огромные потери как среди солдат, так и среди офицеров. В 1915 г. многие обескровленные гвардейские части были оттянуты в резерв для отдыха и пополнения. К лету 1916 г. «возрождение» гвардии было завершено. Верховное командование хотело использовать гвардейские части, являющиеся своеобразной «визитной карточкой» императорской армии в планирующемся наступлении, чтобы поднять боевой дух как на фронте, так и в тылу. Встал вопрос о том, кто должен возглавить гвардейские корпуса. Великий князь Андрей Владимирович в своём дневнике приводит слова генерала Безобразова, командовавшего войсками гвардии в 1914–1915 гг.:

«После этого мы перешли к примерной разработке проекта гвардейского отряда, и я намекнул Государю, что возможно ли будет назначить великого князя Павла Александровича командиром 1-го гвардейского корпуса. По моему мнению, гвардией могут командовать или люди одной с ними среды, или выше, но не ниже, как это было с Лечицким и другими. Гвардия страдает от таких назначений. На это Государь мне ответил: «Я и сам об этом думал». Я обещал найти для великого князя Павла Александровича хорошего начальника штаба, и [тогда] можно быть спокойным. В 1-й гвардейский корпус войдут 1-я и 2-я гвардейские пехотные дивизии и 1-я гвардейская кавалерийская дивизия. Во 2-й гвардейский корпус, под командованием генерала Олохова – 3-я гвардейская пехотная дивизия, гвардейская стрелковая бригада, развернутая в 4-х батальонный состав, и 2-я гвардейская кавалерийская дивизия. Вероятно, через месяц отряд будет уже сформирован»[168].

14 июня 1916 г. великий князь обратился к своим подчинённым со следующим приказом:

«Сего числа я вступил в командование корпусом. Предписываю генерал-лейтенанту Потоцкому обратиться к исполнению своих прямых обязанностей.

Я счастлив и горжусь тем, что снова становлюсь во главе славных и родных мне гвардейских частей. Вдвойне счастлив командовать ими в настоящее боевое время.

Зная о доблестной службе гвардии в продолжение всей войны, глубоко верю, что высочайше вверенные мне гвардейские части будут столь же доблестно продолжать службу и под моим начальством.

В добрый час, и да поможет нам Бог!»[169]

Приняв командование великий князь принял участие в подготовке к наступлению[170]. 7 июля 1-й гвардейский корпус получил от него следующий приказ:

«В один из ближайших дней армии Юго-Западного фронта переходят в решительное наступление.

Вверенный мне корпус вошёл в армию генерала Безобразова, в состав которой кроме войск гвардии включены I и 30-й арм. и 5-й кав. корпуса.

Армия генерала Безобразова совместно с III армией, действующей правее её, имеет целью овладение Ковельским районом, левее VIII армия наступает на Владимир-Волынск.

Вверенному мне корпусу дана полоса, ограниченная линиями:

Свозь-Переспа-Богушовка-Дроздень-Корделец все искл. и кол. Ново-Александровка искл. – Козин. Рудка (сев. вост. часть). вкл. – Любча искл. – Тихотин искл. – сев. часть Немера – Райместо-Майдан-Ракитница-Задыбы все пять включительно.

Ближайшая задача корпуса – овладение возвышенностями у кол. Переходы и Райместо, имея ввиду на первое время обеспечение справа наступления 2-го гвардейского корпуса и развитие затем своего успеха в направление на фронт кол. Нов. Дуброва – Майдан.

Правее нас 1-й арм. корпус, выполняющий прорыв на высоты у дер. Бол. Порск; левее 2-й гвард. корпус, атакующий в общем направлении на кол. Ямно-Ясеневка-Витонеж.

Приказываю:

1) В ночь с 7-го на 8-е июля 1-й гвард. пех. див. сменить части 39-го корпуса на участке от Богушовки искл. до кол. Фишко вкл.; левее для связи с VIII армией станут части 11-й кав. див. В ночь с 8-го на 9-е июля части 2-го гвард. корп. займут участок к югу от дороги Немер-Райместо.

2) Выполнение первой задачи корпуса, т. е. овладение возвышенностями у кол. Переходы и Райместо и выход на линию кол. Новая Дубровая – Майдан, возлагаю на 1-ю гвард. пех. див.

3) На время выполнения этой задачи подчиняю начальнику 1-й гвард. пех. див. л.гв. 2-ю артиллерийскую бригаду, л. гв. мортирный и л. гв. тяжёлый дивизионы. Общее руководство артиллерийской подготовкой атаки возлагаю на генерал-лейтенанта Смысловского, которому находиться в распоряжении начальника 1-й гвард. пех. див.

4) 2-й гвард. пех. див. сегодня 7-го июля к 19 часам перейти в район кол. Франовка – кол. Сешнаровка – Лидовичи, а завтра 8-го июля к 21-му часу перейти в район Козин. Рудка – кол. Михайловка – кол. Михалин – кол. Новый Кременец; один полк оставить в районе Лубище, считая его в распоряжении генерала Безобразова; полку иметь прочную связь со штабом армии (предположительно Рожище).

5) Для эшелонирования тыловых учреждений и подвоза представляю дороги: 1-й дивизии Невольное-Козин – кол. Дмитровка-Рудня, 2-й дивизии – кол. Михайловка – корчма Михалин-Рожище – кол. Сетаров.

6) Штаб корпуса к 15 часам 8-го июля перейдёт в деревню Козин; корпусные учреждения, т. е. интендантство, казначейство, контроль, почта, этапно-ветеринарный лазарет, санитарно-гигиенический отряд, инженерный парк остаются в районе Рожище…»[171].

14 июля великий князь отдаёт следующий приказ:

«…Приказываю:.

1) Завтра 15-го июля с рассветом начать артиллерийскую подготовку атаки.

2) Пехоте в час, который будет указан дополнительно, начать атаку и,

1-й гвард. пех. див. овладеть районом кол. Переходы, Райместо после чего усиленной разведкой подготовить дальнейшее наступление на линию кол. Нов. Дуброва – Майдан, занятие которой является последующей задачей дивизии; время атаки егерей предоставляю установить начальнику дивизии (примерно за 1/4 часа до общей атаки).

2-й гвард. пех. див. овладеть районом Ясеновка – кол. Ямно – кол. Ясеновка после чего усиленной разведкой подготовить дальнейшее наступление на высоты района Солотвин, занятие которых является последующей задачей дивизии. Иметь в виду необходимость обеспечения фланга корпуса со стороны Шурина и содействия в этом направлении 2-му корпусу.

2-я сапёрная рота переходит в распоряжение корпусных инженеров.

3) Обратить особое внимание всех пехотных начальников на строгую одновременность общей атаки, для чего о часе её своевременно известят всех ротных командиров, равно сообщить им, что атака егерей предшествует общей атаке.

4) Срочные донесения согласно табели посылать в штаб 1-й гвард. пех. див. на имя начальника штаба корпуса»[172].

В течение двух последующих дней развернулись ожесточённые бои, принёсшие победу русскому оружию и орден Св. Георгия 4-й степени командующему 1-м гвардейским корпусом великому князю Павлу Александровичу. Петроградские газеты писали о награждении члена императорской фамилии:

«Его императорское высочество великий князь Павел Александрович – георгиевский кавалер.

Государь император всемилостивейше соизволил пожаловать за отличие в делах против неприятеля орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени инспектору войск гвардии генерал-адъютанту, генералу от кавалерии, его императорскому высочеству великому князю Павлу Александровичу за то, что, будучи командиром гвардейского корпуса и лично управляя боем 15-го и 16-го июля 1916 г. при атаке сильно укреплённой позиции на фронте Переходы – Ясеневка (на Ковельском направлении), прорвал войсками корпуса эту позицию, отбросив австро-германцев за р. Стоход, приведя их на этом участке в расстройство, и взял 4 орудия, 5 пулемётов, 1 миномёт, много снарядов и вооружения, а также свыше 1000 пленных. Принимая деятельное участие в подготовке прорыва укреплённой полосы противника, имевшей 3 линии и представлявшей собою весьма прочную позицию, лично давал свои указания войсковым частям, а за два дня до удара посетил несколько полков 1-й и 2-й гвардейских пехотных дивизий и своими словами, обращёнными к начальникам и солдатам, нравственно подготовил их к выполнению трудной задачи. При этом Его императорское высочество великий князь Павел Александрович находился не только под действительным обстрелом неприятельской артиллерии, но и в некоторых случаях в сфере ружейного огня. Вблизи августейшего командира корпуса были убитые и раненые»[173].

Однако в последующий месяц сопротивление противника усилилось. Русским войскам приходилось наступать на сильно укреплённые позиции неприятеля, зачастую по болотистой местности. В августе 1916 г. 1-й гвардейский корпус, подчиняясь приказам вышестоящего начальства, пытался развить успех своего наступления, однако смог добиться лишь локальных успехов, понеся огромные потери. Историк О.Г. Гончаренко пишет об этих событиях:

«Великий князь Павел Александрович стремился достичь успеха во что бы то ни стало, приказав не прекращать атак до полного поражения противника, однако почти все последовавшие атаки гвардейцев были успешно отражены германцами»[174].

Великий князь Михаил Александрович в одном из писем к супруге замечал:

«…В гвардии, в корпусе Павла Александровича потери были очень велики, что, говорят, можно было избежать. Когда Борис находился в гвардейском отряде, то в это время был налёт германских аэропланов, которые сбросили огромное количество бомб, более ста штук, были убиты лошади Павла А., вагон Андрея и ещё чей-то были повреждены»[175].

А.А. Брусилов дал следующую характеристику великому князю:

«Командир 1-го гвардейского корпуса великий князь Павел Александрович был благороднейший человек, лично безусловно храбрый, но в военном деле решительно ничего не понимал»[176].

Анализируя причины больших потерь гвардии, Брусилов уделял особое внимание тому, что гвардия долгое время находилась в резерве и её руководители отстали от изменяющейся тактики ведения боя. В оправдание Павла Александровича можно заметить лишь то, что великий князь старался следить за изменением тактики, в частности изучал подробные отчёты о боевых действиях[177]. Хотя во многом упрёки Брусилова можно считать справедливыми.

С 15 по 18 августа 1916 г. великий князь Павел временно исполнял должность командующего Особой Армией[178]. А в сентябре получил новое назначение – генерал-инспектора гвардии. Генерал-инспектор занимался вопросами пополнения, обучения, снабжения и организации войск гвардии. Скорее всего, перевод на такую «кабинетную» должность был связан с тем, что и без того слабое здоровье великого князя оказалось подорвано службой на фронте. А.И. Спиридович вспоминал:

«В Мисхоре жил недолго, отдыхая после командования корпусом, великий князь Павел Александорович с супругой. Спросив по телефону, когда я могу представиться, я был приглашён к чаю. Великий князь казался усталым, но готовился вновь работать по инспекции гвардии»[179].

В прощальном приказе великий князь обратился к своим подчинённым со следующими словами:

«Высочайшим приказом 13 сего сентября я назначен инспектором войск гвардии. Два с половиной месяца я имел великую радость и честь командовать доблестным 1-м гвардейским корпусом в настоящее боевое время. В делах 15 и 26 июля сего года войска корпуса выказали ещё раз, несмотря на весьма тяжёлые условия боя, присущую им доблесть и стойкость, которыми всегда и всюду отличались гвардейские части. Грустно мне было сдавать родной 1-й гвардейский корпус, но сознание, что на новом посту я не только не расстаюсь с родной гвардией, но, напротив, поставлен блюсти её интересы во всех отношениях, придает мне бодрости на новый ответственный труд.

С чувством горячей благодарности вспоминаю службу при мне в корпусе моих дорогих сотрудников: инспектора артиллерии корпуса генерал-лейтенанта Смысловского, начальника 1-й гвардейской пехотной дивизии генерал-лейтенанта Нотбека, командующего 2-й гвардейской пехотной дивизией свиты его величества генерал-майора Рольтгоера и в особенности начальника штаба корпуса генерал-майора Рыльского. Генерал Рыльский на своём ответственном и не лёгком посту был всегда для меня неоценимым помощником, которому я многим обязан.

Горячо благодарю всех г.г. бригадных командиров, командиров полков и батарей, всех г.г. офицеров, а также весь медицинский персонал.

Родным моим молодцам нижним чинам горячее «Спасибо» за их геройство и стойкость, а павшим в бою вечная память.

Храни вас всех Господь!»[180]

После победы Февральской революции великий князь подал в отставку. В августе 1918 г. был арестован и помещён в тюрьму в Петрограде. Был расстрелян большевиками в Петропавловской крепости[181].

### Часть 3. В Ставке Верховного Главнокомандующего

Ставка Верховного Главнокомандующего – высший орган полевого управления войсками и местопребывание Верховного Главнокомандующего и его штаба. Штаб Верховного Главнокомандующего включал в себя 5 управлений: управление генерал-квартирмейстра (ведавшего оперативными вопросами), управление дежурного генерала (в ведении которого находились вопросы численности и укомплектования вооружённых сил, обеспечения их главными видами снабжения, а также назначения на должности командного состава), управление начальника военных сообщений, военно-морское управление, управление коменданта Главной квартиры (ведавшего всеми находившимися в районе Ставки военнослужащими, а также учреждениями связи). В начале войны Ставка располагалась в Барановичах, затем, в связи с отступлением русской армии, была перемещена в Могилёв. Верховным Главнокомандующим в начале войны был назначен двоюродный дядя императора великий князь Николай Николаевич Младший (1856–1928). Личность великого князя и его роль в истории России начала XX века столь примечательны, что заслуживают отдельного исследования. Даже освещение деятельности великого князя в годы Первой мировой выходит за рамки нашего исследования, с одной стороны, из-за огромного объёма информации, доступной исследователю, а с другой – из-за куда большего количество неопубликованных документов, многие из которые хранятся за границей, в том числе и в частных коллекциях. Однако обойти молчанием фигуру Николя Николаевича, великого князя, внёсшего наибольший вклад в войну, нельзя. Ограничимся напоминанием, что великий князь Николай Николаевич занимал должность Верховного Главнокомандующего до 23 августа 1915 г., когда командование армией принял император. Николай Николаевич был назначен наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказским фронтом против Турции. Великий князь провёл несколько недель в своём имении, затем направился на Кавказ. В период 1915–1916 гг. Кавказская армия провела ряд успешных операций, был занят город Эрзерум, русские войска подошли к Трабзонду. Также на Кавказе великому князю приходилось играть важную внутриполитическую роль, балансируя между разными этническими группами – грузинами, армянами, азербайджанцами. В 1916 г. под председательством наместника рассматривался вопрос о введении на Кавказе земств. Сыграл неоднозначную роль в дни Февральской революции. Под давлением Николай II вместе с отречением подписал манифест о назначении великого князя на должность Верховного Главнокомандующего. Николай Николаевич выехал с Кавказа, чтобы принять назначение, однако, получив письмо председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова и посовещавшись с генералом Алексеевым, отказался от командования и вышел в отставку. Эмигрировал, был одной из ключевых фигур русского зарубежья в 1920-е гг. Скончался в 1928 г. в Антибе, Франция.

### Георгий Михайлович (1863–1919)

Георгий Михайлович, как и его братья, родился на Кавказе, где его отец великий князь Михаил Николаевич[182] исполнял обязанности наместника. В детстве мечтал стать художником, но, как и все члены дома Романовых, был вынужден посвятить себя военному ремеслу. Однако военная карьера совершенно не привлекала великого князя, и вскоре нашёлся повод оставить армию – болезнь колена, вызвавшая неизлечимую хромоту[183].

В мирной жизни Георгий Михайлович смог реализовать свой потенциал куда лучше. Он увлекался живописью и историей (при его поддержке была выпущена книга «История Апшеронского полка», шефом которого он являлся). Серьёзно занимался нумизматикой, собрав и каталогизировав большую коллекцию монет, включавшую в себя даже такую редкость, как «Константиновский рубль». Великий князь выступил инициатором составления и публикации 15-томного нумизматического труда, посвящённого денежному обращению России – «Корпуса русских монет XVIII–XIX вв.». Все работы, связанные с этим изданием, были выполнены на личные средства великого князя. Принимал деятельное участие в формирование фондов Музея императора Александра III (более известного как Русский музей) и в 1895 г. возглавил его[184].

Понятно, что к началу Первой мировой войны великий князь слишком долго жил гражданской жизнью и не мог выполнять каких-либо военных обязанностей. Но несмотря на это, ему нашли применение – великий князь был отправлен в Ставку в распоряжение Верховного Главнокомандующего. Протопресвитер армии и флота о. Г. Шавельский вспоминал:

«Из находившихся в Ставке великих князей большей любовью и уважением Государя пользовался великий князь Георгий Михайлович, старший по возрасту, наиболее русский по душе, прямой и добрый человек»[185].

В период, когда должность верховного занимал великий князь Николай Николаевич, Георгий Михайлович объезжал фронты и награждал солдат. 15 декабря 1914 г. он был направлен в 10-ю армию[186]. О выполнении своих миссий в качестве царского посланца Георгий Михайлович докладывал лично императору в телеграммах. В телеграмме указывалось количество розданных наград и пройденное расстояние. Чтобы дать представление о масштабах представительской работы, которую выполнял великий князь, приведём данные, указанные в одной из его типовых телеграмм. В 7 корпусах было роздано 6925 крестов, посещено 23 госпиталя, пройдено 8300 вёрст. Всего же только за период с 25 июля по 15 ноября 1915 г. Георгий Михайлович лично роздал 51 398 медалей и крестов[187]. Получить награду от члена Императорского Дома считалось особой почестью. Сохранилась жалоба представителей 79-й пехотной дивизии на то, что их лишили подобной милости. Дело в том, что дивизия в это время находилось под следствием, за то, что её части не поддержали огнём 11-й стрелковый полк и оставили позиции без основания. Однако незадолго до этого случая дивизия получила особую благодарность от генералов Рузского и Алексеева, отметивших доблесть дивизии при обороне. Командующий дивизией генерал Л. Гаврилов подал жалобу на то, «что его часть незаслуженно лишили возможности получить кресты от царского посланца из-за следствия»[188].

Вскоре Георгий Михайлович получил ещё более ответственное поручение. В начале января обострилась ситуация на Кавказе. Дело в том, что в условиях мировой войны правительство столкнулось с более или менее реальной угрозой нелояльности со стороны определённых этнических групп. В первую очередь это относится к русским немцам и подданным Германии и Австро-Венгрии, живших в Российской империи. Правительство применило к ним целый ряд ограничительных мер экономического и политического характера, начиная с секвестрования и конфискации имущества и заканчивая насильственным переселением. Вскоре категорию неблагонадёжных пополнили евреи и в некоторых областях – цыгане. Кавказ же всегда представлял собой тугой узел межнациональных противоречий.

Всем известен геноцид в Османской империи, организованный турками против православных армян, подозревавшихся в пророссийских симпатиях. Турки боялись, что с приближением русской армии армяне поднимут восстание в тылу османских войск. Однако малоизвестным является факт, что Российская империя столкнулась с подобной проблемой. Служащие Кавказского наместничества сочли неблагонадёжными мусульман, проживавших в прифронтовых Карской и Батумской областях, а также мусульман-аджар. Карская и Батумская области были присоединены к России после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и ещё недостаточно встроились в систему империи. Администрация не была уверена, выдержит ли регион проверку лояльности войной.

Конечно, по сравнению с Турцией, репрессии не были столь жестокими и не затронули такого большого количества людей. 15 января 1915 г. наместник на Кавказе И.И. Воронцов-Дашков выслал около тысячи «непокорных» российско-подданных мусульман в центральные губернии России. Основанием для выселения послужило обвинение мусульман в пособничестве туркам во время кратковременной оккупации губерний в декабре 1914 г. Вскоре обвинения были распространены на большую группу людей – на остров Нарген в Каспийском море были депортированы более 5 тысяч человек, а 3 тысячи были внесены в списки тех, кто должен был быть казнён по обвинению в измене.

Вскоре помощник наместника по гражданским делам сенатор Петерс представил на рассмотрение Совету Министров свой проект, предполагавший переселение всего мусульманского населения Карской и Батумской губернии во внутренние регионы империи с тем, чтобы после войны лишить их российского подданства и выслать в Османскую империю. Петерс заявил, что мусульмане этих территорий, несмотря на правовые привилегии, которыми они пользовались в России, остались верны Турции. Министр земледелия благосклонно отнёсся к этой затее, отметив, что освободившиеся земли можно будет отдать русским крестьянам, демобилизовавшимся из армии. Большинство министров также одобрило проект.

Проект сенатора вызвал резкую критику со стороны грузинских депутатов Государственной Думы. Они обратили внимание на то, что высылаемые мусульмане были аджарцами и несмотря на «турецкую веру», должны восприниматься администрацией как грузины. В результате этого протеста была сформирована специальная комиссия, председателем которой Николай II назначил великого князя Георгия Михайловича. Вероятно император выбрал своим доверенным лицом его из-за того, что своё детство Георгий Михайлович провёл на Кавказе и мог разобраться в местной обстановке лучше, чем чиновник из Петербурга.

Комиссия проработала более полугода и подготовила двадцатитомный отчёт, в котором указывалось, что аджарцы не проявляли враждебности ни к русским войскам, ни к администрации. Отдельно в отчёте осуждались казаки и армяне как распространители слухов об измене мусульман. К тому времени великий князь Николай Николаевич занял пост наместника на Кавказе, он встретился с лидерами и старейшинами аджарцев и в знак примирения наградил их медалями за преданность и вклад в военные усилия России.

Таким образом, комиссии под руководством Георгия Михайловича удалось остановить высылку и реабилитировать целую этническую группу. Однако объективности ради, следует заметить, что пока комиссия не завершила свою работу, высылка продолжалась, затронув 10 тысяч человек. Несмотря на «оправдательное» заключение комиссии, этим людям не было разрешено вернуться обратно до июня 1917 г., когда Временное правительство наконец пересмотрело их дело[189].

В одном из писем жене император отмечал:

«Я часто вижу Георгия – он удивительно изменился к лучшему; это находят все, кто видит его с тех пор, как он побывал на Кавказе. Хорошенько разведав, как вели себя там пластуны (моя особливая слабость), я назначил себя шефом 6-го Кубанского пласт. батальона, а его – Георгия – шефом же 4-го Куб. пласт. бат., потому что он был у них в окопах – замечательно, не правда ли?»[190]

После возвращения с Кавказа Георгий Михайлович вновь объезжал армии и награждал отличившихся, причём 1 сентября 1915 г. его поезд был бомбардирован немецкими аэропланами, причём погибло около 20 человек[191], пока Николай II не поручил ему куда более важное дело. Великому князю предстояло представлять русского самодержца в Японии.

Отношения России и Японии всегда складывались непросто, а недавняя Русско-японская война не способствовала разрешению противоречий. Однако после войны как российские, так и японские дипломаты осознали, что им придётся отказаться от языка вооружённой силы и начать поиск компромиссов. Это было вызвано в первую очередь тем, что по результатам войны и Портсмутского мира ни одна из сторон не достигла поставленных перед собою целей. России пришлось признать Японию равным соперником и собеседником, отказавшись от несерьёзного отношения к этой стране, распространённого в начале XX века. Нахрапом завоевать гегемонии на Дальнем Востоке не удалось, и теперь все планы, как развития российских территорий, так и экспансии, должны были учитывать и Страну восходящего солнца. Японии, в свою очередь, пришлось смириться с тем, что, хотя влияние соседа и сокращалось, оно не исчезало совсем и оставалось значительным. Напряжённая война показала, что русские по-прежнему остаются грозным противником и прямое столкновение с ними требует мобилизации всего общества и жертв, несоразмерных достигнутым результатам. Таким образом, война становилась невыгодной для обеих держав. Это определило курс русско-японских отношений с 1906 г. вплоть до революции.

В 1906–1907 гг. из-за разногласий по поводу Маньчжурии и Китая вообще обострились отношения между Японией и США. Американцы, провозглашая принцип «открытых дверей», рассчитывали превратить Китай в своеобразную международную колонию с преобладанием американского капитала. Японцы же видели себя единственным гегемоном в регионе. Формально Япония была связана с Англией союзным договором, но надежды привлечь англичан на свою сторону в случае конфликта оказались бесплодными – Лондон не собирался портить свои отношения с Вашингтоном из-за азиатских дел. Тогда взгляды токийских дипломатов обратились в сторону северного соседа. Российская же дипломатия действовала согласно словам С.Ю. Витте:

«…после того поражения, которое мы понесли на Дальнем Востоке и которое отразилось на полном нашем ослаблении в делах западных, нам необходимо найти прочный базис в отношениях с Японией, дабы мы могли вернуться с востока на запад и постараться восстановить наш авторитет».

Поэтому уже в 1907 г. между Токио и Санкт-Петербургом был заключён договор, разделивший сферы влияния. Южная Маньчжурия объявлялась сферой влияния Японии, Северная – России. В 1910-м был подписан новый договор, обеспечивающий сохранение status quo, а в 1912 г. Внутренняя Монголия была разделена по пекинскому меридиану на западную (российскую) и восточную (японскую) зоны влияния. Все эти три договора де-факто были направлены против появления в регионе третьей силы.

Уже с 1913 г. некоторые влиятельные политические деятели Японии начали зондировать почву для нового договора. Наконец 5 августа 1914 г. российский посол в Токио передал в Санкт-Петербург проект русско-японского военного соглашения. Проект состоял из четырёх статей и предусматривал: подтверждение обоими правительствами договоров, конвенций и соглашений, ранее заключённых между ними; принятие обеими договаривающимися сторонами необходимых мер для охраны интересов и прав, предусмотренных вышеназванными соглашениями в случае угрозы этим интересам; оказание военной поддержки либо соблюдение строгого нейтралитета одной из сторон в случае военной агрессии против другой стороны на Дальнем Востоке; сохранение обязательств Японии по англо-японскому союзному договору и франко-японскому соглашению 1907 г. Однако Российское правительство отказалось подписать договор, на условиях, продиктованных из Токио. Договор обязывал Россию оказать помощь Японии в случае гипотетического конфликта с США или Китаем, а также оставлял Японию свободной от обязательств в отношении развернувшейся мировой войны. Таким образом он не нёс России никаких выгод. Однако заключение союза между двумя странами оставалось лишь вопросом времени[192].

Дефицит боеприпасов и вооружения, который русская армия испытала в первые годы войны, стал поводом для ещё более тесного сотрудничества. Россия разместила в Японии военные заказы. Были заказаны 84 миллиона ружейных патронов (с поступлением в период с октября 1915 г. до декабря 1916 г.), 1 200 тыс. 3-дюймовых шрапнелей, 68 000 пудов бездымного пороха, 1 200 тыс. 3-дюймовых гильз, 150 000 винтовок Арисака[193].

В конце 1915 г. Николай II решил отправить в Японию великого князя Георгия Михайловича. Официальной целью поездки было поздравить императора Ёсихито с восшествием на престол. Однако на самом деле экспедиция великого князя преследовала другие цели – достигнуть соглашения о русско-японском союзе, проверить выполнение российских военных заказов и разместить новые. Также Георгий Михайлович должен был проинспектировать лагеря военнопленных, расположенных в Сибири и на Дальнем Востоке. Вдобавок ко всему князю было поручено доложить о ситуации на русском Дальнем Востоке и проинспектировать местные воинские части[194].

В рамках подготовки августейшего визита в Японию состоялся обмен шифрованными телеграммами между российским МИДом и послом в Токио Малевским-Малевичем:

«Токио 4 декабря 1915 г.

Приезд Великого князя будет несомненно приветствован здесь как радостное событие, закрепляющее дружественные между обеими державами отношения.

Могу ли официально донести о прибытии Его Императорского Высочества до сведения японского Правительства.

Для приготовления дворца и властей желательно как можно раньше знать, когда именно великий князь прибудет, на сколько времени, с какой свитой и на каком судне

Подпись Малевский-Малевич»

Император начертал на подлиннике – «Да»[195].

«Петроград, 6 декабря 1915 г.

Тел получена. Можете сообщить правительству о предстоящем визите и поручении

Выезжает 15 дек через Харбин, Сеул, Фусан, предполагает пробыть около 10 дней

Сопровождают: свиты ген-май. Татищев, полк Каховский, подполк. Муханов, камер-юнкер Майхровский, лейб-медик Бруннер, и от МИДа советник дальне-восточного отдела Козаков.

Г.М. хотел бы, чтоб для перехода от Фусана до Симоносеки ему дали как можно большее судно без качки»[196].

8 декабря МИД Японии выразил официальное согласие на приезд великого князя.

«Токио 11 декабря 1915 г.

Мне доверительно сообщают, что к Великому князю предполагается причислить Корейского Генерал-Губернатора Графа Тераучи, который встретит его имп. Выс. В Андунсяне.

В Токио подробности приёма его высочества будут возложены на принца Кан-Ина.

Так как Принц состоит почётным президентом Русско-Японского общества, а Тераучи – Председателем, то в вышеизложенном усматриваю желание здешнего Правительства особенно подчеркнуть важное политическое значение приезда ЕГО ВЫСОЧЕСТВА.

Подпись Малевский-Малевич»[197].

Высочайший визит прошёл в соответствии со следующей программой:

«Суббота 8 января: отход из Фузана на броневике «Кашима». Воскресение и понедельник 9–10 янв.: переход по Срединному морю с остановкой на якоре в Мацугахаме и Шодзусима. Вторник 11 янв.: приход в Кобе около полудня. Завтрак на броненосце. Отбытие из Кобе вечерним поездом (в Кобе е.в. будет встречен императорским послом и старшим церемониймейстером Иосида). 12 янв.: прибытие в Токио между 9–10 ч. На главную центральную станцию, где е. в. будет принят японским императором, принцами и проч. Со станции ЕИВ изволит отбыть в парадной карете с кавалерийским эскортом во дворец Касумигасеки, где предположен неофициальный завтрак. Около 6 часов вечера император примет ЕИВ в формальной аудиенции и пригласит его к парадному обеду. Четверг 13 янв.: утром е.и.в. делает визиты. Завтрак у принца Фусими Старшего. Визит японского императора его высочеству. Прием дипломатического корпуса в Касумигасеки. Обед у принца Кан-Ина. Пятница 14 янв.: новогодний молебен в соборе Суругадай. Завтрак у принца Кан-Ина. Прогулка по городу, осмотр музеев. Обед в императорском посольстве. Суббота 15 янв.: охота на уток. Обед от русско-японского общества в клубе японских банкиров. Воскресение 16 янв.: поездка в Никко. Понедельник 17 янв.: осмотр храмов в Никко и возвращение в Токио. Частный обед в дворце Касумигасеки. Вечерний приём в русском посольстве. Вторник 18 янв.: посещение пехотного полка и кадетского корпуса. Завтрак от военного министра в саду арсенала и осмотр арсенала. Парадный спектакль в императорском театре. Среда 19 янв.: поездка в Камакуру и Еносиму. Обеду у е.и.в. японским сановникам. Четверг 20 янв.: прощальный визит великого князя японскому императору. И интимный завтрак во Дворце, частный обед в Касумигасеки. Пятница 21 янв.: отъезд. Император провожает великого князя»[198].

Позицию японской общественности и правительства обозначил городской голова Токио профессор Иомито Окуда, в своём письме выражавшего наилучшие пожелания русскому гостю и отмечавшего:

«Лучшим доказательством прочности взаимной дружбы и доброго согласия между царствующими домами обеих империй служит Ваше торжественное посещение».

Георгий Михайлович не остался в долгу и на одном из обедов с принцем Кан-Ином произнёс тост:

«Мне было особенно приятно принять приглашение Вашего Императорского Высочества как председателя японо-русского общества, задача которого так симпатична и мне и всякому русскому человеку.

Я искренне желаю японо-русскому обществу процветания и успеха в его начинаниях и с этими чувствами пью здоровье председателя общества его императорского высочества принца Кань-Инь!»[199]

22–28 января Георгий Михайлович посещает Киото, Момояму, Нару и Хориуджи. 29 января великий князь отправился в обратное путешествие.

За время его пребывания в Японии было проинспектировано выполнение российских военных заказов и заключён ряд новых соглашений. Удалось договориться о передаче в Россию 100 орудий японской горной артиллерии со всей амуницией, запасными частями, обеспеченных выстрелами в количестве 70 тыс. снарядов и 10 тыс. гранат, о передаче 150 тыс. винтовок из Осакского арсенала и 20 миллионов патронов к ним. Однако не удалось достигнуть соглашения о передаче японских пулемётов (военное ведомство оценило необходимое количество пулемётов в 700 шт. единовременно и 100 ежемесячно), ввиду того, что японская армия была сама слабо снабжена этим видом оружия и удовлетворение российских требований привело бы к фактическому разоружению японской армии в этом отношении[200].

Что касается заключения русско-японского союза, то переговоры о его оформлении активно велись при участии Г.А. Казакова, главы дальневосточного отделения российского МИДа. Визит Георгия Михайловича стал отправной точкой для начала переговоров и консультаций, которые проводились в течение января – февраля 1916 г.[201] А уже 3 июля в Петрограде было подписано соглашение о союзном договоре. Его основная часть предусматривала обязательство не вступать в политические комбинации с третьей стороной, с враждебной целью по отношению к стране-союзнику. В случае угрозы предусматривались общие меры защиты. Секретная часть, подписанная сроком на пять лет, подтверждала прежние соглашения о разделе сфер влияния и регулировала меры противодействия проникновению в регион третьей силы. В случае вовлечения одной из сторон в конфликт с третьей державой, другая сторона обязана по первому требованию союзницы прийти ей на помощь и не заключать сепаратного мира. Заключённый договор был положительно оценен как в Японии, так и в России, и явился одним из последних достижений дореволюционной дипломатии[202].

В сентябре 1916 г. принц Кан-Ин нанёс ответный визит в Россию. Великий князь Георгий Михайлович встретил его и сопровождал в Ставке, Киеве и Петрограде[203].

Также одним из поручений, отданных великому князю, была оценка влияния немцев на Восточно-Китайской железной дороге (эта дорога играла важную роль в обеспечении поставок из Японии) и в Маньчжурии вообще. Вот что по этому поводу говорилось в отчёте о поездке:

«А) Восточно-Китайская железная дорога и о влиянии немцев в Манчжурии.

Восточно-Китайская железная дорога охраняется не только нами, но и китайскими властями. Генерал-губернаторы соседних китайских провинций по соглашению с нашими войсками, приняли на себя охрану прилегающих к их провинциям участков и организовали с этой целью особые конные и пешие отряды. Главными сооружениями на дороге являются мост через р. Нонну и Хинганский туннель, которые и могут быть главными объектами при покушении на дорогу. Охрана этих сооружений усилена, в туннеле поставлены электрические фонари и, по словам генерала Афанасьева и Генерала Хорвата, неоткуда опасаться нападения на дорогу, ибо охрана ея обеспечена. Между Харбином и Цицикаром сравнительно недавно (конец 1915 г.) готовилось покушение на дорогу, но на этом участке дорога обеспечена усиленной охраной.

Нет сомнений, что Пекин и Шанхай являются центрами работы немцев.

В Шанхае германский консул и еврей Эттингер (тёмная личность) работают для немцев, составляя организации, способствующие побегам немцев из плена, снабжая их деньгами и платьем и стараясь организовать отряды для нападения на дорогу. В октябре близ Харбина было арестовано 5 беглых германских офицера, при которых найдено было около 300 руб.

Из Монголии в Пекин в большом количестве партиями в 30–40 тысяч пудов вывозится шерсть. По словам Генерала Хорвата, шерсть эту скупают американцы, дающие подписку, что она в Германию не попадёт, а будет отправлена в Америку (примечание: В связи с недостатком тёплой одежды в германской и, особенно, австрийской армиях, нельзя всё же утверждать, что из Америки шерсть эта не попадает к нашим противникам, а потому лучше было бы нам её скупать).

Б) О провозоспособности Восточно-Китайской дороги.

Дорога в общем работает правильно, давая 14 воинских поездов в сутки. Однако, неоднократно бывают задержки за отсутствием достаточного количества вагонов. Происходит это оттого, что одна железная дорога должает вагоны другой и своевременно их не возвращает. Так Забайкальская дорога задолжала Китайской 2755 вагонов, и несмотря на все старания, получить эти вагоны не удаётся, сборка же американских вагонов во Владивостоке идёт очень медленно и в среднем в день собирается не более четырёх вагонов (записка Генерал-Губернатора Гондатти).

Правильность движения поездов на Сибирской дороге нарушается главным образом на участке Омск-Тюмень-Челябинск. Вопрос своевременного возвращения вагонов для правильного движения в настоящее время представляется особенно важным»[204].

20 января великий князь посетил Владивосток, город, игравший ключевую роль в системе обороны российского Дальнего Востока. Свои впечатления Георгий Михайлович изложил императору в письме от 21 января:

«Царское Село.

Его величеству Государю Императору.

Вчера двадцатого видел первый крепостной полк и 726 дружину, форт номер второй и торговый порт, а сегодня второй и четвёртые крепостные полки минную роту, сотню уссурийцев, весь сибирский флотский экипаж, команду миноносцев и четвёртую лесную батарею. Осмотрел мастерские вагонные и морского ведомства. Был в порту, где большая работа. Задержка в перевозке, главным образом от несвоевременного возвращения порожнего подвижного состава. Сборка американских вагонов идёт медленно. Через месяц будет вполне налажено. Вид войск прекрасный, бодрый. Войска, рабочие, и их начальство просит повергнуть перед Вашим Императорским Величеством их беспредельной преданности и готовности всеми силами послужить делу защиты дорогой родины

Вечером выезжаю в Хабаровск.

Георгий»[205].

Восточные рубежи России не были избалованы вниманием и посещениями Августейших Особ. Поэтому визит Георгия Михайловича давал местным жителям понять, что усилия региона в общем деле – мировой войне – важны для всей России. Объём представительской работы, выполненной великим князем, представляется очень большим, представление о нём может дать список проинспектированных им воинских частей:

«Владивосток: 11 рот 2-го Крепостного полка, 8 рот 4-го Крепостного полка, 4-я лёгкая батарея, сотня Уссурийского казачьего войска, рота минного батальона.

Ст. Евгеньевская: 276-я Казанская, 306-я Вятская и 727-я Вятская дружины, 6-я особая сотня Амурского казачьего войска.

Ст. Иман: 4-я рота 724-й Пензенской дружины.

Ст. Хабаровск: 274-я Казанская, 304-я Вятская, 724-я Пензенская, 730-я Оренбургская дружины, 2-я особая сотня Уссурийского казачьего войска, Хабаровский кадетский корпус и Амурская речная флотилия.

Раздольное: 272-я Казанская, 729-я Саратовская дружины, 3 сотни Уссурийского казачьего войска, 1-я рота 615-й Томской дружины, 7-я рота 3-го Заамурского железнодорожного полка.

Никольск-Уссурийск: 289-я и 290-я Пермские, 273-я Казанская, 721-я Симбирская, 728-я Самарская дружины, учебная команда 46-й бригады Государственного ополчения, 3-я легкая батарея 8-го ополченческого корпуса, 1-я особая сотня Уссурийского казачьего войска.

Ст. Ашихэ: 4-я рота 558-й Самарской дружины, 2-я рота 3-го Заамурского железнодорожного полка.

Харбин: 559-я Самарская дружина, 2-й Заамурский железнодорожный полк, 2-я рота 3-го Заамурского железнодорожного полка, 1-я сотня 1-го пограничного Заамурского конного полка, 4-я сотня 2-го пограничного Заамурского конного полка.

Цицикар: 1-я рота 556-й дружины, батальон 2-го Заамурского железнодорожного полка.

Джалантунь: 8-я рота 1-го Заамурского железнодорожного полка.

Ст. Барим: 7-я рота 1-го Заамурского железнодорожного полка.

Ст. Бухэду: ½ роты 632-й Иркутской дружины, 5-я и 6-я роты 1-го Заамурского железнодорожного полка.

Ст. Маньчжурия: 1, 2, 3, 4 роты 1-го Заамурского железнодорожного полка.

Чита: 714-я Забайкальская, 609-я Акмолинская, 574 Уфимская дружины и 2-я запасная казачья конная сотня.

Ст. Дивизионная: 550-я Сибирская, 562-я Саратовская дружины, 3-я сотня Иркутского конного запаса, 1-я запасная сотня 2-го Верхнеудинского конного запаса.

Иркутск: Иркутский кадетский корпус, Иркутское военное училище, 1-я и 2-я Иркутские школы подпрапорщиков, 2-я Сибирская стрелковая запасная бригада (9,10,11 и 12-й стрелковые запасные батальоны), Иркутский казачий дивизион, 45-я бригада Государственного ополчения (715-я Забайкальская, 716-я Иркутская и 718-я Астраханская дружины), Сибирский запасной артиллерийский дивизион (1, 2 и 3-я батареи).

Войска представились в прекрасном виде. Вид молодцеватый – бодрый»[206].

Помимо всего вышеперечисленного, Георгию Михайловичу было поручено посетить лагеря военнопленных, расположенные на Дальнем Востоке и в Сибири. Отчёт великого князя представляет собой любопытный документ, ниже он приведён полностью:

«Положение военнопленных австрийцев, германцев и турок на Красной Речке близ Хабаровска, в Никольске-Уссурийском, в Чите и близлежащих лагерях – Песчанке и Антипихе.

На Красной Речке содержится около 600 офицеров, преимущественно Германских. Помещаются они очень хорошо в офицерских квартирах Стрелкового полка. В Никольске-Уссурийском в полковых казарма помещается около 4000 нижних чинов.

Военнопленным нижним чинам полагается в день по 2 фунта ржаного хлеба, 16 золотников крупы и от 6 до 7 к. приварочных денег, на которые покупается ¼ ф. мяса. В виду вздорожания мяса, на остальные продукты остаётся от 1 до 1½ к., что надо считать недостаточным. Хлеб, везде где его приходилось пробовать, хорош. Вначале военнопленным полагалось 1/2 ф. мяса и чай, но в отместку за такое содержание наших пленных в Австрии и Германии мясная порция уменьшена до ¼ ф. и выдача чая прекращена. Только в случае опасения эпидемических заболеваний, командующие войсками своею властью разрешают выдачу чайной порчи. Кипяток, впрочем, имеется всегда, а потому пленные, имеющие деньги, могут пить чай когда желают.

Таким образом, меры, принятые против пленных за скудное содержание русских военнопленных в Австрии и Германии, касаются только наиболее бедных, что представляет явную несообразность.

Военнопленные нижние чины, занимающиеся работами, получат по утрам чай и по ½ ф. мяса. К сожалению, работающих нижних чинов очень мало, благодаря зимнему времени. Надо надеяться, что к весне работы будут организованы и труд военнопленных использован.

Несмотря на не особенно обильное питание, вид у военнопленных нижних чинов довольно сытый: они смотрят бодро и не заметно в них никакой забитости, из чего можно заключить, что с ними обращаются хорошо и без ненужной суровости. На предложенные во всех помещениях вопросы, – нет ли у пленных каких-либо жалоб, – ответы получались довольно однообразные: высказывались жалобы на неаккуратное получение пакетов и денежных переводов; на неаккуратное получение простых писем и открыток жалоб было мало. Некоторые из военнопленных заявили, что последние получаются очень аккуратно через 4 недели по отправке их из Германии. Доставка корреспонденции из Австрии менее аккуратна. На имя военнопленных получаются повестки, извещающие их о высылке им денег, сами же деньги приходят через 2 и больше месяцев, а иногда вовсе не приходят. Те денежные суммы, которые получаются в местонахождении военнопленных, записываются в особую алфавитную книгу, как бы на текущий счёт адресата: о получении денег ему сообщают, но денег на руки выдаётся не более 5 р. в 2 недели, и следующие 5 р. выдаются только в том случае, если он своими покупками или расходами докажет, что от предыдущей получки 5 р. у него ничего не осталось.

Это делается для того, чтобы у военнопленных нижних чинов не накапливалось крупных денежных сумм, которые могли бы быть использованы в целях побега.

Побеги чаще совершались по пути следования по железным дорогам. Впрочем, и из лагерей случались побеги, преимущественно офицеров, чему способствует весьма небольшой состав дружин ополчения, караулящих пленных, а также близость китайской границы: Красня Речка находится всего в 12 вёрстах от неё. Из числа находящихся на Красной Речке офицеров, преимущественно германских, человек 18 содержится на более строгом положении за попытку побега: они сидят по несколько в запертых на ключ комнатах и выпускаются только на краткое время на прогулку в небольшой, обнесённый досчатой стеной, двор. Только два офицера, по особому приказанию, полученному из Петрограда, находятся в одиночном заключении: причина этой меры местному начальству не известна. Один из этих офицеров, командир крейсера «Магдебург», капитан Hubenicht, к нему, впрочем, пускают ежедневно по одному офицеру его крейсера. Другой, генерального штаба майор von Plottom, захваченный на Кавказе вскоре по объявлении войны, сидит в полном одиночестве.

Прочие пленные офицеры, находятся на общем положении, пользуются правом прогулки в своём дворе во всякое время дня.

Австрийские офицеры получают в зависимости от чина от 50 до 75 р. в месяц, германские – в половинном размере: на эти деньги офицеры кормятся и как слышно, очень хорошо. Пища военнопленных нижних чинов жидковата, но в общем недурна.

Как и в большинстве других мест, в Николаевске-Уссурийском военнопленные размещены в полковых казармах: как и наши солдаты, они спят на нарах, расположенных в два яруса: санитарное состояние недурное.

В Чите и окрестных лагерях – Песчанке и Антипихе, где в мирное время стоят сибирские стрелковые полки, содержится австрийских и турецких офицеров 926, и Австрийских, Германских и Турецких нижних чинов – около 29 000.

В самом городе Чите военнопленные офицеры помещаются в двух, а нижние чины в 38 частных домах очень недурно. Плохо устроены только солдатские кухни, в коих нет вытяжных труб над котлами, вследствие чего кухни полны пара и в них решительно ничего не видно. Этот недостаток обещано поправить.

В Песчанке и Антипихе пленные офицеры расположены очень хорошо в офицерских квартирах Стрелкового полка. В Антипихе пленные нижние чины спят на нарах, расположенных в три яруса, почему воздух в казармах очень дурной и сравнительно больше, чем в других местах, больных сыпным тифом.

Для облегчения надзора за военнопленными нижними чинами им разрешалось по одному часу пребывание на воздухе утром и днём; в целях гигиены я просил начальника гарнизона разрешить военнопленным находиться на воздухе сколько они пожелают. Некоторые из них не могут покидать казарм за неимением надлежащей обуви, которая за время войны сносилась и во многих случаях заменена туфлями.

В лагерях устроены мастерские сапожные и портняжные, в коих имеются мастера из военнопленных и инструменты, но за неимением нужного материала возможна только починка изорванных сапог и платья. Некоторое количество сукна и готового белья, сравнительно с числом пленных весьма не большое, пожертвовано Америкой и Швецией.

Следовало бы поручить нашему посланнику в Китае закупку там материала для снаряжения военнопленным одежды и обуви.

В городе Чите устроено почтовое справочное бюро для военнопленных: оно устроено образцово унтер-офицером 714-й Забайкальской пешей дружины, Петром Жарковым. Жарков – уроженец Сибири, окончил курс в Томской гимназии, а затем в Берлинском университете со званием доктора химии: перед войной он был ассистентом по химии в Харьковском Университете. Было бы желательно использовать Жаркова по его специальности, т. к. химики теперь в действующей Армии нужны. В настоящее время Жарков состоит присяжным переводчиком в Читинском гарнизоне.

Несколькими Австрийскими штаб-офицерами было заявлено, что по пути следования в местах их остановок русским военным начальством у них были отобраны денежные суммы 3000, 4000 крон с выдачей им расписки. Вполне понятно, что оставлять столь крупные денежные суммы на руках у военнопленных невозможно, однако следовало бы, в случае перемещения военнопленного из одного города в другой, его деньги переводить в казначейство или денежный ящик дружины той местности, куда он переведён и чтобы ему было сообщено, где его деньги находятся. Между тем в настоящее время не только сам собственник денег знает, где они находятся, но и военное начальство, на запросы тех мест, где деньги были отобраны, часто никакого ответа не получает: начинается бесконечная переписка, и у военнопленного естественно может зародиться подозрение, что его деньги похищены, что совершенно недопустимо, так как от этого страдает доброе имя России.

В Песчанке, близ Читы, содержится в течение 6 месяцев 36 пленных Турецких офицеров. Аттестаты на них не получены, а потому интендантство не выдаёт на них денежного довольствия. Так как этими деньгами пленные офицеры оплачивают своё содержание, то им было выдано по 100 р. Из сумм местной ополченской дружины. Не говоря о том, что 100 рублей составляют одну треть того, что им надлежало получить (по 50 р. в месяц), но суммы в 3600 рублей могло не быть в денежном ящике ополченской дружины, а если она и имеется там в наличии, то предназначается для иных целей, а не для раздачи военнопленным.

Необходимо сделать особое распоряжение, чтобы ни один военнопленный офицер не пересылался с места на место без аттестата.

При сём, прикладывается описание справочного почтового бюро военнопленных в городе Чите»[207].

Наконец, Георгий Михайлович завершил свою миссию и отправился в Петроград, где принял ответный визит принца Кан-Ина. Вскоре после этого ему было поручено новое дело. В письмах супругу, императрица Александра Фёдоровна советовала ему чаще давать задания великому князю, потому что «чем больше ты их заставляешь двигаться, тем лучше, – ничего хорошего нет в том, чтоб торчать на одном месте без всякого дела»[208].

20 июня 1916 г. император отправил Георгия Михайловича в Архангельск, проинспектировать работу порта, который принимал корабли союзников с закупленным Россией военным снаряжением. Также он должен был проводить бригаду, отправлявшуюся на Салоникский фронт, в знак солидарности России с её союзниками.

Вскоре после возвращения, великий князь был вновь командирован на фронт, раздавать награды. Этим они и занимался вплоть до начала революции. Сохранилось два письма, написанные великим князем императору в это время:

«11 ноября 1916 г. Бердичев.

Милый Ники,

Ты мне приказал написать отсюда, и я исполняю твоё желание.

Вчера я приехал сюда в 10 часов утра. Ген. – ад. Брусилов встретил меня, вошёл в мой вагон, и я ему доложил, какие армии я должен объехать по твоему повелению для передачи благодарности и раздачи георгиевских крестов. Он мне сказал, что он запросил командующих армиями, и когда программа будет составлена, то тогда только отпустит меня. По его словам, дороги в ужасном положении, и во многие места даже трудно пробраться. При этом он мне выразил радость, что ты послал меня именно в период глубокой осени, распутицы и дурной погоды, так как именно в подобное время армия наиболее нуждается в подбодрении и развлечении. Сам Брусилов предполагает переехать в Каменец-Подольск 21-го ноября.

Программу моей поездки в Особую армию я при сем высылаю; конечно, всегда могут быть некоторые изменения в зависимости от обстоятельств; в остальные армии буду высылать тебе по мере получения предположений.

Затем считаю долгом написать тебе, после длинных разговоров с доблестным и редко преданным тебе ген. – ад. Брусиловым, о тех прискорбных явлениях, которые мне пришлось замечать не только в тылу, но уже и здесь.

Положительно у всех заметно беспокойство за тыл, т.-е. за внутреннее состояние России. Прямо говорят, что, если внутри России дела будут идти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то конец всему. Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная.

Тогда я старался выяснить, а какие же меры могли бы излечить это состояние? На это могу ответить, что общий голос – удаление Штюрмера и установление ответственного министерства для ограждения тебя от обмана различных министров.

Эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу. Если бы я это слышал от левых и разных либералов, то я не обратил бы на этого никакого внимания. Но это мне говорили и здесь говорят люди, глубоко преданные тебе и желающие от всей души блага только тебе и России нераздельно; вот почему я решился написать это тебе.

Признаюсь, что не ожидал, что я услышу здесь, в армии, то же, что я слышал всюду в тылу. Значит это желание всеобщее – глас народа, глас Божий, и я уверен, что Господь тебе поможет пойти навстречу всеобщему желанию и предупредить надвигающуюся грозу из нутра России.

Прости, что я тебе так откровенно написал, но совесть моя заставила меня написать это именно из армии, ибо я услышал это из уст самых преданных тебе, глубоко порядочных и отважных людей, и писал я тебе это письмо, как верноподданный и горячо тебя любящий человек. Да поможет тебе во всём Господь.

Сегодня я посетил все здешние лазареты и госпитали (в них около 700 человек раненых) и раздавал от твоего имени награды. Раненых нашёл бодрыми и весёлыми. Завтра в 6 часов вечера выезжаю отсюда в Особую армию.

Обнимаю тебя и прошу обнять Алексея

Георгий».

«14 января 1917 г., Киев

Милый Ники,

11-го ноября я начал объезд корпусов, которые были в списке, переданном мне в штабе в Ставке, и попутно я посещал также госпитали и лазареты. Всего твоим именем я наградил нижних чинов семидесяти одной (71) и одиннадцати (11) конных дивизий.

Всё шло гладко до окончания объезда IX армии генерала Лечицкого. Окончив весь фронт генерала Брусилова, я поехал в Берлад к генералу Сахарову. Но здесь я попал в самый разгар больших боёв, и генерал Сахаров сказал мне, что совершенно немыслимо раздавать награды в период горячих боёв, так как выводить лучших людей из окопов невозможно; он мне сказал, что он мне сообщит, когда будет возможно ехать.

Я переехал в Яссы и там прождал пять дней. Чтобы не терять время и видя, что не скоро возможно продолжать мой объезд на фронте, я проехал в Одессу, в Вознесенск и в Березовку, где наградил от твоего имени нижних чинов сербской дивизии, которая так отличилась в Добрудже. Затем я ожидал в Одессе ещё 7 дней. Не зная, что ты не находишься в Ставке, я думал проехать в Ставку для доклада, и ты мне телеграфировал прибыть в Ставку в конце будущей недели; это выходило 5-го или 6-го января. Я и выехал из Одессы, с тем, чтобы прибыть в Ставку 6-го января, но в Киеве я узнал, что ты в Царском Селе, и неизвестно, когда вернёшься в Ставку, и тогда я остановился в Киеве. Я очень извиняюсь, что ещё раз телеграфировал тебе из Киева, но я хотел, чтобы ты узнал, где я нахожусь.

Во время объезда пяти армий мне не удалось наградить три с половиной корпуса пехотных (IV арм., IV Сиб., VII арм. 15-ю пех. див. VIII корпуса), а также III и VI конные.

Ты знаешь из моих донесений, в каком блестящем виде представились все части, которые я имел честь видеть и награждать. Прямо трудно сказать, который корпус лучше: бодрые, весёлые, солдаты – молодец к молодцу, несмотря на различные лишения и трудные стоянки в горах в зимнюю пору.

Недели три после отъезда моего из Берлада, ген. Сахаров телеграфировал мне в Киев, что стало немного тише на фронте, но в это время я ждал со дня на день, что ты меня вытребуешь в Ставку. Чтобы не терять времени, я занялся объездом госпиталей, сначала в Одессе, а потом здесь, в Киеве, куда свозят большое количество раненых, и мне удалось объехать до сегодняшнего дня всего 62 госпиталя и лазарета и благодарить и наградить от твоего имени безногих, безруких, слепых, паралитиков и вполне беспомощных георгиевскими крестами и медалями; эти несчастные радуются и с восторгом благодарят.

В общем почти все лазареты в блестящем виде, кроме здешнего военного госпиталя. Конечно, мне очень хотелось бы доложить тебе обо всём лично и порадовать тебя моими прекрасными впечатлениями о духе и о состоянии твоих доблестных войск.

Если бы тылы и снабжение и железные дороги работали бы так, как работают в армии и на фронтах, то думаю, что час полной победы намного приблизился бы.

Но тылы работают лениво и, во многих случаях, преступно; мне кажется, что необходим самый строгий нажим на начальников различных тылов. Дело снабжения особенно хромает, и пока я был на фронте, мне пришлось слышать слишком много жалоб на управление генерала Ронжина. Очень не любят в армии генерала Кондзеровского.

Румыны принимали меня всюду радушно – как офицеры, так и представители населения; что касается их войск, то я доложу, когда увижу тебя.

Буду ожидать дальнейших повелений пока в Киеве.

Целую ручки Аликс и обнимаю всех твоих детей.

Георгий»[209].

После начала революции великий князь, как и другие Романовы, оставил свою должность и отрёкся от права наследования престола. Когда к власти пришли большевики, великий князь находился в Финляндии. Он отказался от возможности бежать, используя поддельный паспорт, и вскоре был арестован. Заключённого сначала отправили в Вологду, а позже перевели в Петроград и поместили в Петроградскую крепость[210]. В январе 1919 г. Георгий Михайлович был бессудно расстрелян вместе с другими великими князьями – Дмитрием Константиновичем, Павлом Александровичем и Николаем Михайловичем[211].

### Кирилл Владимирович (1876–1938)

Великий князь Кирилл Владимирович был старшим сыном великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны Старшей. Получил домашнее образование. В 1891 г. поступил в специальные классы Морского корпуса, а 14 мая 1896 г. был произведён в мичманы и зачислен в Гвардейский экипаж. Также в 1896 г. он обучался пехотному строю и отбывал лагерный сбор в составе 4-го стрелкового императорской фамилии батальона. В 1897 г. был назначен вахтенным начальником на крейсер 1-го ранга «Россия», на котором участвовал в переходе на Дальний Восток. Посетил Порт-Артур, только что взятый в аренду у Китая, и первым поднял Андреевский флаг над этой крепостью. Дальше, в рамках этой поездки, великий князь посетил Приморскую область России и Японию, где представлял российского императора на переговорах. В 1902 г., будучи назначенным старшим офицером на крейсере 1-го ранга «Адмирал Нахимов», впервые исполнял обязанности капитана корабля, в виду болезни и смерти капитана 1-го ранга Стемана. 1 января 1904 г. был произведён в капитаны 2-го ранга. С началом Русско-японской войны Кирилл Владимирович получил разрешение Николая II отправиться на театр военных действий и вновь отправился в Порт-Артур, прибыв туда в начале марта 1904 г. Командующий 1-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал С.О. Макаров назначил великого князя в свой штаб начальником оперативного отдела. 31 августа русская эскадра вышла из гавани, чтобы дать бой блокировавшему Порт-Артур с моря японскому флоту. Флагман русской эскадры – эскадренный броненосец «Петропавловск», на котором находился адмирал Макаров и чины его штаба, в том числе и Кирилл Владимирович, подорвался на мине и затонул. Великий князь уцелел чудом, он стоял на капитанском мостике рядом с адмиралом, но ему удалось перепрыгнуть на крышу 12-й орудийной башни и с неё броситься в воду. В ледяной воде Кирилл Владимирович провёл около часа, пока его не подобрала спасательная команда. Всего с «Петропавловска» спаслось 80 человек, погибло около 650.

Полученная контузия, ожоги, ушибы и простуда потребовали долгого лечения. Помимо физических увечий Кирилл Владимирович приобрёл страх перед морем, который мучил его на протяжении нескольких последующих лет.

Вопреки воле Николая II Кирилл Владимирович в 1905 г. сочетался браком с Викторией-Мелитой Саксен-Кобург-Готской (получившей в браке имя Виктории Фёдоровны). В результате князь был уволен со всех должностей до 1908 г., когда брак был признан и он получил прощение. В 1908–1910 гг. нёс службу на крейсере «Олег», был произведён в капитаны 1-го ранга. Осенью 1910 г. великий князь поступил в Николаевскую военную академию, окончил обучение в 1912 г. и продолжил службу на «Олеге» в качестве его капитана[212].

С началом Первой мировой войны Кирилл Владимирович получил назначение в военно-морское управление штаба Верховного Главнокомандующего под руководством контр-адмирала Д.В. Ненюкова[213]. По словам П.К. Кондзеровского, «… Верховный был против назначения Великого Князя Кирилла в состав Штаба, а затем поставил условием, чтобы он жил, столовался, служил и работал на одинаковых условиях со всеми остальными чинами Штаба»[214].

М.К. Лемке позже также отметил натянутость отношений между двумя великими князьями:

«Александров говорит, что при Николае Николаевиче Кирилл Владимирович был капитаном 1-го ранга, приглашался им к обеду, как и другие офицеры, в очередь, и вообще его держали довольно далеко. На всех он производил хорошее впечатление своей простотой и порядочностью, а его успели-де разглядеть за столько месяцев ежедневной совместной жизни. «Сумлеваюсь, штоп эти другие были не простофили»… Он отговаривал царя принимать на себя командование и делал это, по его собственным словам, очень решительно и определенно»[215].

Этот период войны великий князь в мемуарах называл «годом безделья». Вот как он описывал ставку в Барановичах:

«Ставка размещалась в Барановичах в Польше. Это было унылое, Богом забытое местечко, недалеко от знаменитой Беловежской пущи, где под охраной государства обитали последние европейские зубры. Эти леса были императорским заповедником, а сейчас, если не ошибаюсь, там находится национальный парк Польши. К концу войны там осталось всего несколько животных, которых, однако, удалось спасти от полного вымирания.

В первые недели войны мы спали в вагонах, а работали в бывших казармах железнодорожных войск, переоборудованных под служебные помещения.

Место это было глухое, оторванное от цивилизации и далекое даже от войны: мы располагались в 65 милях от фронта. Как морской офицер я с трудом находил себе применение в штабной работе и очень обрадовался, когда после года безделья Ставку перевели в Могилев»[216].

На протяжении войны, Кирилл Владимирович, как и другие великие князья, неоднократно выезжал на фронт награждать отличившихся орденами и медалями[217].

Сотрудники Ставки оставили воспоминания о совместной работе с великим князем:

«Великий Князь Кирилл Владимирович пришел в столовую сейчас же вслед за нами и очень мило и просто с нами познакомился. Очень красивый, высокий, стройный, с очень живыми, несколько насмешливыми глазами, Великий Князь произвел на меня самое лучшее впечатление. Держал он себя очень хорошо; сразу установились вполне нормальные отношения. Прежде, чем садиться или закуривать, он всегда спрашивал моего разрешения, как старшего, а я, в свою очередь, просил его разрешения»[218].

После того как император лично встал во главе армии, Кирилл Владимирович был произведён в контр-адмиралы и назначен командиром Гвардейского экипажа и всех флотских отрядов на сухопутном театре военных действий. Флотские части были рассредоточены по всему фронту и в оперативном отношении подчинялись «местному» армейскому начальству. Поэтому, как и в вышерассмотренном случае командования Андреем Владимировичем конными артиллеристами, великий князь осуществлял лишь общее руководство флотскими частями. Снабжение, пополнения и их подготовка, инспекторские поездки – составляли его компетенцию.

О характере службы флотских отрядов на суше может дать представление пример Гвардейского экипажа. В самом начале войны были образованы 2 батальона, состоящие из 2 рот с приданными пулемётной и прожекторной командами. Личный состав этих батальонов был набран из команд императорских яхт. Такая мера обуславливалась желанием командования использовать Гвардейский экипаж как единую боевую единицу, а не распылять личный состав между кораблями флота. Кроме того, во время предшествовавших Первой мировой войн, часть Гвардейского экипажа также отправлялась в поход вместе с гвардией.

В августе оба батальона прошли курс подготовки к действиям на суше и выступили в поход. 2-й батальон в сентябре нёс службу на речных пароходах на р. Неман, имея базой крепость Ковно. 1-й батальон действовал в районе Новогеоргиевска. Чины батальона бронировали пароход «Наревский Минёр» и на нём несли службу на р. Висла. Пароход выполнял роль связующего звена между русскими войсками, наступавшими на обоих берегах реки. Часть батальона наводила мост через Вислу в местечке Яблоны, а половина 1-й роты была командирована в распоряжение коменданта крепости Осовец. Позже силы Гвардейского экипажа на Висле были усилены – в речной флот вошли 2 парохода («Вислянин» и «Плотчанин») и два моторных катера.

В 1915 г. батальоны предполагалось использовать в десанте на Босфор, они прибыли в Одессу для подготовки и были сведены в один «Отдельный батальон Гвардейского экипажа». Вскоре, однако, было решено отказаться от десантной операции большого масштаба. Решено было, что батальон, совместно с Черноморским флотом, будет совершать «набеги» на анатолийское побережье Турции. Моряки были передислоцированы в Севастополь, где начали тренировки – погрузки на суда и высадки десанта. В конце августа командование поставило крест и на этих планах. Параллельно, две роты (5-я и 6-я) сражались в Новогеоргиевске и Ковно. В начале октября все роты были собраны в Севастополе, и батальон был развёрнут в 6-ротный состав при пулемётной, подрывной командах и службе связи.

В декабре 1915 г. батальон был направлен в район Проскурова и присоединён к 2-му Гвардейскому корпусу. Батальон проходил подготовку и находился в резерве вместе с Гвардейцами в течение почти всего 1916 г. В конце года, в составе Особой Армии генерала Безобразова, моряки приняли участие в наступлении в районе Ковеля. В кровопролитных боях в районе Стохода, Экипаж, как и другие гвардейские части, понёс большие потери (о боях на Стоходе см. Константин Константинович).

В декабре батальон был переведён на Дунай в район г. Тульчи. В январе 1917 г. батальон уничтожил отряд болгар, форсировавших Дунай. В феврале Экипаж был передислоцирован на север и 15 числа прибыл на ст. Александровская[219].

Как видно из вышеизложенного, в начале войны флотские отряды на сухопутном театре военных действий использовались как части специального назначения: несли службу на кораблях речных флотилий, осуществляли инженерные работы, минировали реки и сухопутные позиции, оказывали огневую поддержку как пулемётные команды и выполняли роль морской пехоты. Во второй половине войны развилась тенденция использовать моряков в боях наравне с пехотинцами, что увеличило потери моряков и, как следствие, снизило качество этих отрядов.

Великий князь неприязненно относился к новому начальнику штаба генералу Алексееву. Лемке так описывает столкновение между ними:

«…Сегодня приехал сюда великий князь Кирилл Владимирович и обедал у нас, так как царя нет. Сел не с начальником штаба, как все и всегда, а за столик с князем Ливеном и лейтенантом Александром Васильевичем Солдатенковым и этим подчеркнул свое отношение к Алексееву. Тот не смутился. Они вместе вошли в столовую, Алексеев прошел на свое место, повернулся к нам лицом, увидел вел. князя, остановившегося за тем столиком, слегка как-то изобразил на лице недоумение; затем, взглянувши друг на друга, они сразу опустились на стулья. После обеда встали также вместе. Алексеев подошел, попрощался и вышел, а Кирилл задержался в столовой… Ливен с ним совсем попросту…

…За завтраком и за обедом опять был Кирилл. При входе (вел. князь пришел раньше) Алексеев поздоровался со всеми, кто стоял на пути до Кирилла, потом с ним и дальше с прочими. После завтрака он опять подошел к Кириллу, поклонился, пожал руку и ушел. Перед обедом Кирилл опять явился раньше; вошел Алексеев; он стал смирно и поклонился; начальник штаба подал ему руку и просил пройти вперед, но вел. князь сказал: «Я опять на своем месте». – «Как вам угодно». Сегодня Кирилл подчеркивает, что признает Алексеева старшим, – вероятно, ему попало за что-нибудь.

Отношение Кирилла к знакомым ему генералам и офицерам довольно простое; его адъютант Всеволожский при нем безотлучно…

…Оказывается, после того как Кирилл первый же раз сел в столовой не с Алексеевым, а с Ливеном, последний имел с ним очень резкий разговор, доказывая всю бестактность такой выходки. Кирилл был очень недоволен, кричал, но кричал и Ливен, достаточно хорошо знающий вел. князя, при особе которого состоял в мирное время»[220].

Сам Лемке объясняет эту напряжённость тем, что Алексеев поставил крест на идее великого князя через посредство его жены Виктории Фёдоровны[221] ускорить переговоры о вступлении Румынии в войну на стороне России[222]. С другой стороны, брат Кирилла, великий князь Андрей Владимирович в своих дневниках упоминает о том, что ещё до назначения Алексеева начальником Штаба, Кирилл Владимирович получал от своих подчинённых жалобы на приказы, отдаваемые Алексеевым в качестве командущего фронтом. По словам самого Кирилла Владимировича, в морском штабе Алексеева винили во многих неудачах русской армии[223].

Кирилл Владимирович лично руководил отрядом, осуществлявшим минирование рек и озёр на театре боевых действий. Минирование вначале велось в районе Пинска, но главным делом минёров стала постановка мин на Чудском озере. Великий князь позже вспоминал:

«Этот огромный внутренний водоем на границе Эстляндии мог бы стать весьма уязвимым участком нашей обороны, если бы война дошла до этих мест, поэтому мы его тщательно заминировали»[224].

В начале 1917 г. император послал великого князя в Мурманск. Кирилл Владимирович должен был проинспектировать новую мурманскую железную дорогу, посетить лагеря военнопленных и принять в Мурманске корабли, купленные у Японии. Князь кратко освещает эту поездку в своих воспоминаниях:

«В начале 1917 года я поехал в Мурманск, куда только что прибыли три военных корабля, купленные у японского правительства и ранее принадлежавшие нам. Они были захвачены японцами при взятии Порт-Артура и модернизированы. По прибытии я нашел корабли в превосходном состоянии.

Когда я поехал в Мурманск, новая железная дорога была только что построена. На строительстве работали немецкие и австрийские военнопленные. Я нашел, что они содержались очень неплохо, но из-за суровых климатических условий в этих северных районах смертность среди них была высокой.

Дорога проходила через бескрайние дремучие леса, переходящие в тундру. Эти огромные почти не населенные болота на севере Европы, несмотря на крайнюю унылость и безлюдность, имеют ту особую прелесть, какой природа наделяет иногда пустынные уголки земли, чтобы показать свое величие и размах. Беспредельность заполярных просторов проникнута каким-то странным очарованием, и чем ближе поезд подходил к норвежской границе, тем отчетливее выступала первобытная красота этих мест. Больше всего меня поразила угрюмость дикой северной природы, когда мы подъезжали к Норвегии и Баренцеву морю. Район Мурманска тогда еще только осваивался. Он расположен на скалистом побережье, которое омывается суровым и бурным морем, простирающимся далеко на север»[225].

В феврале великий князь вернулся Петроград. С началом революции, Кирилл Владимирович повёл Гвардейский экипаж в Думу[226]. Сторонники великого князя интерпретируют этот поступок как желание сохранить порядок в столице, противники же, наоборот, обвиняют великого князя в предательстве и утверждают, что великий князь и чины Гвардейского экипажа прикололи к форме красные банты – символ революции. Рассмотрение этого чисто политического вопроса выходит за рамки настоящего исследования.

Так или иначе, после победы Февральской революции великий князь сдал командование Гвардейским экипажем и ушёл из армии. Вместе с семьёй эмигрировал в Финляндию, затем жил в Кобурге и, наконец, осел в Сен-Бриаке (Франция). После гибели царской семьи и Михаила Александровича, великий князь оказался первым в очереди на русский престол. В 1922 г. великий князь объявил себя Местоблюстителем Российского Престола в 1924 г., после консультаций с Н.А. Соколовым[227], объявил себя императором всероссийским Кириллом I. Кирилл Владимирович столкнулся с неодобрением некоторых уцелевших Романовых[228]. С другой стороны, значительная часть уцелевших членов царского дома поддержала притязания Кирилла Владимировича. Вокруг великого князя группировались монархисты-легитимисты[229]. Великий князь вёл активную политическую деятельность вплоть до своей смерти в 1938 г.

### Борис Владимирович(1877–1943)

Борис Владимирович был третьим сыном великого князя Владимира Александровича. Получил домашнее образование и вступил на службу в 1893 г. Окончил Николаевское военное училище по 1-му разряду в 1896 г. После окончания училища служил в Гусарском полку до 1903 г., когда по собственному желанию был отчислен в Свиту императора. Во время русско-японской войны находился на театре военных действий в распоряжении наместника Е.И. Алексеева. Участвовал в боях, посетил Порт-Артур, где стал очевидцем гибели флагмана 1-й тихоокеанской эскадры броненосца «Петропавловск», на борту которого находился его брат – великий князь Кирилл Владимирович. Был награждён Золотым оружием с надписью: «За Храбрость». В 1908 г. вернулся на действительную службу. В 1912 г. получил звание полковника[230]. Великий князь Борис Владимирович имел репутацию любителя светских развлечений, его часто обвиняли в пьянстве, разврате и невоздержанности[231].

В марте 1914 г., незадолго до войны, был назначен командиром Лейб-гвардии Атаманского полка. Во главе этого полка князь отправился на войну. Под руководством Бориса Владимировича Атаманский полк принял участие в Люблинской, Варшаво-Ивангородской и Лодзинской операциях в 1914 г. и Праснышской и Виленской в 1915 г.[232] 25 октября 1914 г. за бои при Лежно, великий князь получил орден Св. Георгия 4-й степени, а 23 ноября того же года был произведён в генерал-майоры и пожалован в Свиту его величества[233].

В ноябре 1914 г. великий князь на некоторое время отбыл с фронта в Варшаву – у него началась чесотка[234]. В письмах к мужу императрица Александра Фёдоровна крайне негативно отзывалась о пребывании Бориса в Варшаве, в частности ставила ему в вину связь с женой графа Замойского[235].

Несмотря на высокую оценку командованием службы Бориса Владимировича, фронтовая жизнь сильно тяготила его. Великий князь Михаил Александрович в своём письме к жене писал:

«…уезжая, он мне обещал поговорить с Государем, и вообще, он отнёсся ко мне очень сочувственно и вспомнил, в каком он бывал отчаянии во время командования полком год тому назад и когда он тоже был лишён возможности часто уезжать»[236].

Мнение о том, что великий князь не может командовать полком, высказывал и генерал-адъютант Безобразов:

«Он находил, что великому князю вообще не следует командовать полком во время войны. Это стесняет его (Безобразова. – Примеч. авт.), как командира корпуса, в назначении полка в то или иное место. Приходится постоянно думать о безопасности командира и, в конце концов, страдают и интересы, и дела, и доброе имя Бориса. В виду этого Безобразов полагает, что лучше ему командовать бригадой, нежели полком»[237].

В марте 1915 г. император учредил должность Походного атамана всех казачьих войск при Верховном Главнокомандующем. Изначально им был назначен генерал В.И. Покотило[238], однако вскоре на этом посту его сменил великий князь Борис. Лемке писал, что великая княгиня Мария Павловна Старшая вытребовала у императора эту должность для своего сына[239]. Но стоит заметить, что учреждение должности Походного атамана должно было показать казакам, что правительство и Государь уделяют их службе особое внимание. Назначение родственника императора также подчёркивало внимание монарха к казакам и их проблемам. Помимо этого, Походный атаман всех казачьих войск должен был быть беспристрастен, а генерал Покотило был атаманом Войска Донского[240]. Начальник царской охраны генерал А.И. Спиридович[241] вспоминал о том, как состоялось это назначение:

«3-го сентября с фронта, из Вильны, приехал с особым поручением Вел. Кн. Борис Владимирович, командовавший Л.-гв. Атаманским казачьим полком. За блестящее дело полка при Лежно (25 октября 1914 г.) Великий Князь получил Св. Георгия четвертой степени, а 23 ноября был произведен в генерал-майоры и пожалован в Свиту Его Величества. Его любили в полку, он был популярен, и это доходило до Государя. Генерал Олохов прислал его доложить в Ставке о положении в гвардейских частях, которые дрались в те дни в районе Вильно.

Старая Ставка не жалела гвардию. Жаловались, что гвардию подводили. Обвиняли Генеральный Штаб вообще, обвиняли некоторых генералов Ставки персонально. Вел. Князь Борис Владимирович был уполномочен доложить Государю, что в настоящее время, в двух гвардейских корпусах насчитывалось лишь одиннадцать тысяч человек. Великий Князь был в восторге, что Государь принял командование. Он знал все недочеты старой Ставки. Ему пришлось раз в Царском Селе лично слышать от Государя, что Ставка скрывает от него правду, что Государь не знает, что делается в армии. Великий Князь не мог не выразить своего удивления и посоветовал Государю поставить прямой провод Ставка – Дворец и требовать ежедневных докладов. Отсутствие такого провода казалось тем более странным, что кабинет Вел. Кн. Николая Николаевича был соединен прямым проводом с киевской квартирой его супруги.

По словам В. Кн. Бориса Владимировича, известие о принятии Государем командования было встречено в гвардии с большой радостью. «Старик, – говорили солдаты про Николая Николаевича, – боится, а Государь с нами». Офицеры же гвардии знали хорошо реальную ценность ушедшего Главнокомандующего.

В это свидание со своим двоюродным братом у Государя возникла мысль сделать его походным атаманом всех казаков и удержать его при Ставке, что бы связало ближе казачество с Государем во время войны. Это и было осуществлено немного позже, а пока же Великий Князь вернулся в полк»[242].

Николай II в письме к императрице от 4 сентября 1915 г. отметил:

«Вчера прибыл Борис с интересными бумагами для меня от генерала Олохова – он сменил Безобразова. Приятно слышать со всех сторон такие похвалы Борису и как его любит не только его собственный полк, но и другие. У меня явилась мысль назначить его походным атаманом вместо превосходного ген. Покотило, который недели две тому назад уехал обратно, на Дон»[243].

В соответствии с приказами Верховного Главнокомандующего № 162 от 8 марта 1915 г. и № 237 от 3 апреля 1915 г. Походный атаман имел следующие функции и права:

– общее наблюдение за благоустройством и своевременным удовлетворением потребностей казачьих частей, находящихся на театре военных действий;

– производство смотров казачьим частям в инспекторском и хозяйственном отношении;

– право входить с представлением к Верховному Главнокомандующему о награждении офицеров и рядовых казачьих войск и о приведении в исполнение всех предложений и соображений, касающихся казачьих частей.

После того как Николай II принял на себя верховное командование, круг прав и обязанностей Походного атамана расширился. Согласно Высочайшему приказу от 17 сентября 1915 г. в его компетенцию вошли:

– общее наблюдение за правильностью назначения на высшие командные должности в казачьих частях;

– организация «партизанских» отрядов и направление их деятельности, даже в случае, если в их состав входят и регулярные войска всех родов оружия.

Борис Владимирович приступил к исполнению своих новых обязанностей. Начальником штаба Походного атамана он выбрал генерала А. Богаевского. Начальник царской охраны А.И. Спиридович вспоминал, что 7 ноября на параде в Одессе во главе казаков:

«проходил впервые походный атаман Вел. Кн. Борис Владимирович. Его прекрасный рыжий конь обращал на себя всеобщее внимание»[244].

Штаб Походного атамана не имел отношения к боевому управлению казачьими частями и занимался преимущественно хозяйственными вопросами. Многочисленные смотры, проводимые великим князем и его сотрудниками, преследовали две цели: подбодрить войска, показав им внимание со стороны «Царского Посланца», и выявить недостатки снабжения казаков снаряжением. Большую часть 1915 и 1916 гг. Борис Владимирович провёл, посещая и инспектируя подведомственные ему части на всех фронтах. Помимо этого, Походный атаман занимался вопросами дисциплины[245] и комплектования казачьих частей на фронте. Последнее приобретало всё большее значение с течением времени: кадровый состав выбывал, и требовалось наладить тыловую подготовку как офицерского состава, так и нижних чинов. Штаб Походного атамана взял на себя организацию и координирование этой подготовки.

Что касается другой задачи, обеспечения работы партизанских отрядов, то уже 30 октября Штабом Походного атамана был выпущен следующий документ:

«Наставление для организации партизанских отрядов.

В каждом конном отряде (дивизии, отдельной бригаде) распоряжением его начальника выбираются охотники-партизаны (не более 5–10 человек от сотни и эскадрона, во избежание ослабления частей).

Выбор должен быть произведён особо тщательно, отдавая преимущество лицам, уже доказавшим в боях свою отвагу и находчивость.

Выбранные партизаны сводятся в отдельные отряды, силою 100–150 человек. Каждый отряд называется по фамилии своего начальника и для удобства управления делится по строевому расчёту.

Начальником партизанского отряда назначается офицер, также охотник, обладающий необходимыми для партизана качествами. При выборе его главное внимание обращается не на старшинство в чине, а на доказанную выдающуюся боевую пригодность. Ему представляется выбор себе помощников из числа офицеров-охотников, а также и лично известных ему нижних чинов.

Партизанский отряд, составленный из охотников от разных частей, может быть прикомандирован для денежного и других видов довольствия к одному из полков конного отряда, во избежание обременения начальника партизанов сложной отчётностью.

Вооружать партизан желательно германскими или австрийскими винтовками со штыками, ввиду того, что, действуя в тылу неприятеля, они легче могут добывать себе патроны.

Кроме того, им могут быть приданы подрывные средства, пулемёты и даже конно-горные орудия, хотя, по роду деятельности партизанов, едва ли желательно обременять их артиллерией.

Кроме денежного аванса на покупку положенного от казны продовольствия людям и лошадям, начальник партизанов должен быть снабжён также денежным авансом в размере 1000–2000 рублей из полковых экономий для найма проводников, лазутчиков и другие непредвиденные расходы, необходимые для пользы дела. При первой возможности он представляет отчет в израсходовании этих денег.

Ввиду той громадной пользы, какую могут принести отважные партизаны, и крайней трудности и опасности их службы, все начальники частей, в районе которых они будут действовать, должны оказывать им полное содействие как боевой помощью, так и необходимыми сведениями о противнике и продовольствием для людей и лошадей.

Сведения о партизанских отрядах представить по прилагаемой форме, в Ставку на имя Походного Атамана немедленно по сформированию отряда. Каждому начальнику партизанского отряда будет выдано особое удостоверение за подписью Походного Атамана.

Во время своей специальной деятельности партизаны подчиняются только Походному Атаману. Никто не должен задерживать их для исполнения задач, не соответствующих их назначению.

О своей деятельности, выдающихся подвигах партизанов, трофеях и потерях – начальники партизанских отрядов доносят Походному Атаману одновременно с донесением прямому своему начальству.

Отступления от настоящего наставления, ввиду местных условий, – допускаются, имея целью лишь пользу делу партизанской войны»[246].

Партизанские отряды создавались на всех фронтах, однако далеко не все военачальники считали их действенным инструментом в позиционной войне. Например, генерал-адъютант Брусилов в своих мемуарах давал им уничижительную характеристику: «Думаю, что если уже признано было нужным учреждать партизанские отряды, то следовало их формировать из пехоты, и тогда, по всей вероятности, они сделали бы несколько больше. Правду сказать, я не мог никак понять, почему пример 1812 г. заставлял нас устраивать партизанские отряды, по возможности придерживаясь шаблона того времени: ведь обстановка была совершенно другая, неприятельский фронт был сплошной, и действовать на сообщения, как в 1812 г., не было никакой возможности. Казалось бы, нетрудно сообразить, что при позиционной войне миллионных армий действовать так, как сто лет назад, не имело никакого смысла. В конце концов весной партизаны были расформированы, не принеся никакой пользы, а стоили они громадных денег, и пришлось некоторых из них, поскольку мне помнится, по суду расстрелять, других сослать в каторжные работы за грабеж мирных жителей и за изнасилование женщин. К сожалению, этими злосчастными партизанами увлекся не один наш главнокомандующий. Вновь назначенный походный атаман великий князь Борис Владимирович последовал тому же примеру: по его распоряжению во всех казачьих частях всех фронтов были сформированы партизаны, которые, как и на нашем фронте, болтались в тылу наших войск и, за неимением дела, производили беспорядки и наносили обиды ни в чем не повинным жителям, русским подданным. Попасть же в тыл противника при сплошных окопах от моря и до моря и думать нельзя было. Удивительно, как здравый смысл часто отсутствует у многих, казалось бы, умных людей»[247].

Инспекционные поездки показали, что снабжение казачьих частей оставляло желать лучшего: солдатам зачастую не хватало самого необходимого: белья, сапог, сёдел и т. д. Штаб Походного атамана вёл обширную переписку с интендантским управлением, требуя со складом снаряжение именем Походного атамана. Однако даже такие меры не всегда оказывали должного воздействия. Интендантские склады обслуживали всю армию, дефицит снаряжения всё ещё чувствовался. Для того чтобы решить проблему снабжения казачьих частей, администрация Походного атамана должна была располагать собственными ресурсами.

Решено было организовать при Походном атамане специальную службу, занимающуюся сбором и распределением средств. 24 января 1916 г. приказом начальника штаба Верховного Главнокомандующего № 82 было объявлено временное положение об учреждении при Походном атамане организации по сбору и распределению нужд казачьих войск действующей армии. 11 апреля 1916 г. великий князь Борис Владимирович выпустил воззвание, в котором рассказывал об этой организации и призывал жертвовать на нужды казачьих войск:

«Воззвание

Походного Атамана при Его Императорском Величестве Великого Князя Бориса Владимировича.

Державной волей Верховного Вождя Русского Воинства Государя Императора в сентябре 1915 г. я назначен Походным Атаманом при Его Императорском Величестве. Высоко ценя доблестную боевую службу славного казачества, искони верно преданного Престолу и Отечеству, Государь Император повелел мне непосредственно лично докладывать Его Величеству не только о службе и подвигах многочисленных казачьих частей, на войне находящихся, но также и о нуждах их и законных желаниях.

Стремясь возможно ближе ознакомиться с казаками всех войск на театре войны, я успел объехать и осмотреть много казачьих частей, что, в связи с моим личным опытом командования в течение 1½ года в мирной обстановке и на войне Лейб-гвардии Атаманским Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полком, дало мне достаточно ясное представление как о службе, так и о нуждах казаков.

Второй год тянется тяжёлая война с жестоким и упорным врагом; много славных подвигов совершили уже казаки всех войск; не мало их сложило свои головы на поле брани в страшном бою за Царя и Родину, – вечная, незабвенная память им!.. До последней капли крови бились они с сильным врагом, нанося ему неисчислимый вред и предпочитая славную смерть позорному плену, честь и слава героям! Немного пленных казаков могут насчитать у себя немцы, да и то тяжко израненных, которые не в состоянии уже были держать оружие в ослабевших руках своих… Но велика ещё сила казачья! Несокрушимой стеной, в рядах Русской Армии, часто уже со штыками в руках, как пехота, отстаивают казаки вырытые своими же руками окопы, отбивая под ураганным огнём бешеные атаки противника и сами переходя в наступление при первой возможности. Особенно отличились казаки в тяжёлых боях на Кавказском фронте под Саракамышем и Эрзерумом: кто не слыхал о подвигах славных казачьих «пластунов»? И в конном строю, на разведках, в удалых партизанских набегах и засадах, – везде казаки поддерживают старую свою славу бесстрашных бойцов, грозных неприятелю своей отвагой и несокрушимой стойкостью.

Но по условиям своей боевой службы казаки часто находятся в особо неблагоприятном положении относительно удовлетворения своих обыденных нужд, не имея возможности, по своей разбросанности вдали от центров, обращаться в различные склады и учреждения общественной помощи. А далеко не все их потребности может удовлетворить интендантство.

В виду этого я решил учредить при себе особую Организацию для повсеместного сбора пожертвований деньгами и вещами и для распределения их исключительно между казачьими частями всех фронтов. Во главе этого дела будет стоять, в качестве моего Главноуполномоченного, Член Государственной Думы от Терского казачьего войска Михаил Александрович Караулов. С целью принести родному казачеству посильную пользу выразили готовность принять участие в организуемом деле также и другие Члены Государственной Думы – казаки от Донской области – А.П. Савватьев, Е.Д. Логвинов, В.А. Харламов и А.А. Назаров, от Кубанского войска – К.Л. Бардиж, от Оренбургского войска – М.И. Канашев, от Забайкальского войска – С.А. Таскин, от Амурского и Уссурийского – И.М. Гамов. Работу по Сибирскому войску взял на себя Член Государственного Совета И.П. Лаптев, Сибирский казак. Кроме указанных лиц, в Организацию привлекаются многие другие достойные члены казачьей семьи.

Всем жертвователям заранее приношу свою глубокую благодарность за всякое пожертвование для казаков-воинов, как бы ни было оно незначительно.

Походный Атаман при

Его императорском Величестве

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Борис

11 апреля 1916 г.

г. Петроград»[248].

Удалось собрать значительные средства и организовать склады на всех фронтах. Эти мероприятия отчасти компенсировали недостатки центральной организации снабжения.

В 1915–1916 гг. великий князь получил от императора мечи и бант к ордену Св. Владимира 4-й ст. (09.02.1915) и орден Св. Владимира 2-й ст. с мечами (02.04.1916). Также Борис Владимирович был назначен «почётным стариком» многих казачьих станиц. Помимо вышеперечисленных наград великий князь получил пернач – символ атаманской власти с изображениями всех казачьих войск. Курьёзный случай, связанный с этой регалией, позже вспоминал генерал Кондзеровский:

«За этим же завтраком поблизости от меня сидел Великий Князь Борис Владимирович, который незадолго до этого был назначен Походным Атаманом. В руках у него был чудной работы тяжелый атаманский пернач, на котором изображены были гербы всех казачьих войск. Великий Князь его с удовольствием всем показывал, когда же сели за стол, то он отдал его лакею, который тут же принял от одной из Княжон зонтик и поставил вместе, в угол палатки, а после завтрака подал Великому Князю пернач, а Великой Княжне – зонтик. Воздерживаюсь от комментариев»[249].

Борис Владимирович в силу принадлежности императорскому дому не был чужд политики. Один из случаев, когда великий князь выражал собственную позицию, не согласованную с официальной, может проиллюстрировать следующее:

«В июле месяце в Петроград приехал Греческий королевич Николай. Германофильство Греческого короля Константина, зятя Императора Вильгельма, во время войны возбудило большие опасения не только в русском обществе, но и в самой Греции. Королевич Николай прибыл теперь в Петроград с целью не только реабилитировать своего брата в глазах Государя, но и обеспечить ему поддержку России, в случае волнений в Греции. Положение королевича Николая в России оказалось незавидным. Ему на каждом шагу подчеркивали вероломство его брата. Даже близкие его сторонились. Я проезжал станцию Жлобин, когда там встретились два поезда: королевича Николая, шедший из Киева, и вел. князя Бориса Владимировича, шедший в Киев. Мне там рассказывали, что поезда бок о бок простояли что-то около полутора часов, но вел. князь, на сестре которого был женат королевич Николай, демонстративно отказался навестить его»[250].

Посол Франции в России М. Палеолог вспоминал о скандале, связанном с именем великого князя, попутно давая оценку ему и его деятельности:

«Несколько дней тому назад великий князь Борис Владимирович ужинал вместе со своими обычными собутыльниками, а также с английским офицером, майором Торнхиллом. Как обычно, великий князь слишком часто выпивал до дна свой бокал с шампанским. Когда он уже в достаточной степени разгорячился, он в полной мере проявил свою англофобию, унаследованную им от отца.

Повернувшись в сторону Торнхилла, он воскликнул:

– Англия ничего не делает для этой войны; она позволяет, чтобы ее союзников убивали. Уже в течение четырех месяцев французы несут колоссальные потери при Вердене, а вы даже не вылезаете из своих окопов. Мы, русские, давно бы уже были в Багдаде, если бы вы не умоляли нас не вводить туда наши войска, чтобы спасти вас от признания, что вы сами не способны вступить в Багдад.

Торнхилл холодно ответил:

– Это не соответствует действительности, ваше высочество! К тому же вы забываете о Дарданеллах.

– Дарданеллы?.. Это же сущий блеф!

Торнхилл подскочил с кресла:

– Блеф, который стоил нам 140 000 человек!

– О, нет! Это все же блеф! Во всяком случае, вы можете быть уверены, что как только с Германией будет подписан мир, мы начнем войну с вами!

Всеобщая суматоха. Великий князь уходит, хлопнув дверью.

Майор Торнхилл доложил об инциденте сэру Джорджу Бьюкенену. Не желая обращаться с жалобой непосредственно к императору, мой коллега передал официальную просьбу министру императорского двора, чтобы великому князю Борису было сделано внушение.

Но никакого внушения не было сделано. Борис Владимирович продолжал невозмутимо свою жизнь, наполненную удовольствиями и праздным времяпровождением.

Чем же он занимался со времени начала войны?

Ничем. Он якобы исполнял какие-то неопределенные приказы, совершал бесцельные инспекционные поездки, изредка дававшие ему возможность побывать на фронте, но это был лишь предлог для того, чтобы разнообразить круг своих удовольствий, разъезжая из Москвы в Киев, из Варшавы в Одессу, с Кавказа в Крым. Как же так получается, что этот тридцатисемилетний великий князь, полный сил и здоровья, отягощенный богатством и привилегиями, не принял никакого участия в сверхъестественных усилиях, в течение почти двух лет неуклонно прилагаемых русским народом, проявлявшим при этом необычайную выносливость, героизм и самопожертвование?»[251]

Столь резкую позицию Палеолога по отношению к Борису Владимировичу можно объяснить тем, что французский посол опасался любого проявления нелояльности Антанте, тем более в придворных кругах[252]. Однако, судя по всему, позицию француза разделяли многие. Например, генерал Каледин, когда Временное правительство в 1917 г. предложило ему должность Походного атамана, отказался, мотивировав это тем, что «…Должность эта совершенно ненужная. Она и в прежнее время существовала только для того, чтобы посадить кого-нибудь из великих князей. Чины штаба проводили время в поездках, в тылу, держась в почтительном расстоянии от армии, ее нужд и горестей»[253].

В начале 1916 г. Борис Владимирович сватался к дочери императора Ольге, однако не встретил сочувствия со стороны Николая II и Александры Фёдоровны. Последняя дважды обращалась к этой теме в письмах к мужу:

«…Мысль о Борисе чересчур несимпатична: я убеждена, что девочка никогда не согласится за него выйти, и я вполне понимаю ее…», «…Чем чаще я думаю о Борисе, тем яснее становится мне, в какую ужасную компанию попала бы его жена. Друзья его и Михень[254] – богатые французы, русские банкиры, «общество» Ольги Орловой и Белос. и тому подобных типов, – бесконечные интриги, – развязные манеры и разговоры, – причем Даки совсем неподходящая невестка, – да притом бурное прошлое Б. Михень переняла навыки д. Владимира для того, чтобы участвовать во всем вместе, но она находила удовольствие в такой жизни, – с ее натурой это было легко. Однако, зачем пишу я тебе об этом, когда ты все это знаешь не хуже меня? Отдать сильно пожившему, истрепанному, видавшему всякие виды молодому человеку чистую, молодую девушку, которая моложе его на 18 лет, и поселить их в доме, где многие женщины «делили» с ним жизнь! Его женою должна бы стать только «женщина», знающая свет, могущая судить и выбирать с открытыми глазами. Такая сумела бы сдерживать его и сделать из него хорошего мужа. А неопытная молодая девушка страдала бы ужасно, получив мужа из четвертых, пятых или более рук; женщина, конечно, скорее бы примирилась с этим, если бы любила…»[255]

В конце 1916 г. Борис Владимирович был послан императором на Юг. В рамках этой поездки ему предстояло посетить казачьи области: Дон, Кубань, Терек и Персию, где сражались казачьи части генерала Баратова.

4 октября великий князь прибыл в пределы Войска Донского. Сохранилась программа его визита:

«4-го октября.

Гор. Таганрог. Встречает генерал Фомин, который затем, в течение всего времени, находится в распоряжении великого князя.

Гор. Ростов-на-Дону. Встречает Войсковой Наказной Атаман с дежурным адъютантом, градоначальник и Городской Голова.

Гор. Новочеркасск. Прибытие поезда великого князя в 2 часа дня (по местному времени). На вокзале почётный караул в составе I сотни Новочеркасской местной команды, на левом фланге которого Начальник Войскового Штаба, личный штаб Войскового Наказного Атамана и Начальники отдельных частей (форма одежды полная парадная). В парадных комнатах представление депутации (дворяне, торговые казаки, городской голова).

2 часа 15 минут на автомобиле в Войсковой Собор, где будет отслужен краткий молебен; в нижней церкви кратная лития у гробниц Донских героев. Великий князь возложит венки.

2 часа 40 минут Областное Правление. Представление дворян и чинов всех ведомств.

3 часа 10 минут Атаманский дворец. На верхней площадке у церкви встречает жена Войскового Наказного Атамана. Посещение Атаманской церкви, после чего будет предложен чай.

4 часа 30 минут Великий князь выезжает делать визиты: двум епископам, предводителю дворянства, генерал-адъютанту Жеребкову, генералу А.М. Грекову, фрейлине Е.Д. Жировой, Беляевской (матери убитого атаманца Шамшева).

8 часов вечера обед у Войскового Наказного Атамана (форма одежды повседневная).

5-го октября.

9 час. утра войсковой круг, по окончании коего войсковая хлеб-соль.

4 часа дня посещение лазарета имени Наследника Цесаревича, Мариинского Донского Института и лазаретов офицерского военного собрания и общества врачей.

8 час. вечера обед в поезде Великого Князя

От 9½ час. вечера чашка чаю у Областного Предводителя Дворянства.

Ночью отъезд в станицу Каменскую.

6-е октября.

В 11 часов утра прибытие в станицу Каменскую.

Посещение церкви, станичного правления и одного лазарета

12½ час. дня завтрак в поезде Великого Князя.

Отбытие поезда Великого Князя на Юг»[256].

О пребывании Бориса Владимировича на Кубани красочно написал корреспондент местной газеты «Кубанский казачий вестник»:

«День седьмого октября.

Приезд в г. Екатеринодар Походного Атамана при Его Величестве Верховном Главнокомандующем Его Императорского Высочества Великого Князя Бориса Владимировича.

Этот день промелькнул на Кубани лучом яркого солнечного света, оставившего по себе неизгладимое впечатление. К кубанцам в их среду, на берега родной Кубани, прибыл Походный Атаман при Его Величестве Верховном Главнокомандующем, Его Императорское Высочество Великий князь Борис Владимирович.

У границы области, на станции Сосыка, Его Императорское Высочество встречен был Атаманом Ейского отдела генерала Кокунько, а на Тихорецкой приветствовали высокого гостя, по поручению Наказного Атамана, и.д. старшего помощника Наказного Атамана генерал-майор Лебедев и есаул Бирюков, последний, как командированный в распоряжение Его Императорского Высочества на время пребывания на Кубани.

В 11 часов, 7-го октября, согласно расписанию, поезд подошёл к перрону ст. Екатеринодар. Здание вокзала разукрашено флагами и цветными материями. Помещение вокзала и перрон заполнены встречающими высокого гостя. На перроне выставлен почётный караул от 1-й Кубанской пластунской запасной сотни с войсковым юбилейным знаменем при войсковом духовом оркестре.

Тихо подошёл поезд. Послышалась команда «на караул». Войсковой оркестр заиграл Кубанский войсковой марш.

Из вагона вышел высокого роста, с красивыми чертами лица, с приветливой улыбкой, Походный Атаман, в сопровождении генералов: Смагина, Богаевского, полковника Грекова, флигель-адъютанта графа Замойского, есаула Власова, капитана Шляхтина и др.

Хозяин Кубани, Наказной Атаман М.П. Бабыч, находившийся на правом фланге караула, вместе с начальником войскового штаба К.П. Гаденко, встретили Его Императорское Высочество сердечным приветствием и представили почётный рапорт о состоянии Кубанского казачьего войска.

Поздоровавшись с почётным караулом, обойдя его и представлявшихся при карауле начальствующих лиц, Его Императорское Высочество подошёл к левее стоявшей депутации от Кубанского войска, в составе отставных генерал-майоров: Пацаная, Глинского, Бабыча и полковника Орехова.

Поднося хлеб-соль, генерал-майор Пацанай обратился к Походному Атаману со следующими словами привета:

– «Ваше Императорское Высочество! Кубанское казачье войско, приветствуя в лице вашего Императорского Высочества своего Походного Атамана, защитника и объединителя казачества, всепреданнейше просит принять казачью хлеб-соль с уверенностью, что сыны Кубани и впредь, как и теперь, не будут щадить своей жизни за честь и славу своего любимого Государя и родной России. Добро пожаловать!»

Затем была поднесена хлеб-соль депутацией от дворянства во главе с предводителем Бурсаком.

За этой депутацией сгруппировались представители восьми станиц Кубанского казачьего войска, в которых Походный Атаман состоит почётным стариком.

Поднося хлеб-соль, депутаты заявили о своих высоких чувствах радости и счастья видеть в списке почётных имён станицы имя Его Императорского Высочества. Все станицы передали своему почётному старику всеподданнейший привет и поклон.

Его Императорское Высочество сердечно всех благодарил, и депутации от станиц очевидно особенно умилили и растрогали Высокого Гостя.

От города поднесла хлеб-соль депутация в лице городского головы М.Д. Скворикова и двух членов Управы – Верещаки и Филя.

Поблагодарив всех за приветствие и пропустив мимо себя почётный караул, Его Императорское Высочество перешёл в здание вокзала, куда предложено было перейти всем депутациям. Здесь Его Императорскому Высочеству представились представители всех ведомств, директора учебных заведений и высшие чины местных управлений.

Обойдя всех представлявшихся, Походный Атаман обратился к присутствующим с следующими высокомилостивыми словами:

«Государь Император с особым интересом следит за боевыми действиями казаков. Их успехи бесконечно радуют Державного Вождя Русской армии. Его Величество, посылая меня на Кубань, повелел мне благодарить от его имени Вас, представителей славного Кубанского Войска, за доблестные боевые дела Ваших храбрых детей. Счастлив исполнить волю Обожаемого Монарха и передать через Вас Высочайшую благодарность всему, искони верному Престолу Кубанскому Войску».

Слова Его Императорского Высочества встречены были громовым перекатным «ура» всех собравшихся в зале.

Под эти клики Походный Атаман в сопровождении Наказного Атамана, вышел на подъезд вокзала, перед которым выстроилась Екатеринодарская запасная сотня.

Поздоровавшись с сотней, Его Императорское величество, вместе с Наказным Атаманом сел в автомобиль и, в сопровождении почётного конвоя из состава той же сотни, направились в Войсковой Собор.

За автомобилем Великого князя следовали автомобили со Свитой и должностными лицами. Стоявшие по дороге шпалерами учащиеся и толпы народа встречали кортеж приветственными криками и перекатывающимся из конца в конец «ура».

На Соборной площади были выстроены учащиеся Кубанского Александровского реального училища при собственном оркестре музыки, Екатеринодарская военно-фельдшерская школа, малолетние казачата ближайших станиц Екатеринодарского отдела, которые особенно обратили внимание высокого гостя.

В Соборе Походного Атамана встретило местное духовенство во главе с преосвященным Иоанном, епископом Ейским. Владыка сказал краткое приветствие «Царскому Посланцу» и благословил крестом.

Из Собора кортеж направился на Крепостную площадь, где был произведён смотр конной и пешей сотням Екатеринодарской школы прапорщиков.

При въезде на площадь раздалась команда, оркестр заиграл встречный марш. Обойдя обе сотни, Его Императорское Высочество остался очень доволен видом и, пропуская мимо себя, благодарил за отличную выправку.

На противоположной стороне площади выстроилась у своего здания Екатеринодарская военно-ремесленная школа, куда и направился Его Императорское Высочество.

Встреченный рапортом начальника школы Его Императорское Высочество поздоровался с учениками, после чего подана была команда «по мастерским».

Точно по волшебству, школа, со своими мастерскими, ожила, заработал мотор, задвигались станки, благодаря чему Его Императорское Высочество мог видеть школу в полной рабочей обстановке.

При входе в школу, Его Императорское Высочество встречен был начальником Штаба К.П. Гаденко, в ведении которого находилась эта школа.

«Ваше Императорское Высочество, – обратился начальник Штаба: – Казачья Екатеринодарская военно-ремесленная школа, несказанно осчастливлена высоким посещением Вашего Императорского Высочества Походного Атамана всех казачьих войск, почтительнейше просит Ваше Императорское Высочество принять от учащихся и мастеровых на память об этом высоком внимании к ним, вот это седло – изделие этой же школы».

При этом было представлено высокому гостю совершенно простое, но изящное офицерское седло с белой роговой отделкой весом в 22 фунта со всем прибором. Седло чрезвычайно понравилось, и Его Императорское Высочество, поблагодарив за подношение, распорядился оседлать им лошадь при первой же верховой поездке.

Внимательно осмотрев все мастерские школы, Его Императорское Высочество остался доволен видом и состоянием школы и благодарил учащихся, учащих и заведывающих за высоко продуктивную работу школ и мастерских, увеличивших свою производительность в несколько десятков раз против мирного времени и работавших теперь исключительно для изготовления снаряжения казакам, находящимся на фронте.

Отсюда высокий гость и все сопровождающие лица были приглашены в войсковое собрание на войсковую хлеб-соль, туда же прибыли Владыка Иоанн и все встречавшие Походного Атамана на вокзале.

Первую здравицу за высокого гостя сказал Наказной Атаман. Здравица была встречена дружным «ура». В ответ на это Его Императорское Высочество сказал, что он счастлив быть среди кубанцев, что служба казачества высоко ценится Державным Верховноглавнокомандующим, о чём он уже заявил перед депутациями на вокзале.

Выразив радость видеть представителей Кубанского казачества и поблагодарив Наказного Атамана за блестящую мысль собрать в этот день представителей от станиц, в которых Его Императорское Высочество состоит почётным стариком, Его Императорское Высочество умилился также картиной малолетних воинов-казачат в полном вооружении, которых Походный Атаман видел на соборной площади.

Прекрасную речь произнёс генерал Кокунько о роли казачества, о его заслугах и об отношении к нему, в различные моменты жизни Государства и особенно в нынешнюю войну, когда казаки выставили массу полков и батальонов, с честью и славой бьются на всех фронтах, доказав этим свою жизненность и высокие боевые качества, милостиво оценённые нашим Державным Верховным Вождём, принявшим шефство одного из славных Кубанских пластунских батальонов, а затем назначившего Походным Атаманом всех казачьих войск Его Императорское Высочество Великого князя Бориса Владимировича, возложив на него заботу о казаках.

Затем были произнесены здравицы в честь высокого гостя предводителем дворянства; городским головою, начальником штаба, священником Мищенко и др.

На все здравицы и речи Его Императорское Высочество милостиво отвечал благодарностью и особенно подчёркивал, что заслуги казачества высоко ценятся с высоты престола.

По окончанию завтрака, Высокий гость осматривал здание войскового собрания, любовался его видом и изволил выразить удовольствие дешевизной и многочисленностью номеров собрания, где останавливаются и имеют приличный и недорогой приют приезжие с фронта воины и их семьи.

Из войскового собрания все направились в лазарет № 17 и Общину Красного Креста, где Походный Атаман встречен был председательницей общины, супругой Наказного Атамана её высокопревосходительством Софьей Иосифовной Бабыч и старшим врачом лазарета Платоновым, которые и давали объяснения высокому гостю.

Его Императорское Высочество остался весьма доволен всем здесь виденным и выразил по этому поводу своё удовлетворение и восхищение.

Затем посещён был Войсковой Кубанский Музей, где Походного Атамана встретил рапортом заведывающий музеем войсковой старшина И.Е. Гладкий. Подробно осмотрел все помещения музея и витрины, Его Императорское Высочество, поблагодарив заведывающего музеем, изволил направиться в лазарет № 2, содержимый на средства частных лиц города Екатеринодара. Здесь высокой гость был встречен рапортом главного врача Мащенко и приветственным словом, сказанным председателем комитета лазарета В.И. Яновским. Высокий гость обходил палаты, беседовал с ранеными и, уезжая, очень благодарил присутствующий комитет за образцовое содержание лазарета.

Отсюда Его Императорское Высочество и Свита посетили дворец Наказного Атамана, где высокий гость был встречен супругой Наказного Атамана и двумя дочерьми, младшая дочь (8 лет), преподнеся букет из белых цветов, приветствовала Его Императорское Высочество от малолетних Кубанских казачек. Приняв приглашение хозяйки откушать чашку чая, Его Императорское Высочество отбыл из дворца в вагон своего поезда, где в 8 часов вечера состоялся обед, на который получили приглашение: Наказной Атаман с супругой и старшей дочерью, и.д. старшего помощника генерал-майор Лебедев, предводитель дворянства, начальник штаба, войсковой старшина Гаденко, городской голова М.Д. Скворников и немногие другие. По окончании обеда поезд отошёл в 10½ часов вечера.

Впечатление произвёл на всех великий гость чарующее. Кубанцы долго будут помнить это лестное посещение и с благодарностью будут вспоминать внимание и любезность своего Походного Атамана…»[257]

После посещения казачьих областей Борис Владимирович направился в Персию. Помимо инспекции войск генерала Баратова он должен был встретиться с шахом.

О пребывании Бориса Владимировича среди русских казаков на Персидском фронте оставил воспоминания один из офицеров. Его заметки чрезвычайно интересны, так как иллюстрируют отношение рядовых казаков и офицеров к существованию должности Походного атамана:

«Во время войны высочайшим приказом была учреждена должность Походного атамана всех Казачьих войск. Походным атаманом назначен великий князь Борис Владимирович. Мы, строевые офицеры, тогда ничего не знали о цели этого учреждения, которое потом признано было ненужным, но оно нам импонировало. И вот совершенно неожиданно появился приказ по дивизии, что Походный атаман великий князь Борис Владимирович объезжает казачьи части Кавказского фронта и такого-то числа полкам и батареям в конном строю прибыть в Карс на смотр атамана-князя.

Стоял ноябрь месяц. Снега не было, но очень морозно. Резервными колоннами полков в конном строю, построенных в одну линию, дивизия долго ждала прибытия специального поезда Походного атамана. Наконец поезд прибыл. Штабу атамана под их седла поданы казачьи лошади. Уже смеркалось, а день был и без того сумрачный и холодный, когда показался великий князь со своим небольшим штабом. В защитного цвета офицерской шинели, в фуражке (как и его штаб), не торопясь, шагом, буднично проехал он между полками в глубину, потом выехал вперед и коротко сказал о России, об императоре и о будущей нашей победе.

Казаки кричали «ура», а полковые оркестры трубачей играли Русский национальный гимн.

Этот смотр дивизии закончился уже в вечерней темноте. А мы ведь ждали гораздо большего. И наш полковой хор трубачей, умышленно весь посаженный на серых лошадей, служил наглядным огорчением нам, все тогда воспринимавшим со святостью в душе в военной службе. Мы ведь ждали полковых учений, детального осмотра полков, опросов их нужд, желаний… Но смотр оказался «казенным».

Начальник штаба Походного атамана полковник Богаевский (будущий Войсковой атаман Донского войска с 1919 года) от имени князя пригласил всех офицеров дивизии, начиная от командиров сотен, пожаловать в их салон-вагоны на ужин.

Полки двинулись в свои села под командой младших офицеров, а все старшие на лошадях к станции Карс. Штаб дивизии, 2 бригадных командира, 4 командира полка со своими адъютантами, 2 командира батареи с адъютантами и своими старшими офицерами, 24 командира сотен полков дивизии, начальники разных полковых команд… Всего гостей было до 50 человек, но в салон-вагонах для всех хватило мест.

Штаб Походного атамана принял нас, как своих родных казаков, очень внимательно и очень разумно рассадил за столики. С князем – наши генералы и начальники частей, где-то там, далеко от нас. Остальных же рассадили за отдельные столики, на четыре человека каждый. Причем за каждым таким столиком сидело три гостя, а четвертым – один из офицеров Походного штаба, как хозяин, который угощал и занимал своих гостей. Это было умно устроено и проведено, так как все мы, строевые офицеры, люди неискушенные, считали, что в штабе Походного атамана всех Казачьих войск есть секрет нашей победы, как и удовлетворения всех наших нужд.

Разговоры за столиками, спросы да расспросы, как и щедрое угощение хозяев, лились рекой. У широких окон салон-вагонов исполнял разные увертюры оркестр трубачей кавказцев, чередуясь с песельниками нашей 3-й сотни. Им также было дано щедрое угощение и закуска. Все хрустальные бокалы имели гравировкой букву «Б» (Борис) с короной. Наш столик не воздержался и похитил на память по одному бокалу…

На второй день все полки дивизии и гарнизон крепости Карс давали великому князю ответный ужин в гарнизонном собрании. За столы сели до 250 офицеров. Во время ужина на сцене играл хор трубачей 1-го Таманского полка. Но когда подали сладкое и кофе, выступил хор песельников кавказцев, составленный из лучших голосов всех сотен полка, до 40 человек, почти сплошь урядников. Чтобы придать силу и эластичность в исполнении некоторых концертных песен, в хор влились офицеры: подъесаулы – Кулабухов, Елисеев, Некрасов, Леурда, Поволоцкий, Винников, сотник Бабаев (сын) …Офицеры-участники, как ведущие голоса, стояли в гуще казаков своих партий. Это давало красоту, мощь и уверенность хористам, почти сплошь урядникам…

…На второй день, как всегда, я пришел с бумагами на доклад к командиру полка в его квартиру. Подав руку и не принимая бумаг, он вдруг говорит мне с какой-то лукавой улыбкой:

– Знаете, Федор Иванович, ваш концерт едва не стоил мне очень дорого… И я вас спас вчера.

Я слушаю и не понимаю. Молниеносно пронеслось в голове, что великий князь, видимо, сделал строгое замечание ему, что «в его полку офицеры выступили на сцене как простые казаки».

В императорский период времени это строго запрещалось по уставу. Все воинские чины не имеют права выступать в общественных местах с речами, на сцене и прочее…

И вдруг в 1-м Кавказском полку, да еще на банкете в честь Походного атамана и великого князя офицеры поют и танцуют на сцене, да еще в кругу своих же нижних чинов.

Такие нездоровые мысли пронеслись в моей голове. К тому же ведь все это организовал его адъютант. «И как это мы, молодежь, подъесаулы, советуясь предварительно, не подумали об этом?» – несется в моей голове. И мне стало немного не по себе, что я так подвел своего командира.

Он увидел мое смущение и уже весело продолжал:

– Но не бойтесь… все прошло хорошо. А спас я вас вот от чего. Великий князь спросил меня: «Это ваш адъютант?» Я ответил утвердительно. И вдруг князь спрашивает: «А не уступите ли вы его в мой штаб?»

Не успел я еще отойти от страха, как Мистулов, мягко улыбаясь и не ожидая моего ответа, продолжает:

– Ну, как вам это нравится? И я его высочеству отказал… Вот что вы наделали своим концертом, – уже смеется он. Смеется и его помощник, войсковой старшина Лотиев, зная все это. – Но, право… я этого всего никак не ожидал! – продолжает он. – И как вы могли сделать этот экспромт? Когда вы разучили хор? Откуда такие голоса? А танцоры?

Теперь, отойдя душой, я стоял и улыбался. А Мистулов, видимо, желая испытать меня, спрашивает:

– А может быть, Федор Иванович, вы хотели бы поступить в походный штаб великого князя? Я не хочу портить вам карьеры… И отпущу, если вы пожелаете.

Все это было для меня больше чем неожиданно. Конечно, быть в штабе Походного атамана, великого князя, ближайшего родственника самого русского императора, – это честь не для всех офицеров возможная. И чтобы в него попасть, надо иметь протекцию.

На миг, на один лишь миг, я подумал об этом… И потом сразу же перечеркнул эти мысли в своей голове. Что мне даст по службе штаб Походного атамана, хотя бы и великого князя? Этот штаб, разъезжающий в собственном поезде из классных вагонов для инспектирования казачьих частей, дающий офицерам обеды и принимающий их? Это есть скучное и неживое дело. А дальше что?

А дальше надо бросить свой родной полк, с которым так любовно и дорого связан по своему рождению! Надо бросить друзей-офицеров! Надо бросить казаков, соратников по войне! Надо расстаться со своими тремя верховыми лошадьми…

В штабе Походного атамана только офицеры Донского войска. Все – крупные ростом, неторопливые в движениях, немного важные и как бы скучающие… Эта их «скучаемость» не понравилась мне за столом, в их салон-вагоне, когда мы были гостями у князя третьего дня.

Что же я? О чем же я с ними буду говорить? Я, для которого конь, седло, прибор к нему с серебряным набором, чувяки, казачьи песни, изредка полковой кутеж… и вообще, живая жизнь полка составляли главное стремление всей жизни и военной службы.

Конечно, личная жизнь, может быть, будет и интересна. Увидишь многих великих людей России. Ну, а дальше что? А наш выдающийся командир полка? С ним ведь надо будет расстаться? При нем и с ним так всем приятно служилось в полку!

Кроме того, самый старший из нас, подъесаулов, Володя Кулабухов, принял в командование и «на законном основании» сотню. Следующий по старшинству в чине – это я. В полку три штаб-офицера командуют сотнями. Естественно, они должны получить высшее назначение, и я, как самый старший подъесаул, буду назначен командиром сотни «на законном основании», как заносится в послужные списки офицеров. Это ведь высшее достижение и стремление большинства строевого казачьего офицерства! И быть командиром сотни в 24 года от рождения – это ведь карьера!

С ранней весной нашу дивизию, безусловно, бросят вновь в Турцию. И вновь с доблестным своим командиром полка мы в боях… И я – командир сотни, то есть глава 135 строевых казаков… И вот из-за «теплого» и уютного высокопоставленного гнездышка покинуть все это, а главное – родной наш полк?

Все мое существо сразу же сказало – нет! И я тут же доложил об этом Мистулову…

Но… это посещение нас Походным атаманом великим князем было очень приятно. Этим как бы объединялись воедино все строевые казачьи части на фронте, каждая из которых имеет что-то свое и совсем разное от всех частей многомиллионной Русской армии.

И во всех полках, как мы потом узнали, князя и его штаб чествовали очень помпезно и с большим удовольствием. Как известно, и казаки, и князь любили повеселиться…»[258]

Однако существовало и диаметрально противоположное мнение:

«В штабе сказали, что едет к нам походный атаман всех казачьих войск, великий князь Борис Владимирович. Я впервые узнал, что есть такая высокая должность походного атамана, а на мои наивные вопросы, почему же верховным атаманом казачьих войск является не казак, получил неудовлетворительные ответы – что казачьих войск много, нужно их объединить, а потому над ними должно стоять высокое авторитетное лицо, не из казачьего сословия.

Ни к чему была эта должность; она была выдумана, чтобы занять великого князя.

Он приехал к нам с большой помпой и свитой, и почти всё время был в нетрезвом состоянии. Ему устраивали парады, банкеты, дастарханы, а он заметно всех презирал. Его повезли поближе к позициям, показать казаков в строю; когда начальники частей собрались вместе, чтобы представиться, великий князь подал руку только генералам. Офицеры обиделись. Полки приводили себя в порядок, чистились, убирали коней, – лезли из кожи, а он поленился проехать к этим полкам. Офицеры вскладчину угощали высокого гостя; за сотни вёрст послали курьера в Энзели, за рыбой и икрой к великокняжескому столу. Сели за стол. Великий князь презрительно сжал губы и громко бросил:

– Опять икра, какая гадость! Надоело.

Офицеры возмутились.

Визит великого князя Бориса Владимировича в Персию не достиг своей цели. Он не поднял бодрости в казачьих войсках и не укрепил связи армии с царствующим домом»[259].

А генерал Алексеев жаловался протопресвитеру Г. Шавельскому:

«Горе мне с этими великими князьями. Вот сидит у нас атаман казачьих войск великий князь Борис Владимирович, – потребовал себе особый поезд для разъездов. Государь приказал дать. У нас каждый вагон на счету, линии все перегружены, движение каждого нового поезда уже затрудняет движение… А он себе разъезжает по фронту. И пусть бы за делом. А то какой толк от его разъездов? Только беспокоит войска. Но что же вы думаете? Мамаша великого князя Мария Павловна, – теперь требует от Государя особого поезда и для Кирилла… Основание-то какое: младший брат имеет особый поезд, а старший не имеет… И Государь пообещал. Но тут я уже решительно воспротивился. С трудом удалось убедить Государя»[260].

Затем великий князь отправился к Шаху. Б.В. Штюрмер[261] прислал ему телеграмму в Баку:

«Государю императору благоугодно было соизволить на то, чтобы Ваше Императорское Высочество, в случае проезда через Тавриз, обменялись там визитами с пребывающим там Наследником Персидского Престола. Если Ваше Высочество признаете возможным поехать из Казвина в Тегеран или остановиться в последнем, в случае поездки в Исфаган, Его Величество поручает Вам передать Шаху всемилостивейший привет. Всеподданнейше докладываю, что в согласии с мнением посланника, я считал бы, в случае поездки Вашего Высочества в Исфаган, остановку в Тегеране и свидание с Шахом необходимыми. О предположениях Вашего Высочества прошу поставить в известность посланника.

Штюрмер»[262].

Чуть позже русский посланник в Персии Эттер телеграфировал:

«Султан Ахмед Шах отнёсся очень сочувственно к известию о предстоящем прибытии великого князя Бориса Владимировича в Персию и, по-видимому, очень надеется, что Его Высочество также посетит Тегеран»[263].

Персия к этому моменту была фактически поделена между Россией и Англией на сферы влияния, но хорошие отношения с шахской властью, контролирующей центральную часть страны, были необходимы для послевоенного развития русского влияния в регионе. Поэтому великий князь Борис отправился в Тегеран, везя с собой русские ордена для Шаха и членов его семьи, а также дипломатические подарки, присланные из Петрограда: серебряную братину и кубок. Посещение Тегерана прошло по следующей программе, изложенной Эттером в телеграмме от 7 ноября:

«Встреча в загородном саду. Прием и завтрак у Шаха на следующий день приезда. После сего визит Принцев Великому Князю. Отдача визитов Принцам в Шахском дворце всем сразу, за исключением Шоа-ус-Салтана, который рассчитывает принять Его Высочество в своём доме. Обед у Председателя Совета Министров накануне отбытия. В Миссию предполагаю устроить завтра с сторонниками и иностранными представителями. Английский посланник желал бы иметь честь пригласить Великого Князя на обед»[264].

После возвращения из поездки на Юг Борис Владимирович вернулся к исполнению своих обычных обязанностей. Протопресвитер о. Г. Шавельский вспоминал, что в последние предреволюционные дни «…выдвинулся великий князь Борис Владимирович, ставший близким к царю и царице. Особенное благоволение к нему царя было очень заметно, хотя для меня и доселе непонятно, чем этот великий князь заслужил любовь царскую»[265].

К началу Февральской революции он находился в Петрограде. С началом революционных волнений великий князь выехал в Ставку в Могилёв. Граф П.М. Дунин-Раевский оставил свидетельство пребывания Бориса Владимировича в Ставке:

«…Тогда же была сделана по инициативе великого князя Бориса Владимировича последняя попытка спасти монархию. Походный Атаман и состоявший при его штабе генерал для поручений Свиты Его Величества, генерал-майор Дмитрий Петрович Сазонов, бывший командир л. – гв. Атаманского полка, были приняты генералом Алексеевым, которому они объяснили, что настоящее положение князя Львова крайне неустойчиво, и, если ему не помочь, то неминуемо последует требование левых об отречении вел. Кн. Михаила Александровича. Поэтому Ставка должна теперь же послать ультиматум Львову, а Львов, в свою очередь, должен потребовать ото всех немедленного признания Вел. Князя Михаила Александровича императором всероссийским. В противном случае, если кн. Львов не исполнит ультиматума Ставки, то, естественно, устои государства будут расшатаны, а дисциплина и боеспособность армий исчезнут; будет невозможно вести с успехом войну против немцев; нам будет грозить поражение на фронте и оккупация врагами громадной части русской территории…

…На это генерал Алексеев возразил, что лично он не вправе предъявлять подобный ультиматум и что это лишь в компетенции Верховного Главнокомандующего и следовательно надо ждать приезда вел. Князя Николая Николаевича.

– У вас прямой провод, переговорите с Тифлисом, – сказал вел. Князь Борис Владимирович ген. Алексееву. Но и тут ген. Алексеев под разными предлогами, отказался сделать это. Походному Атаману пришлось ни с чем вернуться к себе…»[266].

После революции Борис Владимирович находился под арестом в Царском Селе. Позже уехал на Кавказ, жил на территории, контролируемой генералом Деникиным, и эмигрировал во Францию, где и скончался в 1943 г.

### Сергей Михайлович (1869–1918)

Пятый сын генерал-фельдцейхмейстера[267] великого князя Михаила Николаевича пошёл по стопам отца и посвятил свою жизнь артиллерии. Сергей Михайлович окончил Михайловское артиллерийское училище и до 1905 г. служил в Лейб-гвардии Конно-артиллерийской бригаде. В 1905 г. занял вновь учреждённую должность генерал-инспектора артиллерии. Влияние великого князя Сергея Михайловича на развитие русской артиллерии в 1900–1917 гг. было огромным. В силу того, что хронологические рамки данного исследования ограничены годами Первой мировой войны, упомянем о двух главных новшествах, привнесённых великим князем.

Важнейшим достижением явилось создание в русской армии скорострельной артиллерии. Концепция скоростной артиллерии, предназначенной для поражения живой силы неприятеля, впервые была разработана во Франции генералом Ланглуа, одновременно с принятием на вооружение 75-мм пушек. В 1900 г. был разработан, а позже усовершенствован русский аналог этого орудия. Великий князь посещал все испытания нового оружия на главном артиллерийском полигоне и лично разбирал и собирал орудие, желая ознакомиться с его системой. Боевое крещение русская скорострельная артиллерия получила в годы русско-японской войны. В годы Первой мировой войны, с развитием систем фортификации и отказом от наступления сомкнутым строем, эффективность скорострельной артиллерии заметно снизилась. Куда более актуальными стали тяжёлые орудия, способные разрушать укрепления и стратегически важные объекты. Однако в силу того, что на Восточном фронте война начала приобретать позиционный характер лишь в 1915–1916 гг., скорострельная артиллерия оставалась более востребованной чем, скажем, во Франции. Вот как немецкие военные отзывались о работе русских артиллеристов в начале войны:

«Когда русские передовые части были отброшены, в 35 пехотной дивизии считали, что победа уже одержана, но тут дивизия натолкнулась на невидимую огневую стену, пройти которую было немыслимо. Огонь русской артиллерии был ужасен. Здесь особенно удачно применяли русские фланкирующий огонь своих батарей»[268].

Другим новшеством, активно внедряемым Сергеем Михайловичем в артиллерию, была стрельба с закрытых позиций. Во время Первой мировой войны этот навык стал жизненно важным для артиллеристов всех воюющих армий. Вот что вспоминал по этому поводу А.С. Лукомский[269]:

«Старые батарейные командиры ворчали и с трудом усваивали новые приемы. Первые стрельбы с закрытых позиций, на которых я присутствовал, были и курьезны и опасны. Бывали примеры, что первая очередь снарядов летела в сторону от требуемого направления чуть ли не на 45 градусов. Но скоро все пришло в норму, и, как известно, при непрерывном наблюдении великого князя Сергея Михайловича и под его руководством, наша артиллерия быстро не только справилась с «новшеством», но ко времени мировой войны оказалась лучше подготовлена, чем австро-венгерская артиллерия, и не хуже германской»[270].

Чтобы преодолеть сопротивление этому новшеству, великому князю пришлось не только организовывать многочисленные военные игры, но и писать статьи о тактике артиллерии в главное периодическое издание армии – «Русский Инвалид»[271]. Один из сотрудников великого князя через много лет после войны так оценивал работу Сергея Михайловича:

«В отношении столь хорошей подготовки русская артиллерия обязана была главным образом своему генерал-инспектору, который в течение десятилетия, предшествовавшего войне, все свои знания и свое большое искусство в артиллерийской стрельбе, все свое внимание отдавал боевой подготовке артиллерии. Если в области организации, усиления и снабжения артиллерии, непосредственно не подведомственной генерал-инспектору артиллерии, далеко не все его начинания получали осуществление, а некоторые встречали иногда противодействие со стороны военного министра, то в области боевой подготовки личного состава артиллерии он был почти полновластным хозяином.

Генерал-инспектор артиллерии ежегодно без предупреждения бывал на практических стрельбах в большинстве артиллерийских частей. Особенное внимание им уделялось бывшей офицерской артиллерийской школе, через которую проводилось в жизнь все новое по части техники, тактики и стрельбы артиллерии и на которой лежала важная задача подготовки старшего командного состава.

Генерал-инспектор артиллерии лично знал почти весь старший командный состав артиллерии, так как без его заключения не проводилось ни одно назначение на должности командира батареи и выше»[272].

В начале войны великий князь был болен и не мог отправиться на фронт. А.А. Шихлинский[273] вспоминал:

«С начала кампании и до весны 1915 года бывший генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович болел ревматизмом и выехать на фронт не мог. Это его очень тяготило. В один из моих приездов в Петроград он просил меня навестить его. Во время свидания он сказал мне, что переносит больше нравственных мук, чем физических, так как он живет и дышит артиллерией, а в трудную для артиллерии минуту находится вдали от нее»[274].

Несмотря на болезнь, великий князь считал долгом использовать свои знания и опыт на благо русской армии. В январе 1915 г., ещё будучи больным, он был назначен председателем Особой распорядительной комиссии по артиллерийской части. Учреждение этой комиссии было вызвано дефицитом артиллерийских снарядов, дававшим о себе знать уже в 1914 г. Все воюющие страны столкнулись с тем, что реалии войны показали несостоятельность предвоенных планов. Закончить войну в первые же месяцы серией решительных сражений не удалось, противостояние затягивалось, а запасы военного снаряжения постепенно истощались. Перед русской армией встала проблема снарядного голода. Ситуацию усугубило то, что при Штабе Верховного Главнокомандующего не был учреждён орган, занимающийся организацией снабжения артиллерии на фронте и взаимодействующий с тыловыми учреждениями, в первую очередь ГАУ. Всё нарастающая нехватка снарядов привела к решению об организации такого органа – Особой распорядительной комиссии по артиллерийской части. Великий князь Андрей Владимирович вспоминал:

«Меня лично интересовал вопрос, почему было учреждено особое совещание по артиллерийскому снабжению армии под председательством Сергея Михайловича. Оказалось, что идея этого совещания принадлежит Ставке, и первоначально председателем был назначен генерал Маниковский. Когда Сергей Михайлович узнал об этом, то обиделся, что не его назначили председателем. Ставка тогда прислала князя Леонтия Шаховского узнать, как здоровье Сергея Михайловича, и хотя он был еще болен, но, вероятно, желание занять эту должность побудило его настоять на своем, и он был назначен на эту должность, а генерал Маниковский – ему в помощники. Теперь, недавно, Сергей Михайлович был в Ставке и остался очень доволен, но, как видно, им остались менее довольны»[275].

В официальных документах об учреждении комиссии, целью её деятельности значилось: «…установления действительной связи между действующей армией и органами, ведающими изготовлением и снабжением предметами артиллерийского имущества». Председателю комиссии предоставлялось право лично, через его помощника или через членов комиссии: а) проверять работы всех управлений, учреждений и заведений, ведающих изготовлением, приобретением или доставкой в армию предметов артиллерийского снабжения; б) осматривать и контролировать работы на заводах, в мастерских, складах и т. п., принадлежащих как частным лицам, так и другим казенным ведомствам, получившим заказы от ГАУ для действующей армии»[276].

Однако деятельность Председателя комиссии была ограничена действующим законодательством, не всегда соответствовавшим реалиям военного времени. Великий князь столкнулся с необходимостью принудить заводы к интенсификации и реорганизации производства и в соответствии с новыми условиями. По этому поводу он писал руководителям технических предприятий:

«Ознакомившись с постановкой производства на некоторых заводах артиллерийского ведомства, я усматриваю, что на многих заводах производительность далеко не достигла той величины, которая могла бы быть достигнута за семь месяцев войны. Приписываю этот печальный факт во многих случаях недостатку энергии и личной инициативы как начальников заводов, так и председателей хозяйственных комитетов. Впредь предписываю прекратить все приемы мирного времени, как-то: торги, представление планов, проектов и т. п. формальностей. Вы обязаны принимать все меры к усилению производительности вверенного вам завода путем наличной покупки как материалов, так и станков, не спрашивая разрешения ни Главного артиллерийского управления, ни военно-окружных советов. По всем испрашивайте утверждения уже сделанных распоряжений. Если дальнейшая ваша выполненным мероприятиям деятельность не даст необходимых результатов, вы будете в самый кратчайший срок уволены со службы. Если среди чинов как хозяйственной, так и технической части есть лица, тормозящие ваши мероприятия, предписываю немедленно представить к увольнению с немедленным устранением от должности. Уверен, что все чины технической службы проникнутся поставленными требованиями, и мне не придется прибегнуть к выполнению угрозы»[277].

Деятельность комиссии вызвала критику, преимущественно со стороны общественности и Ставки Верховного Главнокомандования. И те и другие были далеки от понимания границ возможностей комиссии и зачастую требовали невозможного. Если со стороны обывателей это понятно, то нежелание Ставки вникать в проблемы артиллерии представляется предосудительным. Яркий пример отношения Ставки приводит Барсуков в своей книге «Русская Артиллерия». Начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Янушкевич писал Поливанову:

«В. князь С.М. обещал уменьшение на июль, так как израсходованы будто бы 22-сек. трубки. С.М. немного упрямо смотрит на усиление производства ружей и гранат. Верховный поручил просить вас взять это в свои руки и непременно приказать сделать (просьба не поможет). Раз задержка с дистанционными трубками – надо давать гранаты: они будут срывать немецкие окопы…»[278]

Барсуков же замечает:

«Письмо это характеризует отсутствие понимания не только сложности и трудности производства предметов артиллерийского снабжения, но и простой техники применения артиллерии – 76-мм граната того времени для поражения живых целей была слаба и ни в каком случае не могла заменить в этом отношении шрапнель, а для срытия окопов 76-мм граната мало пригодна»[279].

Об отношении думских деятелей писал в своём дневнике великий князь Андрей Владимирович:

«Вмешательство Родзянко в это дело имеет свою историю. Дума постоянно указывала на неудовлетворительное состояние Главного артиллерийского управления. Рутинное и канцелярское отношение к делу в такое время не могло, конечно, возбудить большого доверия к деятельности Главного артиллерийского управления. С другой стороны, Сергей Михайлович взялся за большое дело, будучи еще больным, лишенный возможности двигаться. Все это казалось для многих не вполне правильным. Малая производительность наших заводов тормозила подачу в достаточном количестве снарядов и патронов, что возбуждало постоянные нарекания»[280].

Ещё одним поводом для критики были военные заказы, размещаемые Россией в нейтральных и союзных странах. Деятельность комиссии в этом направлении была чрезвычайно ограничена – нейтральные Скандинавские страны были склонны поддерживать скорее Центральные державы, а не Антанту, заводы союзников же были заняты обеспечением собственных армий и могли продавать России только часть своей продукции. Удалось разместить военные заказы в Японии и США. Однако несмотря на щедрые авансы, истощавшие казну, многие заказы не выполнялись вовремя и постоянно откладывались[281]. Несмотря на это, от великого князя требовали всё новых заказов за рубежом. Великий князь Андрей Владимирович писал:

«Относительно Сергея Михайловича В.А.[282] был очень скептического мнения. Взявшись за огромное дело снабжения, он оказался не на высоте этого положения. Тормозил массу заказов и так неумело вел это дело, что фельдмаршал Френч отказался иметь с ним дело»[283].

Великий князь указывал, что отказ от помещения новых заказов вызван тем, что уже и так заказано 9 800 000 снарядов, что фирмы Виккерса, Шнейдера и американские фирмы уже просрочили заказы, а выполнения новых пришлось бы ждать около года. Понятно, что правильнее было использовать средства, предназначенные для этих заказов, для развития собственного производства в России, что и предлагал великий князь. Что касается конфликта с англичанами, то здесь позиция великого князя была обусловлена нежеланием допустить вмешательство иностранцев в область снабжения русской армии и решения проблем союзников русскими руками. Например лорд Китченер неоднократно обращался с предложением о закупке 5 миллионов шрапнелей в Америке, указывая на то, что в случае отказа, могут быть куплены враждебными государствами. В то же время Сергей Михайлович располагал информацией[284] о том, что американские заводы перегружены и что заказов придётся долго ждать. Великий князь писал Янушкевичу:

«В бытность мою в ставке вы мне выяснили, что предложения Китченера на заказы в случае поздних сроков будут отклонены. Из телеграммы Гермониуса видно, что Китченер уполномочен заказывать что угодно в неограниченном количестве и даже на семнадцатый год. Имея в виду обе телеграммы Сапожникова и тот факт, что все заказы Китченера будут даваться тому же Моргану, следует ожидать, что все нами ранее заказанное непосредственно в Америке будет парализовано Морганом и вместо ускорения подачи заказов будет замедление. Прошу мне указать, какую инструкцию я должен дать Гермониусу, и поставить меня в известность, какие полномочия даны Китченеру. Меня также тревожит вопрос, кто впоследствии будет ответственен перед контролем и законодательными учреждениями за длительные заграничные заказы, в которых никакой нужды нет, раз они будут даваться хотя союзным, но иностранным правительством»[285].

Напряжёнными были и отношения великого князя с военным министром Сухомлиновым. Лукомский прямо указывал, что Сергей Михайлович ненавидел Сухомлинова[286]. Великий князь Андрей Владимирович отмечал в своём дневнике, что «…Сам же Сергей Михайлович открыто обвинял всех во взяточничестве, и в особенности самого военного министра, который, кроме того, по его словам, мешал ему на каждом шагу…

…Но брошенное Сергеем Михайловичем обвинение во взяточничестве дало свои плоды, хотя и неожиданные для него самого. А именно, – теперь его стали обвинять во взяточничестве и бездеятельности. Сухомлинов был очень огорчен всеми возводимыми на него обвинениями, но черпал силы в беспредельном доверии к нему Государя»[287].

Сухомлинов в долгу не оставался:

«Что же я могу сделать в отношении этого ужасного ведомства, с которым борюсь с самого начала моего назначения военным министром?» – писал он в сентябре 1914 г. Янушкевичу[288].

Все вышеперечисленные факторы обеспечили негативное отношение к комиссии. Однако, с точки зрения профессионала-артеллериста, «…несмотря на кратковременность своего существования, ей удалось достигнуть значительных результатов: ею были исчерпаны почти все возможности покупок и заказов предметов боевого снабжения в России и за границей; были выяснены действительные нужды русских заводов, работающих на артиллерийское снабжение, установлен фактический контроль за их деятельностью, а также был принят ряд мер для повышения их производительности (обеспечение заводов техническим персоналом и рабочими, снабжение топливом, облегчение технических условий приема изделий, упрощение и усовершенствование производства с целью увеличения выхода изделий и пр.), изменены многие договорные условия с заграничными фирмами, так как заключенные с ними контракты оказались совершенно невыполнимыми в обусловленные сроки, которые председатель комиссии считал «обманными»[289].

Особая комиссия по артиллерийской части была упразднена в июле 1915 г.

Сразу после упразднения комиссии великий князь был командирован на Юго-Западный фронт, чтобы на месте ознакомиться с организацией артиллерийского дела. Барсуков писал об этой командировке:

«Отчет генинспарта о результатах командировки, а также отчеты командированного на тот же фронт в конце 1914 г. бывшего помощника начальника офицерской артиллерийской школы и производившего по поручению главковерха в начале 1915 г. обследование артиллерийского снабжения на Кавказском фронте начальника управления генинспарта показали, насколько дезорганизовано было артиллерийское снабжение.

Кроме того, в отчете генинспарта отмечалось, что такое серьезное дело, как правильное использование в бою артиллерии, подготовка пополнений в запасных частях артиллерии, формирование и боевая подготовка новых артиллерийских частей – все это, как подтвердилось во время командировки в июле – августе 1915 г., оставалось на фронте действующей армии без надлежащего объединяющего руководства.

В отчете генинспарта указывалось, что для устранения всех крупных недочетов необходимо иметь в штабе главковерха особый орган, который ведал бы и руководил специальным артиллерийским делом.

Генинспарт признавал необходимым: а) иметь не только при штабе главковерха, но и при штабах главнокомандующих и командующих армиями артиллеристов, которые могли бы направлять сложное специальное артиллерийское дело, ведали бы не только вооружением и боевым снабжением, но также вопросами боевого применения артиллерии; б) расширить права и обязанности инспектора артиллерии корпуса, начальника артиллерийского снабжения фронта, заведующего артиллерийской частью этапно-хозяйственного отдела штаба армии, и т. д.»[290].

Реорганизация управления русской артиллерии давно назрела. Ещё в начале войны великий князь Андрей Владимирович писал:

«Я указал Сергею Михайловичу на желательность иметь при фронте инспекторов артиллерии для объединения всех вопросов, касающихся артиллерии, а то из-за отсутствия компетентных лиц многие мероприятия гибнут при самом возникновении. Оказалось, что Сергей этот вопрос уже поднимал в начале войны, но успеха не имел. Теперь он снова хочет его поднять»[291].

Признавалось необходимым и введение единоначалия, возрождение должности генерал-инспектора артиллерии, обладающего аппаратом для решения всех насущных вопросов артиллерии.

Великий князь тяжело переживал неудачи русской армии. Французский посол М. Палеолог так характеризовал Сергея Михайловича:

«Генеральный инспектор артиллерии, великий князь Сергей Михайлович, выполняя свои обязанности, проявляет редкие качества компетенции, методичности и умение осуществлять руководство. Он – глубокий знаток всех технических проблем, работает четырнадцать часов в сутки и безжалостно относится к любым проявлениям небрежности и некомпетенции. Но все его усилия идут прахом перед лицом рутины, безразличия и нечестности государственных служб. Обескураженный и испытывающий отвращение к делу, которым он занимается, вчера он сказал одному из моих дипломатов, к которому он относится с особым уважением: «Французская промышленность достигла производства 100 000 снарядов в день. Мы же у нас производим едва 20 000. Какой позор! Когда я думаю, что это проявление бессилия – все, что наша система самодержавия способна продемонстрировать, то мне хочется стать республиканцем!»[292].

5 января 1916 г. Сергей Михайлович был назначен генерал-инспектором артиллерии. Согласно положению, принятому 18 января 1916 г., генерал-инспектору вменялось:

«1. Общее руководство и наблюдение за боевым снабжением действующей армии.

2. Наблюдение: а) за правильным использованием в бою артиллерии в техническом отношении; б) за боевой подготовкой и за благоустройством артиллерийских частей; в) за подготовкой на театре военных действий личного состава артиллерийских пополнений; г) за формированием и подготовкой на театре военных действий новых артиллерийских частей.

На него возлагалась разработка вопросов о мерах, касающихся усовершенствования всех отраслей боевой готовности, вооружения и материальной части артиллерийских частей, а также вопросы вооружения и снабжения войск прочими техническими средствами артиллерийского поражения.

Он был обязан: а) иметь общий технический надзор за исправным состоянием оружия и материальной части артиллерии действующих армий; б) производить, лично или через состоящих при нем для поручений, а также через начальника и чинов своего управления, осмотр и проверку артиллерийских частей и учреждений, находящихся на театре военных действий, заблаговременно уведомляя об этом наштаверха и соответственных командующих армиями; в) иметь наблюдение за правильностью назначений и давать заключение о представлениях на назначения на высшие командные должности в артиллерии.

По всем вопросам организационно-штатного характера и формирований, касающимся строевых артиллерийских частей, органов полевого управления и тыловых артиллерийских учреждений, полевой генинспарт давал свое заключение. Но с мая 1916 г. все артиллерийские вопросы штатного и организационного характера были сосредоточены и полностью разрешались также по управлению полевого генинспарта.

За полевым генинспартом в отношении внутренних областей сохранялись права и обязанности, установленные положением о генерал-инспекторах.

Исполнительным органом полевого генинспарта служило его управление (Упарт)»[293]. Во главе этого органа был поставлен опытный Е.З. Барсуков.

К началу кампании 1916 г. снарядный голод был преодолён. Лёгкая артиллерия была снабжена всем необходимым. Не так хорошо обстояли дела со снабжением тяжёлых орудий, однако такого дефицита, как в 1915 г., армия больше не испытывала[294].

В своей работе в качестве генерал-инспектора артиллерии великий князь учитывал новые веяния в военном деле. Он обратил внимание на всё возрастающую важность тяжёлых орудий, служащих для поражения укреплений противника и прорыва статичной обороны. 3 ноября 1916 г. генерал-инспектор подал начальнику штаба Верховного Главнокомандующего доклад № 1774, в котором излагалась идея создания специального артиллерийского резерва из орудий больших калибров в распоряжении Верховного Главнокомандующего. Этот резерв позволял объединить огневую мощь артиллерии на том участке фронта, где предполагалось бы развить решающее наступление[295]. Предлагались и другие меры. Военный историк А.А. Керсновский в своей книге «История русской армии» критикует великого князя за то, что:

«Разгрому подверглась и кавалерия. Новые артиллерийские формирования влекли за собой увеличение конского состава Действовавшей армии. Угасавшие железные дороги совершенно не могли справиться с дополнительной доставкой фуража. Решено было пожертвовать конницей для артиллерии. В декабре месяце кавалерийские полки из 6-эскадронного состава были сведены в 4-эскадронные. Спешенные эскадроны, растворившись в толпе необученного пополнения, образовали какие-то, никому не нужные «стрелковые кавалерийские полки» – по одному на дивизию. Идея этих «стрелковых кавалерийских полков» принадлежала генералу Алексееву, вряд ли понимавшему кавалерийское дело.

Одним росчерком пера конница – самый сохранившийся род оружия – теряла треть своего состава. И это в то время, когда всё указывало на неизбежность серьёзных внутренних потрясений… Этим сохранившимся родом оружия надо было особенно дорожить и в предвидении конца войны, когда офицерский и унтер-офицерский кадр кавалерии мог помочь воссоздать обескровленную пехоту. Ставка ничего этого не хотела сознавать… Особенно настаивал на спешивании 5-х и 6-х эскадронов великий князь Сергей Михайлович, желавший получить поскорее запряжки для формируемых батарей. Его энергично поддерживал генерал Брусилов»[296].

Однако представляется очевидным, что в условиях неоконченной войны, в которой кавалерия играла второстепенную роль, куда более важным было обеспечения подвижности артиллерии.

Великий князь находился на своём посту до начала Февральской революции. Генерал Деникин вспоминал, что когда великий князь сдавал должность своему преемнику «…два доклада Сергея Михайловича нарисовали мне такую отчетливую картину состояния русской артиллерии, подчеркнули такое изумительное знание им личного состава, что я искренно пожалел об уходе такого сотрудника»[297].

Некоторое время после ухода в отставку великий князь оставался в Могилёве. Местная жительница писала:

«Всё это время в Могилёве находился последний представитель царского дома великий князь Сергей Михайлович. С него было взято обязательство о невыезде из города, и он продолжал жить на тихой Малой Садовой улице, совершая ежедневные прогулки около дома.

Он уже не носил военной формы, а ходил в очень коротеньком пальто не по фигуре и в серой кепке. Было жаль смотреть на этого князя, болезненного и, как будто, всегда смущённого, очень похожего на Александра III»[298].

После Октябрьской революции великий князь был казнён большевиками в Алапаевске.

### Александр Михайлович (1866–1933)

Александр Михайлович решил связать свою жизнь с флотом и начал службу в Гвардейском экипаже в чине мичмана. Сделал блестящую флотскую карьеру, совершил кругосветное путешествие, в разное время командовал несколькими кораблями. Выступил с программой усиления русского ВМФ на Востоке и создания Тихоокеанского флота. Великий князь зарекомендовал себя сторонником научного подхода в деле организации флота, в частности, он организовал ежегодное издание информационно-аналитического справочника «Военные флоты», способствовал введению в практику Морской академии новых методов подготовки. В годы Русско-японской войны Александр Михайлович категорически возражал против отправления 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала З.П. Рожественского на Дальний Восток, однако его советы не были услышаны. С 1904 г. председатель Особого комитета по усилению флота на добровольные пожертвования (в 1904–1906 гг. под его руководством были построены 18 минных крейсеров и миноносцев). С этим комитетом связано другое начинание Александра Михайловича, определившее его роль в годы Первой мировой войны. 25 июля 1909 г. французский авиатор Л. Блерио совершил первый перелёт через Ла-Манш. Великий князь быстро оценил потенциал «летающих этажерок» и решил поставить их на службу русской армии. Остатки сумм, собранных Особым комитетом, были пущены на создание русской авиации. Несмотря на противодействие военного министра Сухомлинова, группа русских офицеров была отправлена для обучения полётам во Францию и уже в 1909 г. удивляла публику на первой авиационной неделе. Великий князь тем временем был занят организацией первой русской Авиационной школы в Севастополе. Вторая школа была организована в Гатчине[299]. К началу войны русский воздушный флот насчитывал около 200 лётчиков и аэропланов[300].

С началом войны великий князь был назначен в штаб IV армии, действовавшей на Юго-Западном фронте, помощником командующего армией барона Зальца[301]. Великий князь вспоминал:

«Я приехал в Люблин, штаб-квартиру IV армии, как раз в те дни, когда главные силы австрийцев вели наступление против нас, чтобы прорвать наш фронт и отрезать северный фронт от южного… Жизнь в штабе барона Зальца была тревожно-напряжённая. Сам генерал Зальца со своим начальником штаба сидел часами над картой фронта, звонили телефоны, приносились донесения, грустные и радостные известия поступали с фронта, и над всем господствовали нетерпеливые, всё возрастающие требования о присылке снарядов и подкрепления… На шестой день моего пребывания в штабе четвёртой армии барон Зальца просил меня отправиться в Ставку и доложить великому князю Николаю Николаевичу о том, что мы испытывали сильную нужду в подкреплениях, и объяснить ему серьёзность положения IV армии… Я отправился в Ставку, которая была в Барановичах, на скрещении четырёх железнодорожных линий. С невозможностью расквартировать многочисленные отделения и канцелярии штаба в городе, великий князь Николай Николаевич и его брат Пётр Николаевич жили в поезде. Николай Николаевич принял меня со своим обычным невозмутимым видом, выслушал мой доклад и пригласил к завтраку, во время которого предложил мне новый пост командующего авиацией Южного фронта, причём добавил, что подобное же назначение на Северном фронте получил генерал Каульбарс, много работавший со мной по делу создания нашего воздушного флота.

Я указал главнокомандующему, что необходима не только связь между командующими авиацией двух фронтов, но и их субординация, на что великий князь Николай Николаевич согласился и подчинил мне генерала Каульбарса»[302].

Приказом начальника штаба Верховного Главнокомандующего № 47 от 10 сентября 1914 г. был утверждён временный штат Управления заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии. Великий князь стал во главе русской авиации.

Первая мировая война стала дебютом русских лётчиков. Ограниченность индустриальной базы и пренебрежение, с которым военное министерство относилось к новому роду войск, обусловили многочисленные «трудности роста» русских ВВС[303]. В военные годы приходилось создавать новые уставы и положения, создавать систему снабжения и пополнения авиационных отрядов. В течение войны изменялись способы ведения военных действий в воздухе. В начале войны основной задачей авиаторов была разведка вражеских позиций и передвижение войск. Вскоре началось внедрение аэрофотосъёмки. В самом начале военных действий командиры сухопутных войск не смогли по достоинству оценить новый инструмент, оказавшийся в их распоряжении. Однако уже в дни Галицийской битвы лётчики совершили свои первые разведывательные полёты. В последующие годы авиация находила всё более широкое применение[304].

В 1915 г. русская армия переживала кризис снабжения, поразивший и авиацию. Быстрый износ и потери старых летательных аппаратов, недостаток моторов, запчастей, топлива, а также потери личного состава ослабили авиацию. По инициативе генерала Беляева, возглавлявшего Главное Управление генерального штаба, 14.08.1915 г. была создана специальная комиссия под председательством великого князя Александра Михайловича, которая выработала ряд мероприятий для лучшей постановки авиационного и воздухоплавательного дела.

«Комиссией было предложено:

Назначить заведующим приёмкой аэропланов лицо, наиболее осведомлённое и близкое к авиации, по возможности из лётчиков, и подчинить ему всех наблюдающих на заводах.

На это же лицо возлагалась ответственность за правильность постановки дела на заводах и за своевременный выпуск ими доброкачественных материалов.

Испытание аэропланов производить не в процентном исчислении, а полностью всех.

Общее наблюдение за деятельностью заводов, изготавливающих двигатели, оставить за профессором Николаевской инженерной академии военным инженером полковником Д.В. Яковлевым.

Представить возможность заведующему авиацией в действующей армии инспектировать заводы.

В заграничную комиссию назначать лиц, осведомлённых в авиации.

Расширить деятельность авиационных школ»[305].

Помимо этого, великий князь старался привлечь к работе в своей канцелярии специалистов. Например, в докладе Авиадарма царю от 24.10.1915 говорилось: «…разведывательная служба не во всех армиях поставлена на должную высоту и требует выработки определённых правил, которыми могли бы руководствоваться начальники разведывательных отделений. Война дала богатый материал по всем вопросам воздушной войны, который собран у меня в канцелярии, но использовать который ни мне, ни чинам моей канцелярии не представляется возможным ввиду богатой текущей работы. Кроме того, требуются специальные знания, которыми обладают офицеры Генерального штаба, чтобы взять из имеющегося материала именно то, что наиболее ценно для использования теперь же.

Ввиду изложенного я прошу о назначении в штаб офицера Генерального штаба.

Офицеров Генерального штаба в действующей армии, знакомых и интересующихся авиационным делом, к сожалению, очень мало, это ввиду новизны дела понятно. Я очень просил бы назначить ко мне капитана Дюсиметьера, этот достойный офицер с самого начала войны летает уже в течение 15 месяцев, производит разведки и представляет в этом отношении редкое и счастливое исключение среди офицеров Генерального штаба»[306].

Александр Михайлович старался выстроить единую систему управления и снабжения авиации, позволившую сконцентрировать усилия всех ведомств. Однако ему пришлось столкнуться с противодействием в высших кругах армейского командования. Так из подчинения великого князя была выведена эскадрилья бомбардировщиков «Илья Муромец» и подчинена начальнику штаба Верховного главнокомандующего. Этим закрепилось разделение авиации на «лёгкую»(использующуюся для разведки и корректировки артиллерийского огня) и «тяжёлую»(бомбардировочную). Однако потребность «муромцев» в новых пилотах и снаряжении, а также лёгких самолётах сопровождения потребовала создания параллельных Авиаканцу дублирующих структур. Кроме того, «муромцы» выпадали из ведения статистического отдела Авиаканца, собирающего данные о всех авиоатрядах[307]. Великий князь докладывал о сложившейся ситуации императору, подчёркивая ненормальность сложившейся ситуации[308]. Также Александру Михайловичу приходилось бороться с попытками Ставки подчинить авиационное дело лицам не знакомым с ним. Сам же великий князь обычно отстаивал кандидатуры лётчиков. В письме Николаю II он писал:

«…Как видишь, генерал Гурко предполагает поручить всё дело авиации офицерам генерального штаба; я утверждаю, что офицеров ген. штаба, знающих авиационное дело, нет, а тем более – знающих его в совершенстве; пребывание два месяца на аэродроме этому пробелу помочь, конечно, не может. Я не сомневаюсь, что, если тебе будет годно согласиться с мнением Гурко, то этим самым ты подпишешь смертный приговор всему авиационному делу, с таким трудом постепенно налаживаемому. Не мне тебе говорить о том, что из себя представляют большинство офицеров ген. штаба – так мало среди них людей талантливых, способных заменить дивизионеров и инспекторов, выбранных мною из лучших военных лётчиков и прошедших на практике и в теории авиационное дело с самого начала войны; они не могут, они погубят всё дело. Я не могу себе представить, каким образом я буду вести дело с 18-ю офицерами генер. штаба, не знающими авиационное дело. Телеграмма показывает полное непонимание ген. Гурко авиационного дела, если он считает, что два месяца на аэродроме могут создать руководителей авиационного дела в армиях. Очень прошу тебя, во имя дела, не пропускать проекта, я боюсь, что Гурко, со свойственной ему скоропалительностью и нетерпимостью к чужим мнениям, постарается провести это дело за моей спиной…»[309]

Великий князь внимательно следил за развитием новых методов ведения войны в воздухе. 2 июля 1916 г. Александр Михайлович подал начальнику штаба Верховного Главнокомандующего рапорт, сделавший эту дату днём рождения русской истребительной авиации:

«Появление на нашем фронте быстроходных и сильно вооруженных неприятельских аппаратов истребителей вызвало необходимость формирования у нас отрядов истребителей, задачей которых явились бы:

1) защита менее быстроходных и слабее вооруженных аппаратов во время исполнения последними задач по разведке, фотографированию и корректированию стрельбы;

2) недопущение аппаратов противника к разведке важных в военном отношении пунктов и районов;

3) преследование неприятельских аппаратов с целью их уничтожения.

Успешное выполнение этих задач требовало значительного числа аппаратов-истребителей. На получение же необходимого числа таковых полностью и в короткий срок рассчитывать было трудно: ввиду больших потерь в аппаратах-истребителях под Верденом, французское правительство значительно ограничило число отпускаемых нам аппаратов и отказало в моторах Рон; постройка же истребителей на наших заводах по французским чертежам и образцам затруднялась тем, что приходилось вносить значительные изменения ввиду необходимости ставить на них вместо мотора Рон – мотор Моносупап. Соображения эти заставили ограничиться на первое время формированием всего лишь 12 отрядов истребителей (по одному на армию), силой в 6 аппаратов каждый.

Признавая настоятельную необходимость увеличения числа истребителей на фронте, мной были приняты меры к развитию наших аэропланостроительных заводов, которым были поставлены задания на конструирование истребителей собственного типа.

В настоящее время на некоторых заводах уже приступлено к постройке истребителей по заграничным чертежам, на других же – к постройке истребителей собственной конструкции, давших на испытаниях в полете отличные результаты.

Обстановка на фронте вполне оправдала предположения о необходимости увеличения числа истребителей на фронте. Воздушные бои, ставшие обычным явлением, принимают все более ожесточенный характер, причем появление быстроходных, сильно вооруженных аппаратов противника парализует деятельность наших летчиков, не давая им возможности выполнять крайне важные задачи разведки тыла противника, столь необходимые в период настоящих операций. Примером может служить обстановка в 8-й армии, где несколько попыток наших летчиков пролететь до Ковеля неизменно кончались нападением на них, тотчас же по переходе через позиции, нескольких (5, 6, а иногда и 8) истребителей противника, причем лишь благодаря счастливой случайности летчики наши отделывались разбитым винтом или простреленным баком, принуждавшим их спускаться, что, благодаря близости своих войск, им удавалось делать в расположении последних.

Меры к увеличению наших воздушных сил в районе 8-й армии мной приняты: в 8-м авиационном дивизионе спешно будут сосредоточены: 4 французских офицера со своими аппаратами-истребителями и 8-й отряд истребителей, которому спешно выдаются только что прибывшие из-за границы аппараты. Но вместе с тем можно с уверенностью сказать, что обстановка, сложившаяся в 8-й армии, не замедлит стать обычным явлением и в остальных армиях. Поэтому приходится признать, что наличие на фронте армии всего лишь 6 аппаратов отряда истребителей явится недостаточным для успешной борьбы в воздухе.

Ввиду усиливающейся за последнее время деятельности наших заводов можно предположить, что в недалеком будущем производительность их даст возможность увеличить число истребителей на фронте. Увеличение числа истребителей на фронте представлялось бы наиболее желательным произвести придачей каждому авиационному отряду по два аппарата-истребителя, задачей коих являлась бы защита других менее быстроходных аппаратов своего отряда, при выполнении последними ответственных задач. При этих условиях 6 аппаратов отрядов истребителей, с которых будет снята забота о защите аппаратов остальных отрядов, более успешно справятся с задачей недопущения к разведке важных районов и пунктов неприятельских летчиков, их преследования и уничтожения.

…В случае, если приведенные выше соображения будут признаны Вашим высокопревосходительством правильными, прошу об утверждении дополнения к штату и табели авиационного отряда и о разрешении мне, по окончании формирования 12 отрядов-истребителей, немедленно приступить к постепенному пополнению авиационных отрядов двумя истребителями, по мере выпуска аппаратов нашими заводами и начиная с армий, на фронте которых воздушные силы противника проявляют наибольшую деятельность. Генерал-адъютант Александр Михайлович»[310].

Также в конце 1916 г. была начата работа над первым русским учебником по тактике военно-воздушного боя. Эту работу выполнил В.М. Ткачёв. 60-страничная брошюра небольшого формата, отпечатанная в январе 1917 г., открывалась предисловием, написанным великим князем:

«Войскового старшину Ткачёва от души благодарю за составление первого руководства по тактике воздушного боя. Этот труд составляет первый шаг на пути к изучению борьбы в новой стихии.

Прошу всех лётчиков твердо усвоить приводимые основы воздушного боя и прислать в Моё Управление все полученные данные, добытые собственным опытом, которые послужат материалом для более детальной разработки типа наилучшего истребителя, а также и приёмов ведения боя. Генерал-адъютант Александр Михайлович»[311].

В декабре 1916 г. Александр Михайлович был назначен генерал-инспектором авиации, а управление заведующего авиацией и воздухоплаванием было преобразовано в управление генерал-инспектора авиации. Приказом начштаба Верховного Главнокомандующего № 1632 за 1916 г. на полевого генерал-инспектора возлагались:

– общее руководство и наблюдение за снабжением авиационных и воздухоплавательных частей аэропланами, моторами, техническим имуществом и боеприпасами;

– наблюдение за правильным, в техническом отношении, использованием в бою авиационных и воздухоплавательных средств, за боевой подготовкой авиационных и воздухоплавательных частей, за формированием и подготовкой новых авиационных и воздухоплавательных частей на театре военных действий, за состоянием всей технической части;

– назначение офицеров на должности в авиацию и командирование в авиационные и воздухоплавательные школы;

– наблюдение за состоянием авиационного и воздухоплавательного дела в иностранных армиях;

– контроль за деятельностью Управления военно-воздушного флота, руководство деятельностью Главного военно-метеорологического управления Центральной аэронавигационной станции, Опытной радиотелеграфной мастерской;

– разработка вопросов о мерах усовершенствования организации и боевой готовности авиационных и воздухоплавательных средств армии для разведки, корректирования стрельбы, бомбометания, воздушного боя и фотографирования неприятельских позиций и издание соответствующих уставов, инструкций и постановлений;

– производство смотров и проверок авиационных и воздухоплавательных частей и учреждений, находящихся на театре военных действий;

– представление по окончании войны отчёта по авиации и воздухоплаванию.

В заключение приведём характеристику деятельности великого князя, данную ему его преемником на посту генерал-инспектора авиации В.М. Ткачёвым:

«Ещё с 1910 года великий князь Александр Михайлович, став во главе Отдела воздушного флота на добровольные пожертвования, приблизился к авиации и, конечно, как-то её (по своему) знал и понимал. Во время же войны он не раз встречался с лётчиками фронта и, особенно, с начальниками отрядов. Беседы с ними сближали его с боевой практикой авиации. В 1914 г., когда он был заведующим Юго-Западного фронта, в его канцелярии (Авиаканце) велись статистические данные, которые тоже давали известную ориентировку. Но с момента назначения его главой всей русской авиации на фронте им был допущен ряд серьёзных ошибок.

В первую половину 1915 г. его канцелярия (насколько мне приходилось наблюдать во Львове, в Брест-Литовске) имела «походный» характер, и при нём не было ни одного специалиста. Ближайшими помощниками и, как видно, доверенными лицами великого князя были (как и сам князь) моряки – капитан 1-го ранга Фогель и капитан 2-го ранга Эллис.

Руководство Авиадарма носило случайный и лишь текущий характер, ограничиваясь посредничеством между снабжающим тылом и авиачастями фронта (отрядами и ротами).

Вторая ошибка состояла в том, что как сам Авиадарм, так и его канцелярия не имели тесной связи со Штабом Верховного Главнокомандующего, а последний этого и не требовал… Что касается резкой критики в адрес Авиадарма и стремления свалить на него всю вину за состояние нашей авиации в 1916 г., то тут уж Родзянко проявил явную неосведомлённость в вопросах деятельности центральных органов авиации. Ведь Авиадарм (подчинённый начальнику штаба Верховного главнокомандующего) был главой авиации только на фронте, а в тылу в это время имелось главное военно-техническое управление (подчинённое военному министру). Оно-то и ведало всеми заказами для авиации, как в России, так и за границей, а с 16.04.1916 года весь авиационный тыл (индустрия, школы…) был подчинён Управлению военно-воздушного флота.

Ради исторической справедливости следует, однако, остановиться и на том, в чём были повинны не только Авиадарм – великий князь Александр Михайлович, но и остальные возглавители тыловых центров авиации.

Великий князь был «по-своему» знаком с авиацией, старался внимательно и заботливо относиться к её нуждам, но вряд ли он знал и понимал, что это за нужды. О том, что Авиадарм считался с представителями нарождающегося рода оружия и достойно ценил их, свидетельствует его письмо генералу Пневскому, где он справедливо защищал кандидатуры Ульянина и Модраха.

Возможно, что в конце 1915 г., когда все упования (для поднятия деятельности авиационного тыла) были обращены к нему у него несколько «вскружилась голова». Сознавал ли он, что эти задачи были ему не по плечу? Пожалуй, нет! Ведь он был великий князь, следовательно, ещё с колыбели судьба поставила его «над остальными смертными». Вот почему он к серьёзнейшим вопросам развития нашей авиации на фронте подходил иногда с некоторой мечтательностью и фантазией, не считаясь при этом с реальными возможностями и способностями тыла.

Надо полагать, что он хотел быть полезным авиации, но одно дело «хотеть», а другое – «делать». А для того, чтобы “делать”, то есть двигать в то время, в наших условиях, авиацию вперёд, надо было «засучить рукава и творчески взяться за дело», как этому учил П.Н. Нестеров. И прав был министр С.Ю. Витте, высказавший мнение, что не следует поручать ответственные дела исключительно представителям царской фамилии, ибо они, как бы по традиции – безответственны, и окружены раболепством, а отсюда и проистекает всякое зло. Авиадарм – великий князь – не позаботился о том, чтобы привлечь в управление своей канцелярии – Авиаканц – хотя бы одного серьёзного опытного специалиста по авиации»[312].

В то же время Ткачёв отмечал, что великий князь спокойно воспринимал и принимал к сведению критику от своих подчинённых[313].

После Февральской революции великий князь ушёл в отставку. Поселился в своём имении «Ай-Тодор» в Крыму, где встретил большевистский переворот и последовавшую вскоре оккупацию полуострова немецкими войсками. В декабре 1918 г. эмигрировал. Пытался организовать помощь стран Антанты Белому движению в борьбе против большевиков, но не добился успеха. Вёл активную политическую жизнь. Состоял почётным председателем Союза русских военных лётчиков, Парижской кают-компании, Объединения чинов гвардейского экипажа; участвовал в деятельности РОВС, покровительствовал Обществу помощи детям русской эмиграции, Национальным организациям русских разведчиков (НОРР) и русских скаутов (НОРС). Скончался 26 февраля 1933 г. в г. Рокебрюн, во Франции[314].

### Заключение

В заключение необходимо сделать определённые выводы. Хронологически служба представителей императорской фамилии в годы Первой мировой войны разделяется на два этапа. Первый – с начала войны и до отстранения великого князя Николая Николаевича от должности Верховного Главнокомандующего. В этот период, великий князь Николай Николаевич старался лично контролировать назначения князей на те или иные должности. Главнокомандующий явно покровительствовал младшим членам династии (Дмитрию Павловичу, Константиновичам) и противодействовал назначению князей на ответственные посты. Второй период начался с принятием Николаем II командования армией и продолжался до революции. В этот период члены дома Романовых привлекаются к выполнению более ответственных поручений. С самого начала войны император прибегает к услугам великих князей в тех случаях, когда ему было нужно лично проконтролировать состояние дел в той или иной сфере или когда он хотел показать своё особое внимание.

Необходимо отметить, что представленный вниманию читателя труд далеко не полностью охватывает тему участия дома Романовых в Первой мировой войне. Совершенно не затронутым оказалось участие в великой войне женской части императорской фамилии. Мы также обошли вниманием службу великого князя Петра Николаевича (генерал-инспектора инженерных войск) и его сына князя Романа Петровича (в конце 1916 г. окончил офицерскую школу и служил на Кавказском фронте, оставил мемуары, опубликованные только на немецком языке). Служба великих князей Николая Николаевича, Петра Николаевича, Сергея Михайловича и Александра Михайловича заслуживает отдельных монографических исследований, так как именно их влияние на боевые действия русской армии было наибольшим.

### Иллюстрации

Великий князь Дмитрий Павлович

Русский парад в Инстербурге. 5 сентября 1914 г.

Великий князь Дмитрий Павлович в Ставке

Князь Иоанн Константинович

Князь Гавриил Константинович

Князь Гавриил Константинович в трауре по отцу. 1915 г.

Великий князь Олег Константинович

Князь Игорь Константинович

Игорь Константинович (второй слева) в обществе Императора и Цесаревича во время обеда в Ставке

Князь Константин Константинович

Великий князь Константин Константинович

Великий князь Андрей Владимирович. Портрет военного времени

Посещение Великой княгиней Марией Павловной и Великим князем Андреем Владимировичем (слева) военно-санитарного госпиталя

Великий князь Борис Владимирович (в центре) во время встречи французского генерала

Великий князь Георгий Михайлович с принцем Каньином в Японии

Генерал Брусилов встречает Великого князя Георгия Михайловича

Портрет Великого князя Кирилла Владимировича

Великий князь Михаил Александрович

Великий князь Борис Владимирович

Великий князь Александр Михайлович

Великий князь Сергей Михайлович

Великие князья Александр и Георгий Михайловичи и князь Игорь Константинович

### Сноски

### 1

Великая княгиня Александра Георгиевна (1870–1891). Дочь короля Греции Георга I и великой княгини Ольги Константиновны. Вступила в брак с великим князем Павлом Александровичем в 1889 г. В 1890 г. у них родился первенец – великая княгиня Мария Павловна, а в 1891 г. беременная Александра Георгиевна скончалась от последствий несчастного случая. Врачи успели спасти младенца – великого князя Дмитрия Павловича.

(обратно)

### 2

Княгиня Ольга Валериановна Палей, графиня фон Гогенфельзен (урождённая Карнович, в первом браке фон Пистолькорс; 1865–1929). Вступила в связь с Павлом Александровичем и родила ему сына Владимира в 1897 г., что привело к разрыву с супругом. Николай II не дал согласия на морганатический брак великого князя Павла, однако это не помешало паре тайно обвенчаться за границей в 1902 г. Супруги остались жить за границей. В 1904 г. баварский принц-регент Луитпольд даровал Ольге Пистолькорс, её сыну Владимиру и новорождённой дочери Ирине (1903–1990) титул графов фон Гогенфельзен. В 1908 г. Николай II разрешил всей семье вернуться в Россию, а в 1915 г. пожаловал графине Гогенфельзен и уже трём её детям от великого князя (к этому времени родилась ещё и дочь Наталья) княжеский титул под фамилией Палей. В годы Первой мировой войны Ольга Валериановна активно занималась благотворительностью и была Председательницей Совета Всероссийского общества помощи военнопленным. Эмигрировала.

(обратно)

### 3

Великий князь Сергей (Сергий) Александрович (1857–1905) – пятый сын Александра II; Московский генерал-губернатор. Военный и политический деятель. Участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Учредитель Императорского Православного Палестинского общества. Покровитель многочисленных благотворительных учреждений. Погиб от бомбы террориста Каляева.

(обратно)

### 4

Елизавета Фёдоровна (при рождении Елизавета-Александра-Луиза-Алиса Гессен-Дармштадтская, в семье её звали Элла, официально в России – Елисавета Феодоровна; 1864–1918) супруга великого князя Сергея Александровича. Старшая сестра императрицы Александры Федоровны – супруги Николая II. После гибели мужа основала Марфо-Мариинскую обитель Милосердия, занималась благотворительностью, вела подвижническую жизнь. Убита большевиками в Алапаевске. Канонизирована Православной Церковью.

(обратно)

### 5

Воспоминания. Издатель Захаров. Москва; 2004. В своих воспоминаниях великая княгиня приводит именно такую версию первого неудачного покушения. Сам Савинков в воспоминаниях указывает на то, что, увидев в карете князя детей, не решился бросить бомбу сам Каляев (см.: Савинков Б. Воспоминания террориста).

(обратно)

### 6

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 515.

(обратно)

### 7

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 178–183.

(обратно)

### 8

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 213.

(обратно)

### 9

Воспоминания. Издатель Захаров. Лицензия ЛР № 065779 от 1 апреля 1998 г; Москва; 2004.

(обратно)

### 10

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 11

Гоштовт Г. Дневник Кавалерийского офицера. – Париж, 1936.

(обратно)

### 12

Солдат служил 2 года в армии, 7 лет находился в резерве, а уже потом на протяжении 11 лет числился в ландвере и 7 в ландштурме.

(обратно)

### 13

Описание Каушенского боя и действий Конного полка дано по: Гоштовт Г. Дневник Кавалерийского офицера. – Париж, 1936. Звегинцев В.Н. Кавалергарды в великую и гражданскую войну. 1914–1920 год. – Париж: Издательство Е. Сияльской, 1936. Пахалюк К. Гвардия не сдается (Каушенский бой 19 августа 1914 г.). Интернет-публикация: http://hero1914.com/kaushenskij-boj-196-avgusta-1914-goda/

(обратно)

### 14

Пахалюк К. Гвардия не сдается (Каушенский бой 19 августа 1914 г.). URL: http://hero1914.com/kaushenskij-boj-196-avgusta-1914-goda/

(обратно)

### 15

Воспоминания. Издатель Захаров.

(обратно)

### 16

Воспоминания. Издатель Захаров.

(обратно)

### 17

Отечественная война 1914 года Ч.2. Геройские подвиги русских воинов в Отечественную войну 1914 года. – М., 1915.

(обратно)

### 18

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь» № 4, 1998. Запись от 16 января 1915 г.

(обратно)

### 19

Дневники императора Николая II. – М.: Орбита, 1991.

(обратно)

### 20

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С. 309–317.

(обратно)

### 21

Воспоминания.

(обратно)

### 22

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С. 342.

(обратно)

### 23

Лемке М. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). – Пг.: ГИЗ, 1920.

(обратно)

### 24

С великим князем Павлом Александровичем.

(обратно)

### 25

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. Письмо от 27 августа 1915 г.

(обратно)

### 26

Белевская М. СТАВКА Верховного Главнокомандующего в Могилеве 1915–1918 гг. ЛИЧНЫЕ Воспоминания. – Вильно, 1932. – С. 22–23.

(обратно)

### 27

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996.

(обратно)

### 28

В частности, об этом упоминает великий князь Михаил Александрович в одном из писем к супруге.

(обратно)

### 29

«Ваше Императорское Величество.

Мы все, чьи подписи Вы прочтете в конце этого письма, горячо и усиленно просим Вас смягчить Ваше суровое решение относительно судьбы великого князя Дмитрия Павловича! Мы знаем, что он болен физически и глубоко потрясен, угнетен нравственно. Вы – бывший его опекун и верховный попечитель – знаете, какой горячей любовью было всегда полно его сердце к Вам, Государь, и к нашей Родине. Мы умоляем Ваше Императорское Величество, ввиду молодости и действительно слабого здоровья великого князя Дмитрия Павловича, разрешить ему пребывание в Усове или Ильинском. Вашему Императорскому Величеству должно быть известно, в каких тяжелых условиях находятся наши войска в Персии, ввиду отсутствия жилищ и эпидемий, и других бичей человечества. Пребывание там для великого князя Дмитрия Павловича будет равносильно его полной гибели, и в сердце Вашего Императорского Величества верно проснется жалость к юноше, которого Вы любили, который с детства имел счастье быть часто и много возле Вас и для которого Вы были добры как отец! Да внушит Господь Бог Вашему Императорскому Величеству переменить свое решение и положить гнев на милость!

Вашего Императорского Величества горячо преданные и сердечно любящие:

(Подписались:)

Ольга (королева Эллинов),

Мария (вел. княгиня),

Кирилл,

Виктория,

Борис,

Андрей,

Павел,

Мария (великая княгиня Мария Павловна, младшая),

Елисавета (великая княгиня Елизавета Маврикиевна),

Иоанн,

Елена,

Гавриил,

Константин,

Игорь,

Николай Михайлович,

Сергей Михайлович».

(обратно)

### 30

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь» № 4, 1998.

(обратно)

### 31

Подробнее см. например Шишов А.В. Персидский фронт (1909–1918). Незаслуженно забытые победы. – М.: Вече, 2010. – (Военные тайны XX века).

(обратно)

### 32

Емельянов А.Г. Казаки на персидском фронте (1915–1918). – М.: Вече, 2007. – С. 290–302.

(обратно)

### 33

Письма приведены по: Емельянов А.Г. Казаки на персидском фронте (1915–1918). – М.: Вече, 2007. – С. 388–418.

(обратно)

### 34

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 196.

(обратно)

### 35

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 196–197.

(обратно)

### 36

Трубецкой В.С. Записки кирасира: Мемуары / Вступительная статья, примечания в тексте и комментарий к персоналиям В. Полыковской.

Комментарий к военной теме и воинской атрибутике Г.В. Вилинбахова. – М.: Россия, 1991. – С. 98–100.

(обратно)

### 37

В результате этого переворота был убит последний король из династии Обреновичей, придерживавшийся проавстрийской ориентации, и на престол взошли прорусские Карагеоргиевичи.

(обратно)

### 38

Кузьмичева Л.В. Правящие династии Сербии и Черногории в восприятии представителей Дома Романовых в конце XIX – начале ХХ в. // Человек на Балканах. Власть и Общество: опыт взаимодействия (конец XIX – начало ХХ в.): Сб. статей. – СПб.: Алетейя, 2009. – С. 189–202.

(обратно)

### 39

Лобашкова Т.А. Вступительная статья: Из архива великого князя Константина Константиновича // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2007. – [Т. XV]. – С. 353–361.

(обратно)

### 40

Иоанн Константинович, кн. Письмо брату Олегу Константиновичу, 19 сентября 1914 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2007. – [Т. XV]. – С. 455.

(обратно)

### 41

ГАРФ, ф. 657, оп.1, д. 91.

(обратно)

### 42

Иоанн Константинович, кн. Письмо Константину Константиновичу и Елизавете Маврикиевне, 27 августа 1914 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2007. – [Т. XV]. – С. 421.

(обратно)

### 43

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 44

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 45

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 46

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 47

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 48

Сергеевский Б.Н. Пережитое. 1914. – Белград, 1933. – С. 67.

(обратно)

### 49

Сергеевский Б.Н. Пережитое. 1914. – Белград, 1933. – С. 71.

(обратно)

### 50

Сергеевский Б.Н. Пережитое. 1914. – Белград, 1933. – С. 99.

(обратно)

### 51

Иоанн Константинович, кн. Письмо брату Олегу Константиновичу, 29 сентября 1914 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2007. – [Т. XV]. – С. 455.

(обратно)

### 52

Пахалюк К. Романовы в сражениях в Восточной Пруссии в 1914 г. // Рейтар. – 2009. – № 3. – С. 180–191.

(обратно)

### 53

В ночь с 17 на 18 июля 1918 года, на следующий день после расстрела в Екатеринбурге Царской Семьи в Алапаевске были замучены великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Сергей Михайлович, князь императорской крови Иоанн Константинович, князь императорской крови Константин Константинович Младший, князь императорской крови Игорь Константинович, князь Владимир Павлович Палей (сын великого князя Павла Александровича от его морганатического брака с Ольгой Пистолькорс), Фёдор Семёнович (Михайлович) Ремез, управляющий делами великого князя Сергея Михайловича, сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева), келейница Елизаветы Фёдоровны. Все они были сброшены в шахту и забросаны гранатами. Только Сергей Михайлович, оказавший сопротивление, был застрелен.

(обратно)

### 54

Мемуары «В Мраморном дворце» впервые были напечатаны в 1955 г. в издательстве имени Чехова в Нью-Йорке. Издательство «Захаров» дважды переиздавало их. См. Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005.

(обратно)

### 55

ГАРФ, ф. 657, оп. 1, д. 96.

(обратно)

### 56

Константин Александрович Багратион-Мухранский (1889–1915). Потомок грузинской царской династии. Принял участие в Первой мировой войне, награждён Георгиевским оружием и орденом Св. Георгия IV степени. Погиб в бою.

(обратно)

### 57

Георгий Карлович Граф (1885–1966). Офицер российского ВМФ. Принял участие в Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войнах. В эмиграции служил начальником канцелярии и личным секретарём великого князя Кирилла Владимировича, объявившего себя императором. Активный участник политической деятельности эмиграции монархического толка.

(обратно)

### 58

Граф Г.К. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941: Воспоминания. – СПб.: Издательство «Русско-Балтийский информационный центр «БЛИЦ», 2004. – С. 518.

(обратно)

### 59

Подробнее о жизни Олега Константиновича с рождения см. Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. Казань: ТОО «Стар», 1995.

(обратно)

### 60

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. – Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 169.

(обратно)

### 61

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 214–215.

(обратно)

### 62

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 214–215.

(обратно)

### 63

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 214–215.

(обратно)

### 64

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 169.

(обратно)

### 65

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 216.

(обратно)

### 66

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. – Казань: ТОО «Стар»,1995. – С. 170.

(обратно)

### 67

Молитесь за нас… (письма с фронта князя Олега Константиновича) / вступ. ст., публ. и коммент. Т.А. Лобашковой // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 103–109.

(обратно)

### 68

Молитесь за нас… (письма с фронта князя Олега Константиновича) / вступ. ст., публ. и коммент. Т.А. Лобашковой // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 103–109.

(обратно)

### 69

Молитесь за нас… (письма с фронта князя Олега Константиновича) / вступ. ст., публ. и коммент. Т.А. Лобашковой // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 103–109.

(обратно)

### 70

Молитесь за нас… (письма с фронта князя Олега Константиновича) / вступ. ст., публ. и коммент. Т.А. Лобашковой // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 103–109.

(обратно)

### 71

Прозвище князя Игоря Константиновича.

(обратно)

### 72

Молитесь за нас… (письма с фронта князя Олега Константиновича) / вступ. ст., публ. и коммент. Т.А. Лобашковой // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 103–109.

(обратно)

### 73

Матонина Э., Говорушко Э. К.Р. (Константин Константинович Романов) (ЖЗЛ). – Молодая гвардия, 2010.

(обратно)

### 74

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 242–243.

(обратно)

### 75

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 242–243.

(обратно)

### 76

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 245–246.

(обратно)

### 77

ГАРФ, ф. 657, оп. 1, д. 123.

(обратно)

### 78

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 245–248.

(обратно)

### 79

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. – Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 177.

(обратно)

### 80

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. – Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 179.

(обратно)

### 81

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. – Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 180.

(обратно)

### 82

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 256.

(обратно)

### 83

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 183–186.

(обратно)

### 84

ГАРФ, ф. 660, оп. 2, д. 446.

(обратно)

### 85

Князь Олег: Репринтное воспроизведение издания 1915 г. / Предисловие и примечания протоиерея Игоря Цветкова. – Казань: ТОО «Стар», 1995. – С. 187–188.

(обратно)

### 86

ГАРФ, ф. 657, оп. 1, д. 384.

(обратно)

### 87

ГАРФ, ф. 660, оп. 2, д. 837.

(обратно)

### 88

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 210.

(обратно)

### 89

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 239–240.

(обратно)

### 90

ГАРФ, ф. 660, оп. 2, д. 842.

(обратно)

### 91

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996.

(обратно)

### 92

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996.

(обратно)

### 93

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 277–278.

(обратно)

### 94

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. Слова императрицы о пьянстве Игоря Константиновича вызывают недоумения, т. к. нигде больше подобная информация о нём не встречается. Стоит заметить, что Александра Фёдоровна крайне жёстко относилась почти ко всем членам императорской династии, что хорошо видно из её писем супругу. Представляется, что в данном случае императрица сильно преувеличивала.

(обратно)

### 95

Там же, письмо от 14 марта 1916 г.

(обратно)

### 96

Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном Дворце: Воспоминания. – 2-е изд. – М.: Захаров, 2005. – С. 279–280.

(обратно)

### 97

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996.

(обратно)

### 98

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996.

(обратно)

### 99

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954.

(обратно)

### 100

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996.

(обратно)

### 101

Лемке М. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). – Пг.: ГИЗ, 1920. – С. 804.

(обратно)

### 102

Спиридович А.И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг. – Нью-Йорк: Всеславянское Издательство, 1960–1962. – С. 107–108.

(обратно)

### 103

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С 347.

(обратно)

### 104

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 231.

(обратно)

### 105

Интересной деталью является то, что позже Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич Младший сожалел о том, что гвардейская кавалерия действовала отдельно от пехоты (об этом упоминает князь Гавриил Константинович в своих мемуарах). Однако план разрабатывался до войны, и Николай Николаевич не мог его изменить.

(обратно)

### 106

На протяжении войны полк участвовал в Люблинской, Варшавско-Ивангородской, Ченстохово-Краковской, Виленской, Ковельской, Владимир-Волынской, Галицийской операциях. О боевом пути Измайловского полка позволяет судить дневник боевых действий 1-й гвардейской дивизии, в которую входил полк, и по дневникам самого полка, хранящимся в РГВИА.

(обратно)

### 107

Подробнее см. Оськин М.В. Галицийская битва. Август 1914. – М.: Цейхгауз, 2006.

(обратно)

### 108

Василий Александрович Круглевский (1866–1919). Генерал-майор, командовал Измайловским полком с 1913 г. по февраль 1915 г., когда он был ранен и потерял руку. После выздоровления командовал 2-й бригадой 1-й гвардейской пехотной дивизии. 6 апреля 1917-го был назначен начальником 3-й Сибирской стрелковой дивизии. Расстрелян большевиками.

(обратно)

### 109

Об этом князь упоминает в одном из своих писем, приведённых ниже.

(обратно)

### 110

Борис Владимирович Геруа (1876–1942). Офицер, генерал-майор (1916). Участвовал в русско-японской войне. В межвоенный период преподавал в Николаевской военной академии. В годы Первой мировой войны занимал различные должности, в том числе с мая 1915 по июль 1916 г. – командира лейб-гвардии Измайловского полка. В годы Гражданской войны находился в Великобритании, где был назначен председателем Особой военной миссии по оказанию материальной помощи белым армиям. Был активным членом, а позже – председателем эмигрантского Союза измайловцев.

(обратно)

### 111

Измайловцы: История, биографии, мемуары / Автор-составитель А.Ю. Бондаренко. – М.: Воениздат, 2007. – С. 372–373.

(обратно)

### 112

Описание боевых действий Измайловского полка и цитаты даны по: Геруа Б.В. Боевой и мирный календарь измайловцев с июня 1915 г. по июнь 1916 г. / Военно-исторический вестник, № 21–25. Фомин Б.В. Из цикла боевых и мирных воспоминаний. Бой под Красноставом 5-го июля 1915 г. (из Измайловского архива) // Военно-исторический вестник. – Париж, 1966. № 27. С. 8–12.

(обратно)

### 113

Потери гвардии убитыми составили 32 000. См. Таубе Г.Н. Описание действий Гвардейского экипажа на суше и на море в войну 1914–1917 гг. // Морские записки. 1944, том III. – С. 195–228.

(обратно)

### 114

Оськин М. Брусиловский прорыв. – М.: Яуза; Эксмо, 2010.

(обратно)

### 115

Адамович Б. Трыстень. – Париж, 1935. С. 58.

(обратно)

### 116

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. – Париж, 1970. Т. 2. – С. 111.

(обратно)

### 117

Геруа Б.В. Боевой и мирный календарь измайловцев с июня 1915 г. по июнь 1916 г. /Военно-исторический вестник, № 21–25.

(обратно)

### 118

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова /Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М.Осина // «Октябрь», № 4, 1998. Запись от 10 октября 1916 г.

(обратно)

### 119

Матонина Э., Говорушко Э. К.Р. (Константин Константинович Романов) (ЖЗЛ). – Молодая гвардия, 2010.

(обратно)

### 120

ГАРФ, ф. 660, оп. 2, д. 661, л. 13–14.

(обратно)

### 121

Великая княгиня Ольга Константиновна (1851–1926). Дочь великого князя Константина Николаевича. Жена короля Греции Георга I. Во время Первой мировой войны проживала у своих родственников в России, занималась благотворительностью, помогала раненым.

(обратно)

### 122

Письма приводятся по: «Милый мой аракчеевец». Переписка великого князя Константина Константиновича с сыном Константином. 1901–1915 гг. / Вступ. ст., публ., коммент. Т.А. Лобашковой // Исторический архив. 2000. № 5. С. 141–162; 2001. № 1. С. 124–144. «Тянет к нормальной жизни – к камину». Письма князя Константина Константиновича великой княгине Ольге Константиновне. 1914–1916 гг. / Вступ. ст., публ., коммент. Т.А. Лобашковой // Исторический архив. 2004. № 3. С. 110–120.

(обратно)

### 123

Орден Св. Анны 4-го класса.

(обратно)

### 124

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 498.

(обратно)

### 125

Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, информация и цитаты даются по: Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М.Осина // «Октябрь», № 4, 1998.

(обратно)

### 126

Отличием орденов, пожалованных за службу на фронте, были мечи. Великий князь считал, что служащие тыловых учреждений, получая награды за свою работу, прямо влияющую на исход войны, должны иметь специальное отличие «за войну», чтобы после окончания войны отличать кавалеров, получивших ордена в мирное время, от тех, кто получил награду в годы войны.

(обратно)

### 127

Фронтовые письма великого князя Андрея Владимировича великой княгине Марии Павловне. 1914–1916 гг. / Публ. подгот. В.М. Осин, Л.Б. Степанова // Отечественные архивы. М., 1999. № 1. С. 70–80.

(обратно)

### 128

21 февраля остатки корпуса (около 8 тыс. человек) вместе с командиром и штабом сложили оружие у Липска. Только двум полкам удалось прорваться к Гродно. Благодаря отчаянному сопротивлению 20-го корпуса, двигавшегося в арьергарде, немцам не удалось окружить и уничтожить 10-ю армию.

(обратно)

### 129

Сформирована в сентябре 1915 г.

(обратно)

### 130

Осуществить этот замысел помешала революция.

(обратно)

### 131

К. Киселевский. Исторический очерк Лейб-гвардии Конной артиллерии // Военная быль. – № 121, 1973.

(обратно)

### 132

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 296–297.

(обратно)

### 133

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 546.

(обратно)

### 134

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 45–47.

(обратно)

### 135

Причём инициатива формирования добровольческой дивизии исходила от самих горцев.

(обратно)

### 136

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 47.

(обратно)

### 137

Опрышко О.Л. Кавказская конная дивизия. 1914–1917: Возвращение из забвения. – Нальчик: Эль-Фа, 2007.

(обратно)

### 138

Опрышко О.Л. Кавказская конная дивизия. 1914–1917: Возвращение из забвения. – Нальчик: Эль-Фа, 2007.

(обратно)

### 139

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 89.

(обратно)

### 140

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 545.

(обратно)

### 141

Например, в дивизии служил потомок французского маршала и неаполитанского короля Иоахима Мюрата – принц Наполеон Мюрат, братья-итальянцы маркизы Альбицы, поляк князь Станислав Радзивилл, персидский принц Фазула Мирза.

(обратно)

### 142

О формировании дивизии, её боевых действиях здесь и далее информация дана по: Опрышко О.Л. Кавказская конная дивизия. 1914–1917: Возвращение из забвения. – Нальчик: Эль-Фа, 2007. Цитаты из дневника Михаила Александровича даны по: Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012.

(обратно)

### 143

Сестра супруги великого князя.

(обратно)

### 144

Письма приводятся по: Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012.

(обратно)

### 145

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 542–543.

(обратно)

### 146

Иванов Р.И. Генерал-адъютант Его Величества. Сказание о Гуссейн-Хане Нахичеванском. – М.: Герои Отечества, 2009. – С. 94–96.

(обратно)

### 147

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 537–538.

(обратно)

### 148

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 550–552.

(обратно)

### 149

Хрусталёв В.М. Великий князь Михаил Александрович. – М.: Вече, 2008. – С. 252.

(обратно)

### 150

ГАРФ, ф. 668, оп. 1, д. 108.

(обратно)

### 151

Лукомский А.С. Воспоминания генерала А.С. Лукомского. Т. 1. – Берлин, 1922. С. 77–79.

(обратно)

### 152

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 573.

(обратно)

### 153

По поводу Георгиевского комитета великий князь писал императору: «Дорогой Ники, прошу тебя по следующему поводу. Меня очень озабочивает вопрос о Георгиевском комитете. Этот Комитет из небольшого учреждения, вначале не связанного с военным ведомством, в настоящее время так быстро разрастается и обнимает теперь такое множество вопросов, что первоначальная его организация является не отвечающей интересам дела. Так, например, по твоему указанию (на доклад Петроградской Георгиевской Думы в марте этого года) Комитет принял на себя разработку весьма важного вопроса по материальному обеспечению Георгиевских кавалеров. При этом Комитет счёл нужным затронуть не только пенсионную сторону этого вопроса, но и наделение Георгиевских кавалеров земельными участками за счёт государственного фонда. Эта мера, несомненно, должна иметь общественное значение, как в экономическом, так и в политическом отношении. В армии ныне смотрят на Комитет так же, как на Александровский комитет о раненых, т. е. как на государственное установление, имеющее твёрдое устройство, определённые денежные источники и призванное тобою заботиться о всех нуждах Георгиевских кавалеров, а последних надо исчислять в сотнях тысяч, а к концу войны их будет свыше двух миллионов – целая армия наиболее надёжных и крепких людей, которых в интересах государства желательно сплотить организованностью забот о них. Но всё это осуществимо лишь при условии, если Комитет получит прочное устройство по образцу других государственных учреждений. Денежные поступления должны быть 1) более или менее определёнными, 2) под строжайшим контролем, я даже в мирное время не в состоянии единолично выполнить всю эту ответственную и многосложную работу, а между тем, на мне лежит вся нравственная ответственность, поэтому убедительно прошу тебя реорганизовать Комитет на следующих началах:

а) поставить его на твёрдую почву военного учреждения, подчинённого на общих основаниях военному министру,

б) во главе его иметь лицо с присвоением ему звания заместителя,

в) вместо теперешнего совета, который ведёт все дела, сформировать канцелярию по определённому штату,

д) членами канцелярии иметь:

1) всех офицеров Георгиевских кавалеров в качестве обязательных с обязательным вычетом в Георгиевскую кассу (как это установлено для эмеритальной кассы), 2) по назначению, 3) добровольных, 4) кроме того, конечно, почетных,

е) установить ежегодные сметные ассигнования по государственной росписи в кассу Комитета.

Детали, конечно, должны быть разработаны военным министерством. Ещё раз подчёркиваю, что меня очень озабочивает ответственность за всё это огромное дело и, в частности, материальная сторона. Денежные пожертвования, сборы и возникающие в связи с этим разные вопросы по Георгиевскому комитету в последнее время приняли такие неожиданные размеры, что я поставлен в необходимость доложить тебе лично для скорейшего упорядочения этого дела…»

(обратно)

### 154

Лемке М. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915 – 2 июля 1916). – Пг.: ГИЗ, 1920. – С. 534.

(обратно)

### 155

Опрышко О.Л. Кавказская конная дивизия. 1914–1917: Возвращение из забвения. – Нальчик: Эль-Фа. 2007.

(обратно)

### 156

Например, он писал жене 29 февраля – 8 марта 1916:…Моя обычная боль в правой стороне желудка почти ежедневно даёт о себе знать, но всё-таки понемногу уменьшается. Это несносная вещь, которая мне мешает и вообще расстраивает. К сожалению, это в связи с нервами, которые делают с человеком всё, что хотят, и сила воли тут ни при чём.

(обратно)

### 157

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 372–373.

(обратно)

### 158

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 325–377.

(обратно)

### 159

Брусилов А.А. Воспоминания. – М.: Воениздат, 1963. – С. 259.

(обратно)

### 160

Подробнее см. Хрусталёв В.М. Великий князь Михаил Александрович. – М.: Вече, 2008.

(обратно)

### 161

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 512.

(обратно)

### 162

Романов А.М. Книга воспоминаний. – М.: АСТ; СПб.: Полигон, 2009.

(обратно)

### 163

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 512.

(обратно)

### 164

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 92.

(обратно)

### 165

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 404.

(обратно)

### 166

Об этом пишет его дочь великая княгиня Мария Павловна своей мачехе.

(обратно)

### 167

Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). – Л. – М.: Государственное издательство, 1925. – С. 61.

(обратно)

### 168

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь», № 4, 1998.

(обратно)

### 169

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 42.

(обратно)

### 170

Подробнее о действиях русской армии в обозначенный период см.: Оськин М. Брусиловский прорыв. – М.: Яуза; Эксмо, 2010.

(обратно)

### 171

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 42.

(обратно)

### 172

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 42.

(обратно)

### 173

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 52.

(обратно)

### 174

Гончаренко О.Г. Три века императорской гвардии. – М., 2006. – С. 195.

(обратно)

### 175

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 367.

(обратно)

### 176

Брусилов А.А. Воспоминания. – М.: Воениздат, 1963. – С. 241.

(обратно)

### 177

Подобные рапорты и отчёты присылались ему командирами частей. См.: ГАРФ, ф. 644, оп. 1.

(обратно)

### 178

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 42.

(обратно)

### 179

Спиридович А.И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг. – Нью-Йорк: Всеславянское Издательство, 1960–1962. – С. 139.

(обратно)

### 180

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 42.

(обратно)

### 181

Расстрел состоялся 19 января 1919 г. Вместе с Павлом Александровичем были казнены ещё 3 члена императорской фамилии: великие князья Дмитрий Константинович, Георгий и Николай Михайловичи. Расстрел членов императорской фамилии был актом «революционного террора» в ответ на убийство в Германии Карла Либкнехта и Розы Люксембург.

(обратно)

### 182

Великий князь Михаил Николаевич (1832–1908) – четвёртый сын Николая I, военачальник и государственный деятель. генерал-фельдмаршал (16 апреля 1878), генерал-фельдцейхмейстер (1852), наместник на Кавказе с 1862 г. по 1881 г., командовал кавказским театром войны с Турцией (1877–1878), Председатель Государственного совета (1881–1905). С 1857 г. состоял в браке с вел. кн. Ольгой Фёдоровной (урожд. принцесса Баденская), отец великих князей Николая, Михаила, Георгия, Александра, Сергея, Алексея Михайловичей и великой княгини Анастасии Михайловны.

(обратно)

### 183

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 132.

(обратно)

### 184

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 441.

(обратно)

### 185

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С. 342.

(обратно)

### 186

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь», № 4, 1998. Запись от 15 декабря. 1914 г.

(обратно)

### 187

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 364, л. 15.

(обратно)

### 188

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 364, л. 15.

(обратно)

### 189

Лор Э. Русский национализм и Российская империя: Кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – С. 177–179.

(обратно)

### 190

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – С. 71–72.

(обратно)

### 191

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – С. 71–72.

(обратно)

### 192

Пестушко Ю.С. Недолгий альянс: русско-японский союзный договор 1916 г. // Россия и АТР. 2007. № 1. – С. 92–100.

(обратно)

### 193

ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 796, л. 5.

(обратно)

### 194

Пестушко Ю.С. Недолгий альянс: русско-японский союзный договор 1916 г. // Россия и АТР. 2007. № 1. – С. 96.

(обратно)

### 195

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 363, л. 1.

(обратно)

### 196

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 363, л. 1–2.

(обратно)

### 197

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 363, л. 5.

(обратно)

### 198

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 363, л. 6–27.

(обратно)

### 199

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 363, л. 6–27.

(обратно)

### 200

ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 796, л. 5–9.

(обратно)

### 201

Пестушко Ю.С.Недолгий альянс: русско-японский союзный договор 1916 г. // Россия и АТР. 2007. № 1. – С. 96–100.

(обратно)

### 202

Пестушко Ю.С.Недолгий альянс: русско-японский союзный договор 1916 г. // Россия и АТР. 2007. № 1. – С. 98–99.

(обратно)

### 203

ГАРФ, ф. 644, оп. 1, д. 38.

(обратно)

### 204

ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 796, л. 9–10.

(обратно)

### 205

ГАРФ, ф. 676, оп. 1, д. 363, л. 1.

(обратно)

### 206

ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 796, л. 10–11.

(обратно)

### 207

ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 796, л. 13–19.

(обратно)

### 208

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – С. 459.

(обратно)

### 209

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – С. 362.

(обратно)

### 210

Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). – Л. – М.: Государственное издательство, 1925. – С. 122–127.

(обратно)

### 211

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 133.

(обратно)

### 212

Жизнь и служба великого князя до начала Первой мировой войны подробно описана им в автобиографии, см. Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – М.: Захаров, 2006.

(обратно)

### 213

Дмитрий Всеволодович Ненюков (1869–1929) – русский морской офицер. В 1889 году окончил Морской корпус. Участник русско-японской войны 1904–1905. Артиллерийским офицером служил на броненосце «Цесаревич», участвовал в обороне Порт-Артура и в бою в Жёлтом море. Получил лёгкое ранение. В 1906 году – старший офицер канонерской лодки «Храбрый». В 1906–1907 годах – командир миноносца «Громящий». В 1908–1909 годах прошёл курс в военно-морском отделении Николаевской академии. В 1908–1909 годах – командир транспорта «Рига». В 1910–1911 годах штаб-офицер Морского Генерального штаба. В 1911–1912 годах командир линейного корабля «Пантелеймон». 4 сентября 1913 года назначен членом от Морского министерства в составе Добровольного флота. В ноябре 1913 года назначен помощником начальника Морского Генерального штаба по судостроению.

С началом Первой мировой войны 25 июля 1914 года назначен начальником военно-морского управления Ставки Верховного Главнокомандующего. В начале 1915 года командовал отрядом судов в устье Дуная. 6 декабря 1916 года произведен в вице-адмиралы.

Активный участник Белого движения, в годы Гражданской войны командовал Черноморским флотом ВСЮР, сыграл ключевую роль в подготовке и проведении эвакуации белых войск из Крыма в 1920 г.

(обратно)

### 214

Кондзеровский П.К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном Главнокомандующем. – Париж, 1967. – С. 19.

(обратно)

### 215

Лемке М. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). – Пг.: ГИЗ, 1920. – С. 825.

(обратно)

### 216

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – Глава VIII. Война и революция.

(обратно)

### 217

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – Глава VIII. Война и революция.

(обратно)

### 218

Кондзеровский П.К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном Главнокомандующем. – Париж, 1967. – С. 19–21.

(обратно)

### 219

Таубе Г.Н. Описание действий Гвардейского экипажа на суше и на море в войну 1914–1917 гг. // Морские записки. 1944, том III. – С. 195–228.

(обратно)

### 220

Лемке М. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). – Пг.: ГИЗ, 1920. – С. 484–486, 550.

(обратно)

### 221

Виктория Фёдоровна была родной сестрой королевы Румынии Марии.

(обратно)

### 222

Великий князь Андрей Владимирович в своём дневнике упоминал об этой инициативе: «Кроме того, немцы посылали своих принцев в Румынию и этим поддерживали как внешнюю, так и внутреннюю связь. По мнению графа Ад. Замойского, следовало бы и России предпринять шаги, дабы завоевать симпатии Румынии и не дать немецким принцам возможности свободно туда ездить. Как меру он предлагал послать в Румынию Кирилла и Баску. Одним своим присутствием они бы уже помешали свободному приезду немцев. Идея мне лично очень понравилась, и я об этом говорил третьего дня с мама. Граф Ад. Замойский тоже ей говорил об этом, и она также признала проект не только выполнимым, но и крайне своевременным. Мама поговорила об этом с Кириллом и Баску, которые оба в принципе были согласны и обрадованы. Вчера мама была у Ники и Аликс и сообщила им этот проект. Ники и Аликс были вполне согласны, и Аликс, в особенности, нашла, что это крайне своевременно и необходимо. Ники добавил, что он сам об этом уже думал. Теперь мы ждем, что будет. Мама советовала Кириллу ехать к Ники и переговорить с ним об этом. Но он что-то не желает сам начинать этот разговор».

(обратно)

### 223

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь». № 4, 1998. Запись от 12 июля и 15 августа 1916 г.

(обратно)

### 224

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – Глава VIII. Война и революция.

(обратно)

### 225

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – Глава VIII. Война и революция.

(обратно)

### 226

Григорян В. Биографический справочник. – М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2007. – С. 223–224.

(обратно)

### 227

Н.А. Соколов по поручению адмирала Колчака расследовал убийство царской семьи и членов императорской фамилии в Алапаевске. В эмиграции Кирилл Владимирович встречался со следователем, чтобы удостовериться в том, что все члены династии, находящиеся впереди него в очереди на престол действительно погибли и его акт о принятии титула императора не является узурпацией.

(обратно)

### 228

В частности против него выступили вдовствующая императрица Мария Фёдоровна (которая так и не смогла поверить в гибель своих детей и внуков), великий князь Николай Николаевич (пытавшийся играть самостоятельную политическую роль), его брат Пётр Николаевич и племянник Роман Петрович. Кирилла Владимировича поддержали его братья – Андрей и Борис, великий князь Дмитрий Павлович, князь Гавриил Константинович и великий князь Александр Михайлович, выражавший мнение всей ветви Михайловичей.

(обратно)

### 229

О жизни Кирилла Владимировича в эмиграции, об эмигрантских легитимистских организациях см.: Граф Г.К. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941: Воспоминания. – СПб.: Издательство «Русско-Балтийский информационный центр “БЛИЦ”», 2004.

(обратно)

### 230

Залесский К.А. Кто был кто в Первой мировой войне. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2003. – С. 77.

(обратно)

### 231

Об этом говорили многие современники великого князя. См. например: М. Палеолог. Дневник посла; Граф Г.К. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941: Воспоминания.

(обратно)

### 232

Праснышская операция – крупное сражение на Восточном фронте Первой мировой войны. В связи с переходом на Западном фронте к позиционной войне и отсутствием перспективы быстрого разгрома противника на этом фронте германское верховное командование после некоторой внутренней борьбы окончательно выбрало Восточный фронт как главный театр войны на 1915 год. Целью Праснышской операции со стороны немцев являлось прочное удержание линии Влоцлавск – Млава-Иоганнесбург – Осовец, а также, используя и прибывающий 1-й резервный корпус, отвлечь значительные силы русских, нанеся удар на Прасныш с тем, чтобы воспрепятствовать переброске сил на поддержку 10-й армии. Русское командование ставило себе задачей сосредоточить на линии Ломжа – Прасныш – Плоцк 12-ю и 1-ю армии и наступать на Сольдау и далее в Восточную Пруссию. Но задуманная русским командованием идея глубокого вторжения в Восточную Пруссию была сорвана германским наступлением из Восточной Пруссии и поражением 10-й русской армии. Праснышская операция закончилась тем, что немцы, заняв Прасныш, вынуждены были через два дня отдать его обратно, потеряв при этом свыше 6000 пленными и оставив 58 орудий. Планы германского командования потерпели неудачу, ему не удалось нанести поражение русским армиям, сосредотачивавшимся на Млавском направлении (1-й и 12-й русским армиям), а, наоборот, пришлось самим отвести свои войска на укреплённые позиции к государственной границе.

Виленская операция – оборонительная операция 10-й и 5-й армий русского Западного фронта, в районе Вильно во время Первой мировой войны. Часть операции известна также под названием Свенцянский прорыв. Русским войскам удалось отбить наступление немцев на Вильно. Немцами была предпринята попытка ударить в стык русских армий в районе Свенцян. Несмотря на успех в начале Свенцянского прорыва, он был вскоре ликвидирован русскими войсками. Итогом Виленской операции стала стабилизация фронта. Атаманский полк принял участие в следующих боевых действиях: 15–16.08.1914 г. – участвовал в боях в районе ст. Каменск – г. Новорадомск.

21.08.1914 г. – занял мм. Клодава, Глогово.

24–31.08.1914 г. – оборонял позиций юго-западнее г. Брест-Куявский.

[начало] 09.1914 г. – дислоцировался в районе мм. Ходов – Ленчица.

15–20.09.1914 г. – находился на позициях в районе дд. Ужево – Рудня-Пучнева – Рудня-Мильковице на р. Варта.

23–26.09.1914 г. – вел оборонительные бои на линии г. Лодзь – кр. Зегрж.

27.09.-2.10.1914 г. – вел бои в районе мм. Блоне – Лешно на р. Бзура.

4.10.1914 г. – занял г. Лович.

5.10.1914 г. – вел бой у г. Сохачев.

[конец] 10.1914 г. – вел оборонительные бои в районе м. Любеч.

1.11.1914 г. – вел бои в районе дд. Соколове – Ястржембе – Стржельце.

8.11.1914 г. – вел бой у м. Брезины.

15–26.11.1914 г. – находился на позициях в районе г. Лович – д. Старые Буды.

12.1914–01.1915 гг. – находился в резерве.

3–17.02.1915 г. – вел бои под кр. Осовец в районе д. Едвабно – д. Моцарже – фв. Кастаново на р. Бобр.

02. –06.1915 г. – находился в резерве.

9–17.07.1915 г. – вел оборонительные бои на р. Вепрж.

23–31.07.1915 г. – вел бои у дд. Кучин – Капленосы в районе оз. Великое.

2–11.08.1915 г. – вел оборонительные бои в районе фв. Владиславов – м. Тересполь при отходе к г. Брест-Литовск, м. Барановичи.

17–31.08.1915 г. – вел оборонительные бои в р-не дд. Дацюны – Шелковщизна [начало] 09.1915 г. – вел бои в районе м. Солы.

31.10.1915–21.04.1916 гг. – находился в Петрограде.

(обратно)

### 233

Залесский К.А. Кто был кто в Первой мировой войне. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2003. – С. 77.

(обратно)

### 234

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – Письмо от 19 ноября 1914 г.

(обратно)

### 235

Там же, письмо от 4 октября 1915 г.

(обратно)

### 236

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 / отв. ред. и сост. В.М. Хрусталёв. – М.: ПРОЗАиК, 2012. – С. 367.

(обратно)

### 237

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М.Осина // «Октябрь», № 4, 1998. Запись от 19 апреля 1915 г.

(обратно)

### 238

Занимал должность с 16.03 по 17.09.1915 г.

(обратно)

### 239

Лемке М. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). – Пг.: ГИЗ, 1920. – С. 167.

(обратно)

### 240

Справедливости ради необходимо заметить, что полной беспристрастности достичь явно не удалось – почти все сотрудники Походного атамана были донскими казаками. С другой стороны, это неудивительно, т. к. Донское Войско было самым многочисленным.

(обратно)

### 241

Александр Иванович Спиридович (1873–1952) – генерал-майор российского корпуса жандармов, служащий Московского и начальник Киевского охранного отделения, начальник императорской дворцовой охраны.

(обратно)

### 242

Спиридович А.И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг. – Нью-Йорк: Всеславянское Издательство, 1960–1962. – С. 202–203.

(обратно)

### 243

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – Письмо от 4 сентября 1915 г.

(обратно)

### 244

Спиридович А.И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг. – Нью-Йорк: Всеславянское Издательство, 1960–1962. – С. 255–256.

(обратно)

### 245

Одним из первых приказов Походного атамана стало расследование обвинений казаков в мародёрстве и грабеже мирного населения в прифронтовой зоне.

(обратно)

### 246

РГВИА, ф. 2007, д. 86, л. 112.

(обратно)

### 247

Брусилов А.А. Воспоминания. – М.: Воениздат, 1963. – С. 196–197.

(обратно)

### 248

РГВИА, ф. 2007, д. 86.

(обратно)

### 249

Кондзеровский П.К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном Главнокомандующем. – Париж. 1967. – С. 100–101.

(обратно)

### 250

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С. 61–62.

(обратно)

### 251

М. Палеолог. Дневник посла. Запись от 22 июня 1916 г.

(обратно)

### 252

Именно в этот период во всех слоях русского общества циркулировали слухи о «партии мира» при дворе, желающей сепаратного мира с Германией.

(обратно)

### 253

Елисеев Ф.И. Казаки на Кавказском фронте 1914–1917: Записки полковника Кубан. казачьего войска в тринадцати брошюрах-тетрадях. – М.: Воениздат, 2001. Тетрадь восьмая.

(обратно)

### 254

Прозвище матери великого князя Бориса Владимировича – Марии Павловны Старшей.

(обратно)

### 255

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. – М.: Родник, 1996. – Письма от 28 января и 13 февраля 1916 г.

(обратно)

### 256

РГВИА, ф. 2007, д. 10, л. 218–219.

(обратно)

### 257

Кубанский казачий вестник № 43 от 23 октября 1916 г.

(обратно)

### 258

Елисеев Ф.И. Казаки на Кавказском фронте 1914–1917: Записки полковника Кубан. казачьего войска в тринадцати брошюрах-тетрадях. – М.: Воениздат, 2001. Тетрадь одиннадцатая.

(обратно)

### 259

Емельянов А.Г. Казаки на персидском фронте (1915–1918). – М.: Вече, 2007. – С. 290–291.

(обратно)

### 260

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С. 329.

(обратно)

### 261

Б.В. Штюрмер, председатель Совета Министров в то время, помимо прочего, исполнял обязанности министра иностранных дел.

(обратно)

### 262

РГВИА, ф. 2007, д. 10, л. 467.

(обратно)

### 263

РГВИА, ф. 2007, д. 10, л. 467.

(обратно)

### 264

РГВИА, ф. 2007, д. 10, л. 472.

(обратно)

### 265

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. – Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. – С. 342.

(обратно)

### 266

Дунин-Раевский П.М. Из записок и воспоминаний о первых днях революции в 1917 г. // Военно-исторический вестник, 1967, № 29. – С. 6–12.

(обратно)

### 267

Генерал-фельдцейхмейстер заведовал всем артиллерийским делом в стране.

(обратно)

### 268

Горбачь А.И. Памяти Августейшего Генерал-инспектора Артиллерии Великого Князя Сергея Михайловича (1869–1918) // Военно-исторический вестник. 1969. № 33. – С. 11.

(обратно)

### 269

Александр Сергеевич Лукомский (10 июля 1868, Полтавская губерния, Российская империя, – 25 января 1939, Париж, Франция) – русский военачальник, генерал-лейтенант (апрель 1916). Сыграл важнейшую роль в подготовке и проведении мобилизации русской армии в начале Первой мировой войны. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Видный деятель Белого движения. Один из организаторов Добровольческой армии. Кавалер орденов Святого Георгия 4-й степени, Святого Владимира 3-й и 4-й степеней, Святой Анны 1-й степени, Святого Станислава 1, 2 и 3-й степеней, Белого орла с мечами.

(обратно)

### 270

Лукомский А.С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 6.

(обратно)

### 271

Горбачь А.И. Памяти Августейшего Генерал-инспектора Артиллерии Великого Князя Сергея Михайловича (1869–1918) // Военно-исторический вестник. 1969. № 33. – С. 11–12.

(обратно)

### 272

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. IV. – М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 16–17. Интересно также отметить, что автор этой книги, Е.З. Барсуков, служивший начальником Управления генерал-инспектора артиллерии и председателем комиссии по организации ТАОН, после революции перешёл на сторону большевиков и остался в России. Будучи «спецом» высокого класса, оказался востребован в РККА даже после Великой Отечественной войны. Его фундаментальный труд «Артиллерия русской армии» увидел свет в 1948 г. Несмотря на цензуру, Барсуков в этой книге оценивал деятельность великого князя Сергея Михайловича очень высоко.

(обратно)

### 273

Али-Ага Исмаил-Ага оглы Шихлинский (23 апреля 1865–18 августа 1943) – военачальник Русской Императорской армии и Азербайджанской Демократической Республики, военный деятель Советского государства, генерал от артиллерии. В годы Первой мировой войны командовал артиллерийской обороной Петрограда, неоднократно был командирован в действующую армию с целью изучения вопросов организации артиллерии, работал в Ставке, с 1916 г. инспектор артиллерии Западного фронта.

(обратно)

### 274

Шихлинский А.А. Мои воспоминания. 1984. – С. 133.

(обратно)

### 275

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь». № 4, 1998. Запись от 26 мая 1915 г.

(обратно)

### 276

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. II. –М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 22.

(обратно)

### 277

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. II. –М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 23.

(обратно)

### 278

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. II. –М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 22.

(обратно)

### 279

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. II. –М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 22.

(обратно)

### 280

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь». № 4, 1998. Запись от 26 мая 1915 г.

(обратно)

### 281

Яркий пример – задержка русских заказов в Японии. Для установления причин задержки была послана специальная военная комиссия, в рамках визита великого князя Георгия Михайловича в Японию.

(обратно)

### 282

Имеется в виду В.А. Сухомлинов.

(обратно)

### 283

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М.Осина // «Октябрь». № 4, 1998. Запись от 26 мая 1915 г.

(обратно)

### 284

Весной 1915 г. с целью на месте изучить возможность размещения новых заказов в США был командирован генерал Сапожников. Ему удалось установить, что фирма Моргана, предлагавшая через британское военное министерство разместить новые военные заказы, фактически стала монополистом и навязывает крайне невыгодные условия сделки. Эти и другие сведения, полученные Сапожниковым, укрепили мнение Сергея Михайловича в пагубности размещения новых военных заказов.

(обратно)

### 285

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. II. – М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 36–37.

(обратно)

### 286

Лукомский А.С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 8.

(обратно)

### 287

А.С. Лукомский в своих воспоминаниях отмечал, что основания для подобных подозрений безусловно были, хотя обвинения и не соответствовали действительности. В частности, он указывал на крайне неаккуратное ведение военным министром денежных дел, в том числе и заключение сделок, выходящих из его компетенции.

(обратно)

### 288

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. I. – М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 24.

(обратно)

### 289

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. I. – М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 22–23.

(обратно)

### 290

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). Т. I. – М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 36–37.

(обратно)

### 291

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова / Вступление, подготовка текста, публикация и примечания к.и.н. В.М. Хрусталева и В.М. Осина // «Октябрь». № 4, 1998. Запись от 5–6 января 1915 г.

(обратно)

### 292

М. Палеолог. Дневник посла. Запись от 4 апреля 1915 года.

(обратно)

### 293

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). – Т. I. – М.: Воениздат МВС СССР, 1948. – С. 38.

(обратно)

### 294

Головин Н.Н. Наука о войне: избранные сочинения; сост. И.А. Вершинина. – М.: Астрель, 2008. – С. 613.

(обратно)

### 295

Головин Н.Н. Наука о войне: избранные сочинения; сост. И.А. Вершинина. – М.: Астрель, 2008. – С. 598.

(обратно)

### 296

Керсновский А.А. История Русской армии. – С. 112–113.

(обратно)

### 297

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Том I. Крушение власти и армии. (Февраль – сентябрь 1917.) – М.: Наука, 1991. – Глава VIII. Ставка; ее роль и положение.

(обратно)

### 298

Белевская М. СТАВКА Верховного Главнокомандующего в Могилеве 1915–1918 г. ЛИЧНЫЕ Воспоминания. – Вильно, 1932. – С. 38–39.

(обратно)

### 299

Романов А.М. Книга воспоминаний. – М.: АСТ; СПб.: Полигон, 2009. – С. 3–8.

(обратно)

### 300

Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 259.

(обратно)

### 301

Романов А.М. Книга воспоминаний. – М.: АСТ; СПб.: Полигон, 2009. – С. 293.

(обратно)

### 302

Романов А.М. Книга воспоминаний. – М.: АСТ; СПб.: Полигон, 2009. – С. 294–295.

(обратно)

### 303

В.М. Ткачёв в своём труде, посвящённом авиации, неоднократно говорит об этом. Пожалуй, самый яркий пример – состояние материально-технической базы авиации в момент объявления авиации, см.: Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 256–257.

(обратно)

### 304

В ГАРФ сохранились доклады, Александра Михайловича императору, в которых великий князь каждый раз кратко обрисовывает положение авиации, перечисляет достигнутые результаты и проблемы с которыми пришлось столкнуться. Эти доклады позволяют проследить динамику развития русской авиации, в частности, в них даётся описание и обоснование всё новых задач, ставящихся перед лётчиками (бомбометание, корректировка огня, воздушные бои).

(обратно)

### 305

Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 397–398.

(обратно)

### 306

Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 398–399.

(обратно)

### 307

Эти данные использовались для теоретических разработок авиационного дела. В.М. Ткачёв говорил о создавшемся положении как о возмутительном и абсурдном.

(обратно)

### 308

Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). – Л.-М.: Государственное издательство, 1925. – С. 112–114.

(обратно)

### 309

Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). – Л.-М.: Государственное издательство, 1925. – С. 116–117.

(обратно)

### 310

Рохмистров В.Г. Авиация Великой войны. – М.: ООО «Издательство ACT»: ОАО «ВЗОИ», 2004. – С. 366–369.

(обратно)

### 311

Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 492.

(обратно)

### 312

Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 508–509.

(обратно)

### 313

Ткачёв В.М. Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910–1917 гг. – СПб.: ГИЦ «Новое культурное пространство», 2007. – С. 443.

(обратно)

### 314

Лобашкова Т.А. Дом Романовых: биобиблиографический иллюстрированный указатель. – М.: Издательство «Река Времен», 2008. – С. 442–443.

(обратно)

### Оглавление

- Предисловие
- Введение
- Часть 1. На фронте в Восточной Пруссии
- Дмитрий Павлович (1891–1942)
- Письма
- Константиновичи
- Иоанн Константинович (1886–1918)
- Гавриил Константинович
- Олег Константинович (1892–1914)
- Игорь Константинович (1894–1918)
- Часть 2. На Юго-Западном и Северном фронтах
- Константин Константинович (1890–1918)
- Андрей Владимирович (1879–1956)
- Великий Князь Михаил Александрович (1878–1918)
- Павел Александрович (1860–1918)
- Часть 3. В Ставке Верховного Главнокомандующего
- Георгий Михайлович (1863–1919)
- Кирилл Владимирович (1876–1938)
- Борис Владимирович(1877–1943)
- Сергей Михайлович (1869–1918)
- Александр Михайлович (1866–1933)
- Заключение
- Иллюстрации

  Взято из Флибусты, flibusta.net