Александр Зорихин

Военная разведка Японии против России. Противостояние спецслужб на Дальнем Востоке. 1874 – 1922

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и.н. Ю.С. Пестушко (г. Хабаровск)

д. и.н. Д.В. Лихарев (г. Владивосток)

© Зорихин А.Г., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Введение

Несмотря на обилие исследований о деятельности японской военной разведки против нашей страны, опубликованных в России и за рубежом, история японо-российского тайного противостояния в 1874–1922 гг. до сих пор остается малоизученной темой, хотя именно на эту эпоху пришлись Русско-японская, Первая мировая и Гражданская войны, в которых спецслужбам обеих стран довелось сыграть одну из ведущих ролей. Как правило, большинство исследователей оперируют российскими архивными документами и добросовестно тиражируют миф о широком размахе работы японских разведывательных органов против России, бездоказательно утверждая, что в отдельные годы численность их агентов на Дальнем Востоке, в Северной Маньчжурии и Забайкалье доходила до 4000 человек.

Но факты упорно свидетельствуют, что такой массовой агентурой в нашей стране не могла похвастаться ни одна из зарубежных спецслужб XX в. Тем не менее миф о тотальном проникновении японских шпионов во все слои русского общества кочует из одного исследования в другое. Однако феномен японской военной разведки заключается в том, что, используя ограниченный арсенал форм и методов деятельности и испытывая острый кадровый голод, она сыграла ведущую роль в выработке внешнеполитического курса империи и в реализации экспансионистских замыслов Токио в 1894–1922 гг.

Поэтому объективное, основанное на анализе документов обеих сторон исследование деятельности японской военной разведки поможет всем профессиональным историкам и любителям, изучающим прошлое нашей страны и ее дальневосточной соседки, понять скрытые механизмы принятия руководством Японии судьбоносных решений по вопросам межгосударственных отношений, оценить степень влияния развединформации на изменение военно-политической доктрины империи в первой четверти XX века, благо сегодня архивные службы двух стран открыли свободный доступ желающим к ранее неизвестным материалам этой насыщенной войнами и коллизиями эпохи.

Кроме того, объективное представление о сильных и слабых сторонах работы военной разведки Японии против России в период интенсивной колонизации иностранцами российского Дальнего Востока и принятия царским правительством программы комплексного развития региона в масштабах всего государства позволит отечественным спецорганам скорректировать актуальную деятельность против зарубежных разведок, взявших на вооружение многое из японского опыта агентурного проникновения в нашу страну.

Особого внимания заслуживает изучение работы военной разведки Японии по дестабилизации обстановки на советском Дальнем Востоке в 1918 г., установлению ею негласных контактов с лидерами антисоветских организаций и командованием чехословацкого корпуса, поскольку использованные тогда формы и методы деятельности сегодня активно применяются зарубежными спецслужбами в тайных операциях против России в приграничных с ней странах и зонах ее национальных интересов.

Обращаясь к вопросу изучения японской военной разведки в отечественной историографии, необходимо отметить, что первые шаги в этом направлении были предприняты сразу же после окончания Русско-японской войны 1904–1905 гг. В трудах отечественных исследователей того времени преобладала мысль о широком размахе и высокой эффективности работы японской военной разведки на Дальнем Востоке и Маньчжурии1.

Первая мировая война и разразившаяся вслед за ней Гражданская война временно приостановили изучение истории японских спецслужб. Исключением стала публикация в журналах «Красный архив» и «Борьба классов» дешифрованной российским Министерством иностранных дел (МИД) переписки военного атташе Японии в России генерал-майора Исидзаки Дзэндзиро, сопровождавшаяся комментариями советских историков о характере русско-японских отношений и степени влияния на них японских военных представителей2. Новый всплеск интереса к японской разведке в нашей стране произошел только в середине 1930-х гг., после захвата Маньчжурии Квантунской армией и выхода ее частей к советской границе3.

Тогда наряду с работами публицистического плана появилось и первое закрытое научное исследование начальника кафедры разведки Военной академии имени М.В. Фрунзе К.к. Звонарева – «Японская разведывательная служба»4. Кроме того, в 1939 г. под псевдонимом А. Вотинов монографию «Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904–1905 гг.» в открытой печати опубликовал начальник японского отделения 3-го (контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР А.А. Вузовский5. Основное внимание в этих работах сосредоточилось на деятельности японской разведки накануне и в годы Русско-японской войны, а также на разведывательных операциях с позиций Маньчжурии после ее оккупации Квантунской армией.

В 1940-х гг. сотрудниками НКВД – МТБ СССР было подготовлено несколько закрытых исследований о японских разведывательных службах, отражавших их деятельность в рассматриваемый период (1874–1922)6. В последующие годы и вплоть до начала XXI в. основное внимание отечественных историков сосредоточилось на работе японской разведки против нашей страны накануне и в ходе Русско-японской войны, причем во всех исследованиях этот вопрос освещался фрагментарно с опорой только на российские первоисточники7. Исключением стала публикация в 1972 г. статьи владивостокского историка С.С. Паскова, в которой впервые с привлечением японских источников рассматривались подготовка империи к осуществлению интервенции на советский Дальний Восток и роль в ней японской разведки8.

В то же время, как констатировал автор диссертации о противодействии советских спецорганов японской разведке в годы Великой Отечественной войны, научный сотрудник Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР полковник В.П. Ямпольский, в работах наших исследователей практически не затрагивалась деятельность японских военных миссий (ЯВМ) на Дальнем Востоке и в Забайкалье в период интервенции, оставаясь своеобразным белым пятном в изучении японских спецслужб9. Исключением стала монография И.И. Белоглазова, выпущенная в 1986 г., в которой рассматривались отдельные аспекты противоборства советской контрразведки с японскими военными миссиями в Забайкалье в 1920 г.10 Кроме того, ряд эпизодов участия сотрудников ЯВМ в дипломатических переговорах с представителями Дальневосточной республики (ДВР), а также их контакты с Г.М. Семеновым и Р.Ф. Унгерном был отражен С.С. Григорцевичем, С.Г. Лившицем, П.С. Парфеновым, М.И. Светачевым, Б.М. Шерешевским, А.Т. Якимовым11.

После распада Советского Союза отечественные историки на волне «архивной революции» получили доступ к ранее закрытым материалам, в связи с чем появилось большое количество исследований по истории японской разведки. Вопросы ее деятельности против России накануне и в ходе кампании 1904–1905 гг. были изучены А.В. Алепко, А.М. Буяковым, А.К Жабицким, Д.М. Зайцевым, Д.Б. Павловым, Е.Ю. Сергеевым, впервые оценившими эффективность противодействия русской контрразведки противнику12. В исследованиях Н.В. Грекова, И.С. Кирмеля, В.О. Зверева, В.В. Синиченко и Ю.С. Пестушко внимание акцентировалось на противодействии российских спецорганов японской разведке на Дальнем Востоке, в Сибири и Забайкалье в межвоенный период (1906–1914)13. Отдельные эпизоды из истории деятельности военной разведки Японии во время интервенции (1918–1922) нашли отражение в трудах А.А. Здановича, Л.В. Кураса, С.А. Куртинец, Ю.Н. Ципкина, М.В. Чепика14.

Однако существенным недостатком подавляющего большинства работ, написанных в нашей стране по исследуемой теме, является их опора только на российские архивные материалы, которые не позволяют в полном объеме раскрыть особенности деятельности японских разведывательных органов. В ряде работ присутствуют многочисленные ошибки, связанные с написанием имен и фамилий офицеров японской разведки, приводятся их искаженные биографические данные, даются неверные сведения о структуре и механизме функционирования разведорганов японской армии и военно-морского флота15.

Во многом эти недостатки преодолел владивостокский историк А.В. Полутов, специализировавшийся на изучении деятельности японской разведки в последней трети XIX – первой половине XX в. Его исследования базировались на документах МИД, Национального архива и Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны Японии, а также на работах японских историков. Хотя главным объектом научных интересов А.В. Полутова являлась военно-морская разведка Японии, в ряде работ он впервые среди отечественных исследователей поставил вопрос о роли разведывательных органов императорской армии в подготовке к войне против России в 1903–1904 гг. и в интервенции на советский Дальний Восток в 1918–1922 гг16.

Таким образом, анализ открытой отечественной историографии показывает, что деятельность разведывательных органов японской армии против Российской империи и Советской России в 1874–1922 гг. ранее не являлась предметом отдельного исследования и специальных работ, посвященных ее организации и активности в межвоенный период и в годы Гражданской войны, не существует.

В европейской и американской историографии фактическое изучение истории японской разведки началось после Второй мировой войны, когда в руки американских оккупационных властей попали архивы МИД и военного министерства Японии17.

В связи с этим большой интерес представляет исследование Дэниса и Пэгги Уорнэр «Прилив на восходе. История Русско-японской войны 1904–1905 гг.», базирующееся на работах японских историков и ранее не публиковавшихся архивных материалах, в котором анализируется деятельность японской военной разведки накануне и в годы войны с Россией. Этот же отрезок истории нашел отражение в диссертации американского историка Роберта Вэллианта «Япония и Транссибирская магистраль, 1885–1905» и в книге крупнейшего британского японоведа Яна Ниша «Японская разведка и канун Русско-японской войны»18.

Из числа работ, посвященных истории разведывательных органов японской армии периода «сибирской экспедиции» (1918–1922), необходимо отметить ставшую классической монографию американского историка Джэймса Морли «Японское проникновение в Сибирь, 1918», в которой впервые в научный оборот был введен большой объем фактического материала из японских архивов и опубликованной в 1924 г. Генштабом Японии «Истории сибирской экспедиции»19. Однако данная работа охватывала только 1917–1918 гг., поэтому дальнейшее освещение участия Японии и ее разведывательных органов в интервенции на советский Дальний Восток получило в работе Джэйми Вишера «Белый террор: казачьи атаманы Забайкалья», который, однако, при написании монографии опирался исключительно на архивы МИД Великобритании и США20.

Кроме того, отдельная глава об истории создания и функционирования сети ЯВМ на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири и Северной Маньчжурии содержится в монографии немецкого япониста Свена Саалера, рассмотревшего участие японской военной разведки в организации системы контроля за марионеточными белыми режимами в период интервенции (1918–1922)21.

Необходимо, однако, констатировать отсутствие на Западе большого количества работ о деятельности японской разведки против России, что объясняется приоритетным вниманием американских и европейских историков к изучению роли разведывательных органов Японии в подготовке и развязывании агрессии на Тихом океане в годы Второй мировой войны.

В японской историографии изучение деятельности разведывательной службы японской армии против России началось в 1960-х гг., причем основным объектом внимания японских историков стала успешная работа разведки в годы Русско-японской и Второй мировой войн22.

Большой объем материала о деятельности японской разведки против России в 1904–1905 гг. содержат подготовленные в 1925 г. для слушателей Военно-штабного колледжа лекции начальника отдела истории иностранных армий Генштаба Тани Хисао, которые были переизданы в 1966 г. Одним из первых Тани ввел в научный оборот материалы о так называемой «токубэцу нимму» – разведывательно-диверсионной деятельности японской армии в тылу русских войск23.

Кроме того, в библиотеке Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны Японии хранятся неопубликованные монографии начальников никольск-уссурийской и благовещенской миссий Фукуда Хикосу-кэ и Югами Дзисабуро «Воспоминания о разведывательных органах северного направления», а также начальника хабаровской миссии Хигути Киитиро «Воспоминания о разведывательной деятельности на северном направлении», освещающие вклад японских спецорганов в реализацию экспансионистских планов Токио на материке в 1904–1918 гг.24

В 1995 г. в свет вышло исследование полковника в отставке Арига Цутао «Разведывательные органы японской императорской армии и флота и их деятельность», которое содержит большой объем сведений о работе центральных и периферийных органов японской разведки с 1871 по 1945 г., хотя отдельная глава, посвященная их активности против СССР, отсутствует25.

Особый интерес для читателей представляют труды профессора университета «Мэйдзё» из Нагоя Инаба Тихару, круг интересов которого охватывает деятельность японской военной разведки на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Корее накануне и в годы Русско-японской войны, а также работа полковника Акаси Мотодзиро, ставшая объектом мифотворчества в западной и японской историографии. Профессор Инаба ввел в научный оборот большое количество документов военного министерства, Генерального штаба и МИД Японии, считавшихся утраченными после Второй мировой войны26.

Ряд эпизодов деятельности японской военной разведки накануне и в годы войны против России, а также ее партнерские отношения с Великобританией нашли отражение в опубликованной в 2002 г. историком Синохарой Матоси биографии генерала армии Фукусима Ясумаса27.

Из числа недавних по времени работ следует отметить защищенную в 2021 г. в университете г. Турку диссертацию Масунаги Синго о деятельности органов военной разведки Японии против СССР в 1918–1940 гг. с позиций Прибалтики и Финляндии, одна из глав которой посвящена работе военных атташе империи в Риге и Таллине в период Гражданской войны (1918–1922)28. Годом раньше исследователи Тонаи Юдзуру и Мацусигэ Мицухиро опубликовали запись устных воспоминаний бывшего военного министра Японии, одного из ведущих военных разведчиков-руссистов Араки Са-дао об участии разведорганов армии в подготовке и проведении «сибирской экспедиции»29.

Кроме того, отдельные сведения о структуре и этапах развития японской военной разведки, а также подробные биографии ее сотрудников и руководителей размещены в «Полной энциклопедии японской армии и флота», «Общем обзоре личных дел генералов и адмиралов японской армии и флота. Раздел „Сухопутные войска“» и «Энциклопедии генералов японской императорской армии»30.

Однако практически ни одна из упомянутых выше работ не дает целостного представления о деятельности японской военной разведки на русском направлении до и после Первой мировой войны, вплоть до вывода экспедиционных войск с советского Дальнего Востока. Попытку заполнить этот пробел предпринял японский историк Хара Тэруюки, который в своих исследованиях проанализировал деятельность спецслужб по подготовке «сибирской экспедиции» и налаживанию контактов с лидерами Белого движения в 1916–1922 гг.31 Эти же вопросы были затронуты и в изданной в 2016 г. работе Асада Масафуми «Сибирская экспедиция. Забытая семилетняя война современной Японии»32. Отдельная глава о периоде интервенции и участии в ней японской военной разведки также есть в монографии бывшего сотрудника харбинской военной миссии полковника Нисихара Юкио33.

Таким образом, можно констатировать, что японская историография акцентирует внимание на деятельности военной разведки против России накануне и в годы успешной Русско-японской войны, обходя стороной участие японских спецслужб в реализации провальной для Токио «сибирской экспедиции».

Резюмируя вышеизложенное, следует признать, что, несмотря на наличие в отечественной и зарубежной исторической науке исследований о деятельности органов военной разведки Японии против России и СССР, период с 1874 по 1922 г. изучен недостаточно полно и нуждается в специальном рассмотрении.

Поэтому выносимая на суд читателей работа представля-лет собой первое в нашей стране комплексное исследование по истории возникновения, развития и функционирования органов военной разведки Японии в первой четверти XX в., написанное в сопоставлении российских и японских первоисточников. Хронологические рамки данной книги охватывают период с 1874 по 1922 г. Нижний рубеж связан с началом деятельности первого резидента японской военной разведки в России под прикрытием должности сотрудника дипломатической миссии в Санкт-Петербурге, а вывод японских экспедиционных войск с территории советского Дальнего Востока в октябре 1922 г. обусловил верхнюю границу, хотя в ряде случаев эти границы сдвигаются, что вызвано необходимостью проследить отдельные аспекты деятельности органов военной разведки Японии против нашей страны.

Территориальные рамки книги в основном ограничены Японией, Китаем, Кореей, Россией, однако в некоторых главах для всестороннего рассмотрения затронутой проблематики они включают Европу и Ближний Восток.

При подготовке исследования автором было использовано большое количество разнообразных источников, главным образом опубликованных материалов и ранее не вводившихся в научный оборот архивных документов на русском, английском и японском языках.

Опубликованные источники условно поделены на две группы. К первой группе относятся сборники договоров и дипломатических документов, касающихся Дальнего Востока, служебная переписка Министерства иностранных дел и центральных органов военного управления Японии, справочные материалы о ходе Русско-японской войны и состоянии Вооруженных сил Российской империи в 1903–1914 гг., директивы Главного командования Красной армии34.

Вторую группу составляют источники личного происхождения – воспоминания руководителей Белого движения и сотрудников английской и японской разведок. Среди них – мемуары бывшего Верховного главнокомандующего всеми Вооруженными силами в Сибири В.Г. Болдырева, бывшего Верховного главнокомандующего Дальневосточной армией Г.М. Семенова, британского наблюдателя при японской армии генерал-майора Яна Гамильтона, сотрудников японской разведки в Санкт-Петербурге, Владивостоке, Хабаровске, Омске, Благовещенске и Харачине Акаси Мотодзиро, Савада Сигэру, Хигути Киитиро, Исимицу Макиё и Кавахара Мисако. При всей субъективности этого вида источников зачастую именно он раскрывает содержание рассматриваемых событий в силу отсутствия достаточной документальной базы35.

Архивную основу книги составили две группы материалов Российского государственного военного архива, Российского государственного военно-исторического архива, Российского государственного архива социально-политической истории, Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного исторического архива Дальнего Востока, Государственного архива Хабаровского края и Центрального пограничного музея Федеральной службы безопасности Российской Федерации.

В первую группу вошли доклады органов жандармерии и военной контрразведки Российской империи о наблюдении за лицами, подозреваемыми в шпионаже в пользу Японии, следственные материалы на разоблаченных японских разведчиков и их агентов, справки разведывательных и контрразведывательных отделений штабов Приамурского и Иркутского военных округов об агентурном проникновении в разведывательные центры Японии в Маньчжурии, служебная переписка Приамурского генерал-губернаторства с МВД и МИД о мерах по борьбе с японским шпионажем в 1880–1917 гг. В первую очередь это фонды Департамента полиции МВД и Отдельного корпуса жандармов, хранящиеся в ГАРФ, фонды Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) в РГВИА, жандармских органов в РГИА ДВ и ГАХК, материалы органов пограничной охраны в ЦПМ ФСБ РФ, содержащие подлинники переписки указанных ведомств о деятельности японской военной разведки до начала Гражданской войны36.

Вторая группа представлена документами польской военной разведки, контрразведывательных служб правительств А.В. Колчака и ДВР за 1918–1922 гг. о деятельности разведывательных органов японской армии на территории Дальнего Востока, Забайкалья, Сибири, Европы, дипломатической перепиской областных управлений ДВР с японскими военными миссиями, коллекцией изъятых агентурным путем материалов японской разведки. Основная масса первоисточников сосредоточена в фондах Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) в РГАСПИ, в фондах Военного совета Народно-революционной армии ДВР и отдела контрразведки колчаковской армии в РГВА, а также в фондах Дальистпарта в ГАХК, фондах белых правительств в ГАРФ и Приморского облотдела ГПО ДВР в РГИА ДВ37.

В исследовании также использованы документы на японском языке, постоянно хранящиеся в архиве Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны (НИНО МНО), архиве министерства иностранных дел, Национальном архиве Японии и в Библиотеке Токийского университета Васэда. Их также можно условно разделить на две категории.

К первой относятся императорские указы, нормативноправовые акты кабинета министров, военного министерства, Генерального штаба, регулирующие деятельность разведывательных органов армии и флота, планирующая и финансовая документация различных ведомств38.

Во вторую категорию попали доклады военных атташе, руководителей японских военных миссий и резидентов Генштаба в России, Китае, Маньчжурии и Корее, донесения разведывательных органов соединений и объединений сухопутных войск на Северо-Маньчжурском, Дальневосточном и Забайкальском театрах военных действий, служебная переписка МИД и военного министерства по различным вопросам оперативного взаимодействия. Анализ этих документов позволяет оценить методы и направления деятельности японской военной разведки против Российской империи и Советской России в 1874–1922 гг., проанализировать влияние разведывательной информации на выработку решений военно-политическим руководством Японии39.

Необходимо отметить, что, хотя подавляющее большинство вышеуказанных японских документов вводится в научный оборот впервые, ряд из них был опубликован в уже упомянутом труде Генштаба «История сибирской экспедиции, 1918–1922 гг.» и в первом томе выпущенного в 1998 г. справочника «Материалы разведывательной войны против СССР», в которые помещены отчеты командования Владивостокской экспедиционной армии, доклады военных миссий на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Северной Маньчжурии, разведывательная документация Генерального штаба, Квантунской, Корейской и Сахалинской экспедиционной армий за 1918–1922 гг.40

Все даты приводятся по григорианскому календарю (новому стилю). Современные названия населенных пунктов указаны в скобках.

Автор благодарит за помощь в написании книги д.и.н. Ю.С. Пестушко, д.и.н. Д.В. Лихарева, к.и.н. С.В. Тужилина, к.и.н. А.И. Гореликова, к.и.н. Р.С. Авилова, к.и.н. А.В. Полутона, В.Г. Зорихина, В.В. Овсянникова, А.С. Колесникова, А.М. Буякова, С.А. Куртинец, доктора наук Здзислава Капера, А.А. Кириченко, М.М. Зензину.

Глава 1

Военная разведка Японии против России в 1874–1905 гг § 1. Первые шаги: «страна рос» в лучах восходящего солнца (1874–1899)

Становление разведывательных органов японской армии происходило в последней четверти XIX в. в процессе создания регулярных вооруженных сил империи. Предпосылкой организации в Японии современной армии стала Реставрация Мэйдзи 1867–1868 гг., которая привела к серьезным социально-политическим и экономическим изменениям в японском обществе, затронув в первую очередь сословие самураев. В результате реформ Мэйдзи самурайство лишилось большинства своих привилегий, поскольку все сословия были уравнены в правах, ликвидированы княжества и институты наследственной власти, а в 1873 г. правительство частично отменило жалованье самураев, так называемую «рисовую стипендию». Итогом реформ стало быстрое разорение большинства самураев, попавших в полную зависимость от ростовщиков и купцов. Среди массы мелкого дворянства, составлявшего вместе с семьями 10 процентов населения Японии, крепло разочарование в результатах реформ и усиливалось желание найти выход из кризиса за счет внешней экспансии, где самурайство выступило бы главной ударной силой41.

Эти настроения, в частности, выразил военный министр Японии Сайго Такамори, опубликовавший в 1871 г. свою программу установления военно-феодальной диктатуры и завоевания Кореи42.

В том же году правительство Японии взяло курс на формирование регулярных вооруженных сил, отвечавших концепции «богатое государство – сильная армия». Военная реформа, по замыслу ее авторов, должна была окончательно ликвидировать сепаратизм местных самурайских отрядов, вливавшихся в регулярную армию, и привести к созданию мощных вооруженных сил, способных вести боевые действия на материке, где главным противником выступала Россия: в представленной военному министру 2 февраля 1872 г. записке его старшего заместителя Ямагата Аритомо, младшего заместителя по армии Сайго Цугумити и младшего заместителя по флоту Кавамура Сумиёси подчеркивалось, что «сегодня ощущается острая необходимость организации национальной обороны против восточной политики царской России, поэтому требуется в кратчайшие сроки закончить подготовку к столкновению с ней как с наиболее вероятным противником, направив на это все силы нашего государства»43. Причиной, побудившей японские военные круги закрепить за нашей страной статус главного противника, стала развернувшаяся с середины XIX в. борьба Санкт-Петербурга и Токио за обладание Сахалином и рост там группировки русских войск при полном отсутствии таковой со стороны Японии44.

В рамках этой политики в июле 1871 г. японское правительство учредило Штабное бюро военного министерства, исполнявшее функции Генерального штаба. Согласно приказу по министерству № 57, в бюро предусматривалась должность старшего офицера, отвечавшего за планирование разведывательной деятельности, описание военной географии иностранных государств, а также за руководство агентурной разведкой и подготовку информационных докладов45.

В течение нескольких лет Штабное бюро неоднократно меняло названия и структуру, пока в июне 1874 г. не приобрело окончательный вид. Первым в японской истории разведывательным органом армии стал 1-й отдел Штабного бюро, один из офицеров которого, согласно «Положению о 1-м отделе» от 8 июля 1874 г., ведал агентурной разведкой и руководил военными атташе при японских дипломатических миссиях за границей46.

Реорганизация органов военного управления совпала по времени с подготовкой японского вторжения на Тайвань, претензии на который Япония не скрывала с конца XVI в. Фактической целью этой акции явилась проверка реакции китайских властей на захват подконтрольных им территорий. В апреле 1874 г. японское правительство отправило на Тайвань более 3000 человек под командованием Сайто Такамори. Узнав о присутствии на острове японцев и их боях с местным населением, цинское правительство с мая 1874 г. начало переправлять на Тайвань войска для усиления местного гарнизона. В ноябре 1874 г., осознав свою неготовность к войне с Китаем и получив в качестве отступных 500 000 лянов серебра, Япония вывела войска с острова47.

Тайваньская кампания продемонстрировала руководству империи неготовность армии к ведению масштабных войн, тем более что, несмотря на подписание 7 мая 1875 г. петербургского договора «Об обмене Сахалина на Курильские острова», в Японии вплоть до начала китайской экспансии в Корею в 1882 г. продолжали считать главным противником Россию48. Одним из недочетов в организации вооруженных сил стало отсутствие центрального органа военного управления – Генерального штаба, поскольку вопросами планирования и руководства занимался военный министр. Поэтому под влиянием немецкого опыта 5 декабря 1878 г. Штабное бюро было выведено из подчинения военного министерства и преобразовано в самостоятельный орган военного управления с непосредственным подчинением императору – Генеральный штаб. Однако и в новой структуре военная разведка не получила дальнейшего организационного развития, рассредоточившись между Восточным (изучение Маньчжурии, Сибири, Камчатки и Сахалина) и Западным (изучение Кореи и Китая) бюро49.

Радикальные изменения в организации японской армии и ее разведывательной службы произошли только в середине восьмидесятых годов XIX в., когда японское правительство пригласило группу немецких военных специалистов во главе с майором Клеменсом Якобом Меккелем. С учетом их рекомендаций 22 июля 1885 г. японский Генштаб перешел на новую организационно-штатную структуру, в которой военная разведка получила статус самостоятельного 2-го бюро, занимавшегося наряду с чисто разведывательными вопросами также оперативным планированием и боевой подготовкой личного состава вооруженных сил. Согласно организационно-штатному расписанию на 3 октября 1893 г., в мирное время во 2-м бюро служили 10 старших и младших, а также 10 прикомандированных офицеров50.

Начальником 2-го бюро был назначен полковник Огава Матадзи, до этого руководивший Западным бюро. В японской армии он считался одним из ведущих специалистов по Китаю и, что немаловажно, обладал практическим опытом разведывательной деятельности, приобретенным в ходе годичной командировки на материк. 1 – й отдел (агентурная разведка) 2-го бюро возглавил бывший военный атташе в России подполковник Ямамото Киёката51.

Развитие армии и флота Японии происходило на фоне усиливавшихся экспансионистских тенденций во внешней политике империи. По мере укрепления позиций Японии в борьбе с Великобританией, Германией, Россией, Францией и США за дальневосточные рынки сбыта основной задачей для государства стала колонизация Кореи. В 1876 г. японское правительство признало независимость Кореи, рассчитывая таким образом ослабить китайское влияние в этой стране. В 1882 г. был подписан второй японо-корейский договор, согласно которому Япония получила право держать свои войска в Сеуле для охраны дипломатической миссии. Кроме того, Япония усилила свою экономическую экспансию в Корею, что вызвало недовольство цинского правительства и привело к обострению японо-китайских противоречий. В борьбе с Китаем за корейский рынок Япония была готова пойти на самые решительные меры, поэтому в 1882 г. приняла восьмилетнюю программу увеличения мощи сухопутных войск и флота.

Именно в Китае японская военная разведка приобрела первый опыт агентурной работы на территории иностранного государства. Еще не закончив оптимизацию структуры разведорганов вооруженных сил, в августе 1872 г. военное министерство командировало в Южную Маньчжурию майора Икэноуэ Сиро и капитана Такэти Кумакити, которые стали первыми в истории японской разведки ее зарубежными резидентами. Спустя полгода Южный Китай посетил майор Каба-яма Сики, а в феврале 1875 г. военное министерство направило на материк в качестве военного атташе при японском посольстве своего резидента полковника Фукухара Кадзукацу. Несмотря на временное прекращение разведывательной деятельности в Китае с легальных позиций после его отъезда в апреле следующего года, японцы продолжали получать большой объем информации о китайской армии и внутренней политике цинского правительства от регулярно командируемых на материк под видом студентов и частных предпринимателей сотрудников военной разведки. Уже к сентябрю 1879 г. в Китае работало 18 офицеров Западного бюро и 16 стажеров китайского языка, формально не являвшихся военнослужащими, но числившихся за гш, в то время как в России, Германии, Франции и Корее находилось по одному-два сотрудника военной разведки52.

Осенью того же года Генеральный штаб направил в Китай группу из 10 старших офицеров во главе с начальником Западного бюро подполковником Кацура Таро для изучения китайской армии и топографии страны. В 1880 г. возобновил работу аппарат военного атташе при японском посольстве, действовавший совместно с нелегальными резидентурами Генерального штаба в Гуаньчжоу, Пекине, Шанхае и периодически командируемыми на материк оперативными группами центрального аппарата военной разведки. На основе собранных ими материалов в 1888 г. начальник 2-го бюро Огава Матадзи подготовил «Основной план военной экспедиции в государство Цин», в котором пришел к выводу о неготовности Китая к отражению японского нападения53.

Эта информация была перепроверена и уточнена в ходе разведывательной поездки в Китай и Корею весной 1893 г. заместителем начальника Генерального штаба генерал-лейтенантом Каваками Сороку. Возглавляемая им оперативная группа в составе 7 офицеров в апреле посетила Пусан, Инчхон, Сеул и другие интересовавшие японскую разведку корейские города. Затем миссия Каваками прибыла в Китай. Местные власти не препятствовали японцам в изучении интересовавших их объектов. Каваками, в частности, осмотрел армейские арсеналы и машиностроительные заводы в Тяньцзине и Шанхае, посетил китайскую Военную академию, присутствовал на учениях артиллерийских и пехотных частей в районе Тяньцзина. Японские разведчики детально изучили боевой потенциал китайской армии, механизм функционирования цинской администрации, включая ее коррупционную составляющую, провели топографическую разведку вероятных театров военных действий. По возвращении в Японию в июле 1893 г. Каваками доложил начальнику Генштаба о неготовности китайской армии к отражению японской агрессии54.

Успешная деятельность разведывательных органов Генерального штаба по информационному обеспечению руководства Японии достоверными сведениями о военном потенциале Китая способствовала быстрому разгрому цинской армии в ходе японо-китайской войны 1894–1895 гг. В результате этого скоротечного конфликта империя принудила цинское правительство к заключению 17 апреля 1895 г. Симоносэкского договора, согласно которому Япония оккупировала Ляодунский полуостров, острова Тайвань и Пэнхуледао, а также получила контрибуцию в размере 200 000 000 лян55.

Однако значительные территориальные приобретения Японии вызвали негативную реакцию со стороны России, Германии и Франции, опасавшихся расширения японского экономического присутствия в Китае и новых захватов. Поэтому по инициативе Санкт-Петербурга три европейские державы вынудили Токио в апреле того же года отказаться от притязаний на Ляодунский полуостров, что превратило Россию в противника номер 1 в глазах японской общественности.

С учетом итогов японо-китайской войны указом от 9 мая 1896 г. император утвердил новую организационно-штатную структуру Генштаба. Численность его центрального аппарата выросла по сравнению с предыдущим периодом примерно на 35 процентов. В новой конфигурации Генерального штаба агентурной и топографической разведкой занималось только 3-е управление, в то время как вопросы оперативного планирования отошли в ведение 1-го управления. Согласно организационно-штатному расписанию на 13 июля 1896 г., в мирное время в аппарате 3-го управления служили 8 старших и младших офицеров, а также 19 прикомандированных офицеров и унтер-офицеров56.

Хотя новая конфигурация ГШ носила более сбалансированный по сравнению с 1874–1885 гг. характер, японское командование продолжало совершенствовать его структуру с учетом новой военно-политической обстановки. После отторжения Россией, Германией и Францией Ляодунского полуострова в апреле 1895 г., начала строительства в августе 1897 г. Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) и подписания в марте 1898 г. соглашения с цинским Китаем о размещении русской военно-морской базы (ВМБ) в Порт-Артуре, по аналогии с прусским Генштабом японский 14 января 1899 г. был реорганизован на принципиально новой основе. Его ядром стали 1-е и 2-е управления, наделенные функциями оперативного планирования и сбора разведывательной информации на Европейском и Азиатском театрах военных действий. В структуре 1-го управления было образовано русское отделение, отвечавшее за сбор и обобщение данных о Российской империи с позиций Северной и Центральной Европы, Турции, Балканского полуострова, России, Кореи и Маньчжурии, а также за планирование боевых действий на случай войны между двумя государствами57.

Начало разведывательной деятельности японской армии против нашей страны датируется 70-ми годами XIX в., когда по инициативе военного министра Ямагата Аритомо за рубеж начали выезжать военные атташе (ВАТ) и военные стажеры. Первым зарубежным представителем армии стал направленный в Петербург в марте 1874 г. на должность «ученика секретаря дипломатической миссии 2-го разряда» майор Ямамото Киёката. Официальную аккредитацию военного атташе он получил только через пять лет и находился в российской столице до декабря 1881 г., что свидетельствовало о его высоком профессионализме58.

Необходимо отметить, что деятельность всех заграничных представителей армии регулировалась наставлением Ямагата военному атташе в Германии майору Кацура Таро от 28 апреля 1875 г., служившим основным руководящим документом для них вплоть до конца Русско-японской войны. В соответствии с наставлением, военные атташе подчинялись главам соответствующих дипмиссий и могли использовать их линии связи для передачи своих отчетов и специальных разведывательных сводок по вопросам организации, боевого расписания армии страны пребывания, военной топографии, обстановки в стране и в мире в целом. В рамках решаемых ими задач военные атташе наделялись правом ведения агентурной разведки на условиях соблюдения строжайших мер конспирации и обязательного согласования деталей своей деятельности с главами миссий59.

С момента образования органов военной разведки залогом их успешной работы являлось тесное взаимодействие с министерством иностранных дел. Как правило, военное министерство заранее уведомляло МИД об отправке разведчиков за рубеж, сопровождая свои обращения запросами о предоставлении им заграничных паспортов и об оказании помощи японскими диппредставительствами в стране пребывания. Со своей стороны, внешнеполитическое ведомство не только обеспечивало военную разведку требуемыми документами, но также предоставляло ей свои линии связи для передачи шифрованной корреспонденции, а в необходимых случаях подбирало и вербовало агентов в интересах Генерального штаба.

Приоритет в выдвижении кандидатов на должности военного атташе отдавался сотрудникам разведорганов или офицерам, прошедшим стажировку в ведущих армиях мира. Характерно, что из шести военных атташе Японии при дипмиссии в России в 1879–1904 гг. пятеро к моменту прибытия в Петербург уже обладали опытом разведывательной деятельности за границей60.

Параллельно с аккредитацией военных атташе командование армии с конца XIX в. приступило к развертыванию сети легальных и нелегальных резидентур в ключевых странах Европы и Азии, направляя усилия на создание прочных агентурных позиций на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии, Китае и Корее как наиболее вероятных театрах военных действий.

Следует подчеркнуть, что японская разведка гибко варьировала формы прикрытия для направлявшихся за рубеж резидентов в зависимости от обстановки в стране пребывания, наличия двусторонних контактов в военной сфере и уровня профессиональной подготовки командируемых офицеров.

Разведку с легальных позиций вели так называемые «заграничные представители» («гайкоку тюдзайин») или «военные резиденты», которые по официальным каналам выезжали на стажировку в армии Великобритании, Германии, Италии, Франции, США и России. Согласно утвержденным 4 октября 1900 г. военным министром генералом армии Кацура Таро «Правилам для заграничных представителей», военные резиденты подчинялись начальнику Бюро военных дел военного министерства, который определял круг их служебных обязанностей и устанавливал размер должностного оклада. В стране пребывания резиденты поступали в распоряжение военного атташе и в большинстве ситуаций выполняли функции его помощников61.

В особых случаях Генштаб направлял за границу нелегальных резидентов («кайгай хакэнся»), оседавших в стране пребывания под видом сотрудников японских дипломатических и торговых миссий, стажеров-филологов, ученых или предпринимателей. Перед убытием за границу они исключались из списков по личному составу сухопутных войск и перечня уволенных в запас военнослужащих, переводились в непосредственное подчинение начальника Генерального штаба и только с его санкции могли осуществлять вербовку агентов. Старший по званию резидент руководил остальными оперировавшими в зоне его ответственности разведчиками62.

Являясь составной частью государственного аппарата, японская военная разведка действовала в строгом соответствии с приоритетными задачами внутренней и внешней политики империи. В связи с тем, что с начала 80-х и до середины 90-х годов XIX в. разведка активно участвовала в подготовке и проведении военной кампании против Китая, ее деятельность на русском направлении носила второстепенный характер и сводилась к сбору интересующей Генштаб информации о военном потенциале России в Приамурском крае. При этом основным объектом разведывательных устремлений японцев в нашей стране был Владивосток, ставший опорным пунктом для сбора информации о регулярно заходившей туда с 1872 г. из Балтии эскадре Тихого океана и войсках образованного в 1884 г. Приамурского военного округа (ВО), 90 процентов стрелковых, артиллерийских и 60 процентов кавалерийских частей которого изначально дислоцировались в Южно-Уссурийском крае63.

В разведывательной деятельности Генеральный штаб опирался в первую очередь на колонию японских мигрантов, интенсивно заселявших российский Дальний Восток со второй половины XIX в.: если в 1885 г. на Дальнем Востоке находилось 626 японцев, то в 1903 г. их было уже 4198 человек. Бурный рост японской диаспоры был обусловлен развитием торгово-экономических отношений между двумя странами: японцы работали на строительстве Транссибирской и Уссурийской железных дорог, вели рыбный промысел, имели серьезные позиции в сфере обслуживания и торговли64.

Владивостокская колония была крупнейшей и наиболее организованной японской диаспорой на российском Дальнем Востоке: число японских переселенцев в порту увеличилось с 50 человек в 1875 г. до 2996 в 1902 г.65 Поэтому здесь постоянно функционировала резидентура Генштаба, прикрытием для которой служило учрежденное в 1876 г. коммерческое агентство Японии66.

Первым резидентом японской военной разведки во Владивостоке стал в 1880 г. младший лейтенант Окадзаки. В апреле того же года к нему присоединились младший лейтенант Кикути Сэцудзо и инженер-лейтенант Ито Ясуаки, которые, в зависимости от характера поставленных специальных задач, имели разные сроки командировок: Кикути вернулся в Японию уже через год, а Ито оставался в порту до декабря 1882 г.67

После повторного пребывания во Владивостоке лейтенанта Кикути Сэцудзо (1882–1884) в мае 1885 г. там появился лейтенант Хагино Суэкити, официально командированный в Россию для изучения коммерческого дела. Спустя три года его сменил лейтенант Фукабори Дзюндзо, прибывший в город «за собственный счет с научной целью». В дальнейшем во Владивостоке постоянно действовали резиденты капитаны Мацуура Тэйдзо (1892–1895), Матида Кэйу (1899–1900), Муто Нобуёси (1900–1901), майоры Ямаока Кумадзи (1901–1903) и Исидзака Дзэндзиро (1903–1904), также находившиеся там под видом коммерсантов или стажеров русского языка. Исключением стал майор Ямаока Кумадзи, который легализовался во Владивостоке как ученый-геолог Ямаока Кэн. В ряде источников упоминается, что капитан Муто Нобуёси работал в порту под видом грузчика и служащего аптеки68.

Объем решаемых владивостокской резидентурой задач увеличивался пропорционально росту группировки русских войск в Приморье и Северо-Восточном Китае. Если директива начальника Генштаба от 29 сентября 1900 г. предписывала резиденту Муто «обращать внимание на русскую военную активность на Дальнем Востоке, в особенности на перемещения пехотных частей и реализацию программы увеличения вооружений», то аналогичным приказом от 31 октября 1901 г. его преемнику Ямаоке вменялось в обязанность «собирать и докладывать информацию о передвижениях основных сил русской армии в Сибири и Северной Маньчжурии, военной обстановке в этих районах, а также исследовать топографию Приморья и провинции Цзилинь»69.

Интерес японской разведки к Приамурскому военному округу, занимавшему территорию, сопоставимую по площади с Западной Европой, был не случаен: если на момент образования в июне 1884 г. он насчитывал только 12 пехотных и линейных батальонов, 9 кавалерийских сотен и 24 орудия, то в период с 1898 по 1903 г. русская группировка войск на Дальнем Востоке и в Маньчжурии выросла с 37 пехотных батальонов, 34 кавалерийских эскадронов и сотен и 126 артиллерийских орудий до 68 пехотных батальонов, 56 кавалерийских эскадронов и сотен и 156 полевых орудий, что являлось результатом запущенной в 1896 г. пятилетней программы военного министерства по усилению округа в ответ на японское проникновение в Китай и Корею70.

Для решения поставленных задач владивостокская резидентура располагала компактным агентурным аппаратом из главным образом осевших в порту японских торговцев. Большой объем информации Генштаб получал от коммерсанта Каваками Кэндзо. Он родился в 1868 г. в префектуре Сага, после окончания четырехлетней школы несколько лет занимался китобойным промыслом на токийской фирме «Гэйрё» и продажей табачных изделий в японской столице, а в ноябре 1884 г. переехал во Владивосток для работы в импортно-экспортной фирме и изучения русского языка. Предприимчивый соотечественник попал в поле зрения Хагино Суэкити, по заданиям которого вел разведку военных объектов Владивостока. В феврале 1888 г. агент на три года уехал в Японию для открытия собственной фирмы по поставке товаров в Россию из Осаки и Кобэ, однако в мае 1891 г. вернулся во Владивосток, где, как позднее писал в автобиографии, «управлял разными предприятиями, в том числе был подрядчиком на строительстве казарм и других русских военных объектов»71.

Не менее колоритной являлась фигура другого агента владивостокской резидентуры, действовавшего одновременно с Каваками, – Абэ Норикё. Хотя он находился во Владивостоке как практикант по торговому делу от министерства торговли и сельского хозяйства Японии, Абэ одновременно представлял интересы ассоциации производителей черного чая префектуры Кумамото и был внештатным корреспондентом газеты «Асахи», что позволило ему обзавестись широким кругом знакомств в Маньчжурии и на Дальнем Востоке72.

Кроме того, агентом военной разведки с 1893 по 1903 г. был глава владивостокского представительства пароходной компании «Нихон юсэн» Тарами Киити, который помимо выполнения разведывательных задач обеспечивал связью с ГШ и деньгами всех владивостокских резидентов, а в 1901 г. активно участвовал в организации харбинского разведаппарата Исимицу Макиё73.

Владивостокской резидентуре также подчинялась группа квалифицированных агентов-японцев, собиравших разведывательную информацию под видом бродячих торговцев лекарственными средствами. 14 июля 1902 г. русская жандармерия задержала на станции Черкасская Южно-Уссурийского округа трех таких «знахарей» – Судзуки Дзюдзи, Сёно Коносукэ и Сиою Магосити. При личном досмотре у них был изъят молитвенник с записями разведывательного характера, содержавший сведения о составе и количестве русских войск в Маньчжурии и Приморской области с отметками о действительном наименовании, численности воинских частей, количестве и типах орудий, боевом расписании войск в Приамурском, Сибирском, Казанском, Московском, Одесском военных округах, Квантунской области и прочем. По ходатайству коммерческого агента Каваками Тосицунэ задержанные лица весной следующего года были депортированы в Японию74.

В 1895 г. японская военная разведка временно свернула деятельность во Владивостоке с легальных позиций, изыскивая более эффективные методы сбора интересующей армию информации о межвидовой группировке русских войск и оборонительных сооружениях края. Для изучения этой проблемы в августе 1896 г. Владивосток под видом туристов посетила оперативная группа Генштаба в составе начальника 2-го управления полковника Цутии Мицухара, его подчиненного капитана Ёды Сёкэй и сотрудника 3-го управления майора Ито Сюити75. Ознакомившись с подготовленным ей докладом, начальник Генштаба утвердил план организации во Владивостоке нелегальной резидентуры под крышей религиозного храма Ниси Хонгандзи буддийской секты Дзёдо-син-сю, занимавшейся распространением своего вероучения в России.

Сотрудничество военной разведки с этой организацией началось накануне японо-китайской войны в 1894 г., когда заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Каваками Сороку и руководитель киотского отделения Ниси Хонгандзи Отани Кодзуи договорились об использовании филиалов секты в Китае, Монголии и Сибири для сбора разведывательной информации в интересах армии. Поэтому в апреле 1897 г. владивостокскую резидентуру возглавил капитан Ханада Наканосукэ, который под псевдонимом монаха Симидзу Сёгэцу занялся изучением и проповедованием буддизма, ради чего зимой 1899 г. совершил поездку в Иркутск через Цзилинь, Чанчунь, Маньчжоули и Монголию76.

Несмотря на успешную легализацию Ханада, Генштаб критически оценивал его работу на посту резидента, поэтому в августе 1899 г. во Владивосток прибыли начальник 1 – го управления полковник Тамура Иёдзо и сотрудники русского направления капитаны Матида Кэйу и Исимицу Макиё. На встрече, состоявшейся 26 августа, Тамура выразил крайнее недовольство работой Ханады, который за два года нахождения в России не направил в Токио ни одного донесения. Как выяснилось, резидент настолько проникся легендой буддийского проповедника, что забыл о своих непосредственных обязанностях главы разведывательной организации, поэтому в декабре 1899 г. был отозван в Японию77.

Российские власти обратили внимание на деятельность религиозной общины. На заседании межведомственной комиссии представителей МВД, Главного управления Генерального штаба и Морского Генерального штаба (МГШ) по организации контрразведывательной деятельности 28 марта 1909 г. отмечалось: «Наиболее серьезным разведывательным учреждением [Генерального штаба Японии] является нелегальное общество во Владивостоке „Урадзио кёрюминкай косоку“. Отделения этого общества раскинуты по всей Приморской области и Восточной Сибири. Живым связующим звеном между ними являются странствующие бонзы из секты Ниси Хонгандзи, кумирня которой имеется во Владивостоке, одним из жрецов которой был перед войной нынешний военный агент в Петербурге полковник Хагино»78.

Если использование японской военной разведкой для прикрытия резидентуры владивостокского отделения секты еще соответствовало действительности, то упоминание Хагино и «Урадзио кёрюминкай» было явной ошибкой. Хагино Суэкити действительно занимался агентурной разведкой во Владивостоке, но под видом коммерсанта, в 1892–1895 гг. находился на официальной стажировке в русской армии, по завершении которой в мае 1895 г. вернулся в Японию, был прикомандирован к Императорской верховной ставке в качестве переводчика российской прессы, после чего в 1896 г. снова посетил Россию в составе свиты принца Фусими-но мия Садатару-синно под своим настоящим именем79, в то время как «Урадзио нихондзин кёрюминкай» («Общество проживающих во Владивостоке соотечественников») являлось типичной организацией японских мигрантов, стремившихся иерар-хизировать и упорядочить свои отношения в соответствии с традиционным японским укладом.

Еще одна резидентура действовала в Благовещенске, являвшемся вторым по значимости гарнизоном Приамурского ВО: на момент образования округа в июне 1884 г. там дислоцировались управление конного полка Амурского казачьего войска, 2-й Восточно-Сибирский линейный батальон, артиллерийская батарея и конная сотня, прикрывавшие границу с Китаем от Сретенска до Хабаровска80.

Зона ответственности благовещенской резидентуры охватывала Приамурье, Забайкалье, Иркутскую губернию, южную часть Енисейской губернии, а также китайскую провинцию Хэйлунцзян и Монголию, в то время как владивостокский разведаппарат отвечал за сбор информации в Приморье, Нижнем Приамурье, на Сахалине, в северной части Кореи и в китайской провинции Цзилинь81.

Малочисленность местной японской колонии и отсутствие надежных каналов связи делали работу прибывавших сюда резидентов неэффективной, поэтому вплоть до 1909 г. деятельность благовещенского разведоргана носила фрагментарный характер. Основы разведывательной организации в Приамурье заложил командированный в Благовещенск в июле 1884 г. для изучения русского языка владивостокский резидент Кикути Сэцудзо. Спустя семь лет – в начале 1891 г. – в Приамурье побывал другой резидент из Владивостока лейтенант Фукабори Дзюндзо. После того как в августе того же года он вернулся в Приморье по маршруту Нингута – Хунь-чунь, деятельность резидентуры временно прекратилась и не возобновлялась до появления в Благовещенске в октябре 1899 г. под видом стажера русского языка капитана запаса Исимицу Макиё (Кикути Масамицу), приезд которого был, вероятно, связан с наращиванием в 1895 г. сил местного гарнизона до 2 линейных батальонов и 2 артиллерийских батарей с размещением там управления 2-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады. Хотя Исимицу удалось завязать тесные отношения с ротмистром кавалерийского эскадрона Поповым, через которого он получал сведения о действиях русской армии во время Боксерского восстания, в августе 1900 г. японский разведчик через Владивосток убыл в Харбин для организации там резидентуры82.

Стоит добавить, что в 1880–1881 гг. в японском вицеконсульстве в Корсакове на Сахалине действовал резидент ГШ младший лейтенант Ока Тэйкэй под прикрытием должности практиканта русского языка, основной задачей которого, так же как и резидентов во Владивостоке Кикути и Ито, являлось «изучение военной топографии, характера и обычаев местного населения»83.

В европейской части России разведывательную деятельность по линии Генштаба вели военный атташе при японской дипломатической миссии в Санкт-Петербурге и прикомандированные к нему офицеры-стажеры в русской армии.

Первыми стажерами в мае 1892 г. стали капитаны Ито Сюити, Куросава Гэндзабуро и лейтенант Хагино Суэкити, причем последние двое были зачислены в лейб-гвардии 4-й стрелковый императорской фамилии полк и прошли полный курс офицерской стажировки. Примечательно, что по возвращении стажеров домой весной 1895 г. Генштаб отошел от складывавшейся под влиянием прусского опыта практики откомандирования офицеров разведки в войска и оставил Куросава, Хагино и Ито в штатах 2-го (разведывательного) бюро84.

Среди этих трех офицеров только Хагино накануне поездки владел русским языком и имел не только практический, но и руководящий опыт организации разведывательной деятельности, поскольку в ноябре 1891 г. был назначен главой вновь образованного русского отделения 2-го бюро, фактически являясь единственным его сотрудником. Перед отъездом Хагино, Ито и Куросава были приняты заместителем начальника Генштаба Каваками, который поставил перед ними задачу всесторонне изучить русские вооруженные силы, покольку «Японии в союзе с Китаем в ближайшем будущем предстоит выступить против России». Более подробные директивы стажеры получили от начальника Бюро военных дел военного министерства генерал-майора Окасава Куваси: им надлежало изучать общее состояние русских вооруженных сил, систему организации военного призыва и мобилизации конского состава, организацию армии мирного и военного времени, уровень подготовки военнослужащих, вести сбор информации о вооружении и военной технике, отслеживать строительство Транссибирской железной дороги и его влияние на состояние царской армии85.

Находясь в России, японские офицеры не только прошли полный курс офицерской стажировки, но и совершили серию путешествий по стране: Куросава и Хагино, в частности, детально изучили северо-западную и центральноазиатскую части Российской империи. По возвращении домой весной 1895 г. они опубликовали в соавторстве книгу «Русская армия», а Хагино, кроме того, написал отдельную монографию «Русские штабные офицеры». Год спустя, сопровождая принца Фусими-но мня Садатару-синно в поездке на коронацию Николая II, капитан Хагино Суэкити при возвращении совершил путешествие по Сибири и Дальнему Востоку для изучения хода железнодорожного строительства: проплыв по Волге и Каме на пароходе, он преодолел участок от Уфы до Омска по железной дороге, затем совершил конный вояж от Томска до Иркутска, после чего вновь пароходом по Шилке и Амуру доплыл до Хабаровска и через Никольск-Уссурийский убыл во Владивосток86.

Следующими стажерами должны были стать направленные в Россию в 1898 г. майор Фудзимуро Мацудзиро и капитан Танака Гиити. Им также предстояло познакомиться с организацией, подготовкой, вооружением русской армии, ее оперативным искусством и системой мобилизации. По прибытии в Санкт-Петербург оба офицера незамедлительно приступили к изучению русского языка, однако разрешение на стажировку получили только в 1900 г. Так как к этому времени Фудзимуро уже покинул российскую столицу, на практику в 145-й Новочеркасский пехотный полк отправился Танака.

Характеризуя отношение царского правительства к командируемым в Россию японским офицерам, 2 августа 1902 г. министр иностранных дел Комура Дзютаро отмечал: «Хотя в России ранее имелись случаи допуска наших военных представителей на службу в русскую армию или на боевые корабли, поскольку в последние годы репутация нашей империи крепла и ее вооруженные силы стали оцениваться весьма высоко, в русском правительстве сложилось очень неблагоприятное мнение относительно прохождения нашими офицерами стажировок в войсках и на кораблях. Поэтому было похоже на то, что майор Танака не сможет решить поставленные перед ним задачи. Тем не менее с начала 1900 г. позиция русского правительства к нашей стране изменилась в лучшую сторону, и в силу того, что стали появляться признаки дружелюбия по отношению к японскому правительству и нашим военным представителям, воспользовавшись удобным моментом, после серии переговоров и специальных консультаций майор Танака наконец получил разрешение пройти стажировку в Новочеркасском пехотном полку в период с июля 1900 по июль 1901 г., где он нес обязанности военной службы наравне с русскими офицерами, что принесло большую пользу нашей армии, так как позволило на практике ознакомиться с постановкой русского военного дела»87.

Естественно, что помимо изучения русского языка и российской военной науки Танака и Фудзимуро активно занимались разведкой. В сохранившейся переписке военного атташе полковника Мурата Ацуси с Генштабом за март – июль 1899 г. содержатся собранные ими сведения о планах русского правительства по строительству трех веток Транссибирской и Туркестанской железных дорог на Чжанцзякоу, Хух-Хото, Кашгар, мерах по получению кредита у Великобритании для развития отечественной торговли и промышленности, основах российской политики в Китае, характере проводившихся в Казанском военном округе учений и предполагаемой отправке войск в Маньчжурию88.

В июне 1902 г. Танака Гиити вернулся в Японию, используя поездку домой для изучения пропускной способности и инфраструктуры Транссибирской магистрали. Доехав до станции Карымское, затем по Китайско-Восточной железной дороге он добрался до Харбина, откуда речным и сухопутным путями проследовал по маршруту Хабаровск – Владивосток— Порт-Артур. С учетом приобретенных Танака знаний и опыта начальник Генерального штаба Ояма назначил его главой русского отделения 1-го управления89.

Нововведением в деятельности японской военной разведки стало использование ею направлявшихся в краткосрочные командировки в Россию (на три-четыре месяца) по определенным маршрутам или следовавших транзитом через нашу страну офицеров под видом стажеров-филологов и путешественников. Для сбора сведений эта категория разведчиков использовала методы визуального наблюдения, опроса населения и изучения местной печати. Получаемая таким образом информация позволяла Генштабу вносить оперативные коррективы в оценку обстановки на театре военных действий (ТВД) и при малочисленности разведывательных органов перенацеливать уже имевшийся агентурный аппарат на изучение конкретных военных объектов или коммуникаций90.

Одним из первых российский Дальний Восток в мае – ноябре 1887 г. посетил кадровый разведчик, сотрудник 2-го бюро Генерального штаба капитан Нагаока Гаиси, побывавший в Корее, Владивостоке и Хабаровске91.

Всплеск активности японской военной разведки по отправке транзитников в нашу страну пришелся на 90-е годы XIX в., поскольку начало строительства Транссибирской железной дороги от Петербурга до Владивостока в марте 1891 г. и ее участка от Владивостока до Хабаровска (Уссурийская железная дорога) в мае 1891 г., в частности, вызвало серьезное беспокойство у военно-политического руководства империи: еще в январе 1888 г. бывший начальник Генштаба Ямагата Аритомо подготовил памятную записку, в которой отметил, что сооружение Транссиба не только позволит России быстрее перебрасывать войска на Дальний Восток, но и спровоцирует ее на продвижение к незамерзающим портам Кореи92.

В этой связи в феврале 1892 – июне 1893 г. конный вояж по маршруту Берлин – Варшава – Ковно (Каунас) – Псков— Петербург – Новгород – Тверь – Москва – Владимир – Нижний Новгород – Казань – Омск – Семипалатинск – Улясутай – Урга (Улан-Батор) – Иркутск – Чита – Нерчинск— Благовещенск – Хабаровск – Владивосток – Пекин – Шанхай совершил японский военный атташе в Германии майор Фукусима Ясумаса. Главной целью его путешествия был сбор разведывательной информации, в том числе о строительстве Транссиба, однако Фукусима не встретил каких-либо препятствий со стороны русских властей, видевших в офицере любознательного путешественника. В письме приамурскому генерал-губернатору барону А.Н. Корфу, датированном 5 января 1892 г., начальник Главного штаба русской армии подробно описывал маршрут путешествия Фукусима и предлагал местным властям оказывать ему всяческое содействие. Собранная Фукусима информация легла в основу изданного в 1893 г. секретного справочника Генерального штаба «Топография Сибири»93.

Полученная от него и из других источников информация только усилила алармистские настроения в руководстве Японии. В октябре 1893 г. председатель Тайного совета Ямагата Аритомо представил правительству записку об агрессивном характере внешней политики Петербурга, в которой высказал мнение, что блокированная на Балканах Россия устремила свой взор на восток и по завершении через 10 лет постройки Транссиба захватит Монголию и, весьма вероятно, Маньчжурию и Пекин, поэтому предложил значительно увеличить расходы на армию и флот. Еще сильнее враждебные настроения к Петербургу подогрела инициированная Россией в апреле 1895 г. Тройственная интервенция, которая привела к отказу Японии от аннексии Ляодунского полуострова. С подачи последовательно сменявших друг друга на должности военного министра Ямагата Аритомо и Ояма Ивао в том же году в недрах Генерального штаба родился проект увеличения армии с 7 до 13 пехотных дивизий для противодействия «вероятному вторжению России с севера в Маньчжурию и сохранения с ней военного баланса на материке», а главный инициатор этой идеи заместитель начальника Генштаба Каваками Сороку в ходе обсуждения с представителем парламентской партии Дзиюто вопроса об увеличении военных расходов заявил о неизбежной войне с Россией через 10 лет в связи с ускорением ею темпов строительства магистрали и наращиванием группировки войск в Маньчжурии для захвата этого региона94.

В результате парламент 31 марта 1896 г. утвердил программу увеличения армии до 13 дивизий и создания мощного флота для достижения паритета с Санкт-Петербургом95.

Являясь сторонником самых решительных мер, вплоть до нападения на Россию до окончания ею строительства дороги, Каваками 27 июля – 28 августа 1897 г. вместе с 3 офицерами разведки совершил официальную поездку в Приамурский ВО, в ходе которой посетил гарнизоны Владивостока, Хабаровска, Благовещенска, Никольск-Уссурийского (Уссурийска), Новокиевского (Краскино), а также осмотрел северный участок постройки Уссурийской магистрали. Кроме того, во время пребывания во Владивостоке Каваками тайно встретился с резидентом Ханада Наканосукэ, который предоставил ему «чрезвычайно ценную для понимания истинных российских намерений информацию», а в Хабаровске обсудил обстановку на Дальнем Востоке с путешествовавшими по России идеологом правого движения Утида Рёхэем и преподавателем русского языка Накано Дзиро96.

Особую активность в отправке транзитников военная разведка проявила в 1898 г. в связи с завершением строительства Транссибирской железной дороги до Иркутска и подписанием российско-китайского договора об аренде Ляодунского полуострова. Только весной – летом 1898 г. в Забайкалье и на Дальнем Востоке побывали четыре офицера разведки, командированные Генштабом для изучения пропускной способности новой магистрали и русской военной инфраструктуры.

Первым на Дальний Восток прибыл сотрудник 3-го управления майор Куросава Гэндзабуро, путешествовавший с «научной целью» из Европы через Сибирь, о чем в январе 1898 г. дальневосточные власти уведомил японский посланник в Санкт-Петербурге. Он, в частности, просил генерал-губернатора «сделать любезные распоряжения, чтобы майору Куросава было оказано возможное содействие». 31 марта 1898 г. Куросава прибыл в Никольск-Уссурийский, а 3 апреля – во Владивосток. Предполагая разведывательный характер его поездки, Приамурское генерал-губернаторство по распоряжению МВД установило за ним постоянное негласное наблюдение97.

Затем в МИД с запросом на проезд из Германии в Японию через Иркутск, Хабаровск и Владивосток обратился военный стажер майор Нонака Кацуакира. Хотя российское министерство в связи с участившимися поездками японских граждан выдало разрешение на безостановочный проезд, 8 апреля Нонака все же остановился в Иркутске и осмотрел помещения конной казачьей сотни, резервного батальона и юнкерского училища98.

Спустя полтора месяца в Иркутске побывали еще два японских разведчика – капитаны Дзикэмура Вакай и Инамура Синроку. Выехав из Пекина для изучения Монголии, в мае 1898 г. они прибыли в Чжанцзякоу, откуда отправились по маршруту Урга – Кяхта – Иркутск. Российские власти не препятствовали им: в Урге Дзикэмура и Инамура получили у русского консула материальную помощь и рекомендательное письмо к главе полицейского участка в Кяхте. Прибыв в Иркутск 29 июня, японские офицеры посетили генерал-губернатора, у которого просили разрешения осмотреть резервный батальон и конную казачью сотню, а затем ознакомиться с ходом работ на Забайкальской и Китайско-Восточной железных дорогах. Хотя генерал-губернатор под благовидным предлогом отклонил просьбу японцев в осмотре войск, все же был вынужден сообщить им обобщенные сведения о железнодорожном строительстве99.

Наконец, 24 июня разрешение на проезд по маршруту Иркутск – Хабаровск – Владивосток и далее в Японию получил военврач Хага, за которым, так же как и за всеми японскими офицерами, было установлено негласное наблюдение100.

Правительство Японии придавало большое значение укреплению позиций разведки в Северо-Восточном Китае, ставшем в конце XIX в. сферой острого политического и экономического соперничества с Россией, поэтому начиная с 1878 г. систематически отправляло на материк офицеров Генерального штаба с задачей изучать военную топографию и транспортную инфраструктуру региона, вскрывать военно-политические намерения российских властей, обращая особое внимание на начавшееся в 1897 г. строительство КВЖД и формирование годом позже межвидовой группировки войск на Ляодунском полуострове.

Значительный интерес для японской военной разведки представлял Порт-Артур. Испытывая сложности в агентурном проникновении в эту крепость, 3-е управление Генерального штаба пришло к выводу о целесообразности организации деятельности по военно-морской базе с позиций расположенного на северном побережье Шаньдунского полуострова города Чифу (Яньтай), который был открыт для иностранных предпринимателей в 1862 г. на основании ранее подписанного англо-китайского договора о мире, дружбе и торговле.

Резидентура в Чифу была образована уже через месяц после ратификации российско-китайского договора об аренде южной части Ляодунского полуострова и прилегающих портов: 20 мая 1898 г. премьер-министр Японии Ито Хиробуми утвердил назначение резидентом капитана Танака Синсукэ101.

Первое из сохранившихся донесений Танака датировано 20 июня 1898 г. В нем резидент сообщал в Токио сведения о корабельном составе прибывшей в Порт-Артур и Дальний Тихоокеанской эскадры, численности и вооружении дислоцированных там частей русской армии, характере работ по расширению доков ВМБ. В последующих донесениях Танака систематически уточнял эти данные, оперативно докладывая в Генеральный штаб об изменениях в составе русской группировки на Ляодунском полуострове, наращивании сил британского и китайского флотов, базировавшихся на Вэйхайвэй и Циндао. Источниками информации для него служили работавшие в Порт-Артуре, Дальнем, Циндао и Вэйхайвэй японские и китайские граждане102.

Эта же линия в деятельности чифуской резидентуры сохранилась и после замены Танака в июле 1898 г. капитаном Ота Ясома, который использовал для агентурного проникновения на ВМБ японских торговцев в Чифу, имевших возможность в рамках своей коммерческой деятельности выезжать на Ляодунский полуостров. Итогом активных действий Ота по агентурному проникновению в крепость стал провал предпринимателя Фукухара Тадасукэ, арестованного 30 августа 1898 г. русскими властями во время черчения кроков города с нанесением батарей и расположения орудий фортов Порт-Артура. Впрочем, этот арест никак не отразился на судьбе обоих японцев: после судебного разбирательства Фукухара вернулся к своему коммерческому предприятию в Чифу, а Ота продолжил руководить резидентурой до июня 1900 г., когда созданный им разведывательный аппарат вновь возглавил капитан Танака Синсукэ103.

Характеризуя деятельность японской разведки в России и Маньчжурии на рубеже XIX–XX вв., Военно-историческая комиссия Главного штаба по описанию Русско-японской войны дала ей в 1910 г. следующую оценку:

«Что же касается нашего противника, то служба шпионов, дело разведки и знакомство с соседними странами, или будущими врагами, или намеченными для будущей борьбы театрами, были поставлены у него широко и организованы отлично […].

Еще в 1898 г., в период наших переговоров с Китаем об аренде Порт-Артура, Главный штаб японской армии был занят выяснением целого ряда вопросов, имевших самое существенное значение в случае борьбы между нами и Японией. Он интересовался знать, могут ли войска Приамурского военного округа получить подкрепления из внутренних областей империи и из Западной Сибири, в каком именно размере и в какие сроки могут подойти эти подкрепления, на какие местные продовольственные и боевые запасы могут рассчитывать войска этого округа, можно ли устроить подвоз таких же запасов по внутренним сибирским путям из Западной Сибири и других областей России, какова вероятная провозоспособность будущего Сибирско-Маньчжурского рельсового пути, каков успех работ по сооружению дороги и предполагаемый срок их окончания.

Ответ на только что перечисленные вопросы был дан возвращавшимся в конце 1897 г. из Франции через Сибирь Генерального штаба майором Куросава [Гэндзабуро]. В связи с его работой, весной 1898 г. в Восточную Сибирь через Пекин, Ургу и Кяхту были направлены еще два других офицера японского Генерального штаба [капитаны Дзикэмура Вакай и Инамура Синроку], которым было поручено проехать из Забайкальской области вдоль строившейся в те дни Китайской Восточной железной дороги. Офицеры эти не были, однако, пропущены нами в Маньчжурию и должны были вернуться обратно. Через четыре месяца по окончательном занятии Порт-Артура здесь уже был обнаружен и захвачен один из офицеров японского Генерального штаба (речь идет об агенте резидентуры в Чифу Фукухаре Тадасукэ. – Авт.), наблюдавший за нашими работами и изучавший подробности нового порядка вещей, оказавшегося в прежней китайской крепости. Но зато все остальные разведки японцев шли, по-видимому, без всяких помех. В 1898 г. всю Сибирь проехал майор Фукушима, будущий начальник штаба армии Куроки (в действительности путешествовал в 1892–1893 гг.; начальником штаба 1-й армии был генерал-майор Фудзии Сигэта. – Авт.), в 1899 г. в Приамурском крае побывал генерал Каваками (в действительности в 1897 г. – Авт.), в 1902 г. по Сибирскому железнодорожному пути и по Китайской Восточной железной дороге проехали из Европы в Японию японский принц Комацу и гр[аф] Мацуката с их свитою. Все эти лица уже непосредственными наблюдениями сводили в одно целое и подтверждали или закрепляли те сведения, которые периодически получались в Токио от многочисленных тайных агентов Японии, постоянно пребывавших во Владивостоке, Хабаровске, Порт-Артуре, Иркутске и в других пунктах нашей восточной окраины. „Заслуживает особого внимания, – сообщает [делопроизводитель генерал-квартирмейстерской части Главного штаба] подполковник [М.А.] Адабаш, – организованная японским Главным штабом густая сеть шпионов в Восточной Сибири, Маньчжурии и Квантуне; зарегистрировано японцев в Порт-Артуре шестьсот тридцать, в Дальнем четыреста, в действительности их болыпе“»104.

Необходимо, однако, отметить, что поступавшая в Генеральный штаб по различным каналам разведывательная информация о войсках Приамурского военного округа и Квантунского укрепленного района, хотя и была достаточно полной и отражала динамику изменения их состава, тем не менее по ряду показателей незначительно отличалась от реальных цифр.

Таблица 1

Оценка органами военной разведки Японии русской группировки войск на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Маньчжурии в 1897–1902 гг. (в скобках – реальное положение)105

Характеризуя деятельность японской военной разведки в Корее, необходимо отметить, что российская проблематика первоначально не входила в круг приоритетных задач разведорганов армии в этой стране, так как Японию интересовали внутрикорейская ситуация и действия цинского правительства по экономическому и политическому закреплению на полуострове.

Первая резидентура Генштаба в Корее появилась весной 1878 г. после прибытия в Сеул младшего лейтенанта Кайдзу Мисао, который с позиций дипломатического представительства занимался агентурной и топографической разведкой. Эту деятельность после его отъезда продолжили резиденты в Сеуле лейтенанты Хоримото Рэндзо (1880–1882) и Исобаяси Синдзо (1882–1885). После того как в результате подавления бунта сеульского гарнизона 22 июля 1882 г., в ходе которого погиб Хоримото, и подписания в августе того же года Инчхонского договора Япония получила право на ввод своей армии в Корею, в 1882–1883 гг. японский разведаппарат в этой стране был расширен: вместе с Исобаяси по линии ГШ в Пусан и Вонсан для ведения топографической разведки были направлены лейтенанты Ватанабэ Нобуру и Кайдзу Мисао106.

После победы в японо-китайской войне разведывательные органы Генерального штаба переключились на планомерное изучение полуострова как потенциального театра военных действий против России. С этой целью 12 октября 1895 г., то есть уже через неделю после прояпонского дворцового переворота в Сеуле, военное министерство направило в Корею разведывательную группу капитана Кикути Ватаро «для проведения совершенно секретных топографических съемок». Активное участие в ее подготовке принимали министерство иностранных дел и Бюро торговли Японии, обеспечившие разведчиков паспортами коммивояжеров107.

Однако, несмотря на эскалацию в конце XIX в. русско-японского соперничества за Корею, позиции военной разведки Японии в этой стране вплоть до 1901 г. оставались достаточно слабыми, поскольку агентурной разведкой занимался только военный атташе в Сеуле. На помощь ему из Японии периодически направлялись разведчики с паспортами на вымышленные имена и соответствующими легендами для решения узкого круга задач по изучению военно-политической обстановки и проведению топографических съемок на полуострове. Так, в марте, апреле и августе 1899 г. в Корее под видом знакомившихся с местной системой образования преподавателей высшей школы побывали капитаны Ёда Сёкэй, Дзебодэра Торо, Хирао Оссаку и Фукухара Сэйтаро, причем первые двое приехали под своими настоящими фамилиями, а в паспортах Хирао и Фукухара имена были заменены на Каи и Тэцуро108.

Таким образом, благодаря организации разведаппарата в России и приграничных с ней странах, опиравшегося на агентуру среди японских мигрантов, к концу XIX в. имперский Генштаб располагал достаточно полными сведениями о военном потенциале нашего государства. Следует оговориться, что немалую роль в этом сыграл сам Главный штаб русской армии, с 1836 до 1915 г. ежемесячно издававший и отпускавший в розничную продажу карманный справочник «Краткое расписание сухопутных войск» с подробными сведениями о дислокации, организационно-штатной структуре и командном составе царской армии109. Кроме того, органы русской контрразведки только проходили этап становления и начали оказывать противодействие японским разведчикам с 1896 г. путем негласного наблюдения за следующими транзитом через нашу страну офицерами имперторской армии и запрета на пребывание граждан Японии на крепостных объектах Владивостока и Порт-Артура.

На основе всей стекавшейся в Токио информации с 1891 г. 2-е бюро ГШ издавало сборник «Зарубежное военное обозрение», посвященный состоянию иностранных армий, военно-географическому описанию ряда государств, включая Россию, а с апреля 1897 г. выпускало совершенно секретный «Справочник Вооруженных сил мира», в котором систематически помещало и обновляло материалы об организационноштатной структуре, мобилизационных возможностях и дислокации царских войск на территории Российской империи и подконтрольных ей районов Китая до батальона включительно. Издание этого справочника не прекращалось вплоть до конца Второй мировой войны110. Также отметим, что, несмотря на наличие алармистских настроений в высшем руководстве империи, особенно усилившихся после отторжения от империи Ляодунского полуострова, размещения там русских баз и начала строительства Китайско-Восточной железной дороги в 1895–1898 гг., военное министерство и Генштаб не считали проводимые Россией мероприятия на Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Китае прямой угрозой для интересов Японии, поэтому вплоть до августа 1902 г. детальные планы войны с Петербургом не разрабатывались, а все наработки носили оборонительный характер111.

§ 2. На поле брани: «боги шпионажа» против «асов сыска» (1900–1905)

Обострившаяся на рубеже XIX–XX вв. борьба великих держав за передел сфер влияния в Китае и Корее спровоцировала постепенное ухудшение российско-японских отношений. Особое раздражение у Токио вызывали организованное Петербургом Трехстороннее вмешательство в условия Симоносэкского договора в 1895 г., развертывание базы в Порт-Артуре в 1898 г., фактическая оккупация Россией Маньчжурии в результате восстания ихэтуаней в 1900 г. и ее усиленное экономическое проникновение в Корею. С учетом возможности перерастания дипломатических противоречий с Россией в открытое вооруженное столкновение, в 1900–1902 гг. японский Генштаб значительно укрепил зарубежный разведаппарат на Дальнем Востоке, в Корее и Северо-Восточном Китае. К такому решению военно-политическое руководство Японии подтолкнул анализ деятельности органов военной разведки по освещению действий русской армии при подавлении ею Боксерского восстания в 1900 г.

С одной стороны, разведывательная служба продемонстрировала высокий уровень мобилизационной готовности, поскольку в период активной фазы борьбы с повстанцами (июнь – сентябрь 1900 г.) ежедневно передавала в Генеральный штаб подробные сводки о перебросках, дислокации, боевом расписании и оперативных планах русских войск, получаемые от резидентур во Владивостоке, Чифу, Санкт-Петербурге и Сеуле. Разведорганы действовали эффективно.

Так, донесения владивостокской резидентуры свидетельствовали о появлении у капитана Матида Кэйу хорошо информированной агентуры в Благовещенске, Хабаровске и Владивостоке, которая не только отслеживала переброску и применение русских войск в Маньчжурии, но также имела доступ к совершенно секретной документации: на ее основе 24 августа 1900 г. Матида проинформировал военного атташе Мурата о формировании в Томске, Иркутске, Хабаровске, Чите и Владивостоке четырех армейских корпусов, девяти пехотных бригад, развертывании и переброске из европейской части России в Николаевск-на-Амуре четырех полков крепостной артиллерии112.

В свою очередь, военный атташе докладывал из Петербурга в Генштаб совершенно секретные сведения о мобилизации войск Казанского, Сибирского, Приамурского, Туркестанского военных округов, численности, нумерации и маршрутах следования перебрасываемых в Маньчжурию русских частей, формировании новых соединений и объединений, дополняя, таким образом, информацию из Владивостока113. Работа обоих резидентов была признана успешной. Капитан Матида в октябре 1900 г. получил звание майора и был направлен на стажировку в Санкт-Петербург, а Мурата через два года стал первым в японской истории военным атташе и резидентом в звании генерала114.

С другой стороны, ихэтуаньские события выявили очевидные недостатки в разведывательной организации Генерального штаба в России, Китае и Корее. Как обнаружилось, у японской военной разведки совершенно отсутствовали надежные агентурные позиции в Маньчжурии. Отправленный из Благовещенска в Харбин в августе 1900 г. для организации нелегальной резидентуры Исимицу Макиё не выполнил задание и в конце года вернулся во Владивосток, где встретился с новым резидентом капитаном Муто Нобуёси и его предшественником майором Матида Кэйу. Все трое пришли к выводу о том, что после оккупации Россией Маньчжурии ведение здесь агентурной разведки силами отдельных сотрудников не давало ожидаемых результатов, поэтому возникла потребность создать в Маньчжурии и Приамурском крае разветвленную агентурную сеть с центром в Харбине, которая бы подчинялась владивостокскому разведоргану115. Возглавить ее предстояло Исимицу, для чего ему следовало организовать надежное прикрытие под видом торговой фирмы в Харбине с филиалами во всех крупных городах региона, поставив во главе разведгрупп непригодных для воинской службы, но знакомых с разведывательной и коммерческой деятельностью японцев, которые во избежание подозрений русских властей занимались бы активной торговлей116.

Подготовительная работа по организации харбинской резидентуры завершилась летом 1901 г. с открытием фотоателье «Кикути». Прибывший во Владивосток в октябре того же года с инспекционной проверкой начальник 1-го управления Генштаба генерал-майор Идзити Косукэ одобрил действия Исимицу и поставил перед ним задачу по сбору достоверной информации «о замыслах и действиях России в северной части Маньчжурии»117.

В июле 1902 г. Исимицу подготовил план дальнейшего расширения своего аппарата в Маньчжурии. Главная резидентура должна была остаться в Харбине под прикрытием фотоателье. Ответственным за восточный сектор предполагалось назначить Тоти Кэйго, который бы руководил информаторами и связниками, а также обеспечивал связь с Владивостоком и Харбином через фотомагазины в Имяньпо и на станции Пограничной. В западном секторе планировалось развернуть агентурную группу под крышей бакалейной лавки в Маньчжоули. Южный сектор должны были освещать резидентуры в Порт-Артуре под видом фирменного магазина пивной компании «Эбису» во главе с Акияма Ундзиро и в Дальнем под прикрытием фотоателье Танаки Косабуро, которому предстояло выполнить фотосъемку всей южной зоны. Кроме них в Южной Маньчжурии должны были действовать Абэ Норикё и его помощник Ниси Минэцугу под видом содержателей бакалейных лавок в Чанчуне и Ляоя-не. Используя прежние связи в Благовещенске, Исимицу намеревался создать там резидентуру во главе с Накано Тэммоном под прикрытием должности управляющего фотомагазина Като Синтаро. На реализацию этого плана Исимицу потратил год, однако ему не удалось организовать в намеченных пунктах коммерческие предприятия для своих разведгрупп, за исключением создания двух резидентур под прикрытием фотоателье в Харбине и Дальнем118.

В связи с этим Генеральный штаб был вынужден задействовать для разведки Маньчжурского и Приморского театров дополнительные ресурсы, направляя туда в краткосрочные командировки офицеров разведки и возвращавшихся через Россию военных стажеров. Данное обстоятельство отрицательно сказывалось на качестве получаемой таким образом информации, так как многие офицеры не владели русским языком, не могли использовать местную агентуру и в силу своего официального статуса неизменно попадали под плотное наблюдение российских спецорганов.

Так, в марте – июле 1901 г. на Дальнем Востоке, в Северной Маньчжурии и Забайкалье под видом коммерсанта работал майор Игата Токудзо. В соответствии с приказом заместителя начальника ГШ, он составлял топографические карты Владивостока и его окрестностей, бухт Египет, Тайвань, оценивал состояние дорожной сети в бухте Америка в направлении Никольск-Уссурийского и собирал информацию о ходе строительства железнодорожных линий Никольск-Уссурийский – Харбин и Сретенск – Иркутск. Поскольку Игата не владел русским языком, а являлся специалистом по Китаю, в помощь к нему МИД прикрепил переводчика владивостокского коммерческого агентства Аихара Ситиро119.

Спустя год – в марте 1902 г., в трехмесячной командировке в Маньчжурии, Забайкалье и на Дальнем Востоке с документами на имя студента-стажера токийской коммерческой школы «Исидзака Путому» побывал капитан Исидзака Дзэндзиро. Собранная им информация содержала сведения о пропускной способности КВЖД, численном составе, дислокации русских войск в Маньчжурии и социально-политической ситуации в регионе120.

Параллельно с Исидзака в июне 1902 г. по заданию Генштаба в Маньчжурии и Сибири находились возвращавшиеся из Европы военные стажеры майоры Такэути Тору, Яманаси Хандзо и Оно Минобу. На основе собранных ими сведений Генштаб подготовил доклад о пропускной способности Транссибирской и Китайско-Восточной железных дорог, дислокации артиллерийских складов в Забайкалье, запасах продовольствия и госпитальных ресурсах Приамурского военного округа, боеготовности Сибирского резервного батальона, Забайкальского и Уссурийского казачьих войск, производственных мощностях и емкости артиллерийских складов и мастерских в Маньчжурии и Сибири, продовольственных ресурсах и транспортной сети Северной Маньчжурии121.

Аналогичной работой японская военная разведка занималась в Корее: весной – летом 1902 г. ситуацию на юге полуострова в районе Масан – Мирян и в приграничном с Россией районе Тумэн – Ялу изучали офицеры китайского отделения Генерального штаба капитаны Такаянаги Ясутаро и Хино Цуёси122.

Деятельность японской военной разведки во время Боксерского восстания также выявила необходимость организации дополнительного разведывательного пункта в европейской части России, поскольку в июле 1900 г. военный атташе Мурата не смог командировать кого-либо из своих подчиненных в Одессу для уточнения информации о перебросках русских войск на Маньчжурский плацдарм в силу того, что единственный находившийся на тот момент в его подчинении офицер – капитан Танака Гиити – стажировался в Новочеркасском пехотном полку, тогда как посланник Комура Дзютаро все же отправил в Одессу некоего японца123. Поэтому в феврале 1902 г. Генштаб командировал из Владивостока в Одессу под видом изучавшего русский язык коммивояжера «Муто Хитаку» капитана Муто Нобуёси124 с задачей «вести тщательную разведку и регулярно информировать о перебросках войск, военных материалов, ресурсов с побережья Черного моря на Дальний Восток, пропускной способности [коммуникаций], военной обстановке в данном районе [Черного моря] и в Центральной Азии, а также об отношениях России с Турцией и странами Балканского полуострова»125.

Однако главным следствием ихэтуаньских событий стало существенное укрепление разведывательной сети Генерального штаба в Корее и Китае, тесно соприкасавшейся с расположенными там российскими военными объектами: в 1901–1902 гг. в корейском Масане, где Россия с марта 1900 г. начала создавать пункт базирования флота, и китайском Инкоу были развернуты две легальные резидентуры во главе с капитанами Эги Акио и Нимпэ Сэндзюн, а в уже действовавшие организации в Китае отправились два офицера со специальными задачами по ведению агентурной разведки в Маньчжурии – майор Кадзикава Дзютаро в аппарат военного атташе в Пекине и майор Татибана Коитиро в Баодине в аппарат военного советника при наместнике провинции Чжили Юань Шикае126.

В связи с фактической оккупацией Россией Маньчжурии в результате подавления восстания ихэтуаней и ее усиленным экономическим проникновением в Корею, начальник Генерального штаба маршал Ояма Ивао реорганизовал 14 февраля 1902 г. аппарат 1-го управления в три отделения для концентрации усилий по сбору и анализу информации о нашей стране:

отделение «Ко» – изучало дислокацию всей русской армии, наличие в Приамурском военном округе и Маньчжурии тяжелой артиллерии, запасов продовольствия и боеприпасов, организацию русской армии в Сибири, готовило карты с дислокацией войск в Приамурском, Сибирском военных округах, Маньчжурии, схемы транспортных коммуникаций в Маньчжурии и Южно-Уссурийском крае, чертежи крепостей Владивостока и Порт-Артура;

отделение «Оцу» – изучало пропускную способность Транссиба и КВЖД, судоходных путей по рекам Амур, Сунгари и Уссури, состояние пароходного флота России, портов и гаваней Уссурийского края и Ляодунского полуострова, русского вооружения, деятельность органов военного управления и оперативное искусство, биографии старших офицеров русской армии, офицерские резервы в Сибири, вело учет переводчиков русского языка, собирало информацию об армиях Швеции, Норвегии, Дании, Бельгии, Швейцарии, стран Балканского полуострова, готовило схемы железнодорожного и водного сообщения в Восточной Сибири и Маньчжурии, карты Уссурийского края и Маньчжурии;

отделение «Хэй» – изучало органы власти, состояние природных ресурсов, транспортного сообщения, связи, финансов и армии Кореи, ее отношений с великими державами, организацию русского управления портом Масаи, деятельность организаций Германии и Франции на Дальнем Востоке, состояние армий Германии, Франции и Австро-Венгрии, действия русских войск во время Боксерского восстания (в том числе мобилизацию войск в Сибири, численность и темпы переброски русской армии наземным и морским путями из европейской части на Дальний Восток, ход боевых действий, запасы продовольствия и материальных ресурсов в Северном Китае и Маньчжурии)127.

Кроме того, для комплексного анализа собранных сведений приказом начальника Генштаба от 18 декабря 1902 г. был образован Комитет по сбору и оценке разведывательной информации во главе с генерал-майором Фукусима Ясумаса и его заместителем полковником Мацукава Тоситанэ, который обрабатывал большой объем данных от военных атташе и резидентов в Корее, Китае, России и Западной Европе и направлял разведсводки руководству Генштаба128. Анализ документов комитета свидетельствует, что к началу 1903 г. японская информация о русской армии отличалась высокой степенью достоверности: на 1 февраля военная разведка установила дислокацию всех 29 армейских, 2 кавалерийских корпусов, 52 стрелковых, пехотных, 24 кавалерийских дивизий, 154 стрелковых, пехотных, 64 артиллерийских бригад, не выявив только 1 кавалерийскую бригаду129.

Реорганизация и расширение деятельности японской военной разведки происходили на фоне усиливавшейся борьбы двух империй за Китай и Корею. Стремясь нейтрализовать обозначившийся перевес России, вслед за подписанием российско-китайского соглашения от 8 апреля 1902 г. о трехэтапном выводе русских войск из Маньчжурии в течение полутора лет, в августе того же года Токио предложил Петербургу признать за ним только «железнодорожные интересы» в Маньчжурии, потребовав для себя полной «свободы действий» в Корее, с отказом России от какого бы то ни было вмешательства в корейские дела без аналогичного отказа Японии относительно Маньчжурии. Однако действия Токио возымели обратный эффект: в январе 1903 г. царское правительство приостановило вывод русских войск из Маньчжурии ввиду «чрезмерной притязательности» августовского предложения Японии. Спустя три месяца русский поверенный в делах в Пекине Г.А. Плансон вынудил цинское правительство пересмотреть условия соглашения от 8 апреля 1902 г. о выводе войск, однако через неделю китайские власти под давлением Японии, Великобритании и США потребовали завершения эвакуации русской армии в утвержденные сроки130.

Российско-китайские переговоры совпали по времени с поступившими в Токио сведениями о военном проникновении России в Корею и приостановке ею вывода войск из Маньчжурии. По линии военной разведки, в частности, 11 апреля 1903 г. резидент в Баодине майор Татибана Коитиро проинформировал Генштаб о том, что Петербург не только не начал второй этап эвакуации армии, но даже увеличил численность ряда своих гарнизонов в Маньчжурии. 4 мая военный атташе в Корее майор Нодзу Сигэтакэ сообщил в Токио со ссылкой на резидента в Ыйджу капитана Хино Цуёси, назначенного туда еще в январе, о приобретении Россией корейского поселка Ионгампо в устье реки Ялу для организации там военного интендантства, начала работ по вырубке леса в горах юго-восточнее Ыйджу и создания заслона возможному противодействию Японии. 21 мая Хино срочно выехал туда для проверки информации о появлении нескольких сотен русских солдат. 30 мая он доложил о наличии в Ионгампо 80 русских, 20 корейских и 200 китайских строителей, вооруженных 300 винтовками, которые уже возвели несколько административных и производственных зданий131.

Это вызвало сильное раздражение у японского кабинета. 12 августа 1903 г. в Санкт-Петербурге по инициативе Японии начались двусторонние переговоры по маньчжурской и корейской проблемам. Царское правительство исключало Маньчжурию из сферы влияния Японии и предлагало заключить соглашение только по Корее, предусматривавшее совместное управление страной.

В ходе продолжившихся в Токио переговоров стороны не смогли достичь компромисса по вопросу присутствия русских войск в Маньчжурии и разделения сфер влияния в Корее, поэтому 12 декабря 1903 г. Россия устами посланника Р.Р. Розена заявила о нежелании идти на уступки относительно своего привилегированного положения в Маньчжурии и Корее132.

Получив в апреле 1903 г. от МИД и своих резидентов в России и Китае подполковника Акаси Мотодзиро, майора Татибана Коитиро и капитана Кавасаки Рёдзабуро сведения о приостановке вывода русских войск из Северной Маньчжурии, Генеральный штаб начал проработку планов противодействия российской экспансии. В представленных 12 мая начальником Генерального штаба Ояма императору, премьер-министру, военному министру и начальнику МГШ «Соображениях о приведении в боевую готовность императорских войск» обосновывалась необходимость незамедлительной мобилизации японской армии в ответ на попытки России путем угрозы применения силы заставить признать ее интересы в Маньчжурии и в перспективе распространить влияние на Корею. Поскольку Россия в июне – июле всячески избегала переговоров с Японией по спорным вопросам, 17 июля заместитель начальника Генерального штаба отдал приказ личному составу еще не развернутой Императорской верховной ставки в двухмесячный срок подготовить планы отправки японских войск в Корею133.

В этой связи армейское командование интересовали в первую очередь сведения о состоянии транспортной сети и мобилизационных возможностях Российской империи, дислокации, численности, вооружении и боеготовности ее войск в Сибири, Забайкалье, Маньчжурии и на Дальнем Востоке, в то время как Морской генштаб собирал информацию о Тихоокеанской эскадре, ее пунктах базирования и военно-морских базах во Владивостоке, Китае и Корее. Директивы с перечнем приоритетных задач были своевременно разосланы во все резидентуры военной разведки, работавшие по российской тематике: 16 мая резидент в Одессе капитан Муто Нобуёси получил приказ отложить свое возвращение домой и отслеживать мобилизационные мероприятия русских войск в Причерноморском регионе; 8 и 16 июля директивы о вскрытии русских воинских перевозок из Сибири и Подмосковья на Дальний Восток получил военный атташе в Петербурге подполковник Акаси Мотодзиро; аналогичные инструкции 8 июля были переданы владивостокскому резиденту майору Исидзака Дзэндзиро; 20 июля распоряжение об изучении перебросок русских резервов на юг Маньчжурии получил резидент в Инкоу капитан Кавасаки Рёдзабуро134.

Несмотря на переход японской армии и флота к завершающей стадии приготовлений, зарубежный разведаппарат Генштаба в России, Маньчжурии, Китае и Корее, ориентированный на сбор информации о русских вооруженных силах, на пике своей активности насчитывал не более 15 кадровых сотрудников, а с учетом временно командированных на основные операционные направления офицеров разведки – не более 20–25 человек. Кроме того, существование в структуре Генштаба двух равноценных оперативно-разведывательных управлений порождало неизбежную конкуренцию между ними за монополию на ведение разведки против России: накануне войны начальник 1-го управления полковник Мацукава Тоситанэ поставил вопрос о переподчинении ему всех резидентур 2-го управления в Маньчжурии и Корее, так как данный орган по своему штатному предназначению не занимался русской тематикой135.

Тем не менее благодаря проведенной в 1901–1903 гг. работе по укреплению континентальной сети Верховное командование к началу войны располагало исчерпывающей информацией о русских войсках на Дальнем Востоке и в Южной Маньчжурии, поступавшей от 12 легальных резидентур и 3 дипмиссий. Основу их агентурного аппарата составляли работавшие на русских военных объектах или проживавшие рядом с ними японские колонисты.

В Корее японский Генштаб имел 4 резидентуры в центральном и северном районах страны – в Сеуле, Ыйджу, Анджу и Кёнсоне, причем последние три были образованы в 1903 г. Их главной задачей было получение информации о русской активности на полуострове и разведка будущих мест высадки войск: резидент в Кёнсоне капитан Сакураи Кугадзи, например, был откомандирован в Корею «для сбора сведений о деятельности здесь русских граждан и состоянии русских войск в Южно-Уссурийском крае»136. Примечательно, что Главный штаб русской армии своевременно вскрыл усилившуюся во второй половине 1903 г. активность японской военной разведки в приграничных корейских районах. По его данным, разведгруппы японцев из 2–4 офицеров, 2–3 переводчиков, 18–20 унтер-офицеров и рядовых занимались топографической съемкой местности, сбором военно-статистических сведений о северо-восточных районах страны до реки Ялу включительно, а также описанием портов на южном побережье полуострова137.

Большое значение при подготовке вторжения на материк японское командование придавало организации разведывательной деятельности против России с позиций Китая. С этой целью в конце ноября 1903 г. в Тяньцзинь выехал начальник китайского отделения Генерального штаба полковник Аоки Нобудзуми, имевший большой опыт оперативной работы в Китае. Ему предстояло наладить совместный с китайцами сбор информации, организовать диверсии на русских коммуникациях и подстрекать отряды маньчжурских хунхузов138 к нападению на царские гарнизоны. Реализуя эти задачи, Аоки заручился поддержкой генерал-губернатора провинции Чжи-ли Юань Шикая, который надеялся с японской помощью ослабить русское влияние в Маньчжурии и в будущем захватить власть в Китае. Юань Шикай, в частности, заявил Аоки: «Я уже послал из Порт-Артура в Маньчжурию десять разведчиков. Все их отчеты будут незамедлительно передаваться японской стороне»139.

К началу Русско-японской войны Аоки координировал деятельность нескольких резидентур Генштаба в Южной Маньчжурии и Северном Китае.

Действовавшая под крышей японского консульства легальная резидентура в Чифу продолжала целенаправленно изучать русскую группировку на Квантунском полуострове и ВМБ Порт-Артур. В мае 1902 г. ее возглавил помощник Аоки капитан Морита Тосито, опиравшийся на немногочисленную, но хорошо подготовленную агентуру. Так, в сентябре 1903 г. Морита и завербованный им слушатель коммерческих курсов шанхайского отделения общества «Тоадо бунсёин» Окано Масудзиро провели разведку баз Порт-Артур, Дальний и русских гарнизонов в Южной Маньчжурии, для чего Окано, в прошлом унтер-офицер крепостной артиллерии Токийского залива и Юрё, нелегально проник в Порт-Артур и составил описание крепости140.

Конспиративной квартирой ему служило жилище другого агента резидентуры главы японской колонии Порт-Артура Каваками Кэндзо, который после отъезда в 1898 г. из Владивостока утратил связь с военной разведкой и смог восстановить ее только в 1900 г. в ходе кратковременной поездки Морита в Маньчжурию. В мае 1902 г., с назначением Морита в Чифу, Каваками окончательно перешел в его подчинение и, используя обширные связи среди колонистов, передавал ценные сведения о положении дел в регионе.

Еще одним агентом резидентуры был японский предприниматель Хосоно Сёхэй, живший в Китае с 1900 г. В апреле 1903 г. он по заданию Морита выехал в Маньчжурию, где в качестве переводчика китайского языка присоединился к майору Хагино Суэкити для совместной разведки Порт-Артура и маньчжурской группировки русской армии. В течение месяца Хагино и Хосоно с разрешения русских властей посетили Порт-Артур, Дагушань, Фынхуанчэн, Ляоян, Цзиньчжо141, после чего в мае Хосоно выехал на доразведку бассейна реки Ялу. Кроме того, в ноябре 1903 г. Морита завербовал свободно владевшего английским языком секретаря японского консульства в Чифу Таё Рокуро-дзаэмон142.

Вторая резидентура Генштаба действовала в Инкоу. С января 1903 г. ей руководил капитан Кавасаки Рёдзабуро, который осел в порту под видом изучавшего русский язык отставного японского офицера. Резидентура собирала информацию о дислокации, нумерации, численности и вооружении русской армии в Южной Маньчжурии и на Квантунском полуострове143.

В этой работе Кавасаки опирался на четырех бывших унтер-офицеров японской армии, переселившихся в Китай. В апреле 1903 г. им был завербован свободно владевший китайским языком житель Ляояня Такабэ Осукэ, который с помощью девяти китайских агентов вел наблюдение за дислоцированными в Ляояне русскими войсками. Аналогичную работу по заданию Кавасаки проводили жители Мукдена Иримадзири Саносукэ и Накано Исиити. С декабря 1903 г. оба агента, свободно владевшие китайским и русским языками, собирали сведения о царской армии в районе Дунбянь. Поскольку четвертый агент – Накано Киндзо имел слабые познания в английском и русском языках, Кавасаки использовал его в совместных поездках по разведке района Дашицяо144. Отдельные задания резидента также выполнял врач из Харбина Кодзима Есиносукэ, ранее занимавшийся частной медицинской практикой в Имане (Дальнереченске)145.

В процессе разведывательной деятельности Кавасаки активно использовал легальные возможности своего официального прикрытия стажера русского языка. В августе 1903 г. он обратился к градоначальнику Инкоу с просьбой разрешить ему посещение Порт-Артура для осмотра казарм и двух полков. Не встретив возражений царского наместника на Дальнем Востоке Е.И. Алексеева, Кавасаки в сентябре побывал в крепости и осмотрел казармы и лагеря 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады146.

На помощь инкоуской резидентуре за несколько недель до начала войны Генштаб направил на материк еще двух офицеров военной разведки – майора Эги Акио и капитана Дои Итиносин, которые, выдавая себя за странствующих буддийских монахов или китайских торговцев, должны были собирать информацию о русских войсках и фортификационных сооружениях в Ляояне. На этапе легализации разведчиков прикрывала японская торговая сеть в Маньчжурии «Тохиёко» во главе с ее директором Мацукура Ёсииэ147.

Кроме них доразведку русских гарнизонов в Маньчжурии с весны 1903 г. проводили выезжавшие в краткосрочные командировки на материк под легендами путешественников офицеры Генерального штаба Японии, которых, как правило, сопровождали переводчик и китайская вооруженная охрана. Так, вместе с уже упомянутым майором Хагино Суэкити в мае в Инкоу, Мукдене, Ляояне, Фынхуанчэне, Хайчэне и Цзилине побывал капитан Хамаомотэ Матасукэ, занимавшийся визуальной разведкой русских военных объектов и военно-топографическим описанием будущего ТВД, а в августе – сентябре Вонсан, Владивосток, Харбин, Мукден, Инкоу, Дашицяо, Ляоян и Порт-Артур осмотрел майор Уэмура Ютаро148.

Последними по времени «путешественниками» стали генерал-майор Акияма Ёсифуру и майор Оба Дзиро, приглашенные осенью 1903 г. командующим Приамурским военным округом Д.И. Субботичем на маневры 1-го Сибирского армейского корпуса в качестве ответного жеста царского правительства на визит военного министра А.Н. Куропаткина в Японию летом того же года, в ходе которого он ознакомился с постановкой военного дела в японской армии. Акияма и Оба с 11 по 17 сентября наблюдали за учениями 1-го корпуса в районе Никольск-Уссурийского, затем посетили Хабаровск и Порт-Артур, где встретились с его командиром генерал-майором Н.П. Линевичем и адмиралом Е.И. Алексеевым. По прибытии в Токио 3 октября Акияма и Оба составили подробный отчет о ходе маневров и тактике русских войск149.

Большой объем информации о России Генштаб получал от резидентуры в Петербурге, которой с августа 1902 г. руководил военный атташе подполковник Акаси Мотодзиро. На связь к нему от предшественника генерал-майора Мурата Ацуси перешел ценный агент, штаб-офицер по особым поручениям при Главном интенданте русской армии ротмистр Н.П. Ивков. За вознаграждение Ивков передавал информацию о сроках отправки на Дальний Восток 300-тысячной армии с конским составом и провиантом, пропускной способности Транссиба, расчетном количестве требуемого войскам продовольствия на 8—12 месяцев, другие секретные сведения. Согласно отчетам Акаси, в декабре 1903 – январе 1904 г. он выплатил Ивкову за полученную информацию свыше 2000 руб. и рассчитывал пользоваться его услугами дальше150.

Владивостокская резидентура во главе с майором Исидзака Дзэндзиро в 1903–1904 гг. вела планомерную разведку русских войск в Приамурском крае, вскрывала военные переброски в Маньчжурию, Корею, Приморье и Забайкалье, изучала транспортную сеть региона как через агентуру, так и в ходе личных поездок резидента. В этой работе Исидзака опирался на харбинскую резидентуру и помощь коммерческого агентства во Владивостоке151.

За резидентом, в частности, был закреплен секретарь агентства Судзуки Ёносукэ, ранее сотрудничавший с военной разведкой в период несения службы в японском вице-консульстве в Корсакове. Под руководством Судзуки действовала группа японских агентов, которые собирали информацию о фортификационных сооружениях владивостокской крепости и дислокации крепостной артиллерии. Так же как и резидент в Чифу капитан Ота Ясома, Судзуки поспешил с подбором агентов, что привело к задержанию 18 мая 1903 г. владивостокской крепостной жандармерией японцев Окано Сёдзиро, Танака Синсаку и Усиронэ Мацутаро во время составления ими чертежа Токаревской батареи. Однако задержанные не признали факта ведения разведки, а обнаруженный чертеж выдали за рисунок владельца их столярной мастерской Хара-гути Кинтаро, который, в свою очередь, заявил, что «таковой […] был сделан им и представляет чертеж полок, которые ему хотели заказать в типографии Уссурийской железной дороги, и случайно остался в кармане его шубы, данной им Усиронэ в день его задержания». Более чем исчерпывающие объяснения Харагути были приняты во внимание Иркутской судебной палатой, и 30 августа арестованные японцы вышли на свободу152.

Составной частью владивостокской резидентуры являлась разведывательная сеть Исимицу Макиё, который, успешно используя свое коммерческое прикрытие, за полтора года провел фотосъемку всех важнейших объектов КВЖД Для пересылки полученной информации харбинская резидентура регулярно использовала методику микрофотографирования: снимки уменьшались до минимальных размеров, заделывались во внутреннюю часть ручной клади и под видом почты фотоателье отправлялись во Владивосток. Подобный способ отправки корреспонденции не вызывал подозрений у русских властей, так как им было известно, что все расходные материалы – фотобумагу, проявители, закрепители и прочее – фирма «Кикути» могла закупить через Владивосток только в Японии. К тому же, несмотря на провал плана Исимицу по развертыванию в Маньчжурии сети резидентур под крышей торговых организаций, он регулярно получал информацию от агентуры в Маньчжоули, Благовещенске, Ляояне, Чанчуне, Дальнем, Порт-Артуре и Мукдене153.

Не полагаясь только на собственные возможности, японская военная разведка накануне войны заключила первый в своей истории разведывательный альянс с Великобританией, который заложил фундамент в почти полувековую практику сотрудничества специальных органов Японии и союзных держав – Германии, Польши, Эстонии, Латвии, Финляндии, Венгрии в обмене разведывательными материалами о России. Основой альянса стал подписанный 30 января 1902 г. между Лондоном и Токио договор о взаимопомощи.

В первой статье соглашения стороны признавали друг за другом право на вмешательство во внутренние дела Китая и Кореи ради защиты своих интересов, «если им будут угрожать либо агрессивные действия какой-либо другой державы, либо беспорядки, возникшие в Китае или Корее». Вторая статья обязывала каждую из сторон соблюдать строгий нейтралитет, если другая сторона, защищая свои интересы в Китае или Корее, окажется в состоянии войны с третьей державой. В случае войны одного из союзников с двумя или более державами договор обязывал другую сторону оказать военную помощь154.

В рамках достигнутых договоренностей 7–8 июля 1902 г. в Лондоне прошли переговоры представителей разведок обеих стран. С японской стороны в них участвовали начальник 2-го управления Генштаба генерал-майор Фукусима Ясумаса и представитель МГШ контр-адмирал Идзюин Горо, с английской – начальник военной разведки генерал-лейтенант У.Г. Николсон и начальник военно-морской разведки контрадмирал Р.Н. Кустэнс. Стороны договорились об обмене разведывательной информацией. Англичане, в частности, обязались снабжать японцев информацией о перемещениях российского флота в обмен на сведения о русских сухопутных войсках. Офицерами связи с английской разведкой были назначены японский военный атташе в Лондоне подполковник Уцуномия Таро и военно-морской атташе капитан первого ранга Тамари Тикатака155.

Говоря о результативной деятельности японской военной разведки против России накануне войны, нужно отметить, что ее успехам во многом способствовали организационная разобщенность и малочисленность отечественных контрразведывательных органов, отсутствие у них подготовленного аппарата оперативных сотрудников и агентов, специализировавшихся на борьбе с японским шпионажем, слабое финансирование этого участка контрразведывательной работы156.

Система специальных органов Российской империи формировалась на рубеже XIX–XX вв., когда в дополнение к Отдельному корпусу жандармов МВД, занимавшемуся главным образом политическим сыском, были образованы Особый отдел Департамента полиции МВД (1898) и 7-е (контрразведывательное) делопроизводство военно-статистического отделения Главного штаба (1900)157. Хотя в их функции входила борьба со шпионажем, серьезных успехов они не имели. Тактика отечественной контрразведки сводилась к негласному наблюдению за японскими гражданами и подозрительными лицами, в то время как противодействие такому противнику, как военная разведка Японии, требовало активного агентурного проникновения в ее аппарат и проведения комплекса профилактических мер по перекрытию каналов утечки государственных тайн.

Имевшиеся у спецорганов сведения о деятельности японской военной разведки на Дальнем Востоке носили несистемный и искаженный характер, что приводило к распылению оперативных ресурсов на отработку ложных объектов. Представления о размерах разведаппарата Японии в России были чрезмерно раздуты: русские контрразведчики исходили из того, что кадровые офицеры японской разведки работали подрядчиками на строительстве КВЖД, содержали публичные дома и притоны для курения опиума во Владивостоке, Никольск-Уссурийском и Порт-Артуре, получая ценную информацию через проституток и наркоманов, устраивались приказчиками к русским купцам или парикмахерами в русские гарнизоны, а также «преуспевали на шпионском поприще в качестве лакеев, кучеров, врачей-венерологов, чернорабочих, продавцов шелка, коммивояжеров, скупщиков старья, точильщиков ножей и т. д.»158.

Российская контрразведка не смогла разобраться и в структуре разведорганов японской армии. Долгое время – вплоть до середины 1908 г. – отечественные спецслужбы считали, что разведкой в Генеральном штабе Японии занимались 3-е и 5-е управления (отделения), в то время как они отвечали за военные перевозки и содержание крепостей и какую-либо разведывательную деятельность, естественно, не вели. Относительно правдоподобная схема организации Генерального штаба Японии появилась в ГУГШ только к 1 июля 1908 г., однако и тогда разобраться с распределением функций между щестью управлениями его центрального аппарата русской разведке не удалось159.

Определенные меры для исправления этой ситуации предпринимались. Весной 1903 г. распоряжением Николая II в структуре Военного министерства было организовано разведочное отделение во главе с ротмистром В.Н. Лавровым для установления «негласного надзора за обыкновенными путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов, конечными пунктами – лиц, состоящих на нашей государственной службе и занимающихся преступною деятельностью, и связывающими звеньями между ними»160. При малочисленности штатов подчиненные В.Н. Лаврова сумели к концу 1903 г. взять под контроль только военные атташаты Японии, Германии и Австро-Венгрии в Санкт-Петербурге, что позволило им с большим опозданием обезвредить накануне войны основной источник японской военной разведки в Главном штабе царской армии – ротмистра Н.И. Ивкова, вследствие несоблюдения Акаси элементарных требований конспирации: Ивков уведомлял военного атташе о планируемых встречах отправкой писем на его домашний адрес, встречи происходили на квартире Акаси либо секретаря дипмиссии Тано, куда агент приходил в офицерской форме, никак не легендируя перед начальством свои контакты с японцами, во время встреч в квартирах находилась русская прислуга. Следствие по делу Ивкова заняло 2 месяца – с 8 января по 10 марта 1904 г., однако получить исчерпывающие сведения о его деятельности русской контрразведке не удалось, так как Ивков 14 июня повесился в камере161.

Нельзя не отметить и то, что резиденты военной разведки на Дальнем Востоке, в Маньчжурии, Корее и Китае, а также временно командированные на материк офицеры ГШ Японии действовали осмотрительно, не позволяя царским спецорганам, несмотря на тотальный контроль за перемещениями японцев, уличить себя в шпионаже. Сообщая 9 июня 1903 г. в Главный штаб об участившихся случаях появления японских офицеров и коммерсантов в Южной Маньчжурии, начальник штаба Квантунской области подполковник В.Е. Флуг высказал предположение о разведывательном характере их поездок, однако привести какие-либо доводы в подтверждение своей версии не смог162.

Как показывает анализ документов, поступавших по каналам военной разведки и МИД, к началу войны Генштаб Японии располагал достаточно полной информацией о численности и составе русской группировки войск в Забайкалье, на Дальнем Востоке и в Южной Маньчжурии, мобилизационных ресурсах, предназначенных для переброски из Харькова, Москвы, Нижнего Новгорода, Пензы, Казани, Иркутска и Омска на восток, пропускной способности Транссибирской и Китайско-Восточной железных дорог, которые, по мнению японской разведки, хотя и не были окончательно введены в эксплуатацию, но позволяли царскому командованию перебрасывать резервы на ТВД. Кроме того, 13 января 1904 г. военный атташе во Франции майор Хисамацу Садакото сумел добыть оперативный план русской армии163.

Таблица 2

Оценка 1-м управлением ГШ русской группировки войск на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Южной Маньчжурии на 16 января 1904 г.164

Летом 1903 г. начальник Комитета по сбору и оценке разведывательной информации генерал-майор Фукусима Ясумаса представил заместителю начальника Генштаба генерал-майору Тамуре Иёдзо доклад о шансах Японии на победу в войне против России, который сводился к следующим пунктам:

1. Русская армия во время войны сможет выставить на Дальнем Востоке 230 000 человек, из которых в Сибирском, Приамурском военных округах и в группировке войск в Маньчжурии будет 160 000 человек, еще 70 000 прибудут из европейской части страны. Для скорейшей переброски резервов и приведения в полную боевую готовность тыловых частей потребуется как минимум 4 месяца.

Японская армия будет воевать с русской силами 13 пехотных дивизий, но в настоящее время сухопутные войска империи находятся в более выгодном положении. Тем не менее силы противника с каждым днем неминуемо и последовательно увеличиваются.

2. Поскольку Сибирская железная дорога является одноколейной, укладка полотна этой линии практически завершена, однако самым существенным ее недостатком является то, что строительные работы на южном побережье Байкала до сих пор не закончены и это делает невозможным непрерывное движение из европейской части страны. Для перевозок по озеру используются паромы и сани, в то время как запасы угля, воды, подвижного состава должным образом не подготовлены, что, в частности, зимой приведет к большому количеству аварий из-за низких температур. Следовательно, транспортные возможности Сибирской железной дороги сегодня являются недостаточными.

3. Ввиду того что прогресса в переговорном процессе с Россией нет, следует как можно скорее принять решение о начале боевых действий на суше. Кратчайший способ достижения победы императорской армии в войне против России только один – решиться на кампанию до завершения постройки Сибирской железной дороги165.

Фактически эти же аргументы легли в основу представленного императору 1 февраля 1904 г. начальником Генштаба итогового доклада «Оценка ситуации в Вооруженных силах России», в котором он констатировал численное превосходство японской армии над русской на Дальнем Востоке и низкую пропускную способность Транссибирской железной дороги, позволявшую перебрасывать из европейской части России за Урал не более 6 эшелонов с войсками в день. Выступая за немедленное нападение на Россию, Ояма подкреплял свои предложения конкретными цифрами: поскольку русская группировка войск в Забайкалье, Приамурье, Приморье, Маньчжурии и на Квантуне насчитывала 88 пехотных батальонов, 35 кавалерийских эскадронов, 25 артиллерийских батарей со 188 орудиями, Япония могла противопоставить им 156 батальонов, 54 эскадрона, 106 батарей и 636 орудий, которые при дополнительной мобилизации резервистов и быстром продвижении вглубь Маньчжурии и Кореи должны были упредить развертывание русской армии до паритетного уровня166.

Следует отметить, что «спусковым крючком» решения Оямы доложить императору мнение о необходимости немедленно напасть на Россию стала поступившая неделей раньше телеграмма военного атташе во Франции майора Хисамацу Садакото о том, что русские военный министр и начальник Главного штаба утвердили оперативный план боевых действий у Николая II, который, в свою очередь, наделил абсолютными полномочиями решительно настроенного на войну с Японией наместника на Дальнем Востоке Е.И. Алексеева. Как сообщал Хисамацу, Алексеев закончил формирование на Ляодунском полуострове 3-го Сибирского армейского корпуса и ждал прибытия дополнительных сил флота для Тихоокеанской эскадры, которые на тот момент находились в Красном море. Правда, в телеграмме содержалась информация об отсрочке наместником начала войны до завершения строительства доков в Порт-Артуре, однако Ояма воспринял ее как неудачную попытку противника ввести его в заблуждение и на совещании в присутствии императора 4 февраля сделал все от него зависящее, чтобы убедить Муцухито одобрить отправку сил армии и флота в Корею167.

С началом войны 8 февраля японское командование провело срочную реорганизацию разведывательной сети в Корее и Северо-Восточном Китае. Общее руководство ею перешло под контроль созданной указом императора от 11 февраля 1904 г. Императорской верховной ставки в составе двух равноценных управлений армии и флота, которые по указу от 28 декабря 1903 г. возглавили начальники Генерального и Морского генерального штабов, делегировавшие в Ставку большую часть своих офицеров. В новом органе функции двух оперативно-разведывательных управлений ГШ окончательно разделились: к 1-му управлению отошли вопросы оперативного планирования, в то время как 2-е управление занялось организацией и руководством всех видов разведки168.

Усилиями начальника 2-го управления ГШ генерал-майора Фукусимы разведорганы армейских объединений на Маньчжурском и Корейском театрах были укомплектованы опытными офицерами разведки из числа бывших резидентов во Владивостоке: разведотдел штаба 1-й армии возглавил подполковник Хагино Суэкити, 2-й – майор Исидзака Дзэндзиро, 3-й – майор Ямаока Кумадзи, 4-й – майор Матида Кэйу, 5-й – майор Муто Нобуёси169.

В период с 8 февраля по 1 мая 1904 г. главным театром военных действий японской армии против России стала Корея. Работа созданного здесь к началу войны разведывательного аппарата уже 19 февраля была парализована арестом передовыми частями русской армии резидента в Ыйджу майора Того Тацудзиро и спешным бегством из Кёнсона капитана Сакураи Кугадзи, которому, как писал 29 апреля 1904 г. в представлении к награждению орденом Золотого коршуна 5-й степени начальник Генштаба маршал Ояма, позднее удалось создать новую работоспособную резидентуру на восточном побережье страны: «После начала войны, соприкоснувшись с наступающим на юг противником, Сакураи сначала скрывался в Сонджине (Кимчхэке), а затем перебрался в Вонсан, где в условиях смертельной опасности вел разведку, периодически сообщая нам в высшей степени полезные для оперативного планирования сведения»170.

Вслед за высадкой японских частей на полуострове действовавшая здесь до войны агентурная сеть перешла под контроль штаба 1-й армии, укомплектованного ранее работавшими в Корее и Приморье офицерами военной разведки. Для сбора сведений армия активно забрасывала за линию фронта своих разведчиков под видом корейцев. Так, после высадки в Нампхо передовых частей объединения в тыл противника в корейской одежде ушел лейтенант Югами Дзисабуро, которому удалось добыть информацию, необходимую для выработки решения об отправке экспедиционных отрядов. Аналогичную задачу в районе Фынхуанчэна после разгрома русских войск на реке Ялу выполнял майор Нисикава Торадзиро, также собравший достоверные данные о противнике171.

Не ограничиваясь сбором сведений через агентов, разведка 1-й армии черпала необходимую ей информацию из захваченных русских документов и показаний военнопленных. Британский военный наблюдатель при штабе армии генерал-майор Ян Гамильтон вспоминал: «Полковник Хагино занимался опросом пленных. Он доносит, что русские новобранцы обучаются только три месяца перед смотром. Этого времени недостаточно, ибо после смотра наступает зима, во время которой проводятся занятия только в казармах. Хагино приказал русскому унтер-офицеру, взятому в плен 17-го числа, прочитать записную книжку одного из убитых офицеров. Он был не в состоянии ее прочесть, несмотря на то что утверждал, будто выдержал унтер-офицерский экзамен»172.

Деятельность разведывательных органов на Маньчжурском театре в начальный период войны носила вспомогательный характер и была направлена на обеспечение Ставки достоверными сведениями о ВМБ Порт-Артур и Дальний, данными о дислокации, численном составе, вооружении и планах царских войск на Квантунском полуострове и в Южной Маньчжурии. Для решения этих задач Ставка в феврале 1904 г. образовала два континентальных разведывательных центра: один – на базе военного атташата при дипмиссии в Пекине, второй – на базе легальной резидентуры в Чифу. Личный состав обоих центров – полковник Аоки Нобудзуми, майоры Хасигути Юма, Эги Акио, Морита Тосито, капитаны Кавасаки Рёдзабуро, Сато Ясуносукэ, Дои Итиносин и Итогава Тацудзо, приказом начальника Генштаба от 20 февраля 1904 г. перешел в подчинение Ставки173.

Пекинский разведывательный центр во главе с полковником Аоки Нобудзуми и его помощниками майором Хасигути Юма и капитаном Сато Ясуносукэ в течение февраля – марта 1904 г. провел учет всей ранее действовавшей в Маньчжурии агентуры, а также подобрал из числа патриотически настроенных членов японской диаспоры в Китае кандидатов для заброски в тылы русской армии, получив санкцию военного министра на прикомандирование наиболее ценных агентов и доверенных лиц к Ставке с выплатой им ежемесячного денежного довольствия кадровых военнослужащих.

Проводимая центром деятельность официально именовалась «токубэцу нимму» («специальные задачи») и заключалась в сборе развединформации и дезорганизации русского тыла путем уничтожения железнодорожных мостов, тоннелей и линий связи. Для этого по запросу Аоки от 26 февраля к Ставке были прикомандированы 35 проживавших в Китае японцев, из которых только 9 ранее служили в армии. Спустя месяц он получил разрешение на зачисление в центр еще 4 японцев, выполнявших накануне войны разведывательные задачи МИД и Генштаба в Маньчжурии. Кроме того, в интересах пекинского центра действовали 60 китайских агентов, переданные ему на связь Юань Шикаем174.

Решая поставленные перед центром задачи, полковник Аоки добился переподчинения себе ряда сотрудников чифуской резидентуры. С этой целью 19 апреля 1904 г. он обратился к начальнику ГШ за разрешением зачислить в состав пекинского центра резидента в Цзиньчжоу капитана Кавасаки Рёдзабуро, который «после эвакуации из Инкоу вошел в состав аппарата майора Морита, но действует практически независимо от него», подкрепив свою просьбу тем аргументом, что «зона ответственности и решаемые данным капитаном задачи тесным образом связаны со мной». 30 апреля Ояма удовлетворил это ходатайство175.

В феврале 1904 г. Аоки разделил личный состав центра на четыре оперативные группы, определив каждой задачи и зону ответственности в глубоком тылу русской армии. Группа капитана Ито Рютаро (позднее из нее выделилась самостоятельная диверсионная группа ветерана японо-китайской войны Екогава Сёдзо) должна была действовать на железнодорожных коммуникациях в районе Хайлара и ЕЦщикара. Группе капитана Цукуи Хэйкити выделялся сектор к северу от Мукдена, где ей предстояло организовать отряды хунхузов и совершать диверсии на железнодорожных мостах в Харбине и на реке Сунгари. Группа капитана Итогава Тацудзо должна была оперировать в районе Телин – Чанту, дезорганизуя с помощью хунхузов работу железной дороги. Аналогичные задачи решала группа майора Хасигути Юма в районах Ляояна, Чанту и Чаояна. К каждому подразделению были прикомандированы специально подготовленные переводчики из числа унтер-офицеров китайской армии176.

Таким образом, в зону ответственности пекинского разведцентра с началом войны вошел обширный район Северной и Южной Маньчжурии, Внешней Монголии, а также территория Забайкалья, где японское командование планировало осуществить серию диверсий на Транссибирской железной дороге с целью срыва подвоза резервов на Маньчжурский театр.

Однако предпринятые русской пограничной стражей превентивные меры – выставление кавалерийских застав вдоль железнодорожных линий, массовое насаждение агентуры среди китайского населения, установление доверительных отношений с монгольскими князьями и снабжение их оружием – позволили парализовать диверсионную деятельность японцев на КВЖД За время войны ими было совершено 512 попыток диверсий на магистрали, однако успешным можно считать только нападение ночью 31 января 1905 г. на мост севернее станции Гунчжулин и подрыв одного из пролетов177.

Лучшей иллюстрацией тщетности попыток японской разведки парализовать железнодорожное сообщение в русском тылу является судьба Ёкогава Сёдзо.

За три месяца до рассматриваемых событий японцам удалось внедрить в окружение наместника монгольской лиги Харачин князя Гунсаннорбу (Гун) своего агента Кавахара Мисако. Харачин являлся важным стратегическим пунктом вблизи железной дороги из Хайлара в Цицикар, поэтому деятельность Кавахара, работавшего придворным учителем, была направлена на укрепление прояпонских симпатий князя Гуна. Решение этой задачи облегчалось для Кавахара тем обстоятельством, что еще весной 1903 г. Гун, известный своими прогрессивными взглядами, по приглашению генерал-майора Фукусима посетил 5-ю промышленную выставку в Осаке, в ходе которой не только познакомился с передовым японским опытом, но и обсудил с начальником военной разведки ситуацию вокруг расширения сферы влияния России во Внешней Монголии.

21 февраля 1904 г. группа Ито Рютаро отправилась в Харачин. Пользуясь покровительством князя Гуна, диверсанты пополнили запасы продовольствия и, не сумев взорвать Большехинганский железнодорожный тоннель, 3 марта покинули лигу. В пути группа разделилась на две части: шесть диверсантов во главе с Ито ушли к Хайлару, а остальные под руководством Ёкогава направились к Цицикару. До марта 1904 г. группа Ито Рютаро совершила несколько мелких диверсий на железной дороге вблизи Хайлара. Второй группе повезло меньше. 12 апреля 1904 г. конный разъезд Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи задержал Ёкогава Сёдзо и Оки Тэйсукэ на подходе к станции Турчиха вблизи Цицикара. Спустя неделю по приговору временного военного суда в Харбине оба диверсанта были повешены. Символично, что, зная о гибели Екогава и Оки, японское командование продолжало считать их действующими сотрудниками разведки вплоть до 22 февраля 1905 г.178

Такой же бесплодной оказалась попытка пекинского центра нарушить работу Транссибирской железной дороги. После тщательного изучения этого вопроса Аоки пришел к выводу о бесперспективности проведения диверсий в Сибири, изложив свое мнение в телеграмме на имя начальника Общего управления Генерального штаба генерал-майора Игути Сёго от И февраля 1904 г.179 Впрочем, возможно, что японская разведка все-таки попыталась нарушить работу Транссиба: 18 марта 1904 г. Департамент полиции МВД запросил у военного губернатора Акмолинской области обстоятельства ареста в Омске подозрительного пассажира поезда, назвавшегося «майором японской армии», который вместе с сообщниками планировал взорвать железнодорожные мосты через реки Иртыш и Волга в районе Сызрани180.

К началу активной фазы боевых действий в Маньчжурии и на Ляодуне в мае пекинский разведывательный центр располагал двумя резидентурами в Е(зиньчжоу и Ляояне. Для получения сведений о ситуации в районе Телина и Мукдена цзиньчжоуский резидент капитан Кавасаки Рёдзабуро имел постоянно действовавший там агентурный аппарат во главе с 4 японскими и 10 китайскими агентами-групповодами. Двое из них – Ван Жичэн и Чэн Кэчан – еще в январе 1904 г. получили приказ связаться с хунхузами из Ючжи, Ляодуна и Инкоу, с их помощью срывать мобилизацию русской армией китайских кули-носильщиков и уничтожать склады боеприпасов и продовольствия. Ряду разведчиков удалось проникнуть в окружение А.Н. Куропаткина: переданный на связь японской разведке У Пэйфу периодически появлялся в штабе Маньчжурской армии под видом цирюльника, другой китайский агент – Ян Чжэндун – служил переводчиком в штабе 4-го Сибирского армейского корпуса181.

Значительными возможностями по сбору разведывательной информации о русской армии располагала ляоянская нелегальная резидентура. Как уже отмечалось, майор Эги Акио и капитан Дои Итиносин прибыли на материк в январе 1904 г. в соответствии с приказом заместителя начальника ГШ генерал-лейтенанта Кодама Гэнтаро для организации разведывательной сети в Южной Маньчжурии. По прибытии в Пекин они с помощью Аоки завербовали монаха дзэнской секты Кокудзэн и переводчика Мориаки Гэмба, которые, по расчетам Эги, должны были добраться до Мукдена, снять там надежное жилье и тем самым обеспечить безопасное пребывание в городе обоих разведчиков. Поддержание связи резидентуры с Токио возлагалось на пекинский разведывательный центр.

В конце января Эги и Дои прибыли в Инкоу. Не получив подтверждения от Кокудзэн и Мориаки, нелегалы оставались в порту вплоть до начала войны, однако из-за угрозы депортации всех японцев 6 февраля 1904 г. были вынуждены под видом китайских торговцев самостоятельно выехать в Ляоян, который, как предварительно установил побывавший там Дои, должен был превратиться в опорную базу русских войск. Несмотря на жесткий контрразведывательный режим в этом районе, оба разведчика успешно закрепились в близлежащей деревушке Лиуэрбао. Завербовав пять китайских агентов из Хайчэна, нелегалы с их помощью собирали информацию о царской армии в Ляояне. Китайцы, в частности, определяли принадлежность военнослужащих к той или иной воинской части по цвету кокарды, номерам на погонах, подсчитывали численность и вооружение русских подразделений.

Однако квалификация агентуры была достаточно низкой, поэтому свободно владевший китайским языком Дои самостоятельно проник в Ляоян. Не располагая надежными документами и конспиративными квартирами в городе, он вынужден был ночевать в зернохранилищах, но тем не менее смог вскрыть переброску на юг 9-й Восточно-Сибирской стрелковой и 1-й Сибирской пехотной дивизий. Кроме того, Дои подготовил и направил в районы Мукдена, Айсянцзяна, Хайчэна и Дашицяо десять агентов из числа китайских чернорабочих-кули.

В начале марта Дои под видом кули прибыл в Тэнъаопу для наблюдения за строительством русских оборонительных укреплений в Айсянцзяне и через неделю вернулся под Ляоян к Эги, чтобы совместно следить за проводимыми здесь фортификационными работами. Полученная разведчиками информация 29 марта 1904 г. через пекинский разведывательный центр была направлена в Ставку, которая высоко оценила собранные резидентурой сведения и использовала их для корректировки оперативных планов 1-й и 2-й армий. Завершив организацию агентурного аппарата на южной линии КВЖД в районе Хайчэн – Мукден, в начале мая 1904 г. Эги и Дои по приказу Кодамы выехали в Цзиньчжоу, откуда еще месяц вели агентурную разведку на Синьминь и Телин182.

Залогом успешной работы нелегалов являлся их высокий профессионализм. Эги до прихода в разведку учился в Военно-штабном колледже, но, прервав обучение, вернулся в войска, где дослужился до командира пехотного батальона, что было крайне редким явлением среди офицеров японской армии, не получивших высшего академического образования. С марта по ноябрь 1901 г. Эги выполнял задание 1-го управления Генштаба в корейском Масане, а в декабре 1902 г. отправился на разведывательную работу в Пекин. Его напарник капитан Дои Итиносин, пройдя на личные средства в январе— августе 1900 г. языковую стажировку в Фучжоу, затем руководил резидентурой в Аомыне (1900–1901), командовал пехотной ротой (1901–1903), а в декабре 1903 г. был возвращен в штаты 2-го управления Генерального штаба и направлен в Ляоян183. Весьма примечательно, что вплоть до Второй мировой войны Эги и Дои оставались единственными офицерами японской разведки, выполнявшими специальные задачи за рубежом под видом граждан другого государства.

Стоит, однако, отметить, что оба разведчика принадлежали к разным ветвям военной разведки, поэтому из-за межведомственных разногласий Эги не смог получить достаточного финансирования для продолжения своей работы в русском тылу и в январе 1905 г. убыл в Японию. Капитан Дои, принадлежавший к фракции генерал-майора Фукусима Ясумаса, наоборот, расширил созданную им агентурную сеть, действуя совместно с капитаном Кавасаки с позиций Телина184.

Совершенно иначе работал чифуский разведывательный центр, утративший после начала войны прямую связь с Порт-Артуром. Для получения сведений о ситуации в крепости и на Ляодунском полуострове майор Морита Тосито в течение 1904 г. завербовал в качестве руководителей агентурных групп одиннадцать японцев, ранее проживавших в России и Китае и свободно владевших китайским, английским и русским языками, – Эра Бунки, Ито Сюндзо, Табэ Ясуносукэ, Сакамото Ёносукэ, Дои Наогоро, Огура Цунэкити, Нагата Ёсидзиро, Окамото Цугутоси, Мацунага Минэдзи, Такада Сэйитиро, Танимура Гэндзо.

Некоторые из них уже имели опыт разведывательной работы. Так, преподаватель японского языка и дзюдо британской школы в Вэйхайвэй Огура Цунэкити в феврале 1904 г. по заданию консула в Чифу Мидзуно изучал крепостные укрепления Порт-Артура. После прибытия в Чифу в марте того же года Огура перешел в подчинение Морита и вместе с двумя китайскими агентами был направлен в Маньчжурию к югу от Ляояна для ведения разведки и руководства отрядами хунхузов. Интересно отметить, что чифуский центр использовал «краснобородых» не только в разведывательно-диверсионной деятельности, но и в качестве источника слухов среди китайского населения Ляодуна о неизбежном падении Порт-Артура. Огура успешно справился с поставленными перед ним задачами, обеспечив командование 1-й армии информацией о действиях кавалерийского отряда генерал-майора П.И. Мищенко в марте – апреле 1904 г. на реке Ялу185.

С помощью уже имевшейся агентуры и вновь привлеченных сотрудников Морита нашел способ получения сведений непосредственно из осажденной крепости. Поскольку 70 процентов жителей Маньчжурии являлись выходцами из провинции Шаньдун, многие из которых приезжали оттуда на сезонные заработки, Морита направил в порт Дэчжоу и на узловые дороги, выходившие из Дэчжоу, Цзяочжоу и Вэйхайвэй, четырех японских разведчиков. При помощи китайских агентов они заводили на постоялых дворах контакты с возвращавшимися из Маньчжурии сезонными работниками и опрашивали их об обстановке на территории противника186.

В целом к апрелю 1904 г. разведорганы армии частично восстановили утраченные после депортации японского населения агентурные позиции в Маньчжурии и Корее. Вся поступавшая в Токио с материка информация, включая доклады военных атташе в Швеции, Германии, Австро-Венгрии и Великобритании, аккумулировалась в виде еженедельных сводок «Оценка противника управлением армии Императорской верховной ставки». Их содержание имело принципиальное значение для планирования боевых действий на суше, поскольку позволяло рассчитать силы противника, оценить его мобилизационные возможности и разгадать оперативные замыслы.

Так, согласно оперативному плану Генштаба от 2 февраля 1904 г., в начальный период войны для действий на Ляоянском направлении в Южной Маньчжурии выделялась 2-я армия из 3 пехотных дивизий, которой предстояло высадиться у г. Дагу-шань на северо-западном побережье Корейского залива187.

Однако отправка объединения задерживалась до блокирования флотом Тихоокеанской эскадры. Окончательное решение о высадке 2-й армии Ставка приняла И апреля 1904 г. после того, как Разведуправление Фукусима днем ранее представило оценку сил и намерений русских войск на Ляодуне и в Порт-Артуре. По сведениям японской разведки, царская армия на ляоянской равнине насчитывала 5 пехотных дивизий, 8,5 кавалерийского полка и 3,5 стандартного японского артиллерийского полка, которые дополняла 1 пехотная дивизия в Порт-Артуре и Цзиньчжоу. Разведчики предположили, что «для отражения нашей атаки могут быть задействованы 4,5 пехотной дивизии, 8 кавалерийских полков, 3–4 артиллерийских полка по штатам японской армии», однако, не имея проверенной информации о прибытии японских войск, русское командование должно было промедлить с отмобилизацией и переброской сил, поэтому при десантировании 2-й армии у Дальнего встречное сражение состоялось бы только на 13-й день после высадки, а у Яньдайао – на 10-й день, когда, по расчетам разведки, основная группировка объединения уже закрепилась бы на захваченном плацдарме188.

Хотя содержание разведывательной сводки отчасти не соответствовало действительности, так как на момент ее составления гарнизон Порт-Артура включал 2 (4-ю, 7-ю Восточно-Сибирские) стрелковые дивизии и 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, в районе Ляоян – Хайчэн дислоцировалась 5-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия с 2 пехотными бригадами и 2 казачьими полками, а еще 2 соединения – 1-я и 9-я Восточно-Сибирские стрелковые дивизии с Приморским драгунским полком находились в Инкоу, Кайчжоу и Дашицяо189, общий вывод был правильным: командование русской Маньчжурской армии не предприняло каких-либо активных шагов, чтобы воспрепятствовать высадке частей генерала армии Оку Ясуката190.

Закрепившись в начале мая севернее Порт-Артура, 2-я армия перерезала ведущую к крепости железную дорогу и после прорыва обороны на Цзиньчжоуском перешейке блокировала крепость с суши, для штурма которой Ставка сформировала 3-ю армию генерал-лейтенанта Ноги Марэсукэ.

В мае 1904 г. органы военной разведки Японии окончательно восстановили работоспособность своего аппарата в Маньчжурии, и с этого момента в еженедельных сводках Ставки о царской армии стали все чаще появляться фразы «по заслуживающим доверия сведениям» и «опираясь на проверенную информацию». Японская военная разведка своевременно вскрывала организационно-штатные изменения русских войск, мероприятия командования Маньчжурской армии по усилению частей и соединений на ТВД, объемы войсковых перебросок с запада на Дальний Восток.

Так, резюмируя сообщения агентуры в Маньчжурии и донесения военных атташе в Европе и Америке, в первой декаде мая Ставка констатировала переформирование 8 Восточно-Сибирских стрелковых бригад в дивизии и образование новой 9-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, переход стрелковых полков с двух- на трехбатальонную организацию и спланированное доведение их численности до 4 батальонов, усиление артиллерийского компонента армейских корпусов за счет придания каждой дивизии (за исключением 7-й и 8-й) по 1 артбригаде. Была вскрыта активная подготовка сухопутной обороны Порт-Артура, ядром которой являлась 7-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия, но не было выявлено прибытие туда новых резервов. Оценивая силы противника в Южной Маньчжурии, Ставка предположила наличие 8 стрелковых дивизий (около 96 000 человек), 60 кавалерийских сотен (10 000 человек) и 150–200 орудий, однако уточнила, что после поражения на реке Ялу их списочная численность сократилась до 7 дивизий.

Фактически органы военной разведки Японии оперировали точными данными, поскольку к 13 мая 1904 г. русская Маньчжурская армия насчитывала 107 000 военнослужащих, 60 кавалерийских эскадронов и сотен, 218 артиллерийских орудий. В Южной Маньчжурии дислоцировались 1, 3, 5, 6, 9-я Восточно-Сибирские стрелковые дивизии, 1-я Сибирская пехотная дивизия, Забайкальская казачья дивизия и две бригады 31-й и 35-й пехотных дивизий191.

Тем не менее, анализируя в 1925 г. деятельность органов военной разведки в первые месяцы после высадки японской армии на Ляодунском полуострове, начальник отдела зарубежной истории ГШ полковник Тани Хисао критически оценивал их работу: «Разведывательная служба 2-й армии после высадки на материк еще не функционировала в полном объеме. Хотя ею и использовались подготовленные агенты, все же основную ценность для понимания ситуации представляли доклады кавалерийских разъездов кавалерийской бригады и совершавших вылазки в русский тыл переодетых армейских офицеров. Кроме того, нельзя не отметить слабую постановку агентурной разведки на тот моменту Императорской верховной ставки». Поводом для подобного рода оценки стала несогласованность в данных Ставки и 2-й армии о русских войсках на ляоянской равнине в июне 1904 г., вызвавшая задержку с вводом японских частей в наступление против отряда генерал-лейтенанта Г.К Штакельберга192.

Сравнивая деятельность разведорганов двух противоборствующих армий в начальный период войны, необходимо отметить несомненный приоритет японской разведки в постановке агентурной работы на ТВД, гибкость используемых ей методов сбора данных, высокое качество получаемой информации. Образованная после войны Военно-историческая комиссия Главного штаба по описанию боевых действий так характеризовала организацию русской разведки: «Вследствие того, что с нашей стороны заблаговременно, в предвидении разрыва с Японией, не было принято никаких мер к продолжению тайной разведки в Японии и Корее, штабы Наместника и Маньчжурской армии значительный период времени не получали сколько-нибудь точных сведений о противнике и питались случайными донесениями, передававшими большею частью слухи, циркулировавшие в местном населении»193.

Поражение русских войск под Вафангоу 14–15 июня 1904 г. позволило 3-й армии окончательно блокировать Порт-Артур с суши и начать подготовку к его штурму и уничтожению Тихоокеанской эскадры. 1-й и 2-й армиям предстояло разгромить русскую группировку в Южной Маньчжурии.

В это же время японское командование провело реорганизацию органов управления сил вторжения, поскольку нахождение Ставки в Токио, на значительном удалении от театра, затрудняло оперативное руководство войсками. По указу императора от 20 июня 1904 г. начальник Генерального штаба начал формирование на базе Ставки командования Маньчжурской армии, которое спустя месяц выдвинулось в Маньчжурию и подчинило себе управления 1, 2, 3-й армий и 10-й отдельной пехотной дивизии194.

В организационном плане штаб армии включал три отдела – 1-й (оперативный), 2-й (разведывательный) и 3-й (тыла). 2-й отдел возглавлял генерал-майор Фукусима Я сумаса. Его костяк составили срочно переброшенные в Маньчжурию офицеры разведки армейского управления Ставки. Согласно «Правилам распределения обязанностей в штабном управлении командования Маньчжурской армии», за каждым из них были закреплены определенные сферы разведывательной деятельности. Майор Коикэ Ясуюки отвечал за сбор разведывательной информации и составление информационных сводок, контролировал военно-административные и дипломатические вопросы. Майор Танака Кунисигэ изучал дислокацию, передвижение, боевой состав и организационно-штатную структуру русской армии, осуществлял надзор за деятельностью местного населения, иностранцев и военнопленных. В задачи капитана Окады Сигэхисы входили рассылка и хранение оперативной документации. К работе разведывательного отдела периодически подключался майор Танака Гиити, который, формально числясь за 1-м отделом, занимался изучением трофейных документов и планированием разведывательной работы195.

В подчинение Маньчжурской армии перешел личный состав пекинского и чифуского разведывательных центров. К концу февраля 1905 г. разведывательную и диверсионную деятельность в интересах объединения вели 13 офицеров и 36 военных переводчиков, прикомандированных к армейскому управлению196.

Таким образом, с лета 1904 г. в руках 2-го отдела штаба армии сосредоточились все нити по сбору данных о русской группировке на материке. Японские разведорганы в Южной Маньчжурии окончательно разделились на две самостоятельные группировки, действовавшие на главных стратегических направлениях. Пекинский разведывательный центр совместно с 1, 2 и 4-й армиями оперировал в районе Ляоян – Мукден, чифуский центр и 3-я армия вели разведку Ляодунского полуострова. Ставка сохранила за собой функции сбора и обобщения информации военных атташе из Западной Европы и докладов Маньчжурской армии, выпуская на ее основе декадные разведывательные сводки «Последняя информация о русских войсках», которые отражали дислокацию и численность царской армии в Маньчжурии197.

При этом деятельность русской контрразведки по сравнению с предвоенным периодом не претерпела качественных изменений. Наряду с организационной разобщенностью, выражавшейся в том, что с японским шпионажем боролись жандармско-полицейское управление КВЖД, жандармская команда при Маньчжурской армии, разведотделение штаба этой же армии, разведотделение штаба тыла войск Дальнего Востока, начальник транспортов действующей армии, разведка штаба Заамурского округа пограничной стражи, агенты русского предпринимателя китайского происхождения Е(зи Фэнтай (Тифонтай), царские спецорганы испытывали острую нехватку военных следователей, жандармских офицеров, тайных полицейских агентов, переводчиков с китайского, корейского и японского языков. Кроме того, у русской контрразведки отсутствовали надежные агентурные позиции среди местного населения, что не позволяло ей разоблачать японскую агентуру на этапе легализации. Положительные изменения в деятельности отечественных спецорганов на Маньчжурском театре произошли только в начале 1905 г., когда судьба войны была фактически решена198.

Реализуя задачи обеспечения войск своевременными и достоверными сведениями о противнике, японские разведывательные органы всех уровней активно и массово вербовали китайскую агентуру на основе материальной заинтересованности привлекаемых лиц. Для ее подготовки была организована сеть краткосрочных разведывательных школ, в которых курсанты в течение недели изучали русский алфавит и римские цифры, обозначавшие на погонах солдат номер части и род войск, получали элементарные знания по географии будущего района заброски. Китайцы действовали в русском тылу в одиночку либо в составе небольших групп из трехчетырех человек. Их возглавляли наиболее образованные, владевшие русским языком резиденты, которые получали от японской разведки средства для открытия торговой лавки или хлебопекарни. Подчиненные им агенты действовали в определенном районе под видом бродячих торговцев, сезонных рабочих, погонщиков при обозах и т. и., запоминая или зарисовывая условные знаки на погонах военнослужащих, расположение воинских частей, тип и количество вооружения. Собранная информация переправлялась через линию фронта специально подготовленными курьерами. За каждую ходку связник получал от 6 до 10 рублей. Ежемесячная зарплата агентов доходила до 40, резидентов – до 100 рублей199.

С другой стороны, понимая изъяны массовой заброски во вражеский тыл малообразованной, работающей только за деньги агентуры, пекинский и чифуский разведывательные центры искали потенциальных агентов среди лояльных Японии китайцев. Майор Морита Тосито позднее так характеризовал одного из завербованных им на идеологической основе китайцев Чжан Юйчжая: «Данное лицо завербовано мною 6 февраля 1904 г. в г. Чифу. Будучи человеком интеллектуально развитым, он обучался в японской школе г. Окаяма и практически ничем не отличался от японца знанием языка, образом мыслей и поведением. С момента вербовки он получил приказ перейти на нелегальное положение в Порт-Артуре и вести разведку русских войск. Умело решая эту задачу, данное лицо обычно передавало ценную информацию. В частности, получив приказ о разведке района Инкоу – Пуланьдянь, он отправился на территорию противника под видом [пропущено. – Авт.]. Перед угрозой разоблачения этот человек строго придерживался правил конспирации и ревностно решал поставленные задачи, чем способствовал выполнению задания. Затем он занимался перехватом нелегальной морской контрабанды в Порт-Артур и добывал важные русские документы»200.

В целом Морита проявил себя зрелым и подготовленным разведчиком-агентуристом, который не только наладил в условиях насыщенности прифронтовой полосы контрразведывательными органами получение необходимой командованию информации, но и умело сбивал спецслужбы противника со следа, периодически подбрасывая им ложные сведения о работе чифуского центра. Это вынуждало русскую контрразведку концентрироваться на второстепенных объектах, облегчая японским разведчикам проникновение в тылы Маньчжурской армии. Так, 17 сентября 1904 г. разведывательное отделение этой армии уведомило нижестоящие органы о якобы запланированной переброске из Чифу небольшими группами в Мукден и другие районы более 100 японских агенток, которые свободно владели русским и китайским языками и должны были под видом китаянок открывать публичные дома201.

И все же главным вербовочным контингентом японской разведки являлись хунхузы. В мае 1904 г. майор Хасигути Юма с помощью резидента в Цзиньчжоу капитана Кавасаки Рёдзабуро наладил контакт с лидерами крупнейших хунхузских банд в Южной Маньчжурии и организовал на их базе так называемую «Восточноазиатскую армию воинов за правое дело». В начале июня армия в составе 600 человек выдвинулась к Ляояну, где успешно вела агентурную разведку в русском тылу, поддерживая связь с японским командованием через курьеров-китайцев. Позднее группа Хасигути вслед за русскими войсками отступила через Мукден в тыловые районы Чанту, продолжая собирать информацию и совершать диверсионные вылазки. Ее успешная деятельность завершилась только после подписания перемирия в 1905 г.202

Аналогичным образом, правда, в меньших масштабах, действовал капитан Итогава Тацудзо, организовавший в районе Сыпин – Чанту «Монгольскую армию воинов за правое дело» («Мокогигун») из примерно 460 хунхузов китайской и монгольской национальностей.

Стоит отметить, что в полной мере задействовать обе «армии» для решения разведывательных и диверсионных задач японцы смогли только в июле 1904 г. Оперируя в полосе наступления 2-й и 4-й армий во время сражений под Ляояном и на реке Шахэ, японо-маньчжурские группы собирали информацию о царских войсках и их оборонительных укреплениях, а также выявляли переброшенных в японский тыл русских разведчиков.

Однако не все спецгруппы пекинского центра сумели выполнить поставленные перед ними задачи. Так, в мае 1904 г. капитан Е[укуи Хэйкити сформировал из хунхузских отрядов Цдинь Шоушаня и Фэи Лингэ партизанское соединение численностью 500–600 человек, которое через месяц выдвинулось в район Мукден – Телин для диверсионно-разведывательных операций в русском тылу, но через некоторое время было рассеяно частями царской армии203.

До сих пор не получила должной оценки работа зарубежных разведаппаратов Генштаба в Европе, действовавших во время войны под руководством военных атташе в Австро-Венгрии, Великобритании, Германии и Швеции. Так, например, внимание абсолютного большинства исследователей сегодня приковано к тайным переговорам полковника Акаси Мотодзиро с представителями российской оппозиции, притом что серьезного влияния на политическую жизнь нашей страны и ход боевых действий в Маньчжурии они не оказали204. Куда более значимой для Японии была деятельность Акаси по контролю за железнодорожными перевозками царских войск с запада на Дальний Восток.

Покинув Санкт-Петербург 10 февраля 1904 г., Акаси временно обосновался в Стокгольме, продолжая под крышей японской дипломатической миссии руководить работой созданного им агентурного аппарата. Несмотря на арест Ивкова, с марта по июль 1904 г. Акаси систематически получал информацию о русских железнодорожных перевозках от находившихся в Самаре, Челябинске и Иркутске агентов через групповода венгерского инженера Миклоша Балога-де-Галанта. К концу Русско-японской войны в агентурную сеть Акаси входили 6 информаторов в России, 1 – во Франции, 5 связников в Швеции и Франции. Общие расходы резидентуры на поддержание связи с агентами, вознаграждение за информацию, отправку секретной корреспонденции в Токио и прочее составили беспрецедентную для того времени сумму в 240 000 иен золотом205.

Акаси также принадлежит заслуга в налаживании тайного сотрудничества Генеральных штабов Японии и Швеции в совместном ведении разведки против России. Несмотря на формальный нейтралитет Стокгольма в Русско-японской войне, в феврале 1904 г. полковник Акаси установил контакт с офицером 2-го бюро Генштаба капитаном Иваном Аминоффым и через него познакомился с руководством шведской разведки. Поскольку шведское правительство не испытывало дружеских чувств к Петербургу, аннексировавшему в XIX в. Финляндию, начальник 2-го бюро полковник Эрик Оксеншерна и его преемник подполковник Пер Хассельрот санкционировали негласный обмен информацией о России с японцами, назначив офицерами связи с Акаси лейтенанта Класа Клингенштерна и капитана Аминоффа. Последние двое были перевербованы военным атташе и привлекли, в свою очередь, к сотрудничеству с ним младшего лейтенанта Карла Берггрена, который, не ставя в известность своего военного министра, тайно выехал в Россию для сбора данных о перебросках русских войск на Дальний Восток по Транссибирской железной дороге. За плодотворную работу в области японо-шведского разведывательного сотрудничества полковник Оксеншерна и младший лейтенант Берггрен в 1909 г. были награждены орденами Восходящего солнца, а подполковник Хассельрот, капитан Аминофф и лейтенант Клингенштерна – орденами Священного сокровища206.

Важным элементом японской разведывательной организации в Европе являлся аппарат военного атташе в Берлине во главе с полковником Оои Сигэмото, который с началом войны принял на себя часть функций по поддержанию связи с агентурой Акаси: с февраля по май 1904 г. на имя Оои поступала корреспонденция находившейся на одной из крупных станций Транссиба агента Хедвиг Эксштейн (Ханна)207.

Используя свои контакты с начальником германского ГШ Альфредом фон Шлиффеном, Оои также установил партнерские отношения с главой русского отделения немецкой разведки капитаном Леоном Линденау, периодически обмениваясь с ним мнениями о тактике действий японской и русской армий208.

Кроме того, Оои регулярно готовил для Токио разведывательные обзоры о русской армии, составленные на основе газетных публикаций, статей из журнала «Русский инвалид» и сведений, полученных от немецких журналистов. В этой работе ему помогали стажировавшиеся в немецкой армии подполковники Тамура Окиносукэ и Кодзима Содзиро. Последний, как отмечал позднее начальник Генштаба, систематически анализировал германскую и выходившую в Санкт-Петербурге немецкоязычную прессу, черпая оттуда данные о русских вооруженных силах, а также выезжал в Гамбург для уточнения характера секретных немецких поставок кораблям 2-й Тихоокеанской эскадры209.

Аналогичной работой занимался военный атташе в Австро-Венгрии майор Дзёходзи Горо. Направлявшаяся им в Генеральный штаб информация содержала сведения о дислокации, боевом расписании, командном составе русской армии и основывалась главным образом на анализе открытых печатных изданий210.

Лондонская резидентура во главе с полковником Уцуномия Таро выступала связующим звеном между Токио и военным министерством Великобритании. Несмотря на высылку из России всех подозрительных иностранцев, английская разведка сохранила значительную часть своей агентуры на Дальнем Востоке и в Китае. Поступавшая от нее информация позволяла японцам иметь достаточно полное представление о российском военном потенциале благодаря регулярно передаваемым англичанами Уцуномия сведениям об оперативных и мобилизационных мероприятиях русского командования. Аналогичный обмен шел по линии военно-морских разведок двух стран211.

Справедливости ради необходимо отметить, что сведения военных атташе не всегда соответствовали действительности, а в ряде случаев являлись откровенным пересказом специально подготовленной для японской разведки дезинформации русских спецорганов: так, в марте – апреле 1904 г. Акаси и Уцуномия со ссылкой на агентуру проинформировали Токио о переброске в Порт-Артур и Владивосток по Транссибирской железной дороге и в составе подготавливаемой к выходу Балтийской эскадры 14 подводных лодок, что вызвало серьезное беспокойство у МГШ, хотя первая субмарина появилась на российском Дальнем Востоке только в ноябре того же года212.

Деятельность разведывательных органов армии со второй половины 1904 г. была целиком направлена на получение исчерпывающей информации о противнике в интересах скорейшего завершения невыгодно затянувшейся для Японии войны. Если на северном – ляонин-мукденском – направлении японская разведка в целом успешно решала эту задачу с помощью японо-маньчжурских спецгрупп, многочисленных китайских агентов и военных атташе в Западной Европе, то на южном – порт-артурском – участке она испытывала серьезные трудности с получением достоверных сведений о крепости.

После начала сухопутной осады Порт-Артура летом 1904 г. разведкой крепости занимались чифуский разведывательный центр и 3-я армия, к которым впоследствии присоединилась резидентура в Цзиньчжоу. С целью получения информации в крепость забрасывалась китайская агентура – либо проникая сухопутным путем через русские передовые позиции, либо высаживаясь с джонок на побережье Корейского залива. Другими источниками разведывательных сведений выступали эвакуировавшиеся из крепости китайские жители и попавшие в плен русские военнослужащие.

В соответствии с откорректированным 17 июня 1904 г. императорской Ставкой генеральным планом боевых действий в Маньчжурии захват Порт-Артура с последующим выходом войск перед сезоном дождей на линию Фынхуанчэн – Сюянь – Тайчжоу и продвижением по его завершении к Ляояну определялся главной оперативной задачей японской армии на материке213.

К началу первого штурма разведорганы 3-й армии собрали значительный объем информации о Порт-Артуре. На ее основе 15 июля 1904 г. штаб армии подготовил и разослал в подчиненные части подробную справку с боевым расписанием гарнизона крепости, оценкой количества, типа и дислокации ее артиллерии, состояния артиллерийских фортов сухопутного фронта, складов вооружения и продовольствия. Однако полученные сведения были явно занижены: правильно установив наличие в Порт-Артуре 2 Восточно-Сибирских стрелковых дивизий, Восточно-Сибирского стрелкового полка, 7 артиллерийских батарей и казачьей сотни, японская разведка грубо ошиблась в оценке огневой мощи крепости, которая составляла 646 артиллерийских орудий вместо заявленных 250. Кроме того, общая численность гарнизона была оценена в 13 000 человек, тогда как на самом деле она превышала 41 000214.

17 августа штаб 3-й армии составил на основе опроса прибывшего из крепости китайского населения подробную карту фортификационных сооружений Порт-Артура с описанием минно-взрывных заграждений, системы коммуникаций и дислокации артиллерии215. Ее ценность определялась тем обстоятельством, что, несмотря на все усилия разведорганов армии получить в предвоенный период достоверные сведения о крепостных укреплениях, сделать им этого не удалось в силу достаточно жесткого контрразведывательного режима в Порт-Артуре216.

Тем не менее предпринятые частями генерала армии Ноги два штурма крепости (август – сентябрь 1904 г.) из-за несогласованности в действиях войск, недостатка тяжелой артиллерии и боеприпасов привели к большим потерям среди атакующих. Разведывательные органы армии продолжили изучение обстановки в Порт-Артуре, накапливая информацию к третьему штурму. Однако поступавшие сведения продолжали вводить в заблуждение штаб Ноги относительно истинного состояния крепостной обороны: в подготовленном 3-й армией расписании артиллерийского вооружения Порт-Артура на 17 октября 1904 г., то есть за неделю до третьего штурма, значилось порядка 270 орудий, в то время как парк артиллерии в действительности насчитывал 646 единиц217.

Не стоит, однако, переоценивать роль разведки в провале трех штурмов крепостных бастионов Порт-Артура. Решающее значение в судьбе крепости сыграли мужество ее защитников, изоляция ТВД с суши и моря и численное превосходство японской армии в людской силе и тяжелом вооружении, которого она добилась к началу четвертого штурма.

Положительным примером работы японской разведки на завершающем этапе войны является ее участие в ляоянском сражении, которое протекало при изначально неблагоприятном для Японии соотношении сил. В разведывательной сводке штаба Маньчжурской армии от 5 августа 1904 г. по этому поводу отмечалось, что на ляоянском направлении на 123 японских батальона приходился 181 русский, на 35 кавалерийских эскадронов – 156, на 66 артиллерийских батарей – 67 или 396 орудий против 530 у противника. Превосходство царской армии над японскими войсками составляло почти 5 пехотных дивизий и 4 артиллерийских полка, однако, как полагал 2-й отдел штаба армии, фактически после поражений под Вафангоу и Дашицяо этот перевес составлял всего лишь 1 дивизию. Поэтому армейское командование решило как можно быстрее дать генеральное сражение на равнине Ляояна, до прибытия туда к концу августа одного армейского корпуса218.

Опасения штаба армии были нелишними: 1 сентября военный атташе в Германии Оои сообщил в Токио о значительном усилении русской группировки войск на маньчжурском плацдарме за счет переброски туда 1, 5, 6, 10 и 17-го армейских корпусов в составе 10 пехотных дивизий219.

Накануне ляоянского сражения Маньчжурская армия заблаговременно провела доразведку русских фортификационных сооружений, используя ранее собранные резидентурой Эги материалы. Для этого в тыловые районы противника были заброшены маршрутные агенты и опрошено прибывшее оттуда китайское население, что позволило штабу армии к 10 августа составить подробную схему расположения, степени готовности и вооруженности артиллерийских фортов220. Уже в ходе сражения армейское командование оперативно корректировало свои действия с учетом разведывательных сведений о противнике, поступавших от штабов полевых армий.

Однако успех в битве под Ляояном вызвал эйфорию в оперативном отделе Маньчжурской армии, который начал недооценивать данные разведки. И это чуть было не привело к поражению японских войск в сражении на реке Шахэ в октябре.

Еще в сентябре военный атташе в Лондоне подполковник Уцуномия Таро получил от британских коллег сведения о формировании в северной части плацдарма на реке Шахэ 2-й русской армии и наращивании там группировки войск до 17 пехотных дивизий, которые должны были атаковать японские тылы в районах Синцзин и Фынхуанчэн. Об этом же Токио сообщили военный атташе Оои, черпавший сведения от немецких представителей при русской армии в Маньчжурии221, и китайский агент в штабе Куропаткина У Пэйфу. Однако начальник оперативного отдела Маньчжурской армии полковник Мацукава Тоситанэ проигнорировал эти данные, считая их фальшивкой, и вплоть до начала русского наступления не подозревал об истинных замыслах Куропаткина. Вскрыть направления главных ударов и численность русских войск японцы сумели путем экстренной заброски на правый берег реки Хуньхэ большого количества маршрутных агентов 1-й армии, которые, спрятавшись в подполье китайских домов, считали выдвигавшиеся на юг царские части222.

Сражение на реке Шахэ обнажило проблему недостаточного взаимодействия командования Маньчжурской армии и Ставки в вопросах обмена и анализа разведывательных данных. Поэтому 26 декабря 1904 г. Ставка запросила штаб армии об оперативной отправке в Токио оригиналов всех донесений агентов объединения относительно перебросок и перемещений русских войск на Маньчжурском театре223. Получив положительный ответ, с января 1905 г. Ставка стала регулярно выпускать в дополнение к декадным обзорам «Последняя информация о русских войсках» ежемесячные обобщающие доклады «Русские вооруженные силы на текущий момент», в которых аккумулировала все имевшиеся у японской разведки сведения о численности, дислокации, боевой подготовке, вооружении, мобилизационных мероприятиях, перемещениях командного состава царской армии как в Южной Маньчжурии, так и в Российской империи в целом.

В целом, как свидетельствуют архивные материалы, японские разведорганы со второй половины 1904 г. имели достаточно точные данные о противнике. Расхождение с реальной картиной по числу пехотных батальонов и орудий составляло 1–2 процента, в то время как общая численность царской армии в Южной Маньчжурии (кроме Квантунского полуострова), как правило, занижалась на 10–12 процентов, а кавалерийских эскадронов и сотен, наоборот, завышалась на 20–25 процентов. Однако эти погрешности являлись допустимыми и не могли серьезно повлиять на оперативное планирование Маньчжурской армии и Ставки.

Таблица 3

Оценка штабным управлением Императорской верховной ставки русских войск в Маньчжурии без гарнизона Порт-Артура с сентября 1904 г. по июнь 1905 г.

(в скобках – реальное положение)224

Обратной стороной успешной деятельности разведывательных органов армии стало осознание Ставкой после мукденского сражения пагубности дальнейшего продолжения войны. Данные разведки свидетельствовали о непрерывном подвозе русских резервов из европейской части России по модернизированной Транссибирской железной дороге, пропускная способность которой возросла с 8 до 14 воинских эшелонов в день, и быстром восстановлении боеспособности царских войск. По подсчетам командования Маньчжурской армии, для окончательного разгрома противника ей требовались еще 6 пехотных дивизий и 1 000 000 000 иен, в то время как Япония только в мукденском сражении потеряла 72 008 человек убитыми, ранеными и пленными, а ее затраты на войну составляли уже 1 730 050 000 иен225.

Поэтому в середине марта 1905 г. активные боевые действия на суше практически прекратились. Заручившись согласием императора, начальник Генерального штаба маршал Ямагата Аритомо 23 марта обратился к премьер-министру, министру иностранных дел и министру финансов с предложением срочно начать переговоры о мире с Россией, которые инициировали выработку условий мирного соглашения226.

Спустя три месяца командование Маньчжурской армии приступило к поэтапному сокращению личного состава разведывательных органов, отправляя офицеров разведки в строевые части или назначая их военными комендантами на оккупированной территории. К середине октября в армейской агентурной сети осталось 37 китайских агентов и связников, оперировавших в Харбине, Чанчуне, Чжэнцзятуне, Хайлуне и Фэнхуа227. Окончательно разведывательная служба Маньчжурской армии прекратила существование в декабре 1905 г., став основой для органов оперативной разведки Квантунского генерал-губернаторства в Маньчжурии, Забайкалье и на Дальнем Востоке.

Таким образом, организованная в 1871 г. и прошедшая сквозь полосу многочисленных реформирований в 1874–1899 гг. японская военная разведка приобрела первый практический опыт агентурной работы против крупной державы уже в 1894–1895 гг. Это позволило ей заблаговременно развернуть на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Корее сеть легальных резидентур под прикрытием дипломатических миссий. В своей деятельности они опирались в первую очередь на японских мигрантов, которые в условиях дефицита трудовых ресурсов на Дальнем Востоке работали на российских военных объектах и передавали интересовавшую Генеральный штаб информацию.

Российские спецорганы на рубеже XIX–XX вв. только проходили этап становления и не могли эффективно противодействовать японской разведке. Поэтому, имея относительно малые штаты, разведорганы Генштаба Японии собрали к началу войны исчерпывающую информацию о военном потенциале, транспортной инфраструктуре и оперативных планах России.

Уже в ходе конфликта японская разведка опередила противника в организации агентурного аппарата из маньчжур и китайцев, тем самым уменьшив потери от депортации японского населения из прифронтовой полосы и глубинных районов российского Дальнего Востока. В то же время, несмотря на поступление по каналам разведки достоверных сведений о русских войсках на Маньчжурском театре, разведывательные органы императорской армии не сумели сорвать переброску резервов на фронт из европейской части России.

Боевая деятельность японской разведки в период войны обошлась государственному бюджету в 3 224 435 иен, потраченных Генеральным штабом по статье «Секретные расходы». Эта цифра почти в 4 раза превышала аналогичные расходы МГШ (824 297 иен) и почти в 7 раз – суммарные расходы разведывательных органов армии и флота в период японо-китайской войны (476 162 иен), что свидетельствовало о качественно новом отношении японского правительства к вопросам организации зарубежной агентурной разведки228.

Глава 2

Военная разведка Японии против России в 1906–1918 гг § 1. В эпоху перемен: странный альянс (1906–1916)

Прямым следствием поражения России в войне стали серьезные изменения в военно-политической обстановке на Дальнем Востоке и смещение баланса сил в регионе, особенно в вопросе господства на море, в пользу Токио. В конце декабря 1906 г. начальники Генерального и Морского генерального штабов по поручению императора начали разработку первого в японской истории «Курса национальной обороны империи», в котором должны были найти отражение геополитические реалии послевоенного мира. Его разработка завершилась в феврале 1907 г., и в апреле того же года план был одобрен императором. В соответствии с новой военной доктриной главным сухопутным противником Японии объявлялась Россия, которая, «несмотря на возникшие после поражения в кампании 1904–1905 гг. крупные внутренние волнения, имеет сегодня на Дальнем Востоке даже более мощную, чем перед войной, группировку войск, кроме того, планирует проложить Амурскую железную дорогу и возродить там свой флот, чтобы, когда представится шанс, без колебаний взять реванш за разгром и ущемить наши права в Маньчжурии и Корее», однако в список потенциальных противников также попали США, Германия и Франция. План предусматривал поддержание армии в мирное время на уровне 25 пехотных дивизий и увеличение их количества в начале войны до 50 соединений229.

Опираясь на опыт кампании с Россией, 18 декабря 1908 г. император утвердил новую организационно-штатную структуру Генерального штаба, в которой все нити по сбору и анализу информации сосредоточились во 2-м управлении, замыкавшемся на заместителе начальника ГШ. Инициатива в реорганизации военной разведки исходила от начальника Генерального штаба генерала армии Кодама Гэнтаро, который в бытность начальником штаба Маньчжурской армии писал в 1905 г. в своей докладной записке руководству страны: «С прискорбием приходится констатировать, что издавна среди основных направлений деятельности нашего Генерального штаба сравнительно слабым звеном являлась агентурная разведка. Ее ограниченные масштабы, несовершенство методов работы привели к тому, что она фактически не сумела внести свою важную лепту в разработку оперативных планов. В прошедшей войне собранная в мирное время разведывательная информация была недостаточной для тщательного оперативного планирования, поэтому реализовать наши планы с большим трудом удалось на основе сведений, поступивших по каналам разведки либо в самом начале боевых действий, либо уже после первых сражений». Кодама увидел основной недостаток организации военной разведки в отсутствии у нее самостоятельного подразделения в системе центральных органов военного управления, поэтому предложил образовать в реформируемом Генштабе 2-е (разведывательное) управление230.

Согласно «Распределению функций между управлениями и отделами Генерального штаба армии», аппарат Разведывательного управления (РУ) включал два отдела – 4-й, отвечавший за сбор и обработку зарубежной информации, и 5-й, занимавшийся топографической разведкой, сбором и систематизацией военных карт. Разведка против России велась соответствующим отделением 4-го отдела231.

Штатная численность 2-го управления составила 24 сотрудника, включая начальника управления, 2 начальников отделов, 13 старших и младших офицеров, 8 унтер-офицеров, чиновников 2-го разряда и гражданских специалистов. Спустя несколько лет количество штатных сотрудников увеличилось до 40 человек, и на таком уровне оно оставалось до так называемой «сибирской экспедиции»232.

Таблица 4

Динамика численности сотрудников центрального аппарата 2-го управления Генерального штаба в 1913–1917 гг.233

В ходе Первой мировой войны японское командование провело еще одну реорганизацию Разведуправления: 3 мая 1916 г. в нем были образованы 4-й (западный) и 5-й (китайский) отделы, подразделявшиеся на русское, американо-европейское, китайское и военно-топографическое отделения234.

Несмотря на принятие «Курса национальной обороны империи», закреплявшего за Россией статус главного противника на суше, японское правительство стремилось к нормализации отношений с Санкт-Петербургом, рассчитывая с его помощью остановить экспансию американского капитала в Северо-Восточный Китай. Во многом к этому шагу Японию подталкивала позиция Великобритании, которая, формально оставаясь союзником Токио в рамках подписанного в 1902 г. англо-японского договора о взаимопомощи, на деле не желала обострять отношения с Соединенными Штатами и нагнетать напряженность в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

В июле 1907 г. Россия и Япония подписали секретное соглашение о разделении Маньчжурии на северную (российскую) и южную (японскую) сферы влияния. Россия обязалась не мешать дальнейшему развитию «отношений политической солидарности» между Японией и Кореей, в то время как Япония признала «особые интересы» России во Внешней Монголии. Развитием этих договоренностей стало соглашение от 4 июля 1910 г. о сохранении статус-кво в Маньчжурии и одобрении японской аннексии Кореи. Спустя два года обе державы заключили еще один секретный договор о разделении Монголии по пекинскому меридиану на восточную (японскую) и западную (российскую) сферы влияния235.

На фоне нормализации межгосударственных отношений основное внимание органов военной разведки в 1906–1914 гг. сосредоточилось на изучении военного потенциала, транспортной инфраструктуры России, прежде всего на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии, и на контроле за соблюдением царским правительством договоренностей по Монголии, Китаю и Корее, поскольку Верховное командование японской армии весь межвоенный период не переставало подозревать Санкт-Петербург в намерениях взять реванш.

Слабым местом в деятельности разведывательных органов армии на русском направлении как до, так и после кампании 1904–1905 гг. являлось отсутствие специального учебного заведения по подготовке оперативных сотрудников. Как правило, будущие офицеры разведки оканчивали Токийскую военную академию, готовившую младший командный состав, несколько лет служили в строевых частях, затем три года учились в Токийском военно-штабном колледже, осуществлявшем подготовку среднего и старшего офицерского состава, после чего прикреплялись к Генеральному штабу и через пол года зачислялись в соответствующее отделение 2-го управления.

Кроме того, отрицательное влияние на работу разведывательных органов оказывала принятая в японской армии с конца XIX в. прусская система ротации кадров, предполагавшая возврат офицеров разведки после двух-трех лет оперативной работы в войска. Исключений не делалось даже для самых результативных сотрудников. Так, резидент во Владивостоке и Одессе Муто Нобуёси по окончании Русско-японской войны был назначен помощником военного атташе в России (1906–1908), затем стал главой западного отдела Разведуправления (1908–1912), однако уже в 1912 г. покинул центральный аппарат военной разведки и не возвращался к оперативной работе до 1918 г., последовательно возглавляя полк, бригаду и оперативный отдел ГШ. Но и позднее Муто всего лишь год провел на агентурной работе в Харбине, Чите, Иркутске и Омске, а в 1919 г. окончательно ушел из разведки, выйдя в отставку в 1933 г. в звании маршала с должности командующего Квантунской армией236.

Наконец, еще одной проблемой разведки был дефицит свободно владевших русским языком офицеров, поскольку приоритет в военных училищах и академиях Японии отдавался китайскому, немецкому, английскому и французскому языкам. Кузница разведывательных кадров – Военно-штабной колледж с момента создания в 1882 г. и до 1914 г. выпустил 792 офицера, из которых русский язык изучили только 29 человек, или 4 процента слушателей. Не повлияло на ситуацию и направление с 1908 г. наиболее способных офицеров разведки на учебу в Токийскую школу иностранных языков. В 1908–1916 гг. через нее прошли 10 военнослужащих сухопутных войск Японии, из которых класс русского языка окончили 4 человека237.

По этим причинам японские разведорганы были ограничены в выборе форм и методов деятельности против нашей страны. Агентурная работа в этот период велась Генштабом по линиям стратегической и оперативной разведки. Первый уровень представляли легальные резидентуры и отдельные офицеры разведки в России и Северной Маньчжурии, второй – разведорганы управления сухопутных войск генерал-губернаторства Квантунской области и Корейской гарнизонной армии. Как и прежде, офицеры разведки прибывали в Россию как японские подданные, чаще всего с паспортами на настоящие фамилии, но на вымышленные имена, под прикрытием коммивояжеров, стажеров или путешественников. В своей работе они опирались на соотечественников, постепенно возвращавшихся на Дальний Восток после завершения боевых действий, при этом приоритет в вербовке агентов отдавался японским гражданам – фотографам, коммерсантам или аптекарям, что соответствовало наиболее распространенным в японской колонии профессиям238.

Кроме того, в послевоенный период в разведке начала складываться практика привлечения в качестве агентов китайцев и корейцев, которые проживали в Маньчжурии и приграничных с Россией районах Кореи.

Организатором агентурной разведки в европейской части России по-прежнему выступал военный атташат при дипмиссии в Санкт-Петербурге, вновь открытый в феврале 1906 г. и, как и ранее, тесно координирововавший свою работу с послом239. Разведаппарат возглавлял помощник военного атташе, которым, как правило, назначался бывший резидент во Владивостоке или Одессе. С 1912 г. обязательным требованием для назначения помощником ВАТ стало прохождение им официальной языковой или войсковой стажировки в России.

В разведывательной работе основными источниками информации для сотрудников военного атташата выступали контакты с официальными представителями российского Военного министерства, поездки по стране под предлогом отдыха или языковой стажировки, анализ русских печатных изданий240. Кроме того, сбором информации по России занимались военные атташаты при японских дипмиссиях в Германии, Франции, Турции и Британской Индии.

Помимо Санкт-Петербурга еще два разведцентра Генштаба действовали во Владивостоке и Одессе. Работавшие там разведчики были аккредитованы как официальные представители Японии под своими настоящими именами.

Владивостокская резидентура возобновила деятельность после двухлетнего перерыва, вызванного Русско-японской войной, в мае 1906 г. с прибытием в город под видом стажера-филолога сотрудника 2-го управления Генштаба майора Одагири Масадзуми. Однако уже через месяц его сменил капитан Одзава Сабуро, а в декабре 1907 г. третьим и, как оказалось, последним предвоенным резидентом Генерального штаба во Владивостоке стал капитан Фукуда Хикосукэ, также аккредитованный там в качестве практиковавшего русский язык офицера. Удачно используя свое прикрытие, летом 1908 г. он совершил разведывательную поездку по маршруту Маньчжурия— Сретенск – Николаевск-на-Амуре – Владивосток241.

После отъезда Фукуда домой в январе 1909 г. разведывательную деятельность во Владивостоке продолжили командированные туда на 6-месячную языковую практику лейтенанты Такэгава Исаму (1909–1910), Кубота Хэйити (1910) и Сато Томоэ (1910—191 1)242. Однако пребывание молодых и несведущих в вопросах разведки офицеров в таком сложном с контрразведывательной точки зрения городе, как Владивосток, не могло компенсировать отсутствия постоянно действовавшего там резидента, поэтому Генштаб периодически направлял в Приморье более опытных оперативных сотрудников: в июле 1910 г. 20-дневный разведывательный тур по маршруту Николаевск-на-Амуре – Хабаровск – Владивосток совершил майор Садзи Киити, а в 1911 г. порт и Приморье посетили майоры Идзомэ Рокуро, Фуруя Киёси и полковник Сайто Суэдзиро. Для зашифровки разведывательного характера их поездок в ряде случаев офицеров включали в состав выезжавших в Приморье экскурсионных групп студентов русского отделения Токийской школы иностранных языков243.

Одесская резидентура Генерального штаба действовала под прикрытием института армейских стажеров русского языка при японском вице-консульстве в этом городе. В 1906–1911 гг. ею руководили подполковник Исидзака Дзэндзиро, майоры Такаянаги Ясутаро, Одзава Сабуро и Фукуда Хикосу-кэ, а после двухгодичного перерыва, вызванного закрытием консульства, последним довоенным резидентом ГШ в Одессе стал майор Сакабэ Тосно (1913–1914)244.

Не ограничиваясь реанимированием старых агентурных сетей, в 1909 г. Генштаб учредил на Дальнем Востоке еще один разведорган, видимо взамен упраздненного владивостокского, направив в Благовещенск под видом стажера-филолога вышеупомянутого майора Сакабэ Тосно. Его появление в Амурской области вызвало негативную реакцию местных властей, справедливо считавших, что прибытие Сакабэ объяснялось организацией здесь региональной резидентуры японцев. Поэтому военный губернатор области генерал-майор А.В. Сычевский и пограничный комиссар подполковник Н.Д. Кузьмин поставили перед приамурским генерал-губернатором П.Ф. Унтербергером вопрос о запрете на въезд в область офицеров японской армии245.

Приняв в расчет соображения дальневосточных чиновников, русское правительство после отъезда Сакабэ в Японию в июне 1910 г. открыло для пребывания японских стажеров-филологов только Хабаровск, имевший более надежное контрразведывательное прикрытие, чем Благовещенск. До начала Первой мировой войны здесь смогли побывать под предлогом прохождения языковой стажировки только два японских военных разведчика – майор Фуруя Киёси (1910–1911) и капитан Хасимото Тораносукэ (1913–1914), чья сфера деятельности охватывала территорию до Владивостока включительно.

Русская контрразведка отмечала, что после прибытия в Хабаровск японцы старались завязать знакомства с отставными военнослужащими и представителями прессы. Хасимото, стажировавшийся в приамурской столице с июня 1913 г. по сентябрь 1914 г., например, поселился на квартире подполковника в отставке А.М. Бодиско, который занимался частными землемерными работами, фотоделом и сотрудничал с редакциями нескольких газет. Жандармское наблюдение за Хасимото и его связями отмечало, что Бодиско «как старожил хорошо знаком с местностью, материально не обеспечен и злоупотребляет спиртными напитками; как нравственные качества, так и политическая благонадежность его полиции не известны и подлежат сомнению. Профессия газетного репортера дала Бодиско возможность быть вхожим всюду, чему в значительной степени способствует его любознательность и чрезвычайная пронырливость, граничащая с навязчивостью»246.

Несмотря на активную разработку Фуруя и Хасимото, царской контрразведке не удалось выявить их хабаровскую агентуру. Хотя генерал-квартирмейстер штаба Приамурского ВО регулярно докладывал командованию, что капитан Фуруя Ки-ёси не столько занимается языковой практикой, сколько ведением разведки, выяснить его агентурные связи военные контрразведчики не смогли, поскольку не имели опытных сотрудников, знавших японский язык. Частично этот пробел восполнило жандармско-полицейское управление Уссурийской железной дороги, подставившее Фуруя перед отъездом в Японию своего агента, которому резидент поручил выяснить организацию крепостной артиллерии Владивостока247. Однако царским спецслужбам так и не удалось установить главу японской агентурной сети в Хабаровске – Такэути Итидзи.

Такэути появился в приамурской столице в 1896 г. в качестве владельца фотоателье и уже через год был завербован японской разведкой в ходе визита на Дальний Восток заместителя начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта Каваками Сороку. Пик агентурной активности Такэути пришелся на межвоенный период, после того как в 1912 г. он отстроил в Хабаровске двухэтажный особняк, в котором разместил ресторан, отель, универмаг и фотоателье. Будучи успешным предпринимателем, Такэути пользовался в хабаровской общине японцев репутацией «самого влиятельного из соотечественников» и позднее был избран главой местной колонии248. Круг общения Такэути не ограничивался соотечественниками: среди его постоянных клиентов значились высокопоставленные российские чиновники, предприниматели и офицеры.

Следует отметить, что практика направления оперативных сотрудников в Россию под видом студентов русского языка, а позднее и армейских стажеров получила широкое распространение в деятельности военной разведки именно в эпоху улучшения межвоенных дипломатических отношений. Хотя официальной задачей командируемых офицеров являлось совершенствование языковых навыков и изучение военного дела в царской армии, фактически в Россию выезжали будущие и действовавшие сотрудники разведывательных органов, которые на месте знакомились с обстановкой и собирали интересующую верховное командование информацию. По далеко не полным подсчетам, всего в 1906–1914 гг. различные районы России посетили более 30 японских офицеров. Среди них были будущие руководители японских военных миссий в Чите, Хабаровске, Владивостоке, Омске и Харбине времен интервенции майоры Куросава Хитоси, Гоми Тамэкити, Араки Са-дао, Такаянаги Ясутаро и Хамаомотэ Матасукэ, проходившие стажировку в русской армии, а также будущие начальники советского отделения Разведуправления Генштаба, направленные в Россию на языковую практику, – лейтенант Кома-цубара Мититаро, капитаны Хасимото Тораносукэ, Микэ Кадзуо, майор Идзомэ Рокуро249.

Сохранились подробности ряда таких стажировок японцев, свидетельствовавшие о том, что основными способами получения нужной им информации были визуальное наблюдение и общение с местным населением.

Так, в июне 1911 г. МИД Японии уведомил русские власти о намерении майора Идзомэ Рокуро и капитана Кусаки Мисао побывать в Семипалатинске, Томске, Иркутске, Верхнеудинске (Улан-Удэ) и Чите для изучения языка.

В июле и августе японцы посетили китайские города Улясутай, Кобдо (Ховд), Шара-Сумэ (Алтай), Чугучак, интересуясь взаимоотношениями «китайско-подданных киргизов и урянхайцев» с приграничным русским населением, дислокацией войск Туркестанского и Омского ВО вблизи Китая и Монголии250.

Изучив китайское приграничье, 13 ноября японские офицеры прибыли в Семипалатинск. На следующий день они нанесли визит высшим городским чинам. В разговоре с губернатором японцы настойчиво возвращались к теме экономического положения Семипалатинской области. Местные власти были предупреждены Петербургом о просьбе МИД Японии оказать офицерам «помощь и содействие», поэтому отнеслись к ним терпимо.

Характеризуя пребывание японцев в Сибири, русская контрразведка отмечала: «В разговоре вообще интересовались всякой мелочью и тут же записывали в свои памятные книжки. Служащего гостиницы «Иртыш» Семена Полосова и заезжавшего к ним с визитом Сергея Мармыжевского расспрашивали о численности войск, населения и о командирах отдельных частей»251.

В исключительных случаях, не позволявших Генштабу посылать в интересующие его районы сотрудников под официальным прикрытием, туда выезжали нелегалы. Так, в июне – июле 1912 г. разведку Камчатского полуострова провел офицер РУ ГШ капитан Такэда Гакудзо, имевший фиктивные документы на имя инспектора рыболовных промыслов «Тиба Такэо»252.

По линии оперативной разведки Дальний Восток, Забайкалье и Северная Маньчжурия входили в зону ответственности управления сухопутных войск генерал-губернаторства Квантунской области и Корейской гарнизонной армии.

Квантунское генерал-губернаторство было создано 26 сентября 1905 г. в соответствии с Портсмутским мирным договором, разрешавшим Японии содержать для защиты южной ветки КВЖД от Чанчуня до Порт-Артура отряды охраны из расчета 15 человек на 1 км пути. Общее руководство ими осуществляло управление сухопутных войск генерал-губернаторства, преобразованное в 1919 г. в Квантунскую армию, которому изначально подчинялись две пехотные дивизии253.

Корейская гарнизонная армия была образована в метрополии 10 марта 1904 г. и спустя месяц развернута на материке для охраны порядка в Корее как базы снабжения Маньчжурского ТВД. В послевоенный период к обязанностям армии также добавилась подготовка к ведению боевых действий против России.

В соответствии с директивами Генерального штаба Квантунское генерал-губернаторство занималось разведкой на территории китайских провинций Цзилинь, Хэйлунцзян, Фэн-тянь, в Монголии, Забайкалье и Приамурье, собирая информацию о транспортной инфраструктуре, военных и гражданских объектах, дислокации, вооружении, командном составе частей русской и китайской армий, материальных ресурсах, военной топографии, политической и экономической ситуации в регионе. Разведка Корейской гарнизонной армии оперировала в полосе Барабаш – Владивосток – Никольск-Уссурийский – Иман – Хабаровск, а также на приграничной с Кореей территории Маньчжурии.

Начало разведывательной деятельности Квантунского генерал-губернаторства датируется декабрем 1905 г., когда приказом военного министра к нему были прикомандированы шесть военных переводчиков бывшей Маньчжурской армии и ее резидент в Чифу подполковник Морита Тосито. В его лице армия получила одного из наиболее опытных офицеров военной разведки Японии, умелого организатора агентурной работы против России накануне и в годы Русско-японской войны. Поэтому в августе 1906 г. Морита возглавил разведывательный центр в Чанчуне, специально образованный для ведения топографической и агентурной разведки на территории Забайкалья, Маньчжурии и Восточной Монголии как против России, так и против Китая. Официально Морита был назначен вице-консулом харбинского генерального консульства на станции Куаньчэнцзы (Чанчунь), поскольку в довоенный период занимал аналогичную должность в чифуской дипломатической миссии254.

Назначение Морита руководителем разведцентра объяснялось не только его высоким профессионализмом, но и тем обстоятельством, что в бытность легальным резидентом в Чифу в 1904–1905 гг. он создал квалифицированный агентурный аппарат из двенадцати китайских граждан – Чжан Юйчжая, Хуан Кэн, Ян Сюйчжи, Сунь Ваньшаня, Ли Фу, Ван Дяньгэ, Лю Чжэньлиня, Хун Дэяна, Лю Хуаюня, Энь Ю, Лу Цзиньчжуаня, Лу Фэншу, работавших во время осады Порт-Артура и мукденского сражения в тылу русской армии, попутно выявляя нелегальные каналы поставки оружия и боеприпасов в осажденную крепость, которые продолжали сотрудничать с ним после окончания боевых действий255. Важность поступавшей от них информации обуславливалась еще тем обстоятельством, что по достигнутой 30 октября 1905 г. Русско-японской согласительной комиссией в Сыпине договоренности гражданам обеих стран временно запрещалось посещать оккупационную зону другого государства: японцам – Северную Маньчжурию, русским – Южную. Решение об отмене этого ограничения было принято Николаем II только 9 сентября 1906 г.256

По сведениям российского вице-консульства в Чанчуне за декабрь 1908 г., центральный аппарат чанчуньского разведцентра, помимо Морита, состоял из его заместителя Абэ, владевшего русским, китайским языками и имевшего большие знакомства в Монголии, помощника Окада и секретаря Ямакава, занимавшегося опросом агентов-китайцев и переводом китайских текстов. Русской разведке удалось установить часть групповодов разведцентра из числа лиц китайской национальности. По информации российского вице-консульства, с Моритой сотрудничали Чжан Минсян, свободно владевший русским языком и ранее работавший с ним в Чифу, преподаватель маньчжурских школ Лу Сяннань, собиравший сведения о китайском населении, Ли Чэндо, владевший монгольским и русским языками, Ван Чэнхао, занимавшийся переводом китайских карт на японский язык, а также перепиской с китайскими информаторами, Цзя Юйсюань, знавший русский язык и периодически выезжавший в Харбин257.

Кроме них на разведцентр работала группа японских граждан. Разведкой КВЖД на участке Харбин – Чанчунь занимались секретарь харбинской организации японских соотечественников («кёрюминкай») «Гундзи» и доктор «Язеда». Проживавшие в Харбине с 1911 г. Танака и Осимура собирали сведения о ходе работ на Амурской железной дороге, численности русских войск в Хабаровске и Никольск-Уссурийском, для чего периодически забрасывали в Приамурье китайских агентов Ян Чинина и Чжу Линьюаня. Еще один резидент разведцентра – владелец бани в Харбине «Накаганами», известный среди китайцев как Ц, зюнь Ио, вместе с братом вел разведку на железнодорожной станции КВЖД Маньчжоули258.

Морита активно расширял уже имевшиеся агентурные возможности своего центра. Как стало известно мукденским властям в конце 1910 г., помощник Морита Каваками Кюсукэ завербовал более 20 китайских агентов и за большое вознаграждение направил их в провинции ЕЦилинь и Хэйлунцзян для сбора сведений о боеспособности частей китайской армии, наличии продовольственных запасов и по другим вопросам военного характера. В свою очередь, начальник владивостокского охранного отделения ротмистр И.Е. Хуциев 20 мая 1910 г. доложил начальнику жандармско-полицейского управления Уссурийской дороги полковнику Р.П. Щербакову о вербовке в Харбине и отправке примерно 70 китайцев в Сибирь и Приморье для сбора данных о царских войсках259.

В феврале 1908 г. Генштаб усилил разведцентр в Чанчуне ветераном русско-японской кампании капитаном Уэхара Хэйтаро, который стал отвечать за работу по Северной Маньчжурии и Северной Монголии, в то время как Морита сосредоточился на Южной Маньчжурии и Юго-Восточной Монголии. С его прибытием разведка на русском направлении значительно активизировалась: как уже отмечалось, весной 1910 г. русские спецорганы получили сведения об отправке на Дальний Восток и в Забайкалье нескольких групп китайских агентов, одна из которых в составе 18 человек под руководством Чжан Фусуна должна была выйти к Забайкальской железной дороге, чтобы проверить имевшиеся сведения о расширении казарменного фонда на ее узловых станциях. Другая группа во главе с Чжан Сунсаном отправилась через Пццикар в Благовещенск для наблюдения за ходом строительства Амурской железной дороги260.

Методика получения информации агентами Морита выглядела следующим образом: им выдавались отпечатанные разграфленные листки с перечнем 126 интересовавших разведку районов провинций Фэнтянь, Пдилинь, Хэйлунцзян и Монголии, и в соответствующую графу агент записывал сведения о дислокации там русских и китайских войск, состоянии транспортной сети, наличии иностранных граждан и по прочим оперативно значимым вопросам. Как правило, источниками информации выступали хозяева постоялых дворов и гостиниц261.

Отметим, что параллельно с организацией чанчуньского центра в марте 1907 г. Генштаб образовал в Южной Маньчжурии свою резидентуру во главе с майором Сато Ясуносукэ, прикрытием для которого служила должность начальника мукденского отделения железнодорожной компании «Мантэцу». Этот разведорган также вел сбор информации о русской армии262.

Не ограничиваясь разведкой с позиций Чанчуня, в 1906 г. армия попыталась перенести разведывательную деятельность непосредственно на территорию России. С этой целью в декабре того же года в Читу и район озера Байкал был командирован лейтенант кавалерии Идэи Хандзиро для сбора сведений военного и экономического характера. После его успешного возвращения в феврале 1907 г. идея создания двух резидентур в Забайкалье получила поддержку у Токио, и уже в апреле в Иркутск и Читу были отправлены армейские разведчики Идэи и капитан Нарита Тадаси с задачей добывать информацию о русской армии, ее военных и гражданских объектах, материальных ресурсах и работе железной дороги. Нарита легализовался в Чите как фотограф под именами Ярай Хатиро и Ямацу Татэяма, Идэи – под собственной фамилией в качестве содержателя прачечной263.

Проведенная разведкой в 1906–1907 гг. подготовительная работа позволила Квантунскому генерал-губернаторству получать достоверную информацию о ситуации в азиатской части России, трех восточных провинциях Китая и Внешней Монголии. Основная масса докладов шла из чанчуньского разведцентра. В 1907–1908 гг. Морита систематически информировал Рёдзюна о передвижениях русских и китайских войск в Северной Маньчжурии, военно-политической обстановке в Северо-Восточном Китае, русской политике в Восточной Монголии, социально-экономическом развитии этого региона. Большинство сводок опиралось на сведения агентуры из Харбина и Цзилиня264.

Особое значение эта работа приобрела в октябре 1906 – марте 1907 г., когда по условиям Портсмутского мирного договора Россия выводила свои войска из Северной Маньчжурии. Высшее руководство Японии испытывало недоверие к своему поверженному противнику, опасаясь возможной попытки с его стороны взять реванш за поражение, поэтому еще в 1905 г. военный министр Тэраути Масатакэ предложил оставить в Южной Маньчжурии 6–7 пехотных дивизий265.

Однако собранная разведорганами Квантунского генерал-губернаторства информация свидетельствовала об отсутствии у Санкт-Петербурга намерений повторять печальный опыт с затягиванием сроков вывода войск из Маньчжурии накануне Русско-японской войны: 14 марта 1906 г. начальник Генштаба Кодама Гэнтаро сообщили министру иностранных дел Сай-ондзи Киммоти со ссылкой на источники чанчуньского центра о возвращении с февраля на Дальний Восток призванных там резервистов, а также об убытии в пункты постоянной дислокации срочников 3-й и 37-й пехотных дивизий, для переброски которых ежедневно было задействовано 38 поездов КВЖД; 15 марта 1907 г. подполковник Морита доложил о фактическом завершении вывода царских войск из Харбина и Цицикара и замене офицеров военной администрации КВЖД гражданскими чиновниками266.

Хотя резидентуры в Чите и Иркутске располагали меньшими оперативными возможностями, тем не менее в докладах начальника штаба управления сухопутных войск генерал-губернаторства генерал-майора Камио Мицуоми за 1907 г., составленных на основе отчетов Нарита и Идэи, содержались ценные сведения о социально-экономической, политической обстановке и военных объектах в Верхнеудинске, Иркутске, Чите, работе Транссибирской железной дороги, навигации по рекам Амур и Шилка267. Однако уже в декабре 1908 г. капитан Нарита попал в поле зрения русской контрразведки и срочно покинул Читу. Тогда же прекратил отношения с армейской разведкой и Идэи, видимо испугавшись разоблачения российскими спецорганами268.

В результате временного свертывания деятельности читинской и иркутской резидентур с 1908 г. армейская разведка стала изыскивать легальные возможности по сбору информации в России. В начале июля 1908 г. в официальный 40-дневный тур по железной дороге через Иркутск до Красноярска отправились старший штабной офицер майор Кида Иносукэ, капитан Уэхара Хэйтаро и военный переводчик Кито Кацуми. Во время поездки разведчики фиксировали данные о военных и гражданских объектах, органах управления, воинских частях, железнодорожном и речном сообщении. Ровно через год аналогичное путешествие по маршруту Маньчжоули – Чита— Иркутск – Сретенск – Благовещенск – Хабаровск совершили штабной офицер майор Отакуро Рюсукэ и военный переводчик Кито Кацуми, собирая в дороге разведывательную информацию о русских войсках и судоходстве по Амуру и Сунгари. Как установило жандармское наблюдение, в Благовещенске Отакуро и Кито посетили майора Сакабэ Тосио, а в Хабаровске – Такэути Итидзи, который сразу же после этой встречи выехал в Николаевск-на-Амуре, что дало повод царской контрразведке взять его в разработку как японского агента269.

Несмотря на временное свертывание работы иркутской и читинской резидентур, к 1910 г. объединение восстановило утраченные в Забайкалье агентурные позиции. В Иркутск был направлен новый нелегальный резидент, который, как отмечалось в отчетных документах, «хорошо разбирается в ситуации в Сибири и осуществляет ежегодное наблюдение за дорожными работами на Транссибирской магистрали»270. Помимо докладов о функционировании железнодорожного транспорта, Квантунское генерал-губернаторство получало из Иркутска аналитические обзоры, посвященные российской политике в Монголии и проблемам колонизации Сибири271.

Можно предположить, что иркутским резидентом являлся Миямура Хитоси, сотрудничавший с харбинским разведывательным центром Квантунского генерал-губернаторства до сентября 1918 г.272 В сохранившихся документах русской контрразведки упоминается некий Миямура, арестованный в Иркутске в сентябре 1913 г. по подозрению в шпионаже. Из отчета следует, что он проживал в городе по подложному паспорту на фамилию Ямасита, работал по заданиям чанчуньского разведцентра и был задержан при отъезде в Москву в качестве переводчика японской торговой компании273.

Кроме того, в 1912 г. в сводках контрразведки Иркутского ВО вновь стал фигурировать фотограф в Чите Амацу, собиравший через клиентов-солдат сведения военного характера, коим являлся капитан Нарита Тадаси274.

Квантунское генерал-губернаторство также пыталось вести разведку в Приморской области, традиционно входившей в зону ответственности Корейской гарнизонной армии. По сведениям разведывательного отделения штаба Приамурского ВО за 1910–1913 гг., генерал-губернаторство располагало во Владивостоке одной резидентурой в составе сотрудников чанчуньского разведцентра Мураоки Таёдзо (Тоёдзо) и Цукимото (Сугимото), а также прикомандированного переводчиком к японскому генеральному консульству Кито Кацу-ми. Еще раньше – в августе 1907 г. – штаб Заамурского округа пограничной стражи сообщил о прибытии в чанчуньский разведывательный центр из Владивостока некоего японца Сахиро с планом окрестностей города275.

Разведывательные сводки объединения свидетельствовали о том, что управлению сухопутных войск не удалось наладить агентурную работу в Приморье и приходилось довольствоваться отрывочными сведениями из Харбина. В частности, 27 ноября 1911 г. начальник штаба управления генерал-майор Хосино Кинго проинформировал МИД: «Со слов нашего соотечественника, проживающего в Харбине и опирающегося на слухи из Владивостока, 14 ноября на всех железнодорожных станциях получен приказ срочно возвратить к месту службы уволенных в запас солдат дислоцированного во Владивостоке 12-го Сибирского стрелкового полка, во всех воинских частях продлен срок службы для демобилизуемых военнослужащих. Кроме того, несколько подразделений 3-й стрелковой дивизии должны быть привлечены для охраны железной дороги»276.

Вся поступавшая в Рёдзюн информация аккумулировалась в виде разведывательных сводок «Тёдай», периодически рассылавшихся в адрес Военного министерства, ГШ, МИД, Корейской и Китайской гарнизонных армий. В них разведка объединения систематизировала сведения о дислокации, вооружении, командном составе, организационно-штатных мероприятиях русской и китайской армий на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии, состоянии транспортных коммуникаций и связи, а также о военно-политической обстановке в регионе и в Монголии. С 1911 г. вся информация в сводках группировалась в десять разделов: «Военные вопросы», «Внешняя политика», «Внутренняя политика», «Администрация», «Транспорт и связь», «Экономика», «Финансы», «Монголия», «Текущие вопросы», «Разное». Чаще всего данные приводились в обезличенном виде и начинались стандартными фразами «по сведениям нашего резидента в Иркутске», «согласно донесению агента в Харбине» и т. п. При необходимости указывался первоисточник – фамилия (должность) чиновника или наименование официального печатного органа.

Активная деятельность разведки объединения, и в первую очередь центра Мориты, привлекла внимание китайского правительства. В декабре 1910 г. оно потребовало от японских властей немедленного прекращения его работы, поскольку созданная Моритой организация являлась тайным филиалом генерал-губернаторства и занималась агентурной и топографической разведкой в Монголии и провинции Цзилинь через действовавшую там под видом путешественников японскую агентуру. Хотя Токио отрицал разведывательный характер работы Мориты, в декабре 1910 г. его сменил полковник Михара Тацудзи, который перед назначением в Чанчунь в течение года изучал постановку военного дела во Франции, Великобритании, Германии и России277.

Морита позднее выполнял задания Генштаба в Сыпине, а в сентябре 1912 г. был вновь прикомандирован к генерал-губернаторству и назначен его резидентом в Мукдене. В декабре 1913 г. в его подчинение перешел работавший там же резидент Генштаба подполковник Сато Ясуносукэ278.

Вспыхнувшая в Китае 10 октября 1911 г. Синьхайская революция внесла существенные коррективы в деятельность разведывательных органов генерал-губернаторства, основные усилия которых были перенацелены на сбор информации о военно-политической обстановке в этой стране. В сентябре 1912 г. начальник Разведуправления генерал-лейтенант Уцуномия Таро отмечал в своем дневнике, что генерал-губернаторство фактически превратилось в центр японской разведывательной деятельности в Маньчжурии и Внешней Монголии279.

Разведывательные органы Корейской гарнизонной армии располагали в 1907–1910 гг. шестью резидентурами в Приморье и Северной Маньчжурии, получая информацию от коммерсанта из Новокиевского Аоки Киити, осевшего в Никольск-Уссурийском в качестве предпринимателя военного переводчика Накамура Сахати, имевшего аналогичное прикрытие во Владивостоке военного переводчика Ямада Кёдзи, аптекаря из Владивостока Мисима Айносукэ, коммерсанта из Имана Хаттори Томидзо, главы японской общины Хабаровска Татикава Дзингоро и сотрудника харбинского консульства Синто Синтаро. Кроме того, в Приморье, Приамурье и Северную Маньчжурию систематически выезжали офицеры разведки и агентура объединения для наблюдения за гарнизонами Владивостока, Барабаша, Никольск-Уссурийского, Новокиевского, Хабаровска, Маньчжурии, организациями корейских повстанцев в Новокиевском, линиями Китайско-Восточной и Уссурийской железных дорог, за продовольственными, армейскими складами и гидротехническими сооружениями280.

Разведка армии активно использовала жителей Кореи из числа лиц, имевших родственников и друзей на приграничной российской территории. Перед заброской в Приморье с ними отрабатывались легенды прикрытия и обговаривались способы связи, давались явки к уже действовавшим агентам и выделялись необходимые денежные средства. В мае 1913 г. капитаны Утияма Камэкити и Танака Торо вывели в Южно-Уссурийский край под видом растратившего 2000 рублей переводчика гарнизона в Нанаме агента Мун Енхуна. Перейдя границу, Мун оформил в полицейском участке Новокиевского паспорт на имя Мун Нынхо и легализовался у своего родственника в Никольск-Уссурийском Мун Чанбома, также работавшего на Корейскую армию. Спустя месяц агент поселился на квартире у резидента Накамура Сахати, объясняя свое пребывание у него изучением русского языка, которым японец владел в совершенстве. В 1914 г. Мун покинул Приморье и совершил поездку по маршруту Никольск-Уссурийский – Хабаровск – Николаевск-на-Амуре, останавливаясь на квартирах проживавших там японцев и корейцев281.

Тактика использования разведкой в качестве агентов корейцев и китайцев целиком оправдалась: как отмечал 17 декабря 1908 г. в письме к председателю Совета министров П.А. Столыпину приамурский генерал-губернатор П.Ф. Унтербергер, китайские и корейские наемные работники активно использовались на строительных работах частных и государственных подрядчиков по всему краю, имели доступ в закрытые для японцев районов, вели главным образом визуальную разведку и совершенно растворялись «в чуждой нам по языку, обычаям и вообще своей жизни массе соотечественников»282.

Стекавшаяся по разведывательным каналам в Сеул информация обрабатывалась и рассылалась в военное министерство, Генштаб, соседние объединения и соединения японской армии в виде специальных докладов и картографических материалов, отражавших военно-политическую обстановку на юге Приамурского края и в приграничных китайских провинциях. В декабре 1913 г. начальник штаба армии генерал-майор Татибана Коитиро отправил в Токио две карты с нанесенной на них дислокацией русских и китайских войск вдоль корейской границы и описанием мест размещения корейских мигрантов в Приамурском крае и Южной Маньчжурии, а в марте 1917 г. новый начальник штаба армии генерал-майор Сиродзу Аваси направил в военное министерство военно-топографические материалы и разведывательное описание Южно-Уссурийского края и уезда Хуньчунь283.

Вся поступавшая в Токио информация от армейских объединений, военных атташе, МИД, МВД и МГШ сопоставлялась и тщательно анализировалась. На ее основе 2-е управление регулярно готовило обзорные и сводные доклады о Российской империи. Объектом пристального внимания военной разведки с 1909 г. стало наращивание царским правительством группировки войск в азиатской части страны как следствие опасений Санкт-Петербурга по поводу недостаточной обороноспособности Дальнего Востока перед лицом возможного повторного нападения японцев: по данным ГУГШ, в 1908 г. общая численность войск Приамурского, Иркутского и Сибирского ВО, включая пограничную стражу, уступала по разным показателям одной только японской армии в два-три раза, а в случае возникновения одновременного конфликта с Токио и Пекином положение российской армии на востоке становилось в крайней степени затруднительным284.

Как и раньше, данные военной разведки Японии отличались высокой степенью достоверности. Наиболее полными сведениями она располагала о русских войсках в Северной Маньчжурии. Разведка управления сухопутных войск Квантунского генерал-губернаторства, в частности, готовила ежегодные сводные обзоры дислоцированной там пограничной стражи, в которых отражала динамику ее численности, проводимые командованием организационно-штатные мероприятия и мероприятия боевой подготовки. Так, в августе 1910 г. разведорганы объединения своевременно и в полном объеме вскрыли изменения в североманьчжурской группировке, произошедшие после реорганизации Заамурского округа весной того же года. Японская разведка, в частности, установила дислокацию и действительное наименование всех 3 отрядов округа, 6 пехотных, 6 кавалерийских полков, 6 пулеметных команд и 4 артиллерийских батарей, а также частей Заамурской железнодорожной бригады285.

Аналогичная картина наблюдалась и в отношении вооруженных сил нашей страны в целом, которые Разведуправление Генштаба Японии изучило в полном объеме. Например, 25 апреля 1914 г. оно разослало в правительственные учреждения секретный бюллетень № 55 «Боевое расписание сухопутных войск Российской империи», отражавший дислокацию и штатное расписание русской армии на начало года. В нем содержались подробные сведения о 12 военных округах и Области войска Донского с указанием нумерации и дислокации входивших в их состав армейских корпусов, дивизий, бригад и полков по родам войск, причем данные разведки целиком соответствовали действительности.

Таблица 5

Оценка 2-м управлением ГШ сухопутных войск Российской империи по состоянию на 1 января 1914 г. (в скобках – реальное положение)286

Сравнивая эти данные с предвоенными показателями, Генеральный штаб отмечал двукратное увеличение группировки царских войск в Забайкалье, на Дальнем Востоке и в Северной Маньчжурии за прошедшее с начала русско-японской кампании десятилетие: хотя она не могла сравниться с 627 пехотными батальонами, 221 кавалерийским эскадроном и сотней и 264 артиллерийскими батареями, имевшимися у Санкт-Петербурга на театре на момент подписания Портсмутского мирного договора, однако с января 1904 г. по январь 1914 г. количество батальонов там возросло с 88 до 160, эскадронов и сотен – с 35 до 37, артбатарей – с 25 до 96, не считая 60 рот, 36 сотен и 4 батарей Заамурского округа пограничной стражи287.

Поэтому проводимые Санкт-Петербургом мероприятия по наращиванию группировки войск на Дальнем Востоке вызывали у Японии закономерное беспокойство, в связи с чем, несмотря на подписание в 1907–1912 гг. ряда секретных соглашений о разделении сфер влияния в Маньчжурии, Монголии и Корее, Токио продолжал подозревать своего северного соседа в намерениях взять реванш за поражение в войне 1904–1905 гг.

Об этом, в частности, свидетельствовали неоднократные упоминания в «Курсе национальной обороны империи» (1907) потенциальной угрозы со стороны России, которая, по мнению его составителей, помимо наличия значительной группировки в азиатской части страны, могла за счет создания блока с Германией перебрость с запада на восток большое количество хорошо подготовленных войск, вооружения и амуниции, а также включение в мае 1911 г. в оперативный план Генштаба ремарки о возможном участии русских войск в совместном с китайцами нападении на японскую армию, в случае если последняя выдвинется в Маньчжурию и Центральный Китай для защиты интересов империи в ситуации возникновения там революционных волнений288.

Более того, в 1911–1914 гг. военное министерство и Генеральный штаб неоднократно поднимали перед кабинетом министров и парламентом вопрос о необходимости наращивания армии, мотивируя ее именно исходящей от России угрозой. Поводом к этому послужило то обстоятельство, что, несмотря на спланированное в «Курсе национальной обороны империи» увеличение числа пехотных дивизий мирного времени с 17 до 25, из-за финансовых затруднений военному министерству удалось сформировать только 2 дополнительные дивизии в 1907 г., после чего усиление боевого потенциала армии временно прекратилось.

В апреле – мае 1911 г. Генеральный штаб подготовил два совершенно секретных проекта плана мероприятий по наращиванию боеспособности сухопутных войск и развитию транспортной инфраструктуры в Маньчжурии и Корее, в которых его составители отмечали: «Россия следует заветам императора Петра I, захватывая территории, стремится выйти к незамерзающим портам. […] Она повернула свой взор на Дальний Восток, давно желая получить выход к Тихому океану. Проведя подписку на гигантский иностранный займ, она удачно построила Сибирскую железную дорогу, а затем, воспользовавшись истощением Китая, организовала Тройственную интервенцию. В качестве награды Россия с помощью жестких мер дипломатического давления завладела Ляодунским полуостровом, начав работы по его соединению со своей европейской частью. […] Застигнутая врасплох нашим внезапным нападением, Россия в итоге серьезно остановилась [в своем продвижении на восток], и можно только представить, в какое отчаяние она впала: большая Россия проиграла маленькой, слабой, отсталой Японии. […] Глубина и сила обиды всех слоев населения России к нам таковы, что, само собой разумеется, как это несложно предположить, они были всецело поглощены желанием смыть позор поражения. Хотя сейчас, к счастью, заключены японо-российские соглашения и на Востоке нет тех вопросов, которые могут привести к взаимному столкновению, утверждать, что у России нет намерений отомстить нам, было бы опрометчиво»289.

Больше всего аналитиков Генерального штаба пугала возросшая мощь русской армии в целом и наращивание ею возможностей по переброске войск на Дальний Восток. Если по прежнему расписанию Вооруженные силы России насчитывали 31 армейский корпус, 63 дивизии, 18 отдельных и 24 запасные пехотные бригады, что позволяло им в период войны развернуться в 104 дивизии, то, по данным Разведуправления на начало мая 1911 г., царская армия насчитывала уже 37 корпусов, 70 дивизий и 18 отдельных бригад, или 1 200 000 человек, которые в угрожаемый период превращались в 114 дивизий (3 000 000 человек). В противовес прежним 16 армейским корпусам (34 дивизии), которые Санкт-Петербург во время войны мог сосредоточить в Маньчжурии, по новому расписанию, как полагала японская военная разведка, в боевых действиях на Дальневосточном и Маньчжурском театрах могли принять участие уже 35 корпусов (70 дивизий), причем русская сторона успевала перебросить их раньше японской, даже несмотря на незавершенность работ по строительству Амурской железной дороги и вторых путей Транссиба290.

Позицию центральных органов военного управления поддержал в июле 1911 г. влиятельный глава Тайного совета маршал Ямагата Аритомо, высказав кабинету министров свое мнение о том, что «Россия питает к нам ненависть во всех слоях общества… и рано или поздно она неизбежно попытается отомстить [за поражение в Русско-японской войне]»291.

Практически эти же аргументы легли в основу новых предложений военного министерства правительству 23 ноября 1912 г. и 28 января 1914 г. по наращиванию боеспособности армии: Россия, хотя и потерпела поражение на Дальнем Востоке, не застыла в мертвой точке, а сразу после войны спланировала строительство второй колеи Транссиба, возведение Амурской железной дороги, открытие водного сообщения по всем рекам Маньчжурии, Монголии и Сибири, что, хотя и объясняется необходимостью промышленного развития региона и переселения крестьян, фактически служит военным целям. Через 4 года, когда закончатся работы на Транссибе и Амурской железной дороге, она сможет за 4–5 месяцев сосредоточить на равнинах Северной Маньчжурии свыше 1 000 000 военнослужащих и необходимые им конский состав и вооружение292.

Сохранявшееся и усиливавшееся из года в год превосходство русской армии над японской на Маньчжурском и Корейском театрах определяло единственно возможную с точки зрения императорского Генштаба стратегию упреждающего нападения. Как и в оперативном плане 1907 г., в основе аналогичной разработки на 1910 г. лежал сценарий, при котором в случае начала войны из метрополии морем в Южную Маньчжурию через Корею, Дайрэн и Люшуцюань перебрасывалась группировка войск Маньчжурской армии в составе 18 пехотных, 3 запасных пехотных дивизий, 4 кавалерийских, 5 артиллерийских бригад и других частей, после чего она под прикрытием соединений Квантунского генерал-губернаторства разворачивалась в районах Сыпин, Чанту, Кайюань, Хайлун, Телин и затем выступала навстречу вторгшемуся противнику, чтобы дать решающее сражение в центральной части Маньчжурии и захватить Харбин. Одновременно с переброской Маньчжурской армии на севере Кореи под прикрытием Корейской гарнизонной армии высаживалась Северная армия в составе 1 пехотной, 1 запасной пехотной дивизий, 1 запасной смешанной бригады и других частей, имея задачу сдерживать русские войска в Уссурийском крае, а при благоприятном развитии обстановки – захватить Владивосток293.

В расчет сил и средств, необходимых, по мнению Генштаба, для успешной реализации этого плана, были положены оценки военной разведкой мобилизационных и транспортных возможностей Вооруженных сил России.

Следует, однако, отметить, что активной деятельности японских разведчиков в приграничных с Китаем и Кореей районах препятствовал контрразведывательный заслон царских спецорганов, усиленный после Русско-японской войны. Сотрудники жандармско-полицейского управления Уссурийской железной дороги активно вербовали агентов среди корейских мигрантов, за подозреваемыми в шпионаже, как в случае с Мун Енхуном, устанавливался негласный жандармский надзор, в местах дислокации русской армии вводилась патрулируемая запретная зона. Вследствие этого в сети русской контрразведки иногда попадали кадровые японские разведчики, самым крупным из которых стал офицер 13-й пехотной дивизии лейтенант Аиба Сигэо.

В августе 1907 г. по заданию штаба Корейской гарнизонной армии он под именем Кимура Хэйтаро выехал в двухнедельную командировку в Приморье для сбора разведывательной информации о русских войсках в районе Барабаша, последующего перехода границы и возвращения к месту несения службы. Однако Аиба и сопровождавший его переводчик кореец Ри Такком были практически сразу задержаны жандармерией в момент проведения топографической съемки района Славянка и по приговору Приамурского военно-окружного суда приговорены к трем и двум годам тюремного заключения соответственно294.

И это был не единственный инцидент. Русская контрразведка в межвоенный период проводила комплекс мероприятий по нейтрализации деятельности японских спецорганов. Все сотрудники военного атташата, офицеры-стажеры, путешественники и лица, подозревавшиеся в принадлежности к японской разведке, находились под негласным надзором русских властей, предпринимались попытки подвести к ним проверенную агентуру, владевшую японским, корейским или китайским языками. В апреле 1913 г. контрразведывательное отделение (КРО) штаба Иркутского ВО успешно завершило начатую годом ранее операцию по агентурному проникновению в чанчуньский разведцентр. В отношении наиболее активных японских разведчиков проводились так называемые «острые» акции: в 1907–1913 гг. русской контрразведкой были задержаны и подвергнуты обыску майоры Гоми Тамэкити, Хамаомотэ Матасукэ, Куросава Хитоси и Араки Садао295.

В последнем случае удачная операция российских спецслужб обернулась громким дипломатическим скандалом, поскольку Араки являлся помощником военного атташе Японии в России. Сотрудники жандармерии арестовали его 15 июня 1913 г. на железнодорожной станции в Чите, в тот момент, когда Араки возвращался из Санкт-Петербурга в Токио для дальнейшего назначения. Поводом для ареста стали перехваченные письма Араки из Иркутска, содержавшие схемы Транссибирской железной дороги с многочисленными пометками, а также изъятые во время обыска материалы на русском и японском языках296. Однако как раз в тот момент Араки не вел какую-либо разведывательную деятельность. Касаясь характера изъятых материалов, Араки писал в отчете начальнику ГШ от 12 июля 1913 г., что они «не только не имеют никакого отношения к секретным и совершенно секретным сведениям, но получены вполне официально, путем просмотра «Путеводителя для путешественника по Сибири», беглого чтения железнодорожных журналов, изучения купленной по дороге «Карты маршрута»297.

Поэтому 20 июня 1913 г. майор Араки был освобожден и продолжил свое путешествие домой. Под нажимом МИД русская контрразведка сделала выводы идо апреля 1918 г. больше не прибегала к задержанию офицеров японской разведки, ограничиваясь наблюдением за фигурантами оперативных разработок298.

Сравнивая организацию контрразведывательной работы российских спецорганов в предвоенный период со временем, предшествовавшим Русско-японской войне, можно констатировать усиление этого направления оперативной деятельности, которое, однако, произошло только в 1911 г. в результате согласования действий МВД, ГУГШ и МГШ.

Первым кирпичиком в фундаменте единой контрразведывательной службы стало межведомственное совещание комиссии трех вышеупомянутых органов в марте 1909 г., обсудившее постановку агентурно-оперативной работы в центре и на местах. Комиссия признала необходимым взять под негласное наблюдение всех иностранных военных атташе, подвести агентуру к японскому, австрийскому, германскому и ряду других атташе, установить контроль над прикомандированными к дипломатическим миссиям офицерами (военными стажерами, практикантами русского языка и пр.), иностранцами-коммерсантами, по роду деятельности соприкасавшимися с русскими военнослужащими, а также над русскими подданными, замеченными в частных подозрительных сношениях с иностранцами, и военнослужащими (особенно из числа штабных офицеров и нижних чинов), чьи расходы превышали их официальное жалованье. Революционным для того времени новшеством стало предложение вербовать агентуру «среди лиц, занимающихся в России иностранной разведкой»299.

Однако централизовать в 1909 г. контрразведывательную деятельность не удалось, несмотря на проект организации к 1 июля того же года семи региональных объединенных военно-разыскных отделений под общим контролем Департамента полиции МВД, два из которых – иркутское (И сотрудников) и владивостокское (12 сотрудников) – должны были бороться с японской разведкой. Противодействием японцам по-прежнему занимались охранные отделения, жандармско-полицейские управления и разведывательные отделения штабов военных округов, распылявшие свои силы на борьбу со шпионами, политической оппозицией и сбор информации за границей. Причина неисполнения решений 1909 г. крылась в отсутствии денег на контрразведку у Министерства финансов. Найти средства удалось только в 1911 г., ик концу года при штабах военных округов и в Петербурге были сформированы одиннадцать контрразведывательных отделений. Их штаты несколько отличались от утвержденных в 1909 г.: так, в иркутском отделении служило 16 сотрудников, а в хабаровском – 22300.

Как уже отмечалось, отечественные спецслужбы попытались возвести непроницаемую стену на пути японских разведчиков к российским государственным тайнам, взяв под плотное наблюдение всех японских дипломатов в России, а также транзитников и наиболее деятельных членов японской диаспоры. Главным успехом контрразведки стало разоблачение в 1911 г. агента-инициативника А.А. Постникова, продавшего военному атташе Японии совершенно секретные документы о состоянии отечественной артиллерии301. Однако парализовать разведаппарат ГШ в России она не смогла в силу переоценки масштабов деятельности японской разведки в нашей стране, нехватки подготовленных сотрудников-японистов и слабого использования такого эффективного метода, как агентурное проникновение в иностранные спецслужбы.

Так, в борьбе с японским шпионажем спецорганы Российской империи огульно причислили к агентуре противника чуть ли не все японское население Дальнего Востока и Забайкалья, видимо руководствуясь принципом «Каждый приехавший в Россию японец – агент своего правительства». Эти настроения особенно ярко отражала переписка русских правительственных чиновников в межвоенный период. 24 февраля 1909 г. приамурский генерал-губернатор П.Ф. Унтербергер в обращении к министру внутренних дел П.А. Столыпину отмечал, что после Русско-японской войны разведка Японии значительно активизировала свою деятельность и «главная сила этой системы [военного шпионажа] заключается в том, что к делу привлекаются не только правительственные агенты, но и почти поголовно все проживающие и путешествующие в наших пределах японские подданные». Ему вторил начальник штаба Приамурского ВО генерал-лейтенант С.С. Савич, характеризовавший в письме к военному губернатору Приморской области М.М. Манакину от 26 июня 1912 г. организации «кёрюминкай» во Владивостоке, Никольск-Уссурийском, Хабаровске, Николаевске-на-Амуре, Имане, Спасске, Бикине, Посьете и Новокиевском исключительно как опорные базы японского шпионажа в царской России302.

Справедливости ради надо отметить, что масштабы разведывательной деятельности японской армии в межвоенный период были чрезмерно раздуты. Согласно отчету военного министерства Японии, в 1906–1909 гг. Корейская гарнизонная армия и Квантунское генерал-губернаторство использовали для сбора информации о Дальнем Востоке и Забайкалье 33 человека, из которых на более или менее постоянной основе в России работали 9 разведчиков, а остальные являлись оперативными офицерами или маршрутными агентами, специально командированными в приграничные районы России на срок от 1 до 6 месяцев303.

Между тем с началом Первой мировой войны наметившееся русско-японское сближение достигло своего апогея. Используя нейтралитет России как союзника по Антанте, Япония значительно укрепила свои позиции в Китае, захватив в 1914–1915 гг. немецкую военно-морскую базу Циндао и восточную часть Внутренней Монголии, провинции Шаньдун и Фуцзянь. Япония также превратилась в основного поставщика легкого вооружения и боеприпасов для остро нуждавшейся в них русской армии: в период с 1914 по 1917 г. Россия получила порядка 450 000 японских винтовок, задолжав к декабрю 1917 г. за оружие и боеприпасы, произведенные в Японии, 23 142 556 иен304.

Одним из факторов, обусловившим тесное сотрудничество двух стран в военной и военно-технической областях, стало сокращение численности группировки русских войск на востоке ввиду систематических перебросок наиболее боеспособных частей Омского, Иркутского и Приамурского ВО на запад в 1914–1915 гг., которое было своевременно вскрыто японской военной разведкой: уже 19 августа 1914 г. чанчуньский разведцентр проинформировал Рёдзюн о мобилизации подвижного состава КВЖД для отправки на фронт дислоцированного в Забайкалье армейского корпуса, а 7 сентября Квантунское генерал-губернаторство доложило в Генштаб со ссылкой на агентурные источники в командовании 5-го Сибирского армейского корпуса о спланированной переброске в действующую армию всех армейских корпусов Приамурского ВО, за исключением крепостных частей во Владивостоке и Приморье. В следующем году Разведуправлению стало известно о восполнении убывших войск народными ополченцами, переброшенными на Дальний Восток, в Забайкалье и Северную Маньчжурию из европейской части страны305.

Безусловно, приоритетным для руководства Японии в ходе войны стало получение достоверных сведений о боевых действиях на Западном театре. С августа 1914 г. Генштаб рассылал в адрес военного министерства, МИД и других государственных органов ежедневные разведсводки «Война в Европе», в которых обобщал донесения японских военных наблюдателей и атташе в России, Великобритании, Франции, Италии, Швейцарии, доклады Квантунского генерал-губернаторства и Корейской армии о действиях армий Антанты и Четверного союза, мероприятиях русских властей по комплектованию, передислокации и материально-техническому обеспечению войск, использованию закупленного у Японии оружия и боеприпасов.

Альянс с Россией открыл перед военной разведкой новые перспективы, связанные с использованием ею легальных возможностей, поскольку в рамках договоренностей между странами Антанты в августе 1914 г. Токио смог командировать в царскую армию четырех своих наблюдателей – капитанов Микэ Кадзуо (10-я армия), Хасэбэ Сёго (23-й армейский корпус), майоров Нагано Икумаро (3-я армия) и Сакабэ Тосио (2-я армия) из числа офицеров Генштаба, проходивших годичную языковую стажировку в нашей стране306. Чуть позже в Харбин в распоряжение Заамурского округа погранстражи были направлены капитаны Хасимото Тораносукэ и Хаяси Дайхати. Всего же за годы войны в царской армии в качестве военных наблюдателей побывало около 30 японских офицеров307.

В соответствии с указаниями военного министра японские представители при штабах русских фронтов, армий и корпусов на Западном ТВД собирали информацию об органах военного управления и военном искусстве русской армии, изучали работу Верховного командования Российской империи, добывали любые полезные для развития японских вооруженных сил сведения308. Поэтому постоянное пребывание японских офицеров на передовой и наблюдение за работой русских штабов обогащало их знания о тактике и стратегии потенциального противника. Весьма показателен в этом ряду пример капитана Обаты Тосиро, который, будучи прикомандирован к штабу 7-й армии Юго-Западного фронта, принимал непосредственное участие в Брусиловском прорыве, а позднее использовал полученный опыт в качестве руководителя Военно-штабного колледжа и начальника оперативного отдела Генштаба Японии.

Общее руководство японскими офицерами осуществлял главный военный представитель при русской Ставке Верховного главнокомандования, которым, как правило, являлся сотрудник разведки с большим опытом военно-дипломатической или агентурной работы309. Два представителя – генерал-майоры Накадзима Масатакэ (1915–1916) и Такаянаги Ясутаро (1917–1918), по возвращении из России возглавили Разведуправление и приняли непосредственное участие в подготовке и проведении японской интервенции на советском Дальнем Востоке.

Кроме того, в рамках союзнических договоренностей между двумя странами в 1914–1918 гг. Генеральные штабы японской и русской армий обменивались информацией о военно-экономическом потенциале Четверного союза и деятельности разведывательных органов противника в Китае. Передаточными звеньями выступали военные атташе, а источниками сведений – штабы русских фронтов на Западном ТВД и японская агентура за границей310.

К сбору разведывательной информации о ходе боев на Европейском театре были привлечены даже ранее не занимавшиеся агентурной разведкой военные стажеры и военные резиденты японской армии: директивой военного министра от 4 августа 1914 г. они в этом вопросе были оперативно подчинены военным атташе в Великобритании, Франции, Германии, России и Австро-Венгрии, причем военное ведомство заранее позаботилось об отправке одного резидента в Нидерланды с комплектом шифров для организации связи с немецкой агентурой в условиях неизбежного разрыва диломатических отношений с Берлином311.

Еще одним новшеством в деятельности военной разведки стало активное использование ею для прикрытия торговых организаций, вовлеченных в российско-японские отношения. В январе 1915 г. МИД Японии выдал паспорт на имя Кобаяси Дзиро сотруднику Генерального штаба капитану Такахаси Сутэдзиро, направленному на полтора месяца во Владивосток под видом члена Ассоциации мира и спокойствия, выступавшей посредником в поставках японского вооружения царской армии. Удачно подобранная для Такахаси легенда не вызвала подозрений у русской контрразведки, поэтому в августе того же года в двухмесячную командировку в Северную Маньчжурию и Приморье убыл другой разведчик – капитан Ямагути Масахиро, обеспеченный по линии МИД документами прикрытия на имя торговца зерном Накамура Кадзио312.

Практика отправки офицеров Генштаба с фиктивными документами в краткосрочные разведывательные поездки в приграничные с Россией районы Китая сохранилась и в следующем году. С февраля по март 1916 г. Корею, Южную Маньчжурию и КВЖД посетили полковник Кисимото Сикатаро и капитан Оки Наомити, которые изучили транспортную инфраструктуру региона, железнодорожные перевозки русских войск, базирование транспортных судов царского флота в Дайрэне и состояние его гавани. Параллельной военно-топографической разведкой в Северной Маньчжурии занимались полковник Муто Нобуёси и капитан Ямада Кэндзо, а с августа по октябрь 1916 г. водные и речные пути региона обследовали капитаны Такая Цунэхико и Хамамото Минэсабуро313.

Некоторые изменения с началом войны коснулись агентурной работы Квантунского генерал-губернаторства. Хотя оно не стало развертывать новые разведцентры, сохранив два в Чанчуне и Мукдене, в 1914–1916 гг. на узловых станциях КВЖД и Транссиба у него появилась информированная агентура из числа проживавших там колонистов во главе с резидентами Тории Тёдзо (служащий филиала концерна «Кухара» в Благовещенске), Югами Дзисабуро (легализовался в Иркутске в августе 1916 г. как предприниматель Минами Сабуро), Андзё Дзюнъити (глава японской колонии в Маньчжоули), Ямадзаки Тораити (глава японской колонии в Хайларе) и Хирано Кэйдзиро (Цицикар). Еще один агент – Сэо Эйтаро прибыл в Россию в конце 1914 г. в качестве горного инженера и осел в Забайкалье, оперируя главным образом в Чите314.

Как правильно установило КРО штаба Иркутского ВО, руководитель японской колонии на станции Маньчжоули и по совместительству владелец комиссионного магазина Андзё Дзюнъити систематически проводил собрания с колонистами в специально отведенном для этого помещении, куда был закрыт вход посторонним, после чего составлял письменные отчеты и через секретаря «кёрюминкай» нарочным отправлял их в Харбин или Токио315.

Деятельность военной разведки в России велась с соблюдением строжайших мер конспирации. Хотя иркутское КРО в 1916 г. получило информацию об усилении японской разведработы в Сибири и Забайкалье, установить личный состав и формы прикрытия резидентур ему не удалось. Более того, русская контрразведка пребывала в глубоком неведении относительно методов деятельности японцев, полагая, что их разведывательные органы скрываются под вывесками крупных магазинов. Характеризуя положение дел с японским шпионажем, 6 января 1917 г. заведующий Особым отделом полковник Васильев сообщал начальнику иркутского губернского жандармского управления: «Применение японцами в деле разведки торговых предприятий наиболее ярко подтверждается существованием в гор[оде] Иркутске японского магазина, принадлежащего японцу Сираиси, основательно заподозренному в шпионстве.

Названный Сираиси ранее имел маленькое прачечное заведение, в настоящее же время он является владельцем большого магазина, находящегося на главной улице города. Дела этого магазина, судя по наружному виду, идут блестяще, между тем в магазине не только покупателей, но и товаров почти не бывает, что, в связи с павшим на владельца магазина подозрением в шпионстве, дает основания предполагать, что магазин содержится для целей разведки на средства японского правительства»316.

Справедливости ради надо отметить, что поводом для причисления Сираиси к японским агентам стали не только его успехи на коммерческом поприще, но и факт остановки в его доме летом 1913 г. секретаря харбинского генерального консульства Хирато Минори, который прибыл в Иркутск для получения сведений от ранее завербованного им вестового командующего войсками Иркутского ВО ефрейтора 26-го Сибирского стрелкового полка Т.В. Кацана317.

Таким образом, несмотря на принятие в 1907 г. новой военной доктрины, определившей главным противником империи на суше Россию, которая, возможно, попытается реваншироваться за поражение в войне, обе страны взяли курс на нормализацию межгосударственных отношений, в связи с чем военная разведка Японии действовала на русском направлении с легальных позиций, избегая участия в подрывных акциях, способных дискредитировать Токио в глазах Санкт-Петербурга. Помимо резидентур под прикрытием военного атташата при японском посольстве в российской столице318, должностей военных стажеров и практикантов русского языка, Генштаб образовал в 1906 г. разведцентр Квантунского генерал-губернаторства в Чанчуне для сбора сведений о Приамурском крае, Забайкалье и Северной Маньчжурии. Хотя русской контрразведке удалось частично парализовать деятельность органа благодаря агентурному проникновению в его аппарат, наличию информаторов в японской и корейской колониях на российском Дальнем Востоке, военная разведка империи оперативно получала достоверную информацию о состоянии царской армии.

С началом Первой мировой войны Генштаб Японии официально командировал в русскую армию тридцать своих наблюдателей для изучения хода боевых действий на фронте, а также активизировал разведку на линиях Транссиба и КВЖД с помощью членов японских колоний в Северной Маньчжурии и Забайкалье, завербовав в качестве резидентов их глав. Царская контрразведка фактически прекратила активную борьбу с японским шпионажем, так как переключилась на противодействие немецким подрывным акциям в глубоком русском тылу. Имевшаяся у нее оперативная информация не позволила контрразведчикам установить личный состав и формы прикрытия японских резидентур в Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке.

В целом в 1906–1916 гг. японская военная разведка получала достаточно точные сведения о царской армии, сопоставляя собственную информацию с материалами МИД и МГШ. Наиболее подробными и достоверными данными Генштаб располагал о русских войсках за Байкалом, контролируя малейшие изменения в их численности и дислокации. Отчетная документация военной разведки за 1914–1917 гг. свидетельствовала об отсутствии какой-либо угрозы японским владениям на континенте, поскольку Россия в соответствии с духом союзного договора от 3 июля 1916 г. к середине 1917 г. держала в Маньчжурии, Приморье, Приамурье, Забайкалье и Сибири ярко выраженную оборонительную группировку из 31 запасного стрелкового полка, 43 дружин государственного ополчения, 44 пулеметных команд, 17 запасных казачьих эскадронов и сотен и 2 отдельных артиллерийских батарей, при этом запасные Сибирские стрелковые полки и батальоны Иркутского и Омского ВО использовались ею как учебные центры по подготовке войсковых резервов для европейского фронта319.

§ 2. На руинах старого мира: дальневосточный гамбит (1917–1918)

К началу 1917 г. российско-японские отношения развивались в благожелательном для обеих стран направлении, свидетельством чего стал подписанный 3 июля 1916 г. двусторонний союзный договор. Секретная часть этого соглашения подтверждала на пять лет достигнутые ранее договоренности и определяла превентивные меры в случае захвата Китая третьей враждебной страной. Япония и Россия также договорились об оказании друг другу военной помощи в случае нападения на одну из них третьей державы320. Очевидно, что подписание этого договора стало гарантом неприкосновенности российских владений в Северо-Восточной Азии и позволило Петрограду беспрепятственно перебрасывать войска из-за Урала на Западный фронт, в то время как для Токио договор служил гарантией свободы действий в Китае.

На фоне значительного потепления в российско-японских отношениях разведывательные органы Генерального штаба действовали в России в обычном режиме, опираясь в европейской части страны на военный атташат при посольстве и корпус японских военных наблюдателей, а в Сибири, Забайкалье, Северной Маньчжурии и на Дальнем Востоке – на агентурный аппарат Квантунского генерал-губернаторства и Корейской гарнизонной армии.

Русская контрразведка, со своей стороны, ограничивалась наблюдением за сотрудниками военного атташата в Петрограде и подозреваемыми в шпионской деятельности японскими колонистами на Дальнем Востоке и в Забайкалье321. На короткое время ей удалось проникнуть в чанчуньский разведывательный центр, однако с началом Первой мировой войны основное внимание отечественных спецорганов переключилось на борьбу с немецким шпионажем. Это, однако, не означало полного свертывания работы на японском направлении: в 1914 г. дешифровальщики МИД добились выдающихся результатов, взломав шифрованную переписку военного атташе и посла Японии в России.

Зимой 1917 г. Генеральный штаб направил в нашу страну очередную группу японских военных наблюдателей во главе с полковником Такаянаги Ясутаро. Предчувствуя возможные политические изменения, японское руководство поставило перед Такаянаги вместе с задачами чисто военного плана (оценка боевых действий русской армии и ее потенциала, анализ работы Верховного командования, обмен сведениями о вооруженных силах противника) также специальную задачу по изучению внутриполитической обстановки в России. Перед другими членами миссии такие вопросы не поднимались322.

Видимо, исходя из тех же предположений о назревавшем в России политическом кризисе японское руководство заменило в январе 1917 г. военного атташе Одагири тесно связанным с русскими армейскими кругами генерал-майором Исидзака Дзэндзиро, рассчитывая через него не только черпать информацию из Ставки и Военного министерства, но и влиять на развитие внутриполитической обстановки в выгодном для империи направлении.

Донесения Исидзака в Токио зимой 1917 г. не внушали повода для оптимизма. В них военный атташе отмечал нараставший политический кризис в России и высказывал предположения о неизбежной смене режима. 23 февраля 1917 г. Исидзака телеграфировал: «Ходят упорные слухи, что во время запланированного на 27 февраля открытия сессии российского парламента произойдет восстание рабочих. Симптомы этого очевидны». Спустя сутки он уточнял: «Положение Кабинета министров сейчас таково, что по мере приближения даты открытия парламентской сессии оно становится все более неустойчивым. А если принять во внимание объявленный уход в отставку министров внутренних дел, земледелия и главного представителя по делам церкви, то пребывание правительства у власти становится проблематичным»323.

Февральская революция 1917 г. потребовала от японской военной разведки мобилизации всех ресурсов на получение достоверных сведений о политической ситуации в России и перспективах российско-японского военного сотрудничества. В середине апреля Токио поставил задачи военному атташе в Петрограде генерал-майору Исидзака Дзэндзиро выяснить перспективы выхода России из войны и заключения сепаратного мира с Германией, будущую форму ее государственного устройства, оценить распределение сфер влияния между Временным правительством и Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, влияние революционных партий на армию, ее отношение к происходившим событиям, а также возможность сохранения существовавшей линии фронта и наличие у русского командования планов совместного наступления с войсками Антанты на западном и восточном направлениях324.

Для решения этих задач Исидзака задействовал японских военных представителей в действующей армии, которые подготовили аналитические справки о состоянии русских вооруженных сил. Кроме того, 22 апреля Исидзака обратился к генерал-квартирмейстеру ГУГШ генерал-майору М.И. Занкевичу с просьбой выдать удостоверение капитану Юса Кохэй и переводчику лейтенанту Кимуре Сигэкити для поездки с 25 апреля по 25 мая под предлогом «ознакомления с коннозаводством» по маршруту Москва – Воронеж – Хреновая – Харьков – Полтава – Ростов – Великокняжеская (Пролетарск) – Царицын (Волгоград) – Саратов – Козлов, против чего российский Генштаб не возражал325. Спустя три месяца – 9 июля – Исидзака вновь запросил у ГУГШ разрешение на трехмесячную поездку «по личным делам» для майора Хиросэ Дзюсукэ, который планировал посетить Кемь, Архангельск, Москву, Киев, Одессу, Севастополь, Владикавказ, Тифлис (Тбилиси), Баку, Астрахань и Самару326.

Не ограничиваясь усилением разведывательной деятельности в европейской части России, военное министерство весной 1917 г. отправило в Северную Маньчжурию опытного офицера разведки подполковника Куросава Хитоси, способного на месте правильно оценить обстановку и в случае ее резкого обострения возглавить региональный разведывательный центр. В апреле 1917 г. Куросава, прикомандированный к Квантунскому генерал-губернаторству, выехал в Харбин официально для руководства языковой практикой находившихся на Дальнем Востоке японских офицеров; фактически же он возглавил всю разведку Генштаба на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии. В помощь ему на годичную языковую стажировку в Хабаровск в июне 1917 г. был направлен сотрудник русского отделения РУ ГШ капитан Окабэ Наосабуро327.

Органы контрразведки дальневосточных военных округов не смогли своевременно вскрыть усиление деятельности японских спецслужб на подведомственной территории. Объектами их разработок по-прежнему оставались заподозренные в шпионаже японские колонисты и установленные офицеры разведки под легальным прикрытием. Все внимание контрразведывательного отделения штаба Иркутского военного округа зимой – летом 1917 г. сосредоточилось на наблюдении за братом хозяина прачечной из Иркутска Сираиси Кэйтаро, который, в отличие от реального резидента Югами Дзисабуро, к разведке никакого отношения не имел328.

Также вне поля зрения иркутских контрразведчиков остался подполковник Куросава Хитоси, хотя харбинский контрразведывательный пункт систематически освещал положение дел в местной японской колонии. Приоритетными объектами его наблюдения являлись подозреваемые в шпионаже резиденты в Цицикаре капитан Накаяма Сигэру, в Хайларе Ямадзаки Тораити и в Таонане капитан Хаяси Дайхати, хотя последний еще в декабре 1916 г. был награжден царским правительством орденом Святой Анны третьей степени за совместную разведывательную деятельность против немцев. Кроме того, штаб округа усиленно искал японских шпионов среди служащих торговой компании «Кёсинся» во Владивостоке, докладывая в Петроград 6 сентября 1917 г. о наличии в ее штатах четырех офицеров разведки Генштаба Японии, тогда как 2-е управление своей резидентуры там не имело и получало сведения от агентуры Корейской гарнизонной армии и сотрудников генерального консульства329.

К лету 1917 г. кабинет министров Японии составил достаточно полное представление об обстановке в нашей стране благодаря докладам военного министерства и МИД. В числе прочих 15 мая Генштаб представил правительству подготовленный по донесениям Исидзака обзор «Общее развитие революции в России и истинное положение дел в армии». В нем отмечалась поляризация сил российского общества, на одном крае которого находились радикальные социалистические партии и группировка В.Н. Ленина, спекулировавшие на лозунге прекращения разорительной для государства войны, на другом – Временное правительство с умеренными социалистами, обладавшие большим авторитетом у населения и выступавшие единым фронтом за продолжение войны ради защиты Отечества. Исидзака, а вместе с ним и ГШ полагали, что последнюю точку зрения разделяют интеллигенция и подавляющая часть армии, поэтому считали невозможным заключение сепаратного мира России с Германией.

Касаясь состояния вооруженных сил, военный атташе оценивал как незначительное влияние Петросовета на действовавшую армию, которая в своем большинстве поддерживала Временное правительство и благодаря радикальным мерам командования сохраняла боеспособность. Однако из всей совокупности информации вытекало, что провести в ближайшее время запланированное на май совместное с Великобританией и Францией наступление Россия не сможет: по сообщениям японских наблюдателей с передовой, русская армия была обескровлена агитацией большевиков, призывами немцев к братанию, неясными перспективами для офицерского корпуса и дезертирством нижних чинов, в то время как состояние промышленности позволяло ей накопить достаточные запасы вооружения и боеприпасов не раньше чем к июлю – августу 1917 г.330

Суммировав всю информацию, японское руководство пришло к выводу о том, что революция является внутренним делом его союзника, и решило не вмешиваться в происходившие в России события, поскольку Временное правительство сохраняло верность союзническим обязательствам и, что было принципиальнее для Токио, не отказывалось от погашения долговых обязательств по японским поставкам оружия. Поэтому, несмотря на предложение военного представителя на румынском фронте подполковника Араки Садао направить на Дальний Восток две дивизии «для укрепления обороноспособности региона перед лицом возможной германской агрессии», этот проект не был рассмотрен331.

Победа большевиков в ноябре 1917 г. вынудила Японию существенно скорректировать политический курс в отношении России. Особое беспокойство у Токио вызвали ее отказ от участия в Первой мировой войне и начало мирных переговоров с Германией. Япония, в частности, опасалась, что выход Советской России из союзного договора не только спровоцирует вооруженное выступление многотысячной армии австро-венгерских и германских военнопленных в Сибири и на Дальнем Востоке, но также послужит поводом для отказа от оплаты японских военных поставок и захвата японского имущества, складированного в портах и на узловых железнодорожных станциях в азиатской части России.

Руководствуясь этими соображениями, в середине ноября 1917 г. Генштаб разработал план захвата советского Дальнего Востока. Он, в частности, предусматривал переброску ограниченного экспедиционного контингента из Японии в Приморье с последующим захватом территории вдоль железной дороги Владивосток – Хабаровск. Одновременно войска Квантунского генерал-губернаторства должны были взять под контроль узловые станции на линии Харбин – Цицикар под предлогом защиты проживавших там японских граждан332.

Однако принятие окончательного решения являлось прерогативой кабинета министров, поэтому 17 декабря 1917 г. он собрался на специальное заседание так называемого Чрезвычайного комитета по изучению вопросов внешней политики («Риндзи гайко тёса иинкай»), посвященное ситуации в России. Министр иностранных дел Мотоно Итиро изложил свой проект отправки войск на Дальний Восток и в Маньчжурию, но итоговое заседание было отложено до 27 декабря333.

18 декабря Генштаб представил в МГШ «Оперативный план боевых действий армии против России» и провел консультацию по вопросам организации взаимодействия сухопутных войск с флотом на случай принятия кабинетом министров решения об отправке войск на Дальний Восток334.

27 декабря правительство собралось на повторное заседание. Выслушав аргументы Мотоно, апеллировавшего к необходимости защитить японских колонистов в Харбине и Владивостоке, лидер партии Сэйюкай Хара Кэй высказался против этой идеи, аргументируя свои возражения большой вероятностью возникновения после отправки войск полномасштабной войны с Россией и Германией. Большинство членов правительства поддержало Хара335.

Политические изменения в России потребовали от разведывательных органов армии их детальной и объективной оценки, поэтому зимой 1917/18 г. ГШ направил на Дальний Восток, в Забайкалье, Сибирь, Северную Маньчжурию, Синьцзян и Внешнюю Монголию большую группу офицеров военной разведки.

Таблица 6

Отправка офицеров разведки зимой 1917/18 г.336

Кроме того, Разведуправление Генштаба спланировало образовать резидентуру в Челябинске, однако против этой идеи выступил генерал-майор Исидзака Дзэндзиро, посчитавший неоправданным риском отправку туда резидента без соответствующего прикрытия и надежной связи. Он, в частности, высказался за создание разведцентра в Харбине и его резидентуры в Иркутске337.

На организацию агентурно-разведывательной сети на советском Дальнем Востоке, в Забайкалье и Сибири 27 декабря 1917 г. японское правительство выделило значительную для того времени сумму в 130 995 иен золотом, ассигнованную Генеральному штабу и Квантунскому генерал-губернаторству на отправку шести разведчиков, поддержание с ними связи и вербовку агентов на период с января по март 1918 г. Львиная доля средств – 60 000 иен золотом – приходилась на статью «Секретные расходы на агентуру», из которых 6000 иен предназначались генерал-губернаторству, а 54 000 иен – разведчикам Генерального штаба. С учетом уже имевшихся на Дальнем Востоке двух резидентур ежемесячные выплаты агентуре восьми разведывательных органов должны были составить 2250 иен золотом на каждого резидента338.

Одновременно с отправкой разведчиков на Дальний Восток Генштаб эвакуировал из России личный состав японской военной миссии во главе с генерал-майором Такаянаги Ясу-таро. Основная группа военных наблюдателей и стажеров в бывшей царской армии вернулась на родину через Харбин в январе – марте 1918 г. и практически сразу выехала в Северную Маньчжурию и на Дальний Восток. В Советской России остались легальный резидент в Москве подполковник Фуруя Киёси, военный атташе в Петрограде генерал-майор Исидзака Дзэндзиро и его помощник майор Хасимото Тораносукэ339.

Особую роль в планах военной разведки зимой 1917/18 г. играла Корейская гарнизонная армия, имевшая надежные агентурные позиции и линии связи в Приморье. Небольшой штат ее кадрового аппарата – 3 офицера разведки и 1 переводчик – компенсировался быстро растущей агентурной сетью, численность которой за годы Первой мировой войны утроилась: если в 1912 г. она состояла из 4 резидентов, то в 1918 г. разведку в интересах объединения вели уже 12 работавших на постоянной основе резидентов340.

Именно на корейскую армию легла основная работа по изучению военно-политической обстановки и налаживанию контактов эмиссаров Японии с лидерами крупнейших на тот момент антисоветских организаций в Приморье. На месте деятельностью армейских разведчиков руководили выехавшие с разницей в две недели во Владивосток начальник русского отделения подполковник РУ ГШ Сакабэ Тосио и глава Разведуправления генерал-майор Накадзима Масатакэ. Последний перед отправкой в Приморье получил от начальника Генерального штаба Уэхара Юсаку и премьер-министра Тэраути Масатакэ инструкции об установлении контактов с контрреволюционными элементами на Дальнем Востоке и создании с их помощью марионеточного «автономного государства»341.

Фактически эти директивы повторяли переработанный Генштабом 18 января 1918 г. «План отправки усиленного экспедиционного контингента в Приморье», который предполагал «подавление экстремистского бунта и подрывной деятельности в Южно-Уссурийском крае и в полосе Уссурийской железной дороги» за счет «умиротворения [захваченной] территории и охраны исповедующих умеренные взгляды жителей региона, а если потребуется, оказания им помощи в обретении независимости»342.

Однако в начале 1918 г. большая часть территории Дальнего Востока находилась под контролем большевиков: в декабре 1917 г. советскую власть поддержали Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Владивостока, Сучана (Партизанска), Никольск-Уссурийского и Хабаровска, в середине января 1918 г. к ним присоединился Благовещенск, 25 декабря делегаты 3-го съезда Советов Дальнего Востока в Хабаровске признали Совет народных комиссаров единственной центральной властью в России, провозгласили советскую власть на Дальнем Востоке и избрали Дальневосточный краевой комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов343. В то же время попытки харбинского Совета распространить власть на КВЖД закончились его ликвидацией в декабре 1917 г. управляющим дорогой Д.Л. Хорватом с помощью китайской армии и созданием там антисоветского «Дальневосточного комитета активной защиты Родины и Учредительного собрания», объединившего все контрреволюционные силы в Маньчжурии.

Решая задачу по налаживанию контактов с лидерами антисоветских организаций, Накадзима планировал в первую очередь связаться с казачьими атаманами Приморья и Приамурья, чье неприятие советской власти было известно японской разведке. Основания для этого имелись: как сообщал 25 января 1918 г. заместителю начальника ГШ начальник штаба Корейской гарнизонной армии со ссылкой на своего владивостокского резидента капитана Ёко Нориёси, днем раньше японского консула посетил неизвестный офицер Уссурийского казачьего войска и от имени командира гродековской бригады предложил ему помощь в борьбе с «экстремистами» в обмен на поставку Японией некоторого количества пулеметов и 2000 винтовок344.

Накадзима прибыл во Владивосток 23 января 1918 г. и на следующий день в сопровождении подполковника Сакабэ Тосно, капитана Кано Тоёдзю, агентов военной разведки предпринимателя Симада Мототаро, прозванного среди японцев «генерал-губернатором Николаевска-на-Амуре», сотрудника его конторы Сэкитакэ Сабуро, а также присоединившегося к ним в Хабаровске Такэути Итидзи отправился в Благовещенск. Формально делегация путешествовала по Дальнему Востоку под видом «Правления японо-российского общества»345.

28 января 1918 г. миссия Накадзима прибыла в приамурскую столицу, где ее уже ждали резидент Квантунского генерал-губернаторства в Алексеевске майор запаса Исимицу Макиё и его агент Тории Тёдзо. Накадзима обратил их внимание на то, что, хотя Приморье оказалось под властью большевиков и такая же ситуация складывается в Приамурье, в случае антисоветского выступления традиционно сильного амурского казачества приморские казаки поддержат его и общественное спокойствие в Восточной Сибири будет сохранено. Сразу же после этого разговора, являвшегося руководством к действию, Тории встретился с атаманом И.М. Гамовым и другими казачьими лидерами Приамурья, настойчиво призывая их к восстанию против благовещенского Совета346.

30 января 1918 г. 4-й Войсковой круг амурского казачества принял резолюцию, осуждавшую советскую власть и признававшую всю полноту государственного управления только за Учредительным собранием и демократическими органами самоуправления. В тот же день по инициативе казачьей верхушки Накадзима посетил командир 2-го Амурского казачьего полка полковник Р.А. Вертопрахов, озвучивший просьбу своего руководства к Японии об оказании военной помощи. Хотя Накадзима и уклонился от прямого ответа, он приказал Исимицу переехать из Алексеевска в Благовещенск и установить постоянную связь с казачьими атаманами347.

Появление на Дальнем Востоке начальника японской военной разведки не ускользнуло от внимания русских спецслужб: в феврале 1918 г. штаб Приамурского ВО получил информацию о прибытии Накадзима в Благовещенск и его возможном отъезде в Читу. При этом ни истинных целей пребывания японцев на Дальнем Востоке, ни их точных установочных данных контрразведка не знала: в директиве об организации наблюдения за ними, отправленной из Хабаровска в Иркутск, Накадзима Масатакэ фигурировал как «Накаджима Моситана», Симада Мототаро – как «Петр Николаевич Симада», Такэути Итидзи – как «Текеути Ицидзи», Сэкитакэ Сабуро – как «Сакатак Сабуро», Кано Тоёдзю – как «Канотот джю», а Сакабэ Тосио – как «Сакабара Суко»348.

Однако из Благовещенска Накадзима вернулся 7 февраля во Владивосток, чтобы с помощью надежных агентов выйти на руководство Уссурийского казачьего войска. Ключевая роль в решении этой задачи отводилась главам японской колонии в Имане и Никольск-Уссурийском и по совместительству агентам Корейской гарнизонной армии Хаттори Томидзо и Сабаку Ёсио349.

Необходимо отметить, что Войсковое правление Уссурийского казачьего войска заняло выжидательную по отношению к большевикам позицию, объявив после Октябрьской революции о созыве в Имане 4-го Войскового круга. Казачий съезд должен был рассмотреть важнейшие вопросы – о политическом моменте, об автономии Сибири и о демобилизации вернувшихся с фронта казаков Уссурийского казачьего полка. Узнав об этом, Накадзима послал на круг Сабаку, Хаттори и названного в документах ГШ «истинным русским патриотом» агента из Владивостока Алексина (возможно, Алек-шина. – Авт.) с задачей не только прощупать настроения казаков, но и лоббировать устраивавшую японцев кандидатуру руководителя казачьего войска. По рекомендации Алексина Накадзима остановился на подъесауле Н.П. Калмыкове, которому пообещал помочь и незамедлительно командировал в Иман из Владивостока резидента Корейской гарнизонной армии капитана Ёко Нориёси, повлиявшего, по утверждению японских историков, на избрание Калмыкова временно исполнявшим обязанности Войскового атамана350.

В то время как Накадзима устанавливал отношения с антисоветскими лидерами в Приморье и Приамурье, аналогичную задачу решал харбинский разведывательный центр подполковника Куросава. В феврале 1918 г. в поле его зрения попали четыре потенциальных проводника японского влияния в Маньчжурии и Забайкалье – управляющий КВЖД генерал-лейтенант Д.Л. Хорват, лично знакомый с Накадзимой с 1916 г., бывший начальник штаба Приамурского военного округа генерал-лейтенант В.Н. Доманевский, бывший заместитель начальник Иркутского пехотного училища по строевой части полковник М.П. Никитин и командир Особого Маньчжурского отряда (ОМО) Г.М. Семенов351.

Григорий Михайлович Семенов активно включился в антисоветскую борьбу в Забайкалье еще в августе 1917 г. Хотя к концу октября он имел в отряде только 50 человек, атаман успешно локализовал выступления большевиков в Забайкалье и Северной Маньчжурии. В декабре 1917 г. Семенов разоружил «обольшевичившийся» гарнизон станции Маньчжоули, а 29 января 1918 г. в ходе рейда пленил гарнизон Читы и красногвардейский отряд под Оловянной, в результате чего на территории почти всего Забайкалья была свергнута советская власть. Однако в феврале 1918 г. советские части выбили ОМО в Маньчжурию352.

Не располагая достаточным количеством сил, Семенов не мог продолжать боевые действия. Единственным на тот момент источником пополнения отрядных запасов оружия и боеприпасов были армейские склады КВЖД, однако из-за натянутых отношений атамана с Хорватом они оставались недосягаемыми для семеновцев. Поэтому в начале февраля 1918 г. Семенов выехал в Харбин для переговоров об оказании помощи с японскими представителями.

13 февраля Семенов встретился с генеральным консулом Сато Наотакэ и подполковником Куросава Хитоси. Не озвучивая свою политическую программу, Семенов заявил им о намерении восстановить порядок в России, для чего ему требовалось 2000 винтовок, 20 пулеметов, 6 горных орудий, 2 гаубицы и 250 000 рублей. Атаман обещал Куросава и Сато при наличии достаточного вооружения очистить от большевиков территорию до Иркутска или Читы, а в перспективе дойти до Челябинска. Под впечатлением от услышанного Куросава 13 и 17 февраля двумя телеграммами проинформировал Генеральный штаб о необходимости немедленно и «без всяких колебаний» вооружить Семенова, аргументируя свое предложение тем, что «именно он способен вселить уверенность и повести за собой умеренные силы», а «оказание помощи Семенову сейчас, когда его ресурсы исчерпаны, сделает его верным союзником Японии»353.

Окончательное решение об оказании помощи Семенову было принято японским правительством на основании доклада Накадзима от 24 февраля о целесообразности поддержки патронируемого Хорватом «Дальневосточного комитета активной защиты Родины» и поставок через него оружия и денежных средств отрядам Семенова, Никитина и Калмыкова. Накадзима предлагал нацелить семеновские части на Читу и направить отряд Никитина в район Уссури для проведения совместных боевых операций с Калмыковым354.

25 февраля 1918 г. кабинет министров Японии решил передать Семенову со складов в Харбине и Рёдзюне 2000 винтовок, 50 пулеметов, 8 полевых орудий, 2 гаубицы, 200 пистолетов и 10 000 ручных гранат. В феврале – марте 1918 г. Семенов получил от своих новых друзей 3 106 408 рублей355.

Одновременно в штаб ОМО на станции Маньчжоули была направлена группа японских военных советников во главе с офицером разведки Генштаба капитаном Куроки Синкэей. В ее состав входили капитаны Хираса Дзиро (занимался вербовкой японских добровольцев и резервистов), Сакаба Кана-мэ (отвечал за связь с китайскими властями), Канэко Ериюки (занимался контрразведывательным обеспечением отряда), а также агент военной разведки Сэо Эйтаро. Кроме того, в последней декаде марта в ОМО прибыли 6 офицеров и 43 унтер-офицера 7-й пехотной дивизии, командированные Квантунским генерал-губернаторством для обучения обращению с поставленным вооружением. Перед выездом из Харбина в Маньчжоули их переодели в русскую военную форму356.

Заручившись союзником в лице Семенова, в феврале 1918 г. японский Генштаб скорректировал планы военной экспедиции на континент, дополнив их пунктом об отправке войск в Забайкалье. Политический смысл предполагаемой операции сводился к необходимости «помочь казачьим войскам в районе Читы в очищении Забайкалья от большевиков и защитить сторонников умеренных идей, оказав в перспективе им помощь в обретении независимости»357.

К весне 1918 г. японская разведывательная организация на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири и Северной Маньчжурии приобрела законченный вид. Общее руководство командированными на материк офицерами осуществлял из Владивостока и Харбина генерал-майор Накадзима Масатакэ. Ему оперативно подчинялись разведорганы Квантунского генерал-губернаторства и Корейской гарнизонной армии, владивостокский и харбинский разведывательные центры358.

В свою очередь, владивостокский центр Генштаба во главе с подполковником Сакабэ Тосио координировал и направлял деятельность владивостокской, хабаровской и никольск-уссурийской резидентур. Харбинский центр подполковника Куросавы Хитоси руководил деятельностью резидентур в Хэй-хэ, Благовещенске, Иркутске, Омске, Чите, а позднее и военных советников при ОМО. Офицеры Генштаба во Внешней Монголии и Синьцзяне замыкались на японского военного атташе в Пекине генерал-майора Сайто Суэдзиро.

В связи с преждевременным исчерпанием денежного фонда, отпущенного в декабре 1917 г. на финансирование разведорганов армии на Дальнем Востоке, в Сибири и Северной Маньчжурии, 28 февраля 1918 г. премьер-министр убедил императора утвердить новую смету расходов по статье «Сбор разведывательной информации с помощью агентуры» в размере 100 000 иен золотом359.

Первоочередными задачами континентального аппарата были сбор и анализ оперативной информации о социально-экономической обстановке и состоянии вооруженных сил большевиков и их противников, оценка участия в происходивших событиях военнопленных австро-венгерской и немецкой армий, формирование заявок правительству на оказание финансовой и военной помощи контрреволюционным организациям. Все агентурные сведения, публикации открытой печати, реферированное содержание бесед с наиболее значимыми политическими и военными деятелями резиденты ежедневно телеграфировали заместителю начальника Генштаба. На их основе Разведуправление выпускало с апреля 1918 г. специальные обзоры «Обстановка в России».

Второй по значимости задачей разведывательных органов являлось получение топографических карт вероятных театров военных действий и детальное изучение их транспортной инфраструктуры для планирования маршрутов движения экспедиционных войск. Решая ее, военная разведка была готова идти на любой риск, не считаясь с возможностью разоблачения и ареста агентов. Так, в начале февраля 1918 г. в Читу на связь с местной резидентурой был направлен разведчик Сэо Эйтаро, которому предстояло вручить инструкции резиденту и забрать у него топографические карты Забайкалья. Несмотря на то что Сэо был арестован на станции Борзя, ему удалось бежать, получить в Чите карты от Хаяси Дайхати и, спрятав их в удочку, вернуться в Маньчжурию360.

Успешной деятельности японской военной разведки на советском Дальнем Востоке в значительной степени благоприятствовали начатая еще Временным правительством перестройка контрразведывательного аппарата, переросшая затем в тотальную чистку кадрового состава, резкое сокращение выделяемых денежных средств и ликвидация ряда территориальных структур по борьбе со шпионажем. Уже в марте 1917 г. был издан приказ об увольнении со службы всех бывших жандармских офицеров, в результате чего нарушилась деятельность хабаровского контрразведывательного пункта Приамурского ВО во главе с подполковником А.А. Немысским, координировавшего оперативную деятельность на Дальнем Востоке. Командование округа всячески затягивало увольнение опытного сотрудника, однако 1 июня по настоянию комиссара Временного правительства А.Н. Русанова пункт был переброшен во Владивосток, а Немысский через три месяца отправлен в отставку361. Одновременно началась реорганизация контрразведывательного пункта в Харбине во главе с А.Н. Луцким, но из-за отсутствия денежных средств 4 января 1918 г. Луцкий сообщил в штаб Иркутского ВО о фактическом прекращении деятельности этого органа362.

Весной 1918 г. в советско-японских отношениях наступил переломный момент, положивший конец дискуссиям в императорском руководстве о необходимости отправки войск на Дальний Восток, в Забайкалье и Северную Маньчжурию. Им стало заключение большевиками 3 марта 1918 г. Брест-Литовского мирного договора. Если до его подписания в Токио еще теплились весьма призрачные надежды на возвращение России в стан Антанты, то после провозглашения мира с Германией союзники столкнулись с комплексом серьезных военных проблем. Во-первых, Германия получала возможность снимать и перебрасывать дополнительные дивизии с Восточного фронта на Западный. Во-вторых, в руках немцев могли оказаться огромные запасы оружия и амуниции, скопившиеся на складах в Архангельске и Владивостоке. И в-третьих, оставалась неясной судьба миллионной армии австро-венгерских и немецких военнопленных в России. Начало союзной интервенции стало вопросом времени.

Спустя сутки после подписания Брест-Литовского договора в Генштабе состоялось заседание так называемого Объединенного комитета по военным делам, организованного 28 февраля ГШ и военным министерством для изучения вопросов, связанных с подготовкой вооруженных сил к интервенции в Сибирь. На его рассмотрение были вынесены «План отправки войск на Дальний Восток и расчет необходимых для этого сил» и «Мобилизационный план противодействия русской и германской угрозам»363.

Заседание комитета длилось пять дней, в ходе которых представители армии и флота проанализировали все имевшиеся оперативные и мобилизационные документы, разведывательные обзоры о ситуации на советском Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии, а также провели специальные консультации с премьер-министром. Последний, в свою очередь, составил 5 марта меморандум «Мнение по поводу отправки войск в Сибирь», в котором одобрил континентальную экспедицию и изложил свое видение путей создания на Дальнем Востоке «автономного государства» в качестве буфера на пути угрожавшей стабильности в Восточной Азии германской экспансии, отметив, что реализация этого плана зависела от согласованности действий Японии и союзников, наличия договора о военном сотрудничестве с Китаем и тщательной подготовки японских войск к высадке на материк364.

9 марта переработанный и расширенный в ходе дискуссий «План отправки войск» был утвержден руководством Объединенного комитета, все еще оставаясь, однако, в отличие от кануна Русско-японской войны, не утвержденной императором инициативой военных кругов по радикальному изменению континентальной политики государства. В соответствии с планом для захвата стратегических пунктов к востоку от Байкала и в полосе КВЖД выделялись две группировки численностью 70 000 человек (5 пехотных дивизий и 1 пехотная бригада), против которых могли выступить 19 000 красногвардейцев и 98 000 бывших австро-венгерских и немецких военнопленных. Первая группировка должна была захватить Владивосток, Никольск-Уссурийский, Хабаровск и далее продвигаться вдоль Амурской железной дороги на соединение со второй группировкой, которая после высадки в Корее или Дайрэне выдвигалась вдоль КВЖД к Чите. Вслед за захватом советской территории предполагалось организовать здесь союзное государство во главе с «умеренными элементами»365.

Однако немедленно отправить войска на материк руководство Японии не решилось, опасаясь негативной реакции Соединенных Штатов Америки в ответ на усиление японских позиций в Северо-Восточной Азии. Поэтому 19 марта японское правительство уведомило Вашингтон о решении не перебрасывать армию на континент без предварительного согласия с его стороны366.

В рамках подготовительных мероприятий по отправке войск и разведывательному обеспечению возможных боевых действий против австро-германских и советских частей 14 марта 1918 г. военный министр утвердил «План организации разведывательных органов», предусматривавший их существенное усиление на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Монголии, Синьцзяне и Северной Маньчжурии: планировалось доукомплектовать два разведывательных центра во Владивостоке и Харбине до 8 человек каждый и единовременно израсходовать на их организационные нужды 9000 иен. Начальником владивостокского центра назначался генерал-майор Накадзима Масатакэ, харбинского – генерал-майор Муто Нобуёси367.

Во исполнение директивы в конце марта Муто вместе с майором Фукуи Сигэки и капитаном Кимура Масатоси прибыл в Харбин, где принял у Куросавы дела резидентур в Иркутске, Чите, Маньчжоули, Благовещенске, Томске, а также разведывательную сеть Корейской гарнизонной армии, представленную в Приморье майором Оцука Кэнтаро и капитаном Еко Нориёси, причем последний выполнял функции связника с Калмыковым, для чего весной 1918 г. организовал разведпункт на станции Пограничная, официально числясь советником по артиллерии в формировавшемся там отряде А.Е. Маковкина368.

Хотя сроки начала интервенции специально не оговаривались, прямым следствием принятия в марте планов крупномасштабной отправки войск в Россию и усиления действовавших на Дальнем Востоке разведывательных органов стала цепь внешне не связанных, но направляемых из единого центра антисоветских мятежей в Приморье и Приамурье, преследовавших цель привести к власти «умеренные элементы», которые обратились бы к Токио с просьбой о вводе «миротворческого» контингента. Отправной точкой стал Благовещенск.

Ситуация в Приамурье к весне 1918 г. оставалась запутанной. Переизбранный в январе благовещенский Совет рабочих и солдатских депутатов не мог полноценно руководить хозяйственной жизнью города из-за конфронтации с не признавшей его земской управой, под эгидой которой действовала «добровольная гражданская милиция» во главе со штабс-капитаном Особого Маньчжурского отряда Т.П. Языковым численностью до 3000 человек. Благовещенский Совет мог опираться только на местный гарнизон, насчитывавший из-за начавшейся демобилизации не более 500 солдат.

Переброшенный из Алексеевска в Благовещенск майор запаса Исимицу Макиё в короткие сроки организовал здесь резидентуру из шести человек: Тории Тедзо занимался сбором информации и поддержанием связи с антисоветскими организациями, Абэ Митимэй и Ямагути Фудзитаро собирали сведения о ситуации в полосе Транссибирской железной дороги и характере перевозимых по ней грузов, Табата Кудзиро выполнял функции переводчика резидентуры, обрабатывая выходившие в Благовещенске газеты и черпая сведения из разговоров с горожанами, а Сайо Сакаэ и Михара Дайкити поддерживали курьерскую связь с резидентурами в Харбине, Хабаровске и Владивостоке369.

Переломным моментом в борьбе за власть в Приамурье стал 4-й областной крестьянский съезд, работавший в Благовещенске с 25 февраля по 4 марта 1918 г. Его заседания проходили совместно с депутатами благовещенского Совета, и, соответственно, решения принимались обязательные и для города, и для области, большую часть населения которой составляло крестьянство. Съезд занял сторону советской власти, что позволило председателю благовещенского Совета Ф.Н. Мухину и председателю краевого комитета А.М. Краснощекову потребовать 6 марта от земской управы передачи им всей полноты власти370.

Еще 27 февраля, согласно отчету Исимицу Макиё, «принимая во внимание упадок душевных сил умеренных элементов», им был сформирован отряд самообороны из числа проживавших в Благовещенске японских резервистов в составе 30 человек во главе с Тории Тёдзо. Две трети оружия японцы заранее закупили на выделенные харбинским центром деньги, оставшуюся часть Исимицу получил со складов земской управы. Сутки спустя аналогичный отряд организовал в Хэйхэ резидент Генерального штаба капитан Накаяма Сигэру.

Стоит отметить, что создание так называемых отрядов самообороны не являлось изобретением Исимицу: уже с января 1918 г. японская колония во Владивостоке усиленно запасалась оружием, причем финансированием этого дела, по сведениям КРО штаба Приамурского ВО, занималось местное японское консульство371.

Катализатором восстания послужил арест 6 марта военным патрулем благовещенского Совета Т.И. Языкова и семи сопровождавших его японцев при транспортировке ими со складов земской управы партии легкого вооружения в штаб «добровольной гражданской милиции», который размещался в конторе японской фирмы «Томоэ». Попытка отбить арестованных закончилась перестрелкой и захватом японским и казачьим отрядами десяти руководителей благовещенского Совета во главе с Ф.Н. Мухиным и А.М. Краснощековым.

В течение двух последующих дней, используя численный перевес, казачьи части И.М. Гамова и японские резервисты захватили телеграф, телефон, почтамт, железнодорожный вокзал, банк, склады оружия и боеприпасов, переправу через реку Зея. Однако оставшиеся на свободе большевики организовали Военно-революционный штаб, на помощь которому пришли 10 000 красногвардейцев, в результате 12 марта Благовещенск был очищен от бунтовщиков. Исимицу, Накаяма и Гамов вместе с японскими добровольцами бежали в Хэйхэ, где заново организовали нелегальную резидентуру и занимались агентурной разведкой по Приамурью вплоть до прибытия туда японских войск372.

Практически одновременно провалилась попытка харбинского разведцентра спровоцировать мятеж на юге Приморья. В конце февраля И.П. Калмыков разработал план захвата железнодорожной станции Иман и свержения советской власти во Владивостоке с последующим установлением контроля над Южным Приморьем силами организуемого им кавалерийского отряда. Данную инициативу поддержали британское консульство и харбинский разведывательный центр, причем Накадзима всерьез опасался переманивания Калмыкова на сторону англичан, в связи с чем капитан Уэмура Сэйтаро был вынужден провести специальное расследование и 28 февраля проинформировать Токио о беспочвенности слухов о финансировании атамана Британией373.

Вызванный Накадзима во Владивосток, Калмыков 6 марта укрылся в британском консульстве, где состоялась его встреча с начальником японской военной разведки, по итогам которой Накадзима телеграфировал в Генштаб: «Завтра он убегает обратно в Иман, где проведет мобилизацию казаков, на что запросил 100 000 рублей. У меня есть опасения, что если Япония не выделит эту сумму, то деньги дадут британцы. Поэтому скрепя сердце я решил выдать ему эти сто тысяч»374.

Вернувшись в Иман, Калмыков занялся рекрутированием добровольцев в казачий отряд. Однако посланные в Иман сотрудники владивостокского разведцентра капитаны Куваки Такаакира и Окабэ Наосабуро сообщили 16 марта о полном провале задуманного Калмыковым предприятия, поскольку ни добровольцев, ни оружия атаману найти не удалось. Потерпев фиаско, Калмыков с десятком соратников бежал через маньчжурскую границу на станцию Пограничная, где объявил о создании Особого Уссурийского казачьего отряда375.

Провал двух выступлений в Приморье и Приамурье свидетельствовал об устойчивости позиций региональных Советов, сохранявших в сложных социально-политических и экономических условиях контроль над ситуацией на Дальнем Востоке. Несмотря на форсированную подпитку оружием и деньгами, поступавшую по каналам военной разведки из Токио, дальневосточные контрреволюционные организации еще не могли изменить баланс сил в регионе, свергнуть советскую власть и создать предпосылки для высадки экспедиционных войск. Кроме того, весной 1918 г. японские эмиссары испытывали значительные трудности с подбором кандидатуры на роль главы будущей сибирской автономии.

Японцы предпринимали титанические усилия для склонения Д.Л. Хорвата, который после консультаций в Пекине с русским посланником Н.А. Кудашевым и председателем правления Русско-Азиатского банка А.И. Путиловым заявил 1 марта о готовности поддержать антисоветские силы и возглавить «Дальневосточный комитет активной защиты Родины», к изданию манифеста об учреждении правительства «свободной Сибири». На встрече с Накадзима, генконсулом Сато и директором Южно-Маньчжурской железной дороги Каваками Тосицунэ 17 марта он пообещал в обмен на японскую военную помощь «немедленно организовать временное правительство, объявить автономию Сибири и запросить поддержку у Японии», однако практических шагов для формирования будущего кабинета не сделал. В Разведуправлении японского Генштаба Хорвата считали слабохарактерным, нерешительным человеком, который умышленно затягивал издание декларации. Кроме того, японцы подозревали Хорвата в симпатиях американцам: 27 марта 1918 г. он заключил соглашение с членом американской консультативной комиссии железнодорожных экспертов полковником Стивенсом о допуске 100 американских инструкторов на КВЖД. Спустя три дня Накадзима посетил Хорвата и попытался убедить его не допускать американцев на линию дороги, но генерал ответил отказом. Неуступчивость Хорвата в данном вопросе объяснялась его нежеланием обострять отношения с США, поставлявшими КВЖД и другим дорогам различное оборудование. Кроме того, Хорват надеялся таким способом выторговать у Японии более существенную поддержку376.

Умело используя пассивность управляющего КВЖД, Семенов демонстрировал японцам куда большее рвение в реализации их планов захвата Сибири, рассчитывая стать главой будущей «автономии». 15 апреля 1918 г. военный советник Семенова капитан Куроки Синкэй докладывал в Токио краткое изложение бесед с атаманом в Маньчжоули и встреч с ним подполковника Араки Садао в Харбине. Называя Хорвата человеком, который «остро воспринимает общественное порицание и критику своих сильных и слабых сторон», имеет «нерешительный характер», Семенов считал, что, хотя управляющий КВЖД с военной помощью союзников организует правительство, навряд ли он обратится к Японии с просьбой о присылке войск, поэтому предлагал своим кураторам, не дожидаясь создания Хорватом кабинета, отправить армию на Дальний Восток под предлогом «защиты общечеловеческих ценностей».

Риторика атамана сводилась к тому, что «продавшие свою страну» «экстремисты» совместно с немцами заканчивали германизацию европейской части России и планировали «распространить влияние на Дальний Восток, где уже вооружаются или готовятся вооружиться военнопленные», что грозило германизацией региона, нанесением вреда послевоенным экономическим и военным интересам Японии, а вывоз материальных ресурсов из Сибири и европейской части России причинял серьезный ущерб операциям армий Антанты. В этой связи Семенов призывал японцев незамедлительно ввести войска в Забайкалье, восстановить там порядок и организовать прояпонское правительство и при необходимости до проведения выборов назначить «военного диктатора», вверив ему всю полноту власти377.

Несмотря на победную риторику атамана и усиленное наращивание Японией потенциала ОМО, военная разведка продолжала искать альтернативную Семенову и Хорвату кандидатуру харизматичного руководителя «сибирского правительства», который бы выступил с декларацией о независимости до высадки императорских войск. В апреле в поле ее зрения попал вице-адмирал А.В. Колчак.

Еще летом 1917 г., после отставки с поста командующего Черноморским флотом, Колчак выехал в США для участия в операции по овладению Дарданеллами. Однако из-за отказа американцев осуществить этот план Колчак осенью того же года был вынужден через Японию вернуться в Россию. Узнав в Токио об Октябрьской революции, он перешел на службу в британский флот и получил назначение в Ирак. В начале января 1918 г. Колчак покинул Японию, откуда отправился не в Месопотамию, а в Пекин, так как Н.А. Кудашев добился согласия британских властей на его назначение инспектором охранной стражи КВЖД. 22 апреля 1918 г. Колчак и Хорват посетили сотрудника РУ ГШ в Пекине подполковника Танака и заявили ему, что, «так как сейчас отсутствует единство мнений союзных держав, в случае получения помощи из разных источников наиболее предпочтительной будет помощь Японии». В беседе с военным атташе генерал-майором Сайто Суэдзиро 27 апреля Колчак также подтвердил готовность поддерживать отношения только с японцами через Накадзиму378.

Таким образом, в активе харбинского разведцентра весной 1918 г. значилось установление контактов со всеми наиболее крупными антисоветскими лидерами на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии. Военная разведка монополизировала руководство и финансирование противников советской власти, всецело контролируя их через аппарат военных советников: с Хорватом работал Муто, с Колчаком – Накадзима, Семенова опекал Куроки, а Гамова и Калмыкова – Исимицу и Еко. Данное обстоятельство позволило Японии весной 1918 г. перейти к более активной континентальной политике, направив в Россию, как это сделали ранее англичане, небольшой воинский контингент. Поводом для его высадки послужило убийство бандой русских уголовников и дезертиров 5 апреля 1918 г. двух сотрудников владивостокского отделения торговой конторы «Исидо сёкай». В тот же день во Владивостоке высадились две роты японских морских пехотинцев, которые захватили важные пункты в городе379.

Как уже отмечалось, занимаясь подготовкой интервенции, японские разведорганы практически не испытывали серьезного противодействия советской контрразведки из-за развала ее старой структуры и отсутствия новой: все контрразведывательные учреждения прежней армии прекратили существование в марте – апреле 1918 г., численность кадрового аппарата в округах сократилась на 75 процентов, шло тотальное увольнение из контрразведки офицерского состава380.

Пожалуй, единственным исключением на фоне общей картины развала отечественной системы борьбы со шпионажем стало Забайкалье, где усилиями А.Н. Луцкого и М.А. Трилис-сера была создана первая за Уралом советская контрразведывательная служба. Благодаря незаурядным личным качествам Луцкого, наличию надежных оперативных позиций в Маньчжурии ей удалось нанести ощутимый удар по японской военной разведке в Восточной Сибири.

23 марта 1918 г. на базе Иркутского ВО был образован Сибирский военный комиссариат для координации усилий региональных Советов по обороне Сибири. Ему подчинялся Главный штаб, в состав которого входил пограничный отдел во главе с бывшим начальником харбинского контрразведывательного пункта А.Н. Луцким. У отдела, в свою очередь, имелась резидентура в Харбине, с которой сотрудничал один из офицеров харбинского разведцентра, завербованный Луцким во время его языковой стажировки в Японии в 1913–1914 гг.381

Главным объектом оперативных устремлений советских контрразведчиков являлась японская агентура в Иркутске. К началу апреля здесь находились резидент Квантунского генерал-губернаторства майор запаса Югами Дзисабуро и резидент Генштаба капитан Микэ Кадзуо, причем последний являлся связующим звеном между харбинским центром и резидентами в Чите капитаном Хаяси Дайхати и в Томске капитаном Хира-са Дзиро. В своей деятельности Югами и Микэ опирались на помощь вице-консула Сугино Хокотаро и его секретаря Танака Бунъитиро, которые, согласно инструкции МИД, должны были «поддерживать постоянный тесный контакт с командированными в различные районы Сибири разведчиками Генерального штаба и генерал-губернаторства Квантунской области и осуществлять с ними взаимный обмен информацией»382.

В рамках очерченного командованием круга задач японские резиденты собирали сведения о социально-политической и экономической обстановке в регионе, формировании и переброске в Северную Маньчжурию и Приморье интернациональных частей из бывших австро-венгерских и немецких военнопленных, боеготовности войск Иркутского военного округа, состоянии транспортной инфраструктуры Забайкалья383. Для усиления оперативной работы на забайкальском направлении 12 апреля генерал-майор Муто перебросил из Томска в Иркутск капитанов Хираса Дзиро и Сэно Коити384.

Основным источником сведений для иркутской резидентуры являлись антисоветски настроенные круги офицерства, создавшие нелегальную ячейку разогнанного в Томске «Временного правительства автономной Сибири» (ВПАС), и члены местной японской диаспоры. За некоторыми из них наблюдение велось еще с царских времен, но доказательств шпионской деятельности не имелось. Например, большой известностью в Иркутске пользовалась частная клиника доктора Георгия Дмитриевича Хвана, японского подданного корейской национальности. По данным контрразведки штаба Иркутского ВО, одновременно он числился младшим ординатором местного военного госпиталя и неоднократно выезжал в Маньчжоули и Харбин, где имел подозрительные контакты с японцами, о характере которых иркутская контрразведка могла только догадываться385. Настоящим же именем Хвана было Хан Минсай, и он находился в России с марта 1912 г., совмещая во время войны службу в госпитале по должности военврача второго ранга с частной медицинской практикой. Хотя в сохранившихся документах нет сведений о сотрудничестве Хана с японской разведкой, известно, что после захвата Забайкалья он поступил в подчинение начальника иркутского разведпункта Муто, а в 1921 г. эвакуировался с японской армией в Харбин, где получал содержание от местной военной миссии386.

В конце марта 1918 г. агентура пограничного отдела в харбинском разведывательном центре проинформировала А.Н. Луцкого о переброске в Иркутск в районе Борзи или Кяхты двух японских разведчиков. На этих направлениях были устроены засады, и некоторое время спустя в Кяхте были задержаны двое подозреваемых, выдававшие себя за монгольских аратов. При обыске в их повозках был найден тайник с большой суммой денег и тайнописью.

Доставленные в Иркутск, «араты» признались, что являются агентами харбинской резидентуры Абэ Митимэем и Дзё-но Сэйсэном. В Иркутске они должны были получить секретные крупномасштабные карты Приморья и Забайкалья, а также сведения о состоянии и пропускной способности Транссиба. Письмо генерального консула Сато к Сугино гарантировало им поддержку. Топографические карты японцам должен был по просьбе начальника штаба российских войск в полосе отчуждения КВЖД генерал-майора Б.Р. Хрещатицкого передать начальник военно-топографического отдела штаба Иркутского ВО полковник Н.П. Корзун, а разведывательные материалы – секретарь консульства Танака, резидент Югами и машинистка штаба округа В.Б. Шестакова.

Арест Абэ вызвал настоящий переполох в Харбине, поскольку речь шла о задержании не рядового агента, а хорошо информированного сотрудника разведки, одного из руководителей благовещенской резидентуры. Поэтому Накадзима послал телеграмму Исимицу с требованием подобрать и направить в Иркутск надежного человека для оказания Абэ ежедневной денежной помощи387.

В ходе оперативной разработки задержанных иркутским контрразведчикам стало известно о прибытии в город по железной дороге из Читы под видом журналиста еще одного японского агента – Мураока Томэкити. Организованное за ним наблюдение вывело контрразведку на А.К Капустинскую.

17 апреля 1918 г. Югами, Танака, Сугино и Кдпустинская были задержаны в гостинице при попытке получить доступ к документам Сибвоенкомата. Спустя несколько дней иркутские контрразведчики арестовали еще ряд японских агентов. Среди них оказались машинистки штаба военного округа Гринельская и В.Б. Шестакова, главный врач зубной лечебницы Н.Н. Огильви, представитель иркутского отделения ВПАС подполковник С.Ф. Дитмар. У последнего были изъяты копии секретных военно-топографических карт различных районов Сибири и Дальнего Востока, в том числе Приморья, а также письмо начальнику харбинского разведцентра с просьбой ускорить интервенцию388.

Локализуя провал, 23 апреля 1918 г. Муто распорядился об отзыве из Иркутска капитана Хираса и его замене следовавшим из Харбина по Амурской железной дороге капитаном запаса Хара Юитиро. Эвакуация сотрудников иркутской резидентуры проводилась через Кяхту и Кулун. Поскольку Микэ не был раскрыт контрразведкой, то еще некоторое время находился в городе389.

Оценивая результаты проделанной работы по локализации провала, 8 мая 1918 г. Муто докладывал заместителю начальника Генштаба: «7 мая проездом через Приамурье в Харбин прибыл капитан Хираса. Капитан Микэ, в силу того что больше не может нормально работать в Иркутске, 5 мая через Благовещенск прибыл в Хэйхэ. Я намерен временно оставить его в распоряжении харбинского центра. Поскольку нет никаких признаков того, что недавно отправленный резиденту в Чите капитану Хаяси специальный шифр на английском языке попал в руки экстремистов, он используется для связи с Иркутском»390.

Однако восстановить контакты с оставшимися в Чите и Иркутске агентами харбинскому центру не удалось. 17 мая Муто сообщил в Генеральный штаб об отсутствии сведений от посланного в Иркутск капитана Хара и срыве намеченной переброски связника из Хэйхэ, вызванном прекращением железнодорожного сообщения между Благовещенском и Читой из-за наступления отряда Семенова. Как полагал начальник харбинского центра, определиться с дальнейшим использованием шифра иркутской резидентуры и информаторов из нелегальной офицерской организации ВПАС можно было только после прибытия 26 мая в Харбин капитана Микэ391. По всей вероятности, восстановить утраченные позиции в Забайкалье японской разведке не удалось, так как вплоть до прибытия туда интервентов японцы довольствовались сведениями о ситуации в регионе от резидентур в Приамурье и Северной Маньчжурии.

Иркутский инцидент осложнил, но не парализовал подрывную деятельность японской военной разведки на Дальнем Востоке и в Забайкалье. К началу июня 1918 г. она окончательно определилась с расстановкой антисоветских сил, готовых в случае интервенции выступить единым с империей фронтом против большевиков и стать ядром марионеточного государства. Несмотря на пассивность Д.Л. Хорвата, Япония сделала ставку именно на него как на главу будущей автономии и на лояльных ей Г.М. Семенова и И.П. Калмыкова. На этом, в частности, настаивал Накадзима, предложив в телеграмме в Токио от 23 мая 1918 г. оказывать денежную поддержку через Хорвата только Семенову и Калмыкову и призывая послать им на помощь офицеров и унтер-офицеров артиллерийских частей и переодетую пехотную роту под предлогом охраны и учета складированного в Харбине оружия из Благовещенска392.

Интерес к Хорвату был с подоплекой – японцы рассчитывали через него получить беспрепятственный доступ к русской военной инфраструктуре в Северной Маньчжурии. В подготовленном военным министерством 21 апреля 1918 г. докладе «Приобретаемая империей польза от организации правительства Хорвата» перечислялись ожидаемые дивиденды от сотрудничества с управляющим КВЖД, большинство из которых имело непосредственное отношение к работе разведывательных органов армии в Северо-Восточном Китае и Восточной Сибири: использование радиотелеграфной станции в Харбине, доступ к военным и гражданским линиям связи между Харбином и Чанчунем, приобретение секретных топографических карт и проектной документации бронепоездов, расширение вербовочной базы агентов393.

Необходимо отметить, что связь оставалась ахиллесовой пятой японской разведки. До марта 1918 г. владивостокская резидентура пересылала отчеты в Токио и обменивалась информацией с харбинским центром через владивостокское телеграфное бюро, однако после его изъятия местным Советом у оппозиционной городской управы Генеральному штабу Японии пришлось обратиться за помощью к администрации КВЖД. В результате переговоров Муто и Хорвата 7 апреля японцы были допущены на харбинскую радиотелеграфную станцию. В течение недели туда прибыли три специалиста Квантунского управления связи, которые вечером 19 апреля установили прямое радиосообщение между Харбином и стоявшим на рейде Владивостока японским броненосцем «Асахи». В июне 1918 г. в харбинский центр из Токио были направлены семь техников связи и два наемных работника во главе с младшим инженер-лейтенантом Такэдзо Осаму. Сменив сотрудников Квантунского управления связи, они продолжили эксплуатацию радиотелеграфного оборудования для обмена данными с Владивостоком и Токио394.

Что касается Колчака, то после его столкновения в мае с Семеновым, вызванным нежеланием атамана подчиняться формальному руководителю охранной стражи КВЖД и непониманием адмиралом истинных мотивов японской помощи белым организациям, Накадзима пришел к выводу о невозможности дальнейшего сотрудничества с Колчаком, называя его в телеграммах в Генштаб от 19 и 21 мая «малокомпетентным в армейских вопросах», «ориентированным на Британию» и «вспыльчивым» человеком. По настоянию Накадзимы адмирал выехал «на отдых» в Японию395.

Используя финансовую и военную помощь Японии, в конце апреля отряд Семенова перешел советско-китайскую границу и, овладев станциями Борзя, Оловянная, приблизился к Чите. По оценкам Разведуправления Генштаба Японии, Семенов к началу наступления располагал 2000 солдат и офицеров, 24 орудиями и 46 пулеметами, в то время как советские части имели порядка 4000 бойцов. В течение 3–4 мая, по данным японской военной разведки, советское командование перебросило под Читу из Хабаровска и Владивостока еще 1100 красногвардейцев и 12 орудий, заставив Семенова остановиться на реке Онон. Побывавший в расположении ОМО 19–21 мая генерал-майор Муто в докладе в Генштаб отмечал, что, хотя в численном плане отряд Семенова был сопоставим с красногвардейскими частями и благодаря финансовой помощи и поставкам оружия из Японии сохранял боеспособность, в случае дополнительных перебросок советских войск из Иркутска он не смог бы удержать занимаемые позиции. К концу мая на Забайкальском фронте сосредоточилось до 13 000 красногвардейцев, и через месяц семеновцы были выбиты обратно в Маньчжурию. Для восстановления боеспособности ОМО харбинский центр передал Семенову 25 июня и 15 июля более 600 000 рублей на вербовку монгол и бурят. Кроме того, 7 июля в состав отряда влился японский батальон добровольцев капитана запаса Окумура Наонари (до 300 человек), сформированный агентами харбинского центра Андзё Дзюнъити и Сэо Эйтаро из рекрутированных в Мукдене, Чанчуне, Фушуне и Дайрэне японских граждан396.

В рамках дальнейшего усиления разведывательной деятельности на материке начальник Генштаба 14 июня 1918 г. официально назначил генерал-майора Муто Нобуёси главой харбинского центра в составе 18 офицеров вместо выехавшего в метрополию Накадзима. В оперативном отношении ему подчинялись резидентуры в Чите, Пограничной, Хэйхэ и Маньчжоули, которые освещали социально-экономическую обстановку, мероприятия органов советской власти, формирование и боевое применение частей Красной армии, деятельность антисоветских организаций, а также другие вопросы, имевшие ключевое значение для планирования интервенции. При этом харбинский центр не столько занимался агентурной разведкой, сколько распределял и контролировал финансовые потоки главам осевших в Маньчжурии антисоветских организаций, для чего в мае 1918 г. в Харбин по просьбе Накадзимы был командирован интендант первого ранга Футами Сэнтаро397. Столь трепетное отношение Токио к деньгам объяснялось хроническим дефицитом финансов на нужды разведки в военном ведомстве: хотя в Генштабе и циркулировали слухи о колоссальных тратах Разведуправления на подрывные акции по всему миру, когда в мае 1918 г. Накадзима обратился к Танака с просьбой выделить средства для Хорвата, заместителю начальника Генштаба пришлось искать помощь у концерна «Кухара», отпустившего на эти нужды 100 000 иен, половина из которых и была направлена в Харбин398.

Таким образом, впервые после Русско-японской войны армия развернула на Маньчжурском театре региональный разведывательный центр, аналогичный по штатам и характеру решаемых задач организации Аоки Нобудзуми. Отличие, однако, заключалось в том, что в 1918 г. наша страна не имела территориальных споров с Японией и не готовилась с ней воевать.

Параллельно с харбинским центром в Северной Маньчжурии действовала разведывательная сеть Квантунского генерал-губернаторства из резидентур в Харбине, Мукдене и Цзилине, которые наряду со сбором информации о России оказывали советническую помощь правительству Чжан Цзолиня. Харбинская резидентура поглощала львиную долю всех средств разведорганов генерал-губернаторства в Северной Маньчжурии: с июля по сентябрь 1918 г. Куросава израсходовал на свою агентуру 4110 иен золотом из отпущенных 6725, еще 33 иены он потратил на финансирование российских газет «Новости жизни» и «Утро России», а также на журнал «Северная Маньчжурия», подготавливая с их помощью общественное мнение КВЖД к прибытию японских войск399.

Рассматривая участие военной разведки Японии в подготовке так называемой сибирской экспедиции, необходимо отметить ее ведущую роль в заключении военного пакта с Китаем, который обеспечил Токио свободный доступ к его транспортной сети, линиям связи и материальным ресурсам в Маньчжурии, а также узаконил пребывание японских разведывательных органов в приграничных с Россией китайских районах вплоть до «маньчжурского инцидента» 1931 г.

Основная тяжесть работы по заключению пакта легла на главного резидента Генерального штаба в Китае военного атташе генерал-майора Сайто Суэдзиро. Искусно играя на слухах о возможном немецком вторжении в Китай, еще в январе 1918 г. он убедил китайского военного министра Дуань Ци-жуя подписать соглашение о совместной разведывательной деятельности вдоль границы с Монголией и Синьцзяном и обмене разведывательными данными о проникновении в регион Германии и Австро-Венгрии. Эксплуатируя внутренние противоречия в китайском руководстве и тезис о германской угрозе, Япония заключила 16 мая 1918 г. секретный военный пакт с Китаем, регламентировавший вопросы размещения японской армии в Северной Маньчжурии после высадки экспедиционных сил. В части, касавшейся агентурной разведки, его пункт 7.7 гласил: «В районах проведения военных операций могут создаваться разведывательные органы [Японии и Китая], и обе страны будут обмениваться важными военными отчетами и картами. Разведывательные органы обеих стран будут обмениваться информацией и оказывать взаимную помощь»400.

Провал наступления Г.М. Семенова, равно как отрядов Н.В. Орлова и И.П. Калмыкова, увязших в июне 1918 г. в боях под Гродеково, ставил под сомнение реализацию планов Японии по интервенции. Однако, несмотря на отсутствие у империи реальных возможностей отделить Дальний Восток от Советской России руками так называемых «умеренных элементов», в конце июня Токио выпал шанс окончательно разрешить все затруднения с помощью чехословацкого корпуса.

Переброска этого соединения по Транссибу во Владивосток проводилась на основании достигнутого в марте 1918 г. соглашения между Антантой и советским правительством о его дальнейшем использовании на Западном фронте. Хотя командование корпуса вполне лояльно относилось к большевикам, несколько неудачных попыток советских властей разоружить легионеров изменили ситуацию. В течение мая белочехи свергли советскую власть на всем протяжении Транссиба от Челябинска до Омска. В это же время во Владивосток прибыли передовые отряды корпуса численностью 15 000 человек во главе с начальником штаба генералом М.К Дитерихсом. В ночь на 29 июня белочехи арестовали почти весь состав исполкома владивостокского Совета и произвели переворот, приведя к власти «Временное правительство автономной Сибири» во главе с правым эсером П.Я. Дербером.

Первоначально японский Генштаб не увидел перспектив использования корпуса в своих интересах. В обзоре «Обстановка в России» № 16 от 15 июня его составители отмечали аполитичность белочехов и занятую ими во Владивостоке позицию нейтралитета, несмотря на навязчивую агитацию большевиков, активные попытки «экстремистов» «по наущению Германии» разоружить и затормозить движение эшелонов с легионерами по Транссибу401.

Однако подполковник Сакабэ нашел подходы к командованию корпуса. Посредником выступил П.Я Дербер, который, несмотря на отказ японцев весной поддержать ВПАС материально, видел в них единственную реальную силу, способную свергнуть советскую власть за Уралом: как сообщал Сакабэ в ГШ, на тайной встрече 18 июня на борту броненосца «Асахи» Дербер умолял его «немедленно оказать сибирскому правительству помощь в виде 4 000 000 рублей ссуды и 200 000 патронов к 15 000 японских винтовок, которые находятся во Владивостоке и будут переданы через англичан»402. Хотя реальной военной силы у ВПАС не было и Япония не собиралась его финансировать, Сакабэ тем не менее не порывал отношения с Дербером. Поэтому, когда 23 июня командование легионеров сообщило через него о готовности выступить против большевиков в обмен на денежную и военную помощь Японии, три дня спустя Сакабэ встретился с начальником штаба корпуса М.К• Дитерихсом. Генерал призвал Токио помочь белочехам оружием, озвучив план немедленного свержения Советов во Владивостоке, Никольск-Уссурийском и Хабаровске с последующим соединением с главными силами корпуса в районе Читы, однако к практическому обсуждению деталей сотрудничества японцы приступили только 8 июля, когда во Владивосток из Харбина прибыл майор Такэда Гакудзо403.

Затягивание переговоров с белочехами носило вынужденный для Токио характер, поскольку оставался неясным главный вопрос – участие в интервенции США и оказание Вашингтоном Японии военной и финансовой помощи. Еще 7 июня Верховный совет Антанты, обсудив ситуацию вокруг захвата легионерами Челябинска и других городов по Транссибу, обратился к Японии с просьбой направить войска в Сибирь на помощь мятежному корпусу. Однако две недели спустя Токио ответил отказом выступить без моральной и материальной поддержки США. Хотя 6 июля американское правительство наконец согласилось на совместные с Японией операции на континенте, императорский кабинет не принял условия Вашингтона, которые ограничивали районы действий и численность японских войск семитысячным контингентом во Владивостоке404.

Решение об этом было принято 16 июля на экстренном заседании Чрезвычайного комитета по изучению вопросов внешней политики. Принципиальная позиция Токио во многом объяснялась имевшейся у Генштаба информацией о 117 000 красногвардейцев и бывших австро-германских военнопленных в Приамурье, Приморье и Забайкалье, которые могли смять силы вторжения в минимальные сроки. Тем не менее 20 июля премьер-министр Тэраути, военный министр Осима и заместитель начальника Генштаба Танака выработали компромиссное с точки зрения японо-американских отношений решение об отправке в Россию 12-й пехотной дивизии для охраны чехословацких частей в районе Владивостока, 3-й пехотной дивизии в Забайкалье и приведении в боевую готовность 7-й пехотной дивизии в Южной Маньчжурии и 40-й пехотной бригады в Корее для обороны тылов забайкальской группы войск405.

Спустя неделю Осима направил во Владивосток оперативную группу ГШ из шести офицеров штабной, транспортной, интендантской служб, службы связи и двух переводчиков с русского языка для оценки казарменного фонда, запасов продовольствия и транспортной сети юга Приморья. Группу возглавил находившийся с июня в Японии генерал-майор Накадзима Масатакэ. Свою работу она вела с опорой на разведаппарат владивостокского и харбинского центров406.

В то время как японское правительство окончательно определялось с деталями «экспедиции», разведывательные органы армии столкнулись с неожиданной проблемой прихода к власти в Приморье П.Я Дербера. Хотя Сакабэ и поддерживал с ним рабочие отношения, тем не менее в глазах Токио единственным приемлемым главой будущей «автономии» являлся только Д.Л. Хорват, который в обмен на японскую помощь в виде 1 550 000 иен и 100 японских добровольцев, обещанную генерал-майором Муто и подполковником Араки, издал 9 июля манифест об учреждении Делового кабинета. Одновременно на стороне белочехов выступили отряды Калмыкова, Семенова и Орлова407.

2 августа 1918 г. японское правительство опубликовало официальное заявление об отправке войск на советский Дальний Восток. Причиной интервенции называлось создание Германией помех руками большевиков и австро-германских военнопленных свободному движению чехословацкого корпуса к Владивостоку. Поэтому конечной целью высадки войск являлось содействие беспрепятственной переброске легионеров в Европу. Японское правительство подчеркивало приверженность принципу невмешательства во внутренние дела России и заявляло, что появление японской армии должно содействовать «сохранению устойчивой дружбы с Россией и ее народом»408.

Переброска войск проводилась по ранее утвержденным планам. Образованная директивой начальника ГШ от 10 августа 1918 г. Владивостокская экспедиционная армия (ВЭА) получила приказ очистить от советских войск район Владивосток – Никольск-Уссурийский и, продвигаясь в сторону Хабаровска, взять под охрану Уссурийскую железную дорогу, а также подготовить часть своих сил для захвата Амурской железной дороги. Объединению подчинялись 12-я пехотная дивизия, чехословацкий корпус, русские воинские формирования и части английской, американской, итальянской, китайской и французской армий409.

В течение двух месяцев японское командование нарастило группировку войск на театре до трех пехотных дивизий – 3-й в Забайкалье (управление в Чите), 7-й в полосе КВЖД (управление в Маньчжоули) и 12-й в Приамурье (управление в Хабаровске), взяв под контроль территорию от Владивостока до Иркутска.

Таким образом, после завершения Русско-японской войны военно-политическое руководство империи оптимизировало структуру разведорганов армии, образовав единое 2-е управление Генштаба. Его опорными пунктами в России являлись аппарат военного атташе в Петербурге, военные стажеры в Одессе, Благовещенске, Хабаровске, Владивостоке, разведцентры Квантунского генерал-губернаторства и Корейской гарнизонной армии в Приморье и Северной Маньчжурии. Благодаря возвращению японских колонистов на Дальний Восток, в Забайкалье и Маньчжурию, заброске корейской и китайской маршрутной агентуры Разведуправление возобновило сбор военно-политической и экономической информации о России, получая в целом достоверные сведения.

С началом Первой мировой войны разведаппарат Генерального штаба в России был усилен японскими наблюдателями в царских войсках на Западном ТВД. Русская контрразведка держала под наблюдением выявленных японских агентов, но после инцидента с Араки отказалась от проведения против них острых мероприятий. Значительным достижением российских спецорганов стал взлом в 1914 г. шифрованной переписки военного атташе и японского посла в Петербурге.

После прихода к власти большевиков японское правительство решило осуществить интервенцию на советский Дальний Восток, опасаясь объединения Советской России, Германии и Австро-Венгрии против Японии, рассчитывая вернуть складированное во Владивостоке военное снаряжение и защитить членов японской колонии. Поэтому группа офицеров разведки под руководством начальника Разведуправления установила зимой – весной 1918 г. контакт с лидерами крупнейших антисоветских организаций в Маньчжурии, Забайкалье и на Дальнем Востоке. Снабжая их оружием и деньгами, японская военная разведка систематически дестабилизировала обстановку в подконтрольных Советам районах, а летом 1918 г., воспользовавшись мятежом белочехов, обеспечила высадку в Приморье экспедиционного контингента. Из-за развала контрразведывательной системы советские органы власти на Дальнем Востоке не сумели парализовать подрывную деятельность японских спецслужб.

Глава 3

Военная разведка Японии против Советской России: восток § 1. Крушение грез: рифы «автономии» (1918–1920)

Высадка экспедиционного контингента на юге Приморья и захват значительной части советского Дальнего Востока, Забайкалья и Северной Маньчжурии потребовали от военно-политического руководства Японии проведения коренной перестройки континентальной разведывательной сети, вызванной неизбежным участием офицеров разведки в организации и управлении так называемым «правительством автономной Сибири».

В первые месяцы интервенции общее руководство этой сетью в Приморье осуществлял 2-й отдел штаба Владивостокской экспедиционной армии во главе с генерал-майором Накадзима Масатакэ. Приказом начальника Генштаба от 10 августа 1918 г. на отдел возлагались задачи по сбору разведывательной информации для планирования операций против красногвардейсих отрядов, получению агентурных данных о природных ресурсах Приморья и Приамурья, деятельности российских политических и экономических организаций, их контактах с представителями союзных держав. Этой работой в отделе занимались четыре офицера – генерал-майор Накадзима, подполковник Сакабэ Тосно, майоры Хасэбэ Сёго и Комото Дайсаку, а также прикомандированные к управлению армии три бывших сотрудника владивостокского центра во Владивостоке и Хабаровске капитаны Уэмура Сэйтаро, Кодама Цунэо и Окабэ Наосабуро410.

Важным этапом в перестройке континентальной разведывательной сети стал роспуск харбинского центра. Причина, заставившая Генеральный штаб пойти на столь радикальную меру, заключалась в фактическом разделении центра на несколько географически удаленных и несвязанных друг с другом разведывательных органов: как докладывал в Токио 19 сентября 1918 г. генерал-майор Муто, из числившихся под его началом 18 сотрудников 8 находились в Харбине, 5 – в Чите, параллельно выполняя задачи командира 3-й пехотной дивизии, 2 – в Иркутске, 2 – в Омске, а капитан Куваки Такаакира был прикомандирован в качестве офицера связи к штабу чехословацкого корпуса. Поэтому 21 сентября сотрудники центра полковник Араки Садао, капитаны Хаяси Дайхати, Сакаба Канамэ и Сэно Конти перешли в распоряжение управления сухопутных войск генерал-губернаторства Квантунской области, в то время как генерал-майор Муто Нобу-ёси, подполковник Приз Гэнго, майор Такэда Гакудзо, капитаны Куроки Синкэй, Канэко Ериюки, лейтенанты Ихара Токидзо, Сии Сэйто и военврач Сато остались в подчинении командира 3-й пехотной дивизии411.

Для руководства агентурной сетью харбинского центра Квантунское генерал-губернаторство незамедлительно развернуло так называемое «управление военных сообщений» во главе с полковником Куросава Хитоси, возложив на него обязанности по ведению разведки на советской территории, главным образом через благовещенскую резидентуру майора Исимица Макиё412.

22 сентября заместитель начальника Генерального штаба в директиве на имя Муто конкретизировал задачи разведывательных органов экспедиционных войск. На командира 3-й пехотной дивизии возлагалось ведение разведки в Забайкалье, взаимодействие и руководство антисоветскими правительственными органами в Чите, командованием чехословацкого корпуса, воинскими частями Сибирского правительства, отрядом Семенова, координация действий Белой армии с японскими войсками. Командующий ВЭА отвечал за разведку в Приморье, командир 12-й пехотной дивизии – в Приамурье, квантунский генерал-губернатор – в Северной Маньчжурии. В компетенции начальника Генштаба остались вопросы отправки разведывательного органа в Омск, сбора разведывательной информации о Хорвате и контроля над управлением военными операциями и транспортом, осуществлявшим бесперебойную работу Китайско-Восточной, Амурской и Забайкальской железных дорог413.

Реорганизации разведывательного аппарата на первом этапе «сибирской экспедиции» потребовала от японского правительства значительных финансовых трат. Специальным постановлением кабинета министров от 28 августа 1918 г. на текущие нужды разведывательных органов в Приморье и Северной Маньчжурии выделялось 154 160 иен золотом, из которых Владивостокская экспедиционная армия получала 100 000 иен. Ее ежемесячные секретные расходы в августе— октябре 1918 г. устанавливались в 5000 иен золотом, однако с ноября приказом военного министра были увеличены до 7000, а с марта 1919 г. – до 10 000 иен.

И все же выделяемых объединению средств хронически не хватало. Владивостокская армия осенью 1918 г. была вынуждена обратиться в военное министерство с просьбой ассигновать еще 30 000 иен золотом на отправку разведывательного пункта в Омск, причем ежемесячные расходы этого органа в 2,5 раза превышали расходы самой армии: каждый месяц генерал-майор Муто, а затем полковник Фукуда получали от 13 000 до 15 000 иен золотом414.

Для покрытия незапланированных расходов работавших по «сибирской тематике» разведывательных органов армии на советском Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Северной Маньчжурии, Китае и Европе военное министерство запросило в сентябре – декабре 1918 г. у правительства астрономическую сумму в 1 986 000 иен золотом, которая была списана из бюджета по статье «Экстраординарные военные расходы» и, как показали дальнейшие события, не стала окончательной415.

В ходе реформы разведаппарата перед Генштабом возникла проблема отсутствия единого руководства органами военной разведки на занятой территории, поскольку оперативно они подчинялись управлениям двух пехотных дивизий, Квантунскому генерал-губернаторству и командованию экспедиционной армии: так, резидентуры во Владивостоке, Никольск-Уссурийском и Хабаровске замыкались на ВЭА, резидентуры в Маньчжоули и Харбине – на генерал-губернаторство, резидентура в Благовещенске – на 12-ю пехотную дивизию, резидентуры в Иркутске и Чите – на 3-ю пехотную дивизию416.

Неразбериха в организации разведывательного аппарата приводила к тому, что некоторые сотрудники по несколько раз переходили от одного командования к другому. Например, майор запаса Исимицу Макиё, с марта по август 1918 г. руководивший резидентурой в Хэйхэ, после прибытия японских войск подал прошение об отставке, однако вместо этого 18 октября был призван на действительную военную службу и официально прикомандирован к Квантунскому генерал-губернаторству, хотя еще в сентябре на правах благовещенского резидента поступил в распоряжение командования Владивостокской экспедиционной армии, а 14 октября получил приказ о смежном подчинении командиру 12-й пехотной дивизии в Приамурье417.

При этом Генштаб фактически сохранил за собой монопольное руководство разведывательными органами на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии: 23 сентября 1918 г. военный министр Осима Кэнъити приказал Квантунскому генерал-губернатору Накамура Юдзиро сообщить перешедшим в его распоряжение резидентам полковнику Араки Садао в Харбине и капитану Хаяси Дайхати в Алтай-Булаке о том, что по служебным вопросам они все еще подчинялись приказам начальника Генерального штаба418.

Отчасти эта проблема была устранена 6 декабря 1918 г., когда директивой Генштаба все разведывательные органы, равно как и японские войска на территории Северной Маньчжурии, Забайкалья и Дальнего Востока, перешли под контроль командующего Владивостокской экспедиционной армией419.

Реформа континентального аппарата 2-го управления закончилась в октябре 1918 г. размещением практически во всех крупных городах Забайкалья и Дальнего Востока разведывательных органов. Помимо решения задач, определенных директивами от 10 августа и 22 сентября 1918 г., на них возлагалось поддержание связи с официальными российскими учреждениями. При этом японская разведка стремилась прикрепить своих наблюдателей даже к тем региональным структурам, которые формально не подчинялись властям интервентов: с сентября по ноябрь 1918 г. в Благовещенске при главе автономного Временного Амурского правительства А.Н. Алексеевском и начальнике штаба Амурского отряда подполковнике И.Н. Никитине находился офицер связи майор Исимицу Макиё, формально отвечавший за взаимодействие по вопросам охраны общественного порядка и железнодорожных перевозок, а фактически занимавшийся агентурной разведкой в Приамурье420.

Контрразведывательные органы Белой армии не могли эффективно противодействовать японской разведке как в силу союзнических отношений с Японией, так и из-за отсутствия подготовленных кадров и потери большей части документации после перехода многих сотрудников на сторону большевиков. На эти моменты внимание командования, в частности, обращал старший адъютант Военно-статистического отделения штаба Приамурского ВО подполковник А.И. Цепушелов, констатируя в рапорте от 25 сентября 1918 г., что при эвакуации из Хабаровска большевики вывезли семь ящиков карточной регистрации Военно-статистического и Контрразведывательного отделений. Поэтому сведения белых спецорганов о японской разведке носили самый общий и искаженный характер: тот же А.И. Цепушелов 25 декабря 1918 г. проинформировал атамана Калмыкова об организации японским командованием в Сибири «большого контрразведочного отряда» под руководством Накадзимы численностью до 1000 военных и частных агентов, не подозревая об истинных отношениях казачьего лидера с японским разведчиком и о масштабах агентурной деятельности ВЭА421.

В течение первых месяцев интервенции основные усилия японской военной разведки были направлены на консолидацию всех лояльных Японии организаций под началом Д.Л. Хорвата. Империя не видела иной альтернативы, кроме как через главу Делового кабинета руками казачьей верхушки контролировать вновь захваченные территории. С подачи Накадзима 31 августа в недрах ГШ появился на свет «План организации и руководства русской армией на Дальнем Востоке», согласно которому именно казачьи войска должны были стать ядром будущего квазигосударства. Предполагалось развернуть на их базе подконтрольную Японии русскую армию численностью 58 000 человек, из которых 3000 дислоцировались бы в Приамурье во главе с атаманом Гамовым, 5000 – в Приморье во главе с атаманом Калмыковым и 50 000 – в Забайкалье под началом атамана Семенова422.

Однако реализация идеи «сибирской автономии» практически сразу натолкнулась на риф в виде организованного 30 июня в Омске и абсолютно неподконтрольного японцам Временного Сибирского правительства (ВСП) во главе с П.П. Вологодским: 4 августа оно объявило о своем верховенстве в Восточной Сибири и потребовало от всех региональных структур перехода в его подчинение, сместив центр политической власти с Дальнего Востока в Сибирь. В такой ситуации японская разведка была вынуждена срочно перестраивать деятельность с учетом неизбежного взаимодействия «автономистов» с ВСП и стоявшими за его спиной Великобританией и Францией. Поэтому главной задачей разведорганов армии стало сохранение независимости Хорвата и лидеров казачьей верхушки на Дальнем Востоке, в Забайкалье и полосе КВЖД на условиях их формального подчинения Омску.

В первую очередь Япония добилась признания верховенства на Дальнем Востоке Д.Л. Хорвата. 14 сентября, накануне прибытия на переговоры в Приморье П.П. Вологодского, Хорват попросил своего нового куратора генерал-майора Накадзима Масатакэ организовать встречу с начальником штаба ВЭА генерал-лейтенантом Юхи Мицуэ, на которой попытался согласовать с ним позицию на предстоящих дебатах – либо, опираясь на помощь Японии, оставаться единоличным военным правителем Дальнего Востока, мотивируя свои действия угрозой возможных революционных волнений в Сибири, либо объединиться с Омским правительством, действуя под контролем Токио423.

Взвесив все, Верховное командование армии пришло к выводу, что Дальний Восток и Забайкалье должны при любом исходе переговоров остаться под контролем Хорвата, то есть Японии. 20 сентября Танака, в частности, телеграфировал работавшему с Хорватом заместителю начальника харбинского разведцентра Араки: «Империя, вне зависимости от того, как будет складываться ситуация в Сибири и в европейской части России, считает необходимым обеспечить независимость и автономию трех областей Дальнего Востока, сохраняя ныне существующий здесь порядок. Для этого требуется завершить создание казачьей армии, а также оказать помощь всем местным автономиям, нацеливая их на всестороннюю поддержку партии Хорвата. Поэтому главная задача вашего разведоргана – обеспечить единство всего Дальнего Востока»424.

Руководствуясь японскими инструкциями, в ходе переговоров с Вологодским Хорват сумел сохранить свое независимое положение на Дальнем Востоке в обмен на формальный контроль за его действиями со стороны ВСП. При этом каждый шаг Хорвата направлялся полковником Араки Садао, назначенным в самом начале переговоров (21 сентября) советником главы владивостокского правительства и имевшим приказ заместителя начальника Генерального штаба «контактировать с Хорватом и руководить им, наблюдать за планируемыми им действиями по концентрации политической власти и осуществлением функций главы железной дороги […] [так как] железнодорожные перевозки оказывают огромное влияние на боевую деятельность нашей армии»425.

В отношениях с Семеновым, Гамовым и Калмыковым японская разведка также придерживалась отработанной схемы взаимодействия через прикрепленных советников и высокопоставленных представителей армии на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии. Наличие института кураторов и регулярная помощь казачьим атаманам, по мнению кабинета Тэраути – Хара, должны были гарантировать реализацию ими выгодного Японии политического курса. Поэтому рядом с Семеновым постоянно находился военный советник капитан Куроки Синкэй, а Калмыкова опекал капитан Окабэ Наосабуро.

7 сентября Куроки проинформировал разведцентр в Харбине о зондажных переговорах ВСП с Семеновым о его назначении «главным атаманом Восточнобайкальского казачества и командующим войсками Забайкальского военного округа». Для выяснения ситуации из Харбина в Маньчжоули прибыл генерал-майор Муто. В течение полутора недель он инспектировал боевые позиции ОМО, японских и чехословацких войск, изучал обстановку в Чите, Оловянной и Борзе, а также оценивал эффективность работы русской администрации по восстановлению Забайкальской железной дороги, служившей главной артерией снабжения императорской армии в регионе. С одобрения Муто 10 сентября Семенов признал Временное Сибирское правительство и был назначен командиром 5-го Приамурского армейского корпуса в чине полковника. Фактически же военное министерство Японии купило лояльность атамана солидной по тем временам суммой в размере 800 000 рублей, переданной ему двумя траншами 6 и 25 сентября через капитана Куроки и полковника Араки426.

Институт военных советников непрерывно функционировал при Семенове вплоть до разгрома его армии и отъезда в Китай в сентябре 1921 г., причем, как вспоминал сам Семенов, между ним и его кураторами Куроки и Куросавой сложились теплые дружеские отношения. Это обстоятельство позволяло японской разведке контролировать каждый шаг атамана. Во время переговоров Вологодского с союзниками и Хорватом атаман в сопровождении Араки с 20 сентября по 2 октября находился во Владивостоке, а вернувшись в Читу, оказался под перекрестным контролем капитана Куроки и прибывшего туда же 22 сентября генерал-майора Муто. Под патронажем Японии 30 октября 1918 г. Семенов возглавил объединенный союз Дальневосточных казачьих войск, в который вошли командующий казачьими частями Временного Амурского правительства атаман Гамов и начальник хабаровского гарнизона атаман Калмыков427.

С двумя последними вплотную работало командование 12-й пехотной дивизии. Выполняя распоряжение военного министерства по оказанию помощи казачьим войскам, разведывательные органы соединения и харбинский разведцентр в сентябре – октябре 1918 г. составили перечень необходимого Калмыкову и Гамову оружия и амуниции, на основании которого начальник Генштаба представил заявку кабинету министров об отправке требуемого имущества на Дальний Восток. Муто, в частности, телеграфировал 2 сентября о необходимости поставить Гамову 12 пулеметов, 1500 винтовок и карабинов, 200 пистолетов, 520 сабель и 1 500 000 патронов. Начальник Генштаба маршал Уэхара сократил этот список вдвое и уже 18 сентября органы военных сообщений японской армии начали переброску затребованного оружия из метрополии в Приамурье. Аналогичное решение военный министр принял 18 октября в отношении Калмыкова: по заявке 12-й пехотной дивизии Япония поставила ему 2 пулемета, 700 винтовок, 60 000 патронов и 500 комплектов теплого обмундирования, а месяцем ранее представитель ВЭА вручил атаману 50 000 рублей «поощрительной выплаты»428.

Предоставление помощи атаманам являлось мощным средством обуздания их сепаратистских тенденций, так как Семенов не скрывал своих притязаний на лидерство на Дальнем Востоке, о чем 2 октября полковник Араки Садао проинформировал Генштаб: «Со слов Семенова, он планирует взять в свои руки всю полноту власти на Дальнем Востоке […], а немедленное его подчинение Хорвату идет в разрез с мнением забайкальского казачества […]. Для того чтобы исправить сложившуюся сейчас ситуацию, Хорвата следует рассматривать как верховного наместника на Дальнем Востоке, Семенова – главным казачьим атаманом и правителем Забайкалья […]. Кратчайший для нас путь нормализации отношений между обоими лидерами я вижу в предоставлении денежных средств Хорвату, из которых часть суммы ассигновывать на военные нужды Семенову»429.

Аналогичного мнения придерживался командующий ВЭА генерал армии Отани Кикудзо, предложивший в письме на имя начальника Генерального штаба от 4 октября поддерживать Хорвата и через него оказывать помощь Семенову, Гамову, Калмыкову и Маковкину, тем самым «создавая фундамент для будущего возрождения Дальнего Востока»430.

Попутно с материальной поддержкой Хорвата и казаков японская военная разведка осенью 1918 г. попыталась развернуть сначала в Приморье, а затем и на всей занятой территории сеть подконтрольных ей печатных изданий, используя в качестве главного пропагандистского органа редакцию некоей владивостокской газеты, проходившей в армейской переписке как «Сибирский П.». 30 сентября начальник штаба Владивостокской армии запросил у Генштаба субсидию в размере 36 000 рублей для покрытия полугодовых расходов газеты в обмен на публикацию статей, «необходимых для реализации политики Японии». Выбор именно этого издания объяснялся, во-первых, тем, что, хотя «принцип газеты – быть непредвзятой, однако ее комментарии являются, по сути, выражением конституционно-демократических идей, формулируемых в чрезвычайно благожелательном для Японии духе», а во-вторых, большим опытом работы редактора «Петра Эриха Ириева» в издательствах Санкт-Петербурга и патронажем газеты Хорватом. Армия оставляла за собой право в любой момент прекратить ее финансирование, маскируя выдачу денежных средств редакции от имени японских предпринимателей Владивостока431.

Однако реализовать эту идею Владивостокской экспедиционной армии не удалось. По всей вероятности, военное министерство и Генеральный штаб не решились вкладывать деньги в малоизвестную не только на Дальнем Востоке, но и в Приморье газету, поэтому, когда Токио понадобилось сгладить неприятные последствия от так называемого «инцидента с Ноксом» в декабре 1919 г., японская разведка опубликовала серию специально подготовленных статей во владивостокской газете «Далекая окраина», харбинском «Вестнике Маньчжурии» и англоязычном еженедельнике «Japan advertiser»432.

Решая задачу налаживания контактов с Омским правительством, в октябре 1918 г. командир 3-й пехотной дивизии направил на запад группу генерал-майора Муто. 12 октября она прибыла в Иркутск, а ее сотрудник майор Микэ Кадзуо выехал в Омск. Находясь там, на протяжении двух месяцев он стал главным для Генштаба источником информации о ситуации в регионе. Из донесений Микэ складывалась безрадостная картина пробританской ориентации ВСП: 27 октября он сообщил о встрече восторженными омичами и лично Вологодским британских стрелков, подчеркивая, что английские войска рассматриваются населением и правительством как главная союзная армия, а через четыре дня проинформировал о нежелании Омска просить у Токио помощи из-за боязни встречных японских требований и возлагаемых надежд на военные поставки Британии. В середине ноября к Микэ присоединились Муто и его заместитель Фукуда Хикосукэ433.

18 ноября вернувшийся из Японии А.В. Колчак сверг ВСП. Первоначально позиция Токио в отношении адмирала основывалась на донесениях Муто о пробританской ориентации Верховного правителя, поэтому естественной реакцией японского кабинета на разгоревшийся 23 ноября конфликт между ним и Семеновым стало принятие стороны мятежного атамана. Уже на четвертые сутки командующий ВЭА генерал Отани разослал частям и соединениям армии, а также всем японским военным советникам «Инструкцию по руководству различными организациями на российском Дальнем Востоке», в которой Хорват объявлялся «признанным империей единоличным главой политической власти на Дальнем Востоке», требующим «приложения усилий к устранению таких его склонностей, как слепое подчинение Всероссийскому правительству», а в отношении Семенова предлагалось, принимая в расчет славную историю пребывания атамана в Забайкалье, способствовать сосредоточению в его руках властных полномочий в этом регионе и постепенно склонять к объединению с Хорватом. Поскольку Омское правительство рассматривалось как помеха в реализации планов Японии по подчинению Дальнего Востока, директива требовала от уполномоченных армейских органов в случае их конфронтации с Колчаком прилагать усилия к отторжению этого региона от Омска434.

Практически в это же время – 25 ноября 1918 г., в ответ на неоднократные обращения русского посла в Японии Н.П. Крупенского к военному министру и начальнику Генерального штаба с просьбой остудить пыл Семенова, глава русского отделения военной разведки подполковник Идзомэ Рокуро официально сообщил ему, что японское руководство осудило действия атамана и поручило командованию экспедиционных войск в Забайкалье убедить подчиниться Омскому правительству, а также предложил Колчаку обратиться к генерал-майору Муто с заявкой на отправку необходимого оружия и амуниции435.

Как следует из сохранившихся документов, в противостоянии Семенова и Колчака разведывательные органы армии заняли изначально благожелательную для атамана позицию: советник Хорвата Араки, в частности, активно настаивал перед Токио на отделении российского Дальнего Востока от Колчака436. Однако самовольные действия Семенова вызвали негативную реакцию у союзных держав, прежде всего Великобритании и США, – их представители полагали, что Япония сознательно поощряет Семенова и других казачьих атаманов к конфронтации с Омским правительством, надеясь тем самым добиться реализации выгодных Токио экономических и политических целей. Поэтому командование сухопутных войск посчитало за лучшее сохранить дружеские отношения с союзными армиями, чем пытаться усилить позиции казачьих правителей. 2 декабря 1918 г. военный министр Танака Гиити заявил на дебатах в правительстве: «Соответствующим органам армии будет отдано четкое распоряжение предложить Семенову прекратить [своевольные] действия»437.

Спустя десять дней Танака телеграфировал командующему Владивостокской экспедиционной армией: «В последнее время Семенов стал причиной возникновения неприятностей у нашего правительства ввиду своей необдуманной деятельности, чем вызвал охлаждение симпатий к нему со стороны японского народа. Если он, испытывая дефицит понимания общей ситуации, продолжит совершать опрометчивые поступки в силу своих [избыточных] чувств или тщеславия, японское правительство будет считать себя обязанным прекратить оказание ему помощи. Это будет означать полный отказ от принятой схемы [взаимодействия]. Его необходимо предупредить о неразумности совершаемых им поступков и предостеречь от неблагоразумных действий в будущем»438.

Опираясь на инструкции военного министра, 23 декабря 1918 г. командир 3-й пехотной дивизии встретился с Семеновым и передал ему письменное предостережение японского правительства о недопустимости своевольных действий, приведших к нарушению работы транспорта и связи, вызвавших острую неприязнь у союзных держав на Дальнем Востоке и ставших серьезной помехой для реализации планов Японии, поэтому атаману предлагалось принять срочные меры к урегулированию разногласий с Верховным правителем439.

Кроме того, 20 декабря 1918 г. во Владивосток в сопровождении сотрудника русского отделения РУ ГШ капитана Савады Сигэру прибыл начальник японской военной разведки генерал-майор Такаянаги Ясутаро. Его визит преследовал несколько целей: во-первых, оценить взаимодействие командования ВЭА с союзными армиями, вызывавшее наибольшие нарекания в Токио; во-вторых, разобраться с жалобами начальника штаба объединения на слабый уровень тактической и языковой подготовки его подчиненных; в-третьих, обменяться мнениями с командованием о перспективах развития обстановки на российском Дальнем Востоке и, в-четвертых, выяснить позицию Хорвата по отношению к Колчаку. Как вспоминал позднее Савада Сигэру, присутствовавший на встречах Такаянаги и Хорвата, последний всячески подчеркивал свою оппозицию Омску и выступал за отделение Дальнего Востока от него440. Тем не менее начальнику военной разведки, по-видимому, удалось вразумить Хорвата: 30 декабря 1918 г. начальник штаба ВЭА проинформировал Токио о планируемой отправке на Уральский фронт из Владивостока усиленного пехотного батальона численностью 2500 человек441.

На фоне новой позиции Токио в конфликте Семенова с Колчаком омская резидентура зафиксировала резкий поворот в восприятии адмиралом Японии как источника политической смуты в Сибири и появление у него намерений сблизиться с империей в противовес ослаблению связей с Англией и Францией442.

Параллельно разведывательные органы армии настойчиво склоняли Семенова к достижению компромисса с Верховным правителем, руководствуясь в решении этой задачи директивой кабинета министров от 26 января 1919 г., гласившей: «Страстным желанием империи является организация в Сибири единого правительства, которое примет на себя ответственность за немедленное установление там порядка. С этой целью империя намерена при благоприятном стечении обстоятельств подчинить в ближайшее время данному правительству ранее получавшие от нее помощь казачьи войска из различных областей Сибири, рассчитывая на их лояльное отношение к этому правительству»443.

К ее исполнению были подключены практически все разведорганы на Дальнем Востоке и в Забайкалье. Основным источником информации для ГШ изначально служили донесения 3-й пехотной дивизии, так как после прибытия в Читу в январе 1919 г. командующего войсками Приамурского ВО П.П. Иванова-Ринова, имевшего полномочия от Омска на проведение неофициальных переговоров с Семеновым, начальник штаба соединения полковник Окумура Такудзи провел с ним серию встреч, по итогам которых проинформировал Токио о характере обсуждаемых вопросов, выводах спецпосланника о непричастности Семенова к возникновению пробок на Забайкальской железной дороге и согласии атамана принять чрезвычайную следственную комиссию444.

Сформированная 21 января комиссия во главе с генерал-лейтенантом Г.Е. Катанаевым в начале марта прибыла в Читу, а Семенов в сопровождении капитана Куроки 5 марта выехал из Забайкалья во Владивосток. С одобрения Колчака переговоры об урегулировании конфликта были перенесены в приморскую столицу, где к ним подключились генерал-майор П.П. Иванов-Ринов и новый начальник 2-го отдела штаба ВЭА генерал-майор Такаянаги Ясутаро, чье мнение о конфликте явно склонялось в пользу Семенова. Стремление командования армии оказать поддержку Семенову объяснялось не столько лояльным отношением атамана к империи, сколько наличием у него реальных возможностей для обуздания набиравшего силу в Восточном Забайкалье движения красных партизан445. Семенова также поддерживало Верховное командование Белой армии на Дальнем Востоке, которое телеграммой Колчаку от 3 марта потребовало отменить приказ о разжаловании атамана и обратиться к Японии за помощью в строительстве вооруженных сил446.

Параллельно с переговорами во Владивостоке, проходившими с 18 по 29 марта, поиском путей разрешения конфликта занималась японская военная миссия в Омске во главе со сменившим Муто 14 февраля контр-адмиралом Танакой Котаро. Ее сотрудники не только встречались с Верховным правителем и членами его кабинета, согласовывая позиции враждующих лагерей, но и вели активную пропаганду среди населения, нацеленную на формирование позитивного образа Японии как единственной заинтересованной в возрождении России державы447.

В разгар мартовских переговоров комиссия Катанаева представила Верховному правителю доклад о непричастности Семенова к нарушению телеграфного и железнодорожного сообщений в Забайкалье, поэтому, как сообщал из Омска Танака, 8 апреля Колчак решил аннулировать свой приказ № 61, лишавший атамана всех должностей. Вскоре Семенов был восстановлен на посту командира 5-го отдельного армейского корпуса, а 25 мая Колчак объявил об отмене упомянутого приказа, после чего конфликт был исчерпан.

Оценивая посредническую роль Японии, начальник Особого отдела квартирмейстерства Главного штаба колчаковской армии отмечал: «Японские представители высказываются в том смысле, что в ближайшее время правительство Японии признает правительство адмирала Колчака. Все время поддерживая атамана Семенова, некоторые представители Японии тем не менее сыграли немалую роль в общей ликвидации «семеновского вопроса», хотя, по сведениям Мин[инстерства] иностранных] дел, японское правительство остается недовольно этим решением»448. В сводке за 21 марта 1919 г. Главный штаб развил эту мысль: «В последнее время отношения Японии, учитывающей, видимо, устойчивость нашей Центральной Власти, начинают принимать более приемлемый для нас характер. Перемена линии поведения Японии в этом отношении, возможно, есть результат некоторого влияния со стороны союзников; хотя, с другой стороны, приняв во внимание наличие японо-американского соперничества, не отрицается возможность, что Япония, рассчитывая иметь Дальний Восток своей базой при вооруженном столкновении с Америкой, предпочитает иметь дружественные отношения с Россией»449.

Прямым следствием противостояния лидеров двух крупнейших антисоветских группировок за Уральским хребтом стало решение кабинета министров Японии унифицировать военную помощь Семенову: в мае 1919 г. правительство приняло резолюцию о том, что после 25 мая все поставки оружия, боеприпасов и амуниции атаману, шедшие в обход Колчака по каналам военной разведки, будут осуществляться только через Верховного правителя450. К такому решению Токио подталкивала постепенная утрата контроля над Семеновым, который все настойчивее проводил независимый от империи политический курс. Самостоятельность действий Семенова, противоречившая интересам Японии, проявилась со всей очевидностью не только в его оппозиции Хорвату и Колчаку, но и в попытке создания независимого монгольского государства.

Изначально Япония исходила из нежелательности появления на территории Китая каких-либо государственных образований в силу особой роли этой страны в реализации японских планов интервенции в Сибирь и на Дальний Восток. На этом настаивала армия, и эта позиция была предельно ясно отражена в меморандуме военного министра Танака Гиити руководителю дипломатического ведомства Утида Ясуя. В своем послании Танака высказывался за углубление японо-китайского сотрудничества, предостерегая от каких-либо шагов в отношении Монголии, которые могли бы разрушить альянс451.

Панмонголизм атамана восходил к временам его юности, когда Семенов принимал непосредственное участие в провозглашении в 1911 г. независимости Монголии от Китая. Однако создать тогда суверенное государство не удалось: по Кяхтинскому договору, подписанному 25 мая 1915 г. Россией, Китаем и Монголией, последняя получила лишь право на автономию от пекинских властей.

После победы Октябрьской революции идея объединения монгольских племен в независимое государство обрела второе дыхание, чему в немалой степени способствовали действия Пекина. Летом 1918 г. Китай ввел в столицу Монголии батальон, а год спустя оккупировал ее и заставил правительство Богодо-хана признать китайский суверенитет. 22 ноября 1919 г. президент Китайской республики Сюй Шичан аннулировал русско-монгольские соглашения 1912 г. и Кяхтинский договор. В декабре того же года монгольское правительство было распущено, а армия расформирована.

Идеологами панмонголистского движения выступили некоторые князья Внутренней Монголии, часть бурятской интеллигенции и верхушка монголов Барги. Опираясь на их поддержку, Семенов в начале февраля 1919 г. провел совещание панмонголистов в Даурии, которое приняло решение о созыве учредительного съезда452.

Японская военная разведка внимательно следила за ситуацией во Внутренней и Внешней Монголии, систематически информируя о положении дел Генштаб. Помимо резидентур в Кулуне во главе с подполковником Мацуи Ситио и Хайларе под руководством Накагоми Томисабуро, за обстановкой в Монголии и Забайкалье наблюдал прикомандированный в сентябре 1918 г. к штабу 3-й пехотной дивизии крупнейший в японской армии специалист по монгольским делам капитан Судзуэ Мантаро. Опираясь на их информацию, в середине февраля 1919 г. командующий ВЭА генерал армии Отани Кикудзо сообщил заместителю начальника Генштаба Фукуда о том, что Семенов планирует создать монгольское государство из забайкальских казаков, бурят, баргутов, харачинов и забайкальских монголов, надеясь на поддержку со стороны Японии453.

Решения панмонголистского съезда подтвердили правоту Отани. В его работе, проходившей с 25 февраля по 6 марта 1919 г. в Чите, участвовали 16 делегатов, представлявших бурятов, баргутов и забайкальских казаков. От Японии в качестве наблюдателей присутствовали капитан Судзуэ Мантаро и Накагоми Томисабуро. Съезд принял решение об образовании независимого федеративного монгольского государства, в состав которого должны были войти Внутренняя и Внешняя Монголия, Барга и земли забайкальских бурят. Столицей будущего государства объявлялся Хайлар, однако в связи с его оккупацией китайскими войсками правительство временно располагалось на станции Даурия. За особые заслуги в деле создания монгольского государства Семенов получил приглашение стать первым советником нового правительства454.

Участие Судзуэ в работе съезда и последовавшее затем заявление капитана Куроки от имени японского правительства о полном содействии монгольскому государству вызвали недоумение в военно-политическом руководстве империи. Генерал-лейтенант Фукуда в докладной записке начальнику Генерального штаба Уэхара, в частности, удивлялся, с какой целью командир 3-й пехотной дивизии послал Судзуэ на съезд – собрать информацию или устанавливать контакты с монголами. 16 марта 1919 г. кабинет министров Японии принял решение о прекращении всякого участия японских представителей в монгольском движении за независимость ввиду возможного осложнения отношений с Китаем и союзниками по Антанте455.

Противостояние Колчака и Семенова, его нежелание подчиниться Хорвату и попытки воплотить в жизнь идею «Великой Монголии» вскрыли очевидную неспособность японских разведывательных органов на Дальнем Востоке, в Сибири и Забайкалье контролировать развитие ситуации в регионе в выгодном для Японии направлении. В связи с этим зимой 1919 г. Генеральный штаб заменил руководство военной разведки в России. 15 января в Японию были отозваны начальник 2-го отдела штаба ВЭА генерал-майор Накадзима Масатакэ и резидент в Омске генерал-майор Муто Нобуёси. После убытия Муто японскую военную миссию при Колчаке с февраля возглавил руководитель европейского отдела 3-го (разведывательного) отделения МГШ контр-адмирал Танака Котаро. Начальником разведки Владивостокской экспедиционной армии стал бывший глава 2-го управления Генштаба генерал-майор Такаянаги Ясутаро, который позднее сменил Танака на посту японского представителя при Колчаке456.

Необходимо отметить, что назначение главой омской миссии старшего офицера морской, а не армейской разведки противоречило принятой на тот момент практике невмешательства флота в континентальные дела и диктовалось желанием МГШ добиться от Колчака широких гарантий для японских нефтяных концессий на Сахалине в расчете на дружеские отношения, сложившиеся между двумя адмиралами во время пребывания Танаки в Севастополе (1916) и Колчака в Токио (1917). Фактически же все время пребывания в Омске – с февраля по июль 1919 г. – Танака был занят урегулированием конфликта Семенова с Колчаком457.

Кадровые изменения коснулись и руководства головных разведывательных органов в Харбине, Хабаровске и Чите: 20 февраля 1919 г. их возглавили генерал-майор Исидзака Дзэндзиро, полковники Гоми Тамэкити и Куросава Хитоси. До прибытия Куросава в Читу главным военным советником при Семенове оставался капитан Куроки Синкэй458.

С учетом все возраставших потребностей Генштаба и кабинета министров Японии в оперативной оценке событий на Дальнем Востоке, в Сибири и Забайкалье, а также для координации деятельности японских военных советников при русских администрациях, формально числившихся за Генштабом либо за пехотными дивизиями459, 27 февраля 1919 г. начальник штаба ВЭА генерал-лейтенант Юхи Мицуэ направил на утверждение в военное министерство «Положение об учреждении органов особой службы», определявшее задачи, зоны ответственности и штатное расписание организованных на принципиально новой основе разведорганов армии, которые в официальной переписке с русским командованием именовались «японскими военными миссиями» («токуму кикан»).

В оперативном отношении все ЯВМ подчинялись 2-му отделу штаба Владивостокской экспедиционной армии во главе с генерал-майором Такаянаги Ясутаро. Общими для всех миссий задачами являлись ведение агентурной разведки, координация и контроль работы русской администрации, помощь в организации Белой армии, надзор за деятельностью местной печати.

Миссии подразделялись на головные и периферийные: харбинская ЯВМ руководила миссией во Владивостоке, хабаровская ЯВМ – миссией в Благовещенске, читинская ЯВМ – миссией в Иркутске. Независимый статус сохранила только омская ЯВМ, на которую также возлагалась связь с правительством Колчака и высокопоставленными военными представителями союзных держав. Всего же в японских военных миссиях на территории Дальнего Востока, Забайкалья, Сибири и Северной Маньчжурии служило 27 офицеров и гражданских специалистов, причем наибольшими штатами располагали органы в Омске (11 сотрудников) и Харбине (5 сотрудников)460.

Основным для миссий методом сбора данных оставалась агентурная разведка. За шесть месяцев интервенции японцы сумели создать разветвленный агентурный аппарат в ключевых организациях и учреждениях марионеточных белых режимов. Его костяк составляли принятые на японскую службу русские офицеры во главе с уполномоченным Колчака по формированию Дальневосточного украинского войска генерал-лейтенантом Б.Р. Хрещатицким.

Идея вербовки военнослужащих русской армии принадлежала владивостокскому резиденту полковнику Араки Садао. В своем донесении заместителю начальника Генерального штаба от 23 сентября 1918 г. он писал: «Исходя из опыта Первой мировой войны предлагаю временно принять на японскую службу русских офицеров. Не в пример нам, англичане уже зачислили в свой флот Колчака, полковник Родзянко служит под началом Нокса, аналогичные прецеденты созданы французами и американцами в европейской части России […]. Принятые в японскую армию русские офицеры могут по-прежнему носить свою униформу, главное – обеспечить их регулярным жалованьем […], сумма которого колеблется от 1500 рублей для генерал-майора до 500 рублей для капитана. Таким образом сформируется особый слой, который мы сможем использовать для ведения агентурной разведки и официальных переговоров [с русскими властями]»461.

В октябре того же года начальник Разведуправления санкционировал вербовку русских офицеров, предписав развернуть для руководства ими разведывательный орган в Харбине с отделениями во Владивостоке, Чите и Омске. Первые пять офицеров во главе с Хрещатицким были официально зачислены на японскую службу в декабре 1918 г., хотя фактически начали сотрудничать с Араки значительно раньше. Каждый из них получал фиксированное денежное довольствие, пользовался одинаковыми с японскими офицерами льготами и решал строго очерченный 2-м управлением круг задач: прямо или косвенно содействовать работе японских интервенционистских органов, производить кадровые перемещения в русском правительстве и армии полезных для Японии лиц, собирать информацию о планах представителей Великобритании, США и Китая, подробно изучать ситуацию в верхних эшелонах российской власти, выступать посредниками при разрешении спорных дипломатических вопросов, вести агентурную разведку, поддерживать связь, проводить прояпонскую пропаганду во всех слоях русского общества, в первую очередь среди низшего класса, способствовать экономическому и юридическому закреплению империи в России462.

Согласно отчету полковника Араки, к 1 августа 1919 г. им было завербовано уже 27 офицеров и гражданских лиц. Помимо генерал-лейтенанта Б.Р. Хрещатицкого, с японцами сотрудничали начальник оперативного отдела 2-й армии подполковник А.В. Иванов-Дивов, начальник штаба той же армии полковник КК• Акинтиевский, начальник разведки войск охраны КВЖД подполковник В.Н. фон Шаренберг, бывший начальник разведки Иркутского ВО, на тот момент – заместитель начальника отдела военного контроля в Приморье подполковник В.А. Булахов, начальник финансовой части русской армии подполковник «Гурорецкий», бывший адъютант генерала Плешкова, а затем офицер Приамурского кавалерийского полка подполковник А.А. Тихобразов, начальник штаба помощника командующего войсками Приамурского ВО полковник С.А. Зубковский, адъютанты Хрещатицкого капитаны Хрещатицкий, Баруздин и Мельников, военный комендант станции Томск полковник В.С. Рудченко, находившийся в Омске командир отдельной артиллерийской батареи войск охраны КВЖД подполковник П.Д. Макаренко, бывший начальник жандармского отделения Амурской железной дороги, на тот момент – офицер связи при американской армии полковник барон Д.В. фон Корф, офицер связи при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России капитан Янов, офицер связи с украинскими частями подпоручик Горовой, выехавший в Архангельск командир дивизиона бронепоездов ОМО полковник Шелковый, прикомандированный офицером связи к 3-й пехотной дивизии бывший сотрудник МИД правительства Хорвата подпоручик Тибольт, бывший редактор петроградского «Биржевого вестника», а на тот момент внештатный корреспондент газеты «Голос» Нерин, бывший секретарь Гондатти, агент харбинской миссии и сотрудник харбинской торговой выставки Н.И. Ландышев, большая группа украинцев из движения так называемого «Зеленого Клина» – помощник военного прокурора полковник Стецко, командиры агитационных отрядов капитан Бучев (Никольск-Уссурийский), поручик Макаренков (Спасск), Родионов (владивостокское депо), представитель украинского консульства Шерешевский, представитель украинского самоуправления Моф и предприниматель Горовой463.

При подборе кандидатов в агенты предпочтение отдавалось лицам с материальными затруднениями или идеологическими разногласиями с российскими властями, а также тем офицерам, которые сотрудничали с японскими советниками у Семенова, Калмыкова и Хорвата до высадки интервентов в Приморье. У завербованных лиц отбиралась подписка, они получали фиксированную оплату, с ними велась систематическая воспитательная работа по разъяснению важности решаемых ими задач для возрождения России464.

Еще одним источником информации для миссий служили журналисты выходивших на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири и Северной Маньчжурии печатных изданий. Как отмечала контрразведывательная часть Главного штаба колчаковской армии, внедрившая свою агентуру в окружение японцев, сотрудники омской миссии регулярно приглашали к себе представителей прессы, охотно делились с ними сведениями, предлагали угощения и подарки465. Бывший сотрудник миссии в Омске Савада Сигэру так вспоминал об условиях работы там: «Омск как город больше напоминал сельское поселение. Являясь на тот момент центром политического и военного возрождения России, он приютил массы беженцев, среди которых было много представителей высшего слоя Российской империи. В самом деле, это обстоятельство придавало Омску определенный лоск. Городское общество тепло встретило меня как друга и путешественника. Наряду с выполнением своих служебных обязанностей я без остатка отдавался изучению России, погружаясь в это дело с головой. Каждый день, до глубокой ночи, я посещал воинские части, маневры, учебные заведения, госпитали, церкви, театры, офицерский клуб, консерваторию, семьи, рестораны, что позволило мне обзавестись массой друзей и знакомых, через которых я собирал информацию и оттачивал свои познания в языке»466.

Особое место среди ЯВМ занимала харбинская миссия. Созданная первоначально для установления контактов с лидерами антисоветских организаций в Приморье и Забайкалье, к концу 1919 г. она превратилась в головной разведывательный орган японской армии в Северной Маньчжурии, через который Генштаб не только получал информацию о действиях русских властей на КВЖД и американской активности в регионе, но также руководил завербованными Араки русскими офицерами, снабжавшими Токио исключительно ценными сведениями о позиции Колчака по принципиальным для Японии вопросам. Часть информации начальник харбинской военной миссии генерал-майор Исидзака Дзэндзиро черпал из доверительных бесед с бывшим приамурским генерал-губернатором И.Л. Гондатти, часть поступала к нему в порядке двустороннего обмена разведывательными данными от командования североманьчжурской военной жандармерии (кэм-пэйтай)467.

Кроме того, ЯВМ активно использовали в агентурной работе членов японской колонии. Благовещенская миссия, например, опиралась на информаторов нелегальной резидентуры Исимицу фотографа Табата Кудзиро и владельца продовольственного магазина Кадзияма Цунэо. Последний после провала мартовского мятежа 1918 г. бежал в Хэйхэ, но в апреле следующего года вернулся в приамурскую столицу и вел там разведывательную деятельность под прикрытием своего предприятия до февраля 1920 г.468 По сведениям штаба Приамурского ВО, миссия в Благовещенске также активно использовала владевших японским языком агентов китайцев и корейцев, которые получали высокие оклады и жили по обе стороны российско-китайской границы469.

Совместно с военными миссиями сбором разведывательной информации на занятой территории занимались штабы пехотных дивизий Владивостокской экспедиционной армии через прикомандированных к ним офицеров разведки ГШ. Как правило, агентурный аппарат дивизии представлял собой небольшую разведывательную сеть из завербованных лиц практически всех национальностей. На 1 марта 1919 г. в 12-й пехотной дивизии насчитывалось 43 агента, из которых 24 были русскими, 6 – китайцами, 6 – корейцами, 4 – японцами и 3 – французами. Многие русские агенты работали в издававшихся в Хабаровске и Благовещенске печатных изданиях либо на Амурской железной дороге. На их содержание соединение потратило в ноябре 1918 – январе 1919 г. примерно 2000 иен золотом, выданных в денежной и товарной формах, причем гонорар агентов колебался в зависимости от ценности предоставляемых ими сведений: так, некий Николай, состоявший на связи у командования дислоцированного в Зее 12-го инженерно-саперного батальона, получил за свое сотрудничество 4 иены, в то время как главный редактор газеты «Приамурская» Преображенский – 180 иен. Агентурный аппарат 12-й пехотной дивизии охватывал Николаевск-на-Амуре, Хабаровск, Благовещенск и узловые станции Амурской железной дороги470.

При этом наряду с функциями сбора и обобщения данных разведорганы дивизий на первом этапе интервенции выполняли несвойственные им задачи контрразведывательного прикрытия японской армии, тесно контактируя в этом вопросе со специальными службами Белого движения. Старший офицер КРО штаба Читинского военного округа штабс-капитан Р.К Кюнс докладывал 12 декабря 1919 г. командованию о русско-японском оперативном взаимодействии:

«С прибытием первых японских добровольцев в состав Особого Маньчжурского отряда атамана Семенова на станцию Маньчжурия пионером японской контрразведки был Генерального штаба капитан Канэко [Ёриюки], по инициативе которого была установлена связь с нашей контрразведкой.

Будучи в сентябре месяце 1918 г. из Маньчжурии командирован в Читу для открытия читинского контрразведывательного пункта, консул Судзуки, снабдив меня надлежащим удостоверением, убедительно просил меня войти в такую же связь со штабом 3-й японской дивизии, прибывшей в то время уже в гор. Читу.

Эта просьба об установлении связи была подтверждена приказанием атамана Семенова лично мне, на основании чего я установил связь с 3-й дивизией через капитана Канэко, начальника контрразведки штаба этой дивизии, которую продолжал поддерживать через сменившего Канэко капитана Мацумура и вплоть до ухода [в июне 1919 г.] 3-й дивизии из Читы.

Перед уходом 3-й дивизии я вошел в связь с начальником контрразведки [прибывшей ей на смену] 5-й японской дивизии майором Накаока [Ятака] […]. Означенная связь между нашей и японской контрразведками заключалась исключительно в обмене сведениями о большевистских деятелях и их организациях и работе, причем часто со стороны последней нам доставлялись ценные сведения и, наоборот, благодаря нашим сведениям, японцами принимались важные меры, например негласная охрана читинской тюрьмы»471.

Что касается Квантунской армии, то после расформирования в феврале 1919 г. «управления военных сообщений» армейская разведка свернула деятельность в России, сосредоточившись на поддержке клики Чжан Цзолиня472. Ее соседка – Корейская армия – с 1919 по 1922 г. также не вела разведку против России, поскольку из-за всплеска антияпонских волнений в Корее в марте 1919 г. переключилась на изучение революционных организаций в местах компактного проживания корейцев в Пдяньдао (Яньбянь), долине реки Ялу, Мукдене и Шанхае.

Нестабильность политической обстановки на Дальнем Востоке и в Сибири, усиление краснопартизанского движения в Забайкалье, Приморье и Приамурье, активное вмешательство США и Великобритании в реализацию японских планов «автономизации» занятой территории спровоцировали в 1919 г. резкий рост по сравнению с предыдущим годом расходов на разведывательную работу: по запросам Генерального штаба и военного министерства правительство ассигновало на нужды легальных резидентур в Китае и Европе, японских военных миссий, командования Владивостокской экспедиционной армии и управления военных сообщений 4 636 465 иен золотом473.

Несмотря на растущее сопротивление населения и партизанских отрядов Дальнего Востока и Забайкалья, в 1919 г. главным объектом разведывательных устремлений ВЭА являлось правительство Колчака. Омская миссия под руководством контр-адмирала Танака Котаро и его заместителя полковника Фукуда Хикосукэ весной 1919 г. сконцентрировалась на изучении расстановки сил в колчаковской администрации, составлении исчерпывающих характеристик на ключевых политических деятелей, получении копий приказов по армии и отслеживании связей Верховного правителя с Великобританией и США. Большая часть поступавшей в миссию информации носила достоверный характер: так, в докладе Фукуда в штаб армии от 17 марта 1919 г. министр снабжения Н.С. Зефиров был исключительно точно охарактеризован как коррупционер и мошенник, а военный министр Н.А. Степанов получил ярлык ретрограда, критикуемого в армии за «воскрешение старой армейской организации и следование отжившим правилам и предписаниям»474.

Отметим, что японская военная разведка в Сибири практически не испытывала на себе давления колчаковских спецслужб, которые отслеживали все контакты и перемещения сотрудников ЯВМ, но по политическим соображениям прибегали к острым акциям только при явном нарушении ими негласного статус-кво, как это было в случае с задержанием в мае 1919 г. в Красноярске японских офицеров, уличенных в занятии шпионажем475. Пассивность белых спецслужб и повышенный интерес ЯВМ к Колчаку объяснялись настойчивыми попытками адмирала сойтись с Токио как с ближайшим в географическом и в военном плане союзником в борьбе против большевиков, начавших в апреле вытеснять его армию за Урал. Предчувствуя надвигающийся коллапс, Омск намеревался добиться от Токио отправки воинского контингента в Сибирь.

Впервые этот вопрос поднял в марте 1919 г. находившийся в Японии Верховный главнокомандующий всеми вооруженными силами в Сибири генерал В.Г. Болдырев. В подготовленной им для начальника Генерального штаба Уэхара Юсаку записке рассматривалось несколько вариантов отправки японских войск в Сибирь. Однако Токио уклонился от положительного ответа, мотивируя свой отказ отсутствием у Колчака поддержки широких слоев населения476.

В конце апреля 1919 г. в Японию для повторного обсуждения этого же вопроса выехал представитель колчаковского командования генерал-лейтенант Г.Д. Романовский. В обмен на охрану Транссибирской дороги и отправку двух японских пехотных дивизий в июне 1919 г. он гарантировал Токио продажу участка КВЖД от Чанчуня до Харбина и предоставление новых концессий477. Аналогичное мнение – о необходимости отправки одной японской дивизии на Урал – высказал 27 июня резидент Генштаба в Париже капитан Такахаси Сутэдзиро478.

Чтобы оценить реальное положение дел и провести переговоры с колчаковской администрацией 14 июля 1919 г. в Омск прибыл новый глава ЯВМ генерал-майор Такаянаги Ясутаро. Его появление совпало с повторным обращением 17 июля к Токио русского посла Н.П. Крупенского об отправке в Западную Сибирь двух японских дивизий и поставке Омску оружия и амуниции. Потребности колчаковской армии оценивались в 50 000 винтовок, 20 000 000 патронов (ежемесячно), 10 пулеметов, 8 горных орудий, 90 000 комплектов военного обмундирования и большое количество оборудования для телефонной и телеграфной связи479. Однако Такаянаги сообщил Колчаку и союзникам, что японское правительство не отправит войска, поскольку «общественное мнение в Японии не готово к такому шагу и, если японское правительство сочтет нужным сделать это, ему придется давать объяснение и быть готовым к дискуссии»480.

В данном случае Такаянаги лишь озвучил решение кабинета министров от 22 июля 1919 г. о невозможности отправки войск в Сибирь, опиравшееся главным образом на информацию омской миссии о том, что «нынешняя ситуация на линии фронта заметно ухудшилась, идет непрерывный захват важнейших населенных пунктов», что грозило неизбежным столкновением японской армии на изолированном, лишенном поддержки плацдарме с мощным противником481.

Более гибкой оказалась позиция армии по вопросу поставок оружия. 29 июля в Омске открылось совместное заседание Всероссийского правительства и глав союзных миссий, на котором обсуждалась организация военных поставок колчаковской армии. Главные претензии союзников сводились к отсутствию у Омской администрации организованной системы хранения и распределения поступавшего вооружения и амуниции, нередко оказывавшегося в руках наступавших частей Красной армии. Хотя определенного решения принято не было, в Токио развернулись активные переговоры между Н.П. Крупенским и военным министерством об условиях оплаты русского военного заказа482.

Тем временем ситуация на фронте непрерывно ухудшалась. Колчаковская армия 9 июня оставила Уфу, 14 июня – Екатеринбург, а 24 июля – Челябинск. Опираясь на донесения агентуры и негласные доверительные отношения с генерал-лейтенантами М.К Дитерихсом, А.П. Будбергом и другими высшими чинами Белой армии, омская миссия практически ежедневно информировала штаб ВЭА о положении дел на фронте, акцентируя внимание на анализе боеспособности колчаковских войск, оценке оперативных планов Верховного командования и установлении его мобилизационных ресурсов. По мере освобождения Красной армией Урала и Западной Сибири донесения ЯВМ приобретали все более мрачный оттенок. 22 июля 1919 г. командующий ВЭА Отани Кикудзо сообщал заместителю начальника ГШ со ссылкой на донесение из Омска о том, что «Сибирский корпус деморализован и только благодаря арьергарду сдерживает красногвардейские части восточнее Екатеринбурга, где он прилагает усилия для сосредоточения войск, а Западная армия, имевшая сравнительно свежие силы, несет в результате вынужденного отступления большие потери и сейчас пытается закрепиться на первой линии обороны западнее Челябинска». Отани также с тревогой отмечал массовое проникновение в Омск смешавшихся с беженцами большевистских агитаторов, которые «интенсивно распространяют будоражащие население беспочвенные слухи». В другом донесении начальника штаба армии в ГШ на основе отчета Такаянаги от 13 августа говорилось о слабой укомплектованности колчаковских войск в пределах 2000–3000 солдат в каждой из восьми пехотных дивизий вдоль Тобола483.

Складывавшаяся из разведывательных докладов ВЭА перспектива потери стратегического союзника заставила руководство Японии пересмотреть свои взгляды на отправку воинских контингентов Колчаку. Хотя генерал-майор Такаянаги и предложил послать в Омск один пехотный батальон, в оперативном плане Генерального штаба от 7 августа 1919 г. о боевых действиях против большевиков и «сотрудничающих с ними врагов» рассматривался вариант остановки наступления Красной армии западнее Байкала силами пяти японских дивизий с привлечением белогвардейских и китайских частей484.

Для проработки деталей этого плана в августе 1919 г. военное министерство потребовало от омской военной миссии провести тщательную топографическую разведку районов Иркутска, Оби, Омска и Красноярска. К ней прикомандировывались 20 специально обученных офицеров-топографов и выделялось 170 000 иен золотом. Однако из-за постоянно менявшейся обстановки на фронте и сокращения сметы расходов до 64 000 иен омская миссия не смогла полностью выполнить это задачу, обследовав до февраля 1920 г. только Иркутскую, Тобольскую губернии, район Семиречинска, а также проходившую по востоку Омской губернии полосу Транссибирской железной дороги485.

На фоне постоянно ухудшавшейся обстановки в полосе Уральского фронта определенный оптимизм командованию ВЭА и Генеральному штабу внушали донесения читинской военной миссии. В отчете за последнюю декаду июня 1919 г. полковник Куросава Хитоси констатировал, что «Семенов всецело идет навстречу Омскому правительству, со своей стороны Омск также выражает ему свои искренние чувства и между ними установился очень плотный контакт по всем насущным вопросам». Читинская миссия отмечала успехи семеновских войск в подавлении краснопартизанского движения в Забайкалье, загнанного в восточную часть долины реки Аргунь, и плановую отправку воинских контингентов на Урал и в Амурскую область, что, по ее мнению, свидетельствовало о стабильности ситуации в тыловых районах колчаковской армии486.

И эти утверждения Куросава не были голословными – для получения данных он привлекал широкий круг хорошо информированных источников: все сведения читинский резидент черпал из личных бесед с Семеновым, с начальниками его агентурной разведки и офицерской школы, командованием русских воинских частей, из общения с американскими и английскими военными представителями подполковником Смайлом, майором Грэбсом, капитаном Смитом, встреч с депутатами бурятского парламента, а также от агентуры в Чите, Иркутске и Томске, которой руководили профессионалы военной разведки майор Югами Дзисабуро и капитан Хаяси Дайхати487.

4 сентября 1919 г. Такаянаги выехал из Омска во Владивосток для доклада командующему армией об обстановке в Сибири. Опираясь на агентурные данные и сведения, почерпнутые из бесед с официальными лицами, начальник омской миссии в отчетах за 12–13 сентября подробно охарактеризовал намеченные Колчаком мероприятия по формированию в тыловых районах новых частей и стабилизации линии фронта. По данным Такаянаги, Омское правительство планировало доукомплектовать полки действующей армии пехотными батальонами из числа резервистов, призванных в Забайкалье и Сибири, а также развернуть в Приморье и Приамурье еще 15–17 батальонов для несения гарнизонной службы и охраны общественного порядка. Кроме того, по сведениям Такаянаги, предполагалось до апреля 1920 г. сформировать на Дальнем Востоке один армейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Б.Р. Хрещатицкого в качестве стратегического резерва действовавшей в Западной Сибири колчаковской армии. Такаянаги подчеркивал, что реализация этого плана напрямую зависела от размеров предоставляемой Японией помощи488.

На основе отчетов из Омска начальник штаба ВЭА генерал-майор Инагаки Сабуро представил в Генштаб подробный доклад о перспективах колчаковского режима. Инагаки не скрывал того факта, что запланированный Омском набор 71 000 резервистов провалился, и предлагал ограничиться поставками заранее оплаченного оружия и амуниции колчаковским войскам только в пределах Дальнего Востока. В ответной телеграмме от 13 октября 1919 г. заместитель военного министра Яманаси Хандзо одобрил этот проект489.

Практическим воплощением проделанной Такаянаги и ВЭА работы по изучению обстановки в Сибири стало решение кабинета министров Японии от 21 октября 1919 г. «О поставках военного снаряжения Омскому правительству». В соответствии с ним Колчаку отправлялось 90 000 комплектов военного обмундирования, 3500 телефонных аппаратов, 50 000 винтовок и карабинов типа «38», 20 000 000 патронов и еще 120 000 000 патронов должны были быть переданы в течение года. Общая сумма заказа составила 29 325 400 иен, причем за оружие Омск должен был расплатиться сразу же по его получении, а за обмундирование и оборудование связи предусматривалась оплата в рассрочку через Владивосток до марта 1920 г. включительно490.

После отъезда Такаянаги из Омска там оставались полковник Фукуда Хикосукэ и капитан Савада Сигэру, которые в ежедневных докладах штабу ВЭА отслеживали агонию колчаковского режима. Опираясь на их информацию о значительных трудностях Омского правительства с оплатой заказов, 27 декабря начальник штаба ВЭА поставил перед военным министром вопрос о прекращении отправки оружия и боеприпасов Колчаку, и 6 января 1920 г. Токио санкционировал эту меру491. Под натиском наступавших частей Красной армии 12 ноября японское посольство и военная миссия покинули Омск и 29 ноября прибыли в Иркутск. Личный состав омской миссии был распределен по другим разведорганам, а полковник Фукуда весной 1920 г. возглавил никольск-уссурийскую миссию, что, вероятно, являлось составной частью резервного плана командования ВЭА на случай ухудшения ситуации в зоне ее ответственности, так как именно Фукуда зимой 1920/21 г. занимался вопросами размещения и снабжения в Приморье разбитых частей каппелевской армии, с командным составом которой был знаком еще со времени нахождения в Омске492.

Характеризуя деятельность органов военной разведки Японии на занятой советской территории в 1918–1919 гг., необходимо отметить, что на основе всей стекавшейся информации командование экспедиционной армии выпускало ежедневные спецсообщения под шифром «Информационные сводки штаба Владивостокской экспедиционной армии» («Урасандай») за подписью начальника штаба, которые рассылались в военное министерство и Генеральный штаб. Начиная с 1919 г. примерно треть всех армейских сводок была посвящена анализу краснопартизанского движения на Дальнем Востоке и в Забайкалье: сотрудники 2-го отдела отслеживали изменения в численности и дислокации партизанских отрядов, анализировали тактику их действий, составляли подробные карты с указанием районов базирования и зон партизанской активности. К концу августа армейская разведка оценивала численность действовавших в Приморской, Амурской и на востоке Забайкальской областей партизан в 10 500 человек, вскрыв 24 базовых партизанских района493.

Заложенное в «Положении об учреждении органов особой службы» дублирование деятельности военных миссий за счет их деления на головные и периферийные приводило к ничем не оправданным задержкам в получении и обработке разведывательной информации, поэтому генерал-майор Такаянаги Ясутаро после своего возвращения в сентябре 1919 г. из Омска во Владивосток разукрупнил ЯВМ, превратив их в самостоятельные организации с четко определенным кругом задач494.

В условиях приближения советских войск к границам занятой территории военное министерство направило во Владивосток разработанные 24 декабря 1919 г. «Принципы управления Сибирью», в которых потребовало от командования ВЭА и ЯВМ организовать на Дальнем Востоке и в Забайкалье подконтрольное Японии буферное государство для предотвращения проникновения большевизма из европейской части России и оказывать помощь белогвардейским частям в тесном контакте с США и Китаем495. Во главе буфера планировалось поставить Г.М. Семенова, назначенного Колчаком 24 декабря 1919 г. Главнокомандующим всеми вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа, поскольку по докладам читинской ЯВМ он эффективно блокировал действия красных партизан и имел возможности для мобилизации дополнительных воинских контингентов496.

Успех интервенции Токио напрямую увязывал с позицией Вашингтона. Однако 5 января 1920 г. правительство США решило вывести войска с Дальнего Востока и приказало командующему экспедиционным корпусом начать их сосредоточение во Владивостоке для отправки домой не позднее 1 апреля 1920 г. На состоявшемся спустя три недели совещании руководителей миссий и командования войск интервентов на Японию было возложено представительство и охрана интересов союзников на Дальнем Востоке. К этому времени Владивостокская экспедиционная армия, насчитывавшая 34 736 солдат и офицеров, включала 5, 13 и 14-ю пехотные дивизии, дислоцированные в Забайкалье, Приморье, Приамурье и Северной Маньчжурии497.

Кроме того, в результате успешных действий краснопартизанских отрядов и подпольных организаций большевиков в январе – феврале 1920 г. на Сахалине, в Иркутске, Благовещенске, Хабаровске, Владивостоке и Никольск-Уссурийском была восстановлена советская власть. Организованное во Владивостоке коалиционное Временное правительство Приморской областной земской управы объявило своей ближайшей задачей принятие мер к прекращению интервенции.

7 февраля 1920 г. советское правительство и командование чехословацкого корпуса подписали соглашение о порядке эвакуации его войск через Владивосток. Убытие американцев и белочехов весной – летом 1920 г. фактически означало, что Япония также должна была вывести свои войска из России в соответствии с декларацией о целях военной экспедиции в Сибирь от 2 августа 1918 г. В сложившейся ситуации 24 февраля 1920 г. кабинет министров Японии принял решение об эвакуации армии из Забайкалья и Приамурья на юг Уссурийского края и в полосу КВЖД и оставления их там под предлогом охраны от «экстремистов» сфер японского влияния в Корее, Маньчжурии и обеспечения безопасности проживавших в России японских колонистов498.

В связи с намеченным сокращением зоны ответственности экспедиционных сил 25 марта 1920 г. военное министерство издало приказ о реорганизации японских военных миссий на Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Забайкалье, вернувшись к их разделению на головные и периферийные:

– Владивостокская – проведение оперативных мероприятий в зоне ответственности 13-й пехотной дивизии.

– Никольск-Уссурийская (с подчиненной миссией в Хабаровске) – проведение оперативных мероприятий в зоне ответственности 14-й пехотной дивизии.

– Харбинская (с подчиненной миссией в Хэйхэ, эвакуированной из Благовещенска) – проведение оперативных мероприятий в зоне ответственности Северо-Маньчжурского экспедиционного отряда.

– Читинская (с подчиненной миссией в Маньчжоули) – проведение оперативных мероприятий в зоне ответственности 5-й пехотной дивизии499.

С этого момента за ЯВМ закрепилась еще одна, не регулируемая никакими нормативными документами функция организации и проведения переговоров с различными группировками «красных» и «белых» сил по широкому спектру двусторонних вопросов. Естественное превращение миссий в дипломатические филиалы армии вызывало протесты со стороны МИД, однако наличие у сотрудников военной разведки обширной сети информаторов и личных контактов с белогвардейским командованием на Дальнем Востоке и в Забайкалье делали участие ЯВМ в переговорах неизбежным. Первой дипломатической практикой для них стало урегулирование владивостокской миссией последствий так называемого «николаевского инцидента», в результате которого 17 марта 1920 г. в Николаевске-на-Амуре погибло 700 японских граждан и военнослужащих.

Узнав о трагедии, 2 апреля по поручению командующего ВЭА заместитель начальника штаба армии генерал-майор Такаянаги предъявил ультиматум Приморской управе с требованиями прекратить деятельность политических организаций и тайных обществ, угрожающих безопасности японской армии, японских граждан и общественному порядку на Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Корее, содействовать японским войскам в несении гарнизонной службы, заготовке продовольствия, транспортных перевозках и поддержании связи, соблюдать все ранее подписанные с японским и союзным командованиями договоренности, а также ввести цензуру в печати500.

На следующий день была образована согласительная комиссия. С японской стороны в нее вошли Такаянаги, начальник владивостокской миссии полковник Идзомэ Рокуро, его подчиненные капитаны Савада Сигэру и Андо Риндзо, сотрудник 2-го отдела штаба армии майор Хасэбэ Сёго и выполнявший обязанности переводчика преподаватель Военно-штабного колледжа профессор Хигути Цуяносукэ. После непродолжительной дискуссии 4 апреля стороны договорились о принятии японских условий501.

Однако в ночь с 4 на 5 апреля японские войска напали на партизан и воинские части Приморской управы и заняли важнейшие населенные пункты по железной дороге от Владивостока до Хабаровска. При этом японцы целиком возложили ответственность за инцидент на русскую армию, которая, как сообщал 6 апреля начальник штаба ВЭА в военное министерство, «внезапно атаковала в 22.30 [наше] 1-е транспортное командование во Владивостоке»502. Впрочем, это не помешало японцам возобновить 17 апреля переговоры с Временным правительством управы и подписать с ним спустя полторы недели соглашение о беспрепятственном пребывании японских частей в полосе Уссурийской и Сучанской железных дорог503.

Для сглаживания негативных последствий от событий 4–5 апреля японская разведка прибегла к такому испытанному средству, как манипулирование общественным мнением через печать. По инициативе полковника Идзомэ с 11 апреля во Владивостоке начала выходить русскоязычная версия популярной среди японских колонистов газеты «Урадзио ниппо». В публикациях за апрель японское командование объясняло инцидент агрессивными действиями войск Приморской управы, а в последующих номерах, вплоть до эвакуации Владивостокской экспедиционной армии из России, настойчиво убеждало читателей в положительном влиянии присутствия сил интервентов на обстановку в Приморье. По данным Государственной политической охраны Дальневосточной республики (ГПО ДВР), материалы поступали в «Урадзио ниппо» из штаба армии в готовом виде либо в форме тем для статей, деятельность редакции контролировал начальник информационного бюро ВЭА лейтенант Ёсии. При ежемесячных дотациях в 5000 иен газета приносила командованию армии убыток в 3000 иен504.

По схожему сценарию разворачивалась пропагандистская кампания в Северной Маньчжурии. 14 апреля начальник харбинской миссии генерал-майор Исидзака обратился к заместителю военного министра с просьбой выделить 20 000 иен золотом для издания подконтрольной японцам русскоязычной газеты или подкупа уже выходившей в Харбине прессы. Получив через четыре дня одобрение Токио, Исидзака начал поиск подходящих изданий и 14 мая телеграфировал о бесперспективности выпуска собственной газеты, предлагая подкупить через Гондатти газету железнодорожников «Вестник Маньчжурии» и взять под контроль ежедневники «Вперед» и «Новости жизни», тем более что с последним изданием в 1918 г. уже работал подполковник Куросава Хитоси505.

Стоит добавить, что опыт манипулирования прессой пригодился Исидзака в следующем году, когда в августе 1921 г., в момент обострения военно-политической обстановки в Забайкалье и Приамурье, он добился от военного министерства выделения 4000 иен на третий квартал для финансирования прояпонски настроенных газет в Харбине506.

Изгнание большевиков из Приморской управы в результате событий 4–5 апреля и переход власти к эсеро-меньшевистскому блоку целиком отвечали интересам Японии, которая увидела во Временном Приморском правительстве основу для построения буферного некоммунистического государства на Дальнем Востоке и в Забайкалье, о чем, в частности, командующий ВЭА генерал армии Оои Сигэмото заявил 25 октября 1920 г. во Владивостоке командующему всеми вооруженными силами Дальнего Востока генерал-лейтенанту В.Г. Болдыреву507.

Таким образом, после высадки Владивостокской экспедиционной армии в Приморье харбинский разведывательный центр был расформирован, а его личный состав прикомандирован к штабам японских пехотных дивизий в качестве советников при атаманах И.М. Гамове, И.П. Калмыкове и Г.М. Семенове. Оказывая им военную и финансовую помощь, Токио стремился консолидировать все антисоветские силы под началом Д.Л. Хорвата, однако приход к власти Временного Сибирского правительства и сместившего его в ноябре 1918 г. А.В. Колчака внес коррективы в японские планы. Благодаря посредничеству в разрешении конфликта между Г.М. Семеновым и А.В. Колчаком, японские разведорганы сумели заручиться поддержкой последнего. В марте 1919 г. была образована сеть японских военных миссий, которые фактически приняли на себя функции дипломатических представительств при белых режимах. Ими был создан разветвленный агентурный аппарат из старших офицеров, генералов, чиновников и общественных деятелей колчаковской администрации, что позволило миссиям практически ежедневно информировать штаб армии и Токио о реальном положении дел на фронте и в белом тылу.

После поражения колчаковских войск военное министерство потребовало от командования Владивостокской армии и японских военных миссий организовать на Дальнем Востоке и в Забайкалье марионеточное буферное государство для предотвращения проникновения большевизма из европейской части России. Его главой планировалось назначить Г.М. Семенова, однако решить эту задачу органы военной разведки не смогли в связи с выводом американского контингента с занятой территории и превращением Забайкалья в своеобразный анклав в результате победы просоветских восстаний в Приморье и Приамурье в начале 1920 г.

Кроме того, в январе 1920 г. во Владивостоке было организовано коалиционное Временное правительство, объявившее своей ближайшей задачей принятие мер к прекращению интервенции. В сложившейся ситуации 24 февраля 1920 г. Токио принял решение об эвакуации армии из Забайкалья и Приамурья на юг Уссурийского края и в полосу КВЖД для охраны от «экстремистов» сфер японского влияния в Корее и Маньчжурии. Хотя командование ВЭА и владивостокская миссия провели 2–4 апреля 1920 г. переговоры с Временным правительством об условиях пребывания японской армии на занятой территории, в результате последующих событий большевики были изгнаны из органов власти Приморской управы, и Япония начала реализацию плана по организации на ее основе некоммунистического буферного государства.

§ 2. «Красный буфер»: закат интервенции (1920–1922)

Логическим продолжением начатых во Владивостоке переговоров о пребывании японских войск на российском Дальнем Востоке стало установление Токио неофициальных контактов с организованной 6 апреля по инициативе Москвы «буферной» Дальневосточной республикой, народно-революционная армия (НРА) которой в апреле и мае предприняла две неудачные попытки освобождения Читы. Хотя имевшихся у НРА сил не хватало для полного очищения Забайкалья от белогвардейцев, получавших поддержку от дислоцированной здесь 5-й японской пехотной дивизии, 11 мая 1920 г. министр иностранных дел Утида и командующий ВЭА Оои опубликовали декларацию о прекращении боевых действий и желании начать переговоры с ДВР об установлении нейтральной зоны. 22 мая начальник читинской миссии полковник Куросава Хитоси, как уполномоченное вышестоящим командованием лицо, обратился непосредственно к премьер-министру ДВР А.М. Краснощекову с предложением о проведении мирных переговоров508.

Инициатива назначения Куросава главой делегации исходила не от МИД, а от Оои, который знал руководителя читинской резидентуры еще с 1913 г. по совместной службе в Военно-штабном колледже и полагался на его богатый опыт в русских делах. Однако читинская миссия не сумела оперативно перестроить работу своего агентурного аппарата с освещения белогвардейских организаций на сбор сведений о военно-политической обстановке в ДВР, поэтому донесения Куросава во Владивосток и Генштаб за январь – июль 1920 г. носили достаточно общий характер и в ряде случаев опирались на сомнительные источники информации. В докладе за 13 мая 1920 г. он, например, сообщал о том, что в результате неэффективной политики «экстремистов», вызвавшей нехватку товаров, рост цен и массовые экспроприации, население Сибири и Западного Забайкалья высказывало серьезное недовольство советской властью, а две стрелковые дивизии НРА, дислоцированные между Иркутском и Верхнеудинском, были укомплектованы насильно мобилизованными новобранцами, боеспособность которых поддерживалась только угрозами массовых расстрелов со стороны комиссаров-евреев. Схожие оценки, предрекавшие скорое падение советской власти в Забайкалье, присутствовали и в более поздних отчетах читинской миссии: 5 июля 1920 г. Куросава проинформировал заместителя начальника Генерального штаба об острой нехватке продуктов питания в ДВР и низкой боеспособности частей НРА, личный состав которых, по его мнению, намеревался массово дезертировать к японцам509.

Переговоры начались 24 мая на станции Гонгота к западу от Читы. В соответствии с директивой военного министерства от 29 мая, японская делегация преследовала цель консолидировать власть на Дальнем Востоке под эгидой Временного Приморского правительства и склонить ДВР к объединению с ним, ради чего могла заморозить поставки оружия семеновской армии. Директива из Токио начальнику штаба ВЭА звучала следующим образом: «Для того чтобы способствовать концентрации власти на Дальнем Востоке, крайне необходимо подчинить Семенова выступающему основой [единого государства] Владивостокскому правительству и побудить власти в Верхнеудинске объединиться с этим правительством. В силу этого мы уверены, что в нынешней ситуации оказание прежней «особой помощи» Семенову не будет способствовать достижению вышеозначенной цели, поэтому поставки его армии вооружения должны быть прекращены»510.

Однако переговоры практически сразу зашли в тупик, так как советская сторона настаивала на заключении перемирия на всех фронтах и немедленном выводе японских войск, в то время как их оппоненты имели полномочия на прекращение боевых действий только на читинском фронте. Позиция Куросава основывалась на принятом 1 июня совершенно секретном решении кабинета министров о невозможности немедленного вывода 14-й пехотной дивизии из Хабаровска из-за перебоев в работе железной дороги и неясности ситуации с «николаевским инцидентом», а также об эвакуации 5-й пехотной дивизии из Читы только при условии нахождения НРА за пределами нейтральной зоны вплоть до окончания вывода японских войск из Приамурья511. Не добившись уступок от делегации ДВР, Куросава прервал переговоры до 10 июля 1920 г., когда из Владивостока прибыл наделенный особыми полномочиями новый начальник штаба ВЭА генерал-майор Такаянаги. 15 июля стороны подписали соглашение о прекращении боевых действий на Забайкальском фронте, установлении к западу от Читы нейтральной зоны между НРА и японскими войсками и недопущении правительством ДВР появления на его территории частей Красной армии512.

За две недели до завершения переговоров в Гонготе – 3 июля – японское правительство опубликовало декларацию о выводе 5-й дивизии из Забайкалья. Понимая, что этот шаг обрекает его на окончательное поражение, Семенов 21 и 24 июля дважды посетил Куросава и командира дивизии, изложил им спланированные мероприятия по долговременной обороне Читы и обратился с просьбой к командованию Владивостокской армии отсрочить вывод соединения минимум до сентября. Однако, как докладывал начальник штаба объединения в Токио 28 июля, уже через несколько дней Семенов, больше не питавший иллюзий насчет боеспособности своей армии и возможности стать главой буферного государства, решил сосредоточить войска восточнее реки Онон и эвакуировать туда органы власти и военное имущество из Читы513.

В свою очередь, 27 июля командующий ВЭА направил в столицу ДВР Верхнеудинск новую группу переговорщиков во главе с начальником владивостокской миссии полковником Идзомэ Рокуро под предлогом обсуждения деталей эвакуации японских войск и контроля за соблюдением гонготского соглашения514. Главной же целью летних переговоров с Верхнеудинском для Токио являлось обеспечение безопасности вывода его войск из Забайкалья и предотвращение начала боевых действий против Семенова. На решение этой задачи были ориентированы все японские военные миссии, контактировавшие с советским командованием, а на читинскую ЯВМ и командира 5-й пехотной дивизии возлагалась дополнительная обязанность по удержанию Семенова от провокационных шагов во время эвакуации соединения в Приморье515.

Единственным на тот момент средством воздействия на атамана была немедленная передача ему оружия и боеприпасов, гарантировавшая временное превосходство семеновских войск над НРА ДВР. Поэтому уже 1 июля военное министерство приказало командованию ВЭА срочно отправить в Читу 24 000 винтовок и 5 000 000 патронов со складов во Владивостоке и еще 22 590 винтовок перевезти на хранение в Харбин из числа недопоставленного зимой 1919/20 г. вооружения колчаковской армии. Однако Семенов успел получить только 10 000 винтовок и все боеприпасы, а в отношении оставшейся партии начальник штаба армии 26 августа предложил военному министерству воздержаться от дальнейших поставок, мотивируя свое мнение полной укомплектованностью семеновских войск оружием и боеприпасами японского и российского производства и большой вероятностью его попадания в руки «экстремистов». Как запасной вариант Такаянаги предлагал выдать Семенову только те 22 590 винтовок, которые находились в харбинском хранилище. Проконсультировавшись с Н.П. Крупенским и оценив перспективы белого сопротивления в Забайкалье, спустя неделю Токио распорядился отправить в Читу все обещанное Семенову оружие, а в случае невозможности сделать это – немедленно передать ему винтовки со складов в Харбине516.

Загруженные несвойственными им дипломатическими функциями, ЯВМ испытывали острую нехватку сотрудников, в первую очередь переводчиков. Наибольшими штатами располагала владивостокская миссия, в которой весной 1920 г. числились 5 офицеров разведки, 2 переводчика и внештатный сотрудник директор владивостокского отделения информационного агентства «Тохо цусинся» Отакэ Хирокити, позднее работавший в японском посольстве в Москве. В других миссиях имелось всего по 2–3 сотрудника. Поэтому 3 августа 1920 г. Такаянаги направил запрос в военное министерство об увеличении штатов разведорганов армии на 1 внештатного сотрудника, 7 переводчиков и 45 человек обслуги, на что Токио ответил отказом из-за финансовых затруднений517.

В связи с изменением военно-политической обстановки 20 августа 1920 г. Генеральный штаб издал директиву о реорганизации японских военных миссий, согласно которой харбинская миссия стала именоваться североманьчжурской и были образованы четыре объединенные миссии:

– Приморская (Владивосток) – с резидентурами во Владивостоке, Хабаровске и Никольск-Уссурийском.

– Амурская (Благовещенск) – с резидентурами в Амурской области.

– Восточнобайкальская (Чита) – с резидентурами в Чите, Даурии и Маньчжоули.

– Западнобайкальская (Верхнеудинск) – с резидентурами в Забайкалье518.

Появление в этом списке благовещенской миссии, эвакуированной в марте 1920 г. с японскими частями в Хэйхэ, объяснялось стратегическим значением Амурской области (власть в которой, несмотря на апрельские события, оставалась в руках большевиков) для переброски 5-й дивизии из буферной зоны в Приморье, поэтому еще в июле Токио поручил командованию ВЭА проработать вопрос о возвращении ЯВМ в Благовещенск, тем более что 20 июля Оои упразднил хабаровскую миссию и передал ее функции 14-й пехотной дивизии. После серии переговоров с Амурским облревкомом 23 августа начальник органа майор Токинори Хисаси получил разрешение прибыть в Благовещенск, однако основная часть его сотрудников во главе с капитаном Нагано Ёсио осталась в Хэйхэ. В инструкциях штаба армии Токинори предписывалось вести переговоры с Амурским ревкомом о прекращении боевых действий между японскими и советскими войсками на востоке области, о возобновлении транспортного сообщения и связи между Приамурьем и Приморьем через Хабаровск и о свободном судоходстве по устью Амура. Однако главной задачей миссии являлось удержание Амурского облревкома от выступления против семеновцев519.

Таким образом, весной – осенью 1920 г. благовещенская и владивостокская миссии решали задачу организации вывода японских войск из Приамурья на выгодных для Токио условиях. Итогом переговоров стало заключение 24 сентября в развитие апрельских договоренностей соглашения между Временным Приморским правительством и командованием ВЭА об эвакуации 14-й пехотной дивизии из Хабаровска и установлении нейтральной зоны в Приморье с границей по станции Уссури. Договор также закрепил за японской армией право иметь своих представителей («гунъиин») в Хабаровске для наблюдения за выполнением соглашения и сношений с областным управлением ДВР. Фактически же Генеральный штаб легализовал в дальневосточной столице свою резидентуру, сообщения от которой в служебной переписке Владивостокской экспедиционной армии проходили как «Информация органа особой службы в Хабаровске». В соглашении от 24 сентября и дополнительном приложении от 13 октября 1920 г. Приморское правительство гарантировало японской военной миссии свободный и бесплатный доступ к каналам радиотелеграфной связи в Хабаровске520.

Процесс организации хабаровской миссии проходил достаточно сложно. Начальнику органа капитану Хигути Киитиро пришлось столкнуться с множеством внешне несвязанных проблем, от решения которых зависела успешная деятельность будущей резидентуры. Достаточно долго Хигути не мог найти переводчика и заместителя, так как подобранные им кандидаты из числа офицеров пехотных дивизий либо недостаточно знали русский язык, либо отказывались от работы в разведке. Этот вопрос он решил благодаря начальнику никольск-уссурийской миссии подполковнику Иноуэ Тюя, который откомандировал в распоряжение Хигути своего заместителя капитана Тэрада Тосимицу. Как вспоминал Хигути, Тэрада отличался нетипичной для японца внешностью, роднившей его с европейцами, великолепным знанием русского языка и умением заводить полезные связи среди русского населения. Столь же остро перед резидентурой на первом этапе стоял вопрос поддержания связи с Владивостоком, так как собственной радиостанцией она не располагала, а разработанный в штабе армии проект захвата и удержания хабаровского телеграфа японским экспедиционным отрядом, даже несмотря на приход в город советских частей, был лишен здравого смысла. К перечню проблем добавлялись отсутствие у миссии на первом этапе собственного помещения и необходимость организации ее вооруженной охраны в связи с оставлением 21 октября Хабаровска 14-й дивизией и воцарившейся в городе вакханалией521.

После убытия 15 октября последних частей 5-й пехотной дивизии из Забайкалья советские войска возобновили активные действия против семеновцев. Разведорганы ВЭА внимательно наблюдали за ситуацией в регионе, однако не сумели своевременно вскрыть подготовку советского наступления, определить количество выделявшихся сил и установить оперативные планы командования НРА. Первое сообщение о вероятном наступлении на Читу поступило во Владивосток из благовещенской ЯВМ только 15 октября, когда восточное крыло НРА уже подошло к забайкальской столице, причем информация об этом носила достаточно общий характер: «Часть войск Амурского фронта в течение нескольких дней перебрасывается из Благовещенска в Забайкалье, где будет ждать удобного случая для начала боевых действий против Семенова». Уже в ходе активной фазы читинской операции восточнобайкальская миссия 20 октября проинформировала Генштаб об атаке мостов через реку Ингода выдвинувшейся днем ранее из Нерчинска советской группировкой, а 21 октября харбинская ЯВМ направила в Токио первое внятное донесение о наступлении Амурского фронта522.

Необходимо отметить, что отсутствие достоверных сведений о ДВР стало типичной проблемой для всех без исключения миссий в 1920 г. и объяснялось резким оттоком японского населения из Забайкалья в Маньчжурию, среди которого была проверенная агентура военной разведки. Поэтому в потоке разноречивой информации, стекавшейся в штаб армии и пересылавшейся в Токио, порой попадались такие материалы, которые в мирное время не вызвали бы интерес у военной разведки, а были бы переданы в МИД или МВД, как, например, полный текст добытой и переведенной 29 марта 1920 г. сотрудником хабаровской ЯВМ капитаном Окабэ Наосабуро первой советской конституции523. Компенсируя нехватку агентурных позиций в ДВР, миссии активно использовали при подготовке отчетов разведывательную информацию семеновской армии и сведения, почерпнутые из опросов бежавшего из Забайкалья русского населения.

В связи с резким обострением обстановки 19 октября 1920 г. кабинет министров принял решение держать войска на Дальнем Востоке до образования там некоммунистического государства, никак не связанного с «дальневосточным буфером, созданным Советской Россией для избегания прямого столкновения с Японией», и потребовал от командования ВЭА и ее разведорганов всеми средствами, вплоть до применения силы, препятствовать оболыпевичиванию Приморья и формированию там просоветских вооруженных отрядов524.

В рамках решения этих задач в ноябре 1920 г. начальник забайкальской миссии полковник Идзомэ Рокуро по приказу командующего ВЭА организовал переброску разгромленных семеновских войск из Даурии в Приморскую область. Из-за отсутствия японских частей в Забайкалье семеновцы самостоятельно выходили в направлении Хайлара, Цагана и Хорсона, после чего разоружались китайскими властями и поступали под защиту военной миссии в Маньчжоули. К 20 ноября 1920 г. все части семеновской армии успешно эвакуировались в Маньчжурию и несколько позже убыли по КВЖД в Приморье525.

Японская разведка провела детальный анализ действий Красной и Белой армий во время читинской операции. Оценивая причины поражения белых войск, генерал-майор Такаянаги Ясутаро докладывал 9 декабря 1920 г. заместителю военного министра генерал-лейтенанту Яманаси Хандзо наблюдения Идзомэ:

«1. В армии Каппеля из-за непрекращавшихся внутренних разногласий между офицерами, в особенности в Верховном командовании, пришел в упадок боевой дух.

2. Несмотря на то что пункты дислокации армии находились на бескрайней равнине и в безлюдных районах, не производилось никакого обустройства зимних квартир, на армию непрерывно воздействовала суровая зимняя погода.

3. Армии пришлось ограничить свободу тактического развертывания из-за работы железнодорожного транспорта и нахождения на растянувшихся вдоль железных дорог позициях, плюс к этому из-за недостаточности запасов каменного угля и неподготовленности локомотивного состава было невозможно оперативно перебрасывать войска.

4. Касаясь недостаточной подготовленности позиций и другой военной инфраструктуры армии, очевидно, что после подписания [Гонготского] мирного соглашения Верховное командование опустило руки и не имело планов на случай начала боевых действий, что особенно проявилось в последних боях. При этом если воля высшего командного состава значительно ослабла, то младшие офицеры и солдаты расценивали экстремистов как своих заклятых врагов»526.

После окончания боев за Читу и бегства семеновских войск в Даурию Генштаб провел третью за год реорганизацию разведаппарата ВЭА. 25 октября 1920 г. читинская и верхнеудинская миссии были объединены в забайкальскую, на которую возлагался сбор информации о политической и военной ситуации в Забайкалье, повестке и решениях открывшейся в Чите объединительной конференции правительств Забайкалья, Приамурья, Сахалина и Камчатки, а также поддержание связи с Семеновым с прицелом использования его армии против советских войск в будущем. В Хабаровске после эвакуации 14-й пехотной дивизии была создана североприморская миссия во главе с официальным наблюдателем от ВЭА капитаном Хигути Киитиро, занимавшаяся разведкой в Приамурье и нейтральной зоне Приморья, а также в отдельных случаях – в районе Николаевска-на-Амуре, для чего ей переподчинялась миссия в Благовещенске527.

Кроме того, харбинская военная миссия 30 октября была выведена из подчинения ВЭА и передана в Квантунскую армию. Приказом командующего объединением начальнику миссии от 15 ноября 1920 г. на нее возлагались задачи по сбору и надлежащей оценке разведывательной информации о вооруженных силах и военной промышленности России и Китая, деятельности органов власти и экономических организаций обеих стран, изучению военной топографии Северной Маньчжурии, освещению положения дел у корейских повстанцев и отрядов хунхузов. Деятельность миссии должна была вестись в тесном контакте с японскими дипломатическими органами и в соответствии с принятым империей курсом на поддержание дружеских отношений с российскими и китайскими властями. Проведение каких-либо активных мероприятий запрещалось528.

Фактически харбинская миссия превратилась в головной разведывательный орган японской армии на северо-востоке Китая, поскольку секретным приказом по военному министерству от 8 ноября 1920 г. к Квантунской армии для ведения разведки в Северной Маньчжурии прикомандировались 7 офицеров в звании от генерал-майора до «лейтенанта», 1 внештатный сотрудник, 3 переводчика и 12 наемных сотрудников. Из них 5 офицеров, включая генерал-лейтенанта Исидзака Дзэндзиро, полковника Сиотэн Нобутака, капитанов Гига Сэя и Окамото Садамицу, служили в харбинской миссии, еще 2 – в цицикарской резидентуре529.

Вывод 5-й пехотной дивизии и разгром читинской группировки семеновцев в конце 1920 г. означали свертывание работы японской разведки в Забайкалье с легальных позиций. Эвакуация сотрудников ЯВМ началась в ноябре 1920 г., после того как резидент в Верхнеудинске подполковник Накаока Ятака получил приказ от Идзомэ о выводе аппарата в Читу и организации разведки в Забайкалье через маршрутную агентуру. 11 ноября начальник штаба Владивостокской армии назначил Идзомэ главой североприморской миссии в Хабаровске с отделением в Благовещенске и потребовал подготовить проект новой расстановки сотрудников в Забайкалье и Приамурье. В ответной телеграмме Идзомэ предложил оставить начальником благовещенской миссии майора Токинори Хиса-си, временно сохранить читинскую резидентуру в составе майора Югами Дзисабуро, капитана Симамото Сёити, переводчика Танабэ Матао, секретаря и 3 наемных работников, а капитана Сасаки Тоити и лейтенанта Симонага Кэндзи из миссии в Маньчжоули после нормализации обстановки в Восточном Забайкалье подчинить благовещенскому разведоргану530.

Частично этот проект был реализован. Поскольку сохранить резидентуру в Чите не удалось, 3 декабря 1920 г. все сотрудники верхнеудинской и читинской миссий благополучно прибыли в Маньчжоули и штаб армии реорганизовал действовавший здесь разведывательный орган в самостоятельную военную миссию с зоной ответственности в Забайкалье, Монголии и Северной Маньчжурии. Полковник Идзомэ Рокуро в декабре 1920 – январе 1921 г. участвовал в переброске остатков армий Семенова и Каппеля из Маньчжурии под Гродеково, затем в качестве руководителя хабаровской миссии исполнял функции дипломатического представителя Японии в Приамурье, а в апреле 1921 г. вернулся на родину на должность командира 37-го пехотного полка, после чего резидентуру в Хабаровске снова возглавил капитан Хигути Киитиро. Большая часть сотрудников забайкальских миссий осталась в Маньчжоули и Харбине, и только майор Югами Дзисабуро получил назначение начальником благовещенской миссии, сменив на этом посту откомандированного во 2-й отдел штаба армии майора Токинори Хисаси531.

В целом же, несмотря на сокращение осенью 1920 г. зоны ответственности ВЭА, численность ее разведорганов выросла по сравнению с предыдущим периодом более чем в два раза. Согласно штатному расписанию управления армии на 6 января 1921 г., в подчиненных ему миссиях во Владивостоке, Никольск-Уссурийском, Хабаровске, Благовещенске и Маньчжоули служило 22 офицера разведки и 13 переводчиков с русского, английского, немецкого, китайского и монгольского языков, что, с учетом 23 разведчиков Квантунской армии, составляло 58 человек против 27 в феврале 1919 г.532

С другой стороны, прямым следствием сокращения контролируемой ВЭА территории и поражения белых войск стало значительное уменьшение расходов Генерального штаба на разведку по так называемой «сибирской проблеме»: в 1920 г. кабинет министров Японии выделил на эти цели порядка 1 104 500 иен золотом, то есть в 4,5 раза меньшую сумму, чем в предыдущем году533.

Благодаря своевременной ротации офицеров разведки и передаче харбинской военной миссии в Квантунскую армию 2-е управление Генштаба сумело перестроить в 1921 г. разведывательную деятельность на Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Забайкалье таким образом, что поступавшая в Токио информация создавала целостную картину обстановки на занятой японцами территории и в освобожденных районах Дальневосточной республики.

Основную нагрузку по сбору военно-политической информации в Приморье несли разведывательные органы дислоцированных там двух пехотных дивизий. Как следовало из отчета командира 9-й пехотной дивизии о расходовании секретных фондов в августе – октябре 1921 г., агентурный аппарат разведки его соединения насчитывал порядка 120 человек, 75 процентов которых были русскими и 25 процентов – корейцами и японцами, оперировавшими в районе Посьет – Анучино – Ольга – Сучан – Шкотово. Большинство агентов использовалось для сбора разведывательной информации об обстановке в местах дислокации отрядов хунхузов, корейских повстанцев и красных партизан, однако часть завербованных дивизионной разведкой лиц, как, например, командир отдельной Забайкальской казачьей бригады генерал-майор П.А. Федосеев или командир Сибирской стрелковой бригады полковник А.Г. Аргунов, передавали ей сведения о положении дел в белогвардейских формированиях534.

Центральные разведорганы Квантунской и Владивостокской армий располагали меньшим количеством агентов. По сведениям ГПО ДВР на 1 января 1921 г., ядро агентурного аппарата владивостокской миссии составляли девять человек – информатор по милицейским организациям бывший заведующий паспортным отделом военно-контрольного пункта А.П. Макаров, его сослуживец С. Балановский, информировавший миссию о ситуации на судостроительном заводе и в порту, осведомители по сбыту оружия бывший контролер контрразведки Ф.А. Супринович и владелец магазина японец Накадзима, информатор по торгово-промышленным кругам П.М. Смыков, сотрудник компании «Мицуи буссан» Г.И. Пикар, а также Н.А. Кашина, Лавров и Д.А. Лямин. Последний по заданию начальника миссии полковника Гоми Тамэкити через свои связи в земской управе вел разведку коммунистических организаций. В целом же владивостокская миссия наблюдала за всеми политическими силами в приморской столице, Раздольном, Никольск-Уссурийском, Гродеково, а также за прибывшими из Забайкалья семеновскими и каппелевскими частями535.

Аналогичным образом действовала харбинская военная миссия. Согласно ее отчету «Расходование секретных фондов в мае 1921 г.», миссия имела на связи 8 агентов-информаторов и 2 агентов-пропагандистов, в том числе 7 русских – Г.М. Семенова, Ф.Л. Глебова, И. Днепровского, Б. Куляшо, Буковского, Поровинского, некто, участвовавшего в получении телеграфного шифра представителя ДВР в Харбине для переписки с Читой, 2 корейцев – Хан Канъэя и Хан Минсая, ранее работавших на японскую разведку в Иркутске, и японца Огаву Мондзо, изучавшего харбинскую еврейскую общину. Кроме того, харбинская миссия занималась так называемыми «активными мероприятиями», размещая в печати специально подготовленные пропагандистские материалы, для чего в мае 1921 г. ею были организованы три неформальных ужина с журналистами русских и иностранных газет, а также проведены встречи с начальником гарнизона г. Биньцзянь Гао Фэн-чэнем, начальником штаба войск охраны КВЖД и главой местной корейской общины Ли Вончжэ, устроенные, как отмечалось в отчете, «для взаимопонимания и дружбы»536.

Действуя с маньчжурского плацдарма, харбинская миссия тщательно обрабатывала всю поступавшую к ней прессу, опрашивала прибывавших из Забайкалья и Приамурья японских беженцев, проводила вербовочные мероприятия в отношении персонала дипломатических и торговых представительств ДВР на КВЖД. Полученные миссией сведения, наряду с информацией военной жандармерии, ложились в основу разведывательных сводок штаба Квантунской армии «Кансанте» под литерой «Россия».

Между тем события на Дальнем Востоке после разгрома семеновской армии развивались по наихудшему для японцев сценарию. На прошедшей 28 октября – 10 ноября 1920 г. в Чите объединительной конференции было создано центральное правительство ДВР и консолидированы Приморская, Амурская, Сахалинская, Забайкальская области, чьи органы управления должны были сложить свои полномочия и подчиниться республиканскому центру на правах местного самоуправления. Хотя 12 ноября командующий Владивостокской армией заявил председателю и представителям всех фракций Народного собрания Приморской управы о недопустимости распространения влияния ДВР на Приморье, 11 декабря собрание решило о переходе области под юрисдикцию республики, сутки спустя упразднило Временное правительство, а 19 декабря образовало Приморское областное управление ДВР во главе с коммунистом В.Г. Антоновым. Таким образом, весь Дальний Восток и Забайкалье оказались под контролем просоветской Дальневосточной республики, и теплившиеся с весны надежды японцев на построение здесь буферного государства канули в Лету. Тем не менее 5 января 1921 г. в беседе с командующим эвакуированной в Приморье Дальневосточной армией Г.А. Вержбицким Оои дал понять, что воздержится от каких-либо силовых действий против областного управления, независимо от признания им верховенства власти Читы, а при определенных условиях может вступить в прямой диалог с ДВР, правда отметив, что вопрос о выводе войск обсуждаться не будет537.

Практически одновременно в Токио поступили сведения от резидентур Генштаба в Европе о намерениях советского руководства экспортировать революцию в зоны традиционного японского влияния: 15 декабря 1920 г. заместитель военного министра телеграфировал военному атташе в Китае и начальнику мукденской военной миссии краткое изложение донесений резидентов в Стамбуле и Берлине майоров Такахаси Сутэдзиро и Обаты Тосиро о планах Москвы полностью оболыпевичить Китай и Дальний Восток, спровоцировать коммунистические волнения в Маньчжурии и, используя давление США и Китая, насадить коммунистическую идеологию в Японии538.

Несколько позже, 22 января 1921 г., харбинская миссия довела до командования Квантунской армии текст полученной агентурным путем телеграммы советского правительства в адрес Читы о необходимости организации партизанских набегов в Китай, переброске в ДВР 27-й и 28-й стрелковых дивизий Красной армии, которые переименовывались в соединения НРА, спланированном на апрель формировании 3 интернациональных стрелковых бригад, направлении для связи с Москвой А.Е. Гутора в качестве заместителя главнокомандующего НРА Г.Х. Эйхе. Кроме того, этой же телеграммой Москва якобы санкционировала в случае принятия японским парламентом антироссийской политики активизацию анти-японской коммунистической пропаганды, подстрекание к беспорядкам японских рабочих и корейского населения, организацию бойкота в Центральном и Южном Китае, для чего выделялось 60 миллионов рублей золотом539.

В связи с возникшей угрозой столкновения с НРА ДВР в январе 1921 г. японские разведорганы представили в Токио ряд докладов о ее дислокации, численности и боеготовности. 26 января миссия в Харбине направила в Рёдзюн составленное по материалам местных газет штатное расписание 2-й Амурской армии, отметив наличие у нее 3 стрелковых дивизий, 2 кавалерийских полков, железнодорожных, охранных и разведывательных частей общей численностью 25 200 человек. Несколько иные сведения были получены хабаровской миссией. В отчете за 1—22 января 1921 г. она оценивала численность дислоцированных в Амурской и Приамурской областях 2 стрелковых дивизий в 20 000 человек (Владивостокская армия насчитывала 24 700 человек). Суммировав всю разведывательную информацию, начальник штаба ВЭА 29 января направил в Токио итоговое донесение о НРА. Его содержание отражало существовавший на тот момент уровень информационных возможностей японской военной разведки на Дальнем Востоке и в Северной Маньчжурии: правильно оценив тактическую подготовленность и материальную оснащенность советских войск, Такаянаги ошибся в количестве, нумерации и численности соединений, фактически представив Генштабу организационно-штатное расписание армии, действовавшее до издания Г.Х. Эйхе приказа № 4/сек от 8 ноября 1920 г. «О реорганизации Вооруженных сил Дальневосточной республики»540.

Для более детального изучения военно-политической обстановки в республике, состояния ее вооруженных сил, контактов с Москвой и намерений в отношении Японии 22 января военное министерство направило в Читу ведущих сотрудников русского отделения Разведуправления майора Микэ Кадзуо и капитана Курасигэ Сюдзо под предлогом участия в работе открывавшегося 12 февраля Учредительного собрания ДВР541. При этом было решено посылать наиболее важную информацию во Владивосток не телеграфом, а через специальных курьеров, на роль которых из сотрудников миссии в Маньчжоули были подобраны переводчики русского языка Мита Гакаку и Танабэ Матао, систематически выезжавшие в Читу на срок от одной недели до одного месяца542. Стоит отметить, что связь оставалась одним из наиболее уязвимых мест в деятельности читинской резидентуры. 4 марта 1921 г. Госполитохрана ДВР отмечала в информационной сводке: «За последнее время из Читы от Микэ поступает мало информации ввиду того, что посылка курьеров с секретными донесениями сопряжена с известными трудностями, а официальные донесения дают японцам очень мало материала, так как проверяются на телеграфе»543.

13 февраля Микэ прибыл в Читу в качестве японского наблюдателя и находился там до августа 1921 г. Формально он знакомился с работой собрания, активно общался с местной прессой, давал комментарии по поводу японской внешней политики и уточнял детали дебатов в парламенте, однако фактически вел разведку по широкому кругу вопросов, еженедельно докладывая информацию во Владивосток, откуда она в необработанном виде пересылалась в Токио. И все же истинный статус Микэ не являлся секретом для спецорганов Дальневосточной республики: наряду с ГПО 10 мая 1921 г. Разведуправление НРА проинформировало правительство ДВР о том, что глава читинской миссии Микэ занимается агентурной работой с позиций Маньчжоули544.

Содержание докладов Микэ свидетельствовало о появлении у японской разведки в Чите хорошо осведомленных агентурных источников, оперативно и достоверно освещавших изменения в военно-политической обстановке буферного государства. Об уровне информированности читинского резидента свидетельствовала подготовленная им 20 мая 1921 г. разведывательная сводка «Положение дел в Дальневосточной республике», в которой Микэ детально анализировал партийный состав и ход дискуссий в Учредительном собрании, деятельность оппозиционных партий эсеров, эсдеков и кадетов, продовольственную и финансовую ситуацию в буферном государстве, характер его отношений с Москвой, приоритетные направления внутренней и внешней политики, давал объективную оценку организации и боеготовности войск НРА545.

Опора на постоянно черпаемую из разных источников информацию позволила Микэ уже 6 марта прийти к выводу о стремлении ДВР избежать вооруженного конфликта с Японией. Поэтому резидент предлагал штабу армии в случае принятия решения о невозможности пребывания экспедиционных войск на Дальнем Востоке на долгосрочный период начать переговоры с буферным государством об установлении дипломатических отношений под предлогом обсуждения внешнеторговых и прочих вопросов546.

По времени поступления донесение Микэ совпало с прибытием во Владивосток товарища министра иностранных дел ДВР И.С. Кожевникова, который от имени читинского правительства предложил командующему ВЭА Татибана Коитиро вступить в дипломатические и экономические переговоры. Несмотря на отсутствие у Татибана соответствующих полномочий, он тем не менее заявил о своем горячем желании установить дружеские отношения с ДВР и пообещал Кожевникову незамедлительно проконсультироваться с Токио547.

И действительно, с некоторой отсрочкой, вызванной политическими волнениями на Дальнем Востоке, с 16 по 25 мая 1921 г. в Токио прошло совещание членов кабинета министров, глав японских колоний и командующих Владивостокской экспедиционной, Корейской, Квантунской и Тайваньской армиями, на котором была принята резолюция о выводе войск из Приморья. В окончательном виде политический курс империи в отношении Дальневосточной республики был сформулирован на секретном заседании правительства 12 июля 1921 г., на котором японское руководство пришло к выводу о неизбежности ухода армии с советского Дальнего Востока, поэтому, желая опередить Соединенные Штаты в экономическом закреплении в регионе, решило начать неофициальные зондажные переговоры с Читой, а через нее и с Москвой об эвакуации войск из Приморья и Северной Маньчжурии548.

Выбранный правительством курс нашел отражение в директивах разведорганам армии. Их главной задачей, наряду с детальным анализом обстановки в ДВР и партизанских районах Приморья, стало внимательное наблюдение за реакцией меркуловского правительства и командования семеновской армии на переговоры с Читой и пресечение любых попыток белых режимов воспрепятствовать им, а также сорвать вывод войск в метрополию549.

Стремление японского правительства и Владивостокской армии к нормализации отношений с ДВР объяснялось в первую очередь сложной военно-политической обстановкой в Приморье, возникшей в результате разгрома белых войск в Забайкалье. Поражение Семенова означало фактическое крушение надежд Японии на создание независимого сибирского государства. К разочарованию японцев, атаман больше не являлся беспрекословным авторитетом даже для своих подчиненных: в ноябре 1920 г. командующий Дальневосточной армией генерал-лейтенант Г.А. Вержбицкий и командиры двух из трех семеновских корпусов генерал-лейтенант И.Е. Смолин и генерал-майор В.М. Молчанов заявили начальнику харбинской военной миссии о намерении сместить Семенова с должности Главнокомандующего вооруженными силами Российской Восточной окраины. Поэтому 5 декабря начальник штаба ВЭА настоятельно рекомендовал Семенову уехать в Рёдзюн, давая, однако, понять, что Япония продолжает рассматривать его в качестве активного участника антисоветской борьбы550.

Находившиеся в Приморье каппелевские и семеновские войска, по оценке японской разведки, сохраняли высокую боеспособность. В разведывательной сводке Квантунской армии от 14 февраля 1921 г., в частности, отмечалось, что общая численность гродековской группы войск генерал-майора Н.А. Савельева вместе с влившимся в ее состав 3-м корпусом Каппеля составляла порядка 10 000 человек. В армии поддерживалась строгая дисциплина, велась плановая боевая подготовка, постепенно решались вопросы обеспечения войск продовольствием, обмундированием и топливом, принимались меры к доведению денежного довольствия военнослужащих до надлежащего уровня551.

Поэтому руководство Японии сохраняло контроль над Семеновым, понимая, что когда-нибудь он попытается захватить власть в Приморье. Рядом с ним постоянно находился японский советник Сэо Эйтаро, сотрудничавший с разведкой Квантунской армии с 1914 г. Через Сэо Генштаб узнавал практически обо всех замыслах семеновской группировки: как сообщала никольск-уссурийская миссия в штаб ВЭА, 26 марта 1921 г. Сэо, Савельев и еще пять человек прибыли из Рёдзюна в Приморье с 500 000 иен и планом вооруженного восстания, предполагавшим учреждение антисоветского правительства в Гродеково, подкуп народной милиции и тайный ввод с согласия японского командования семеновских войск во Владивосток для свержения Приморской управы552.

Не меньший интерес для японской разведки весной – летом 1921 г. представляла фигура соратника атамана барона Р.Ф. Унгерна, не скрывавшего своих притязаний на гегемонию в Монголии и Забайкалье. Первая информация о нем поступила в Генштаб еще в 1918 г. от капитана Куроки Син-кэй, через которого барон приобрел у Японии партию винтовок. Куроки же принадлежала идея вербовки для Унгерна японских добровольцев из числа так называемых «маньчжурских ронинов», работавших на лесозаготовках в Сибири, в результате чего в июле – августе 1920 г. в его Конно-Азиатскую дивизию влился отряд из 49 японцев под командованием инженер-капитана в запасе Хатакэяма Котаро, который активно участвовал в нескольких штурмах монгольской столицы553.

Несмотря на спровоцированный конфликтом с Семеновым роспуск дивизии Унгерна в августе 1920 г., соединение не прекратило существование, а, перебравшись в Монголию, превратилось в мощную военную группировку, которая, по оценкам 2-го отдела штаба ВЭА на 1 мая 1921 г., насчитывала порядка 10 000 человек554. Поэтому японское командование стремилось установить тесные отношения с бароном, для чего весной 1921 г. начальник маньчжурской военной миссии майор Ёда Сиро отправил ему письмо с предложением помощи. В ответном послании Унгерн не только поблагодарил Ёда за предложенную поддержку, но также выразил пожелание помочь в организации агентурной разведки в Маньчжурии, Монголии и Забайкалье через торговца в Кулуне бывшего добровольца дивизии штабс-капитана Вакабаяси, сообщил о готовности отправлять в Маньчжоули шифрованные радиограммы с данными о численности и дислокации Красной армии от Омска до Забайкалья, а также передал копию своего оперативного приказа № 15 от 21 мая 1921 г. о наступлении на енисейском, иркутском, иртышском и мензенском направлениях555.

И все же, несмотря на поддержку Семенова и Унгерна, Генштаб скептически оценивал перспективы создания с их помощью новой «сибирской автономии». Во-первых, по данным японцев, в Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке отсутствовала разветвленная оппозиция. Как сообщала 11 апреля 1921 г. харбинская миссия со ссылкой на беженца из Западной Сибири, в районах Омска, Ишмы, Екатеринбурга, Челябинска, Томска и Красноярска действовали отдельные отряды повстанцев, однако очаги организованного сопротивления советской власти находились в Киргизии и Казахстане. Во-вторых, антисоветские силы не представляли собой единой организации, а распались на враждовавшие группировки семеновцев, каппелевцев и правых несоциалистических партий556.

Все это вынуждало Владивостокскую экспедиционную армию придерживаться весной 1921 г. курса на нейтралитет и недопущение попыток вооруженного переворота в зоне ее ответственности в Приморье. Поэтому разведорганы армии в лице начальника владивостокской миссии полковника Гоми Тамэкити выступали посредниками между контрреволюционными силами и японским командованием. Непосредственный контакт с группировкой Меркулова и остатками каппелевцев поддерживал капитан Савада Сигэру, через которого зимой— весной 1921 г. шли неофициальные переговоры о материальной поддержке правого крыла557. Однако, получив информацию о намеченном на конец мая перевороте во Владивостоке и Никольск-Уссурийском, командующий армией Татибана довел через Гоми до сведения всех участвовавших в нем организаций, что подчиненные ему части не только не будут вмешиваться в ход событий, но при любом исходе переворота разоружат противоборствующие группировки и возьмут под охрану проигравших. Как показали события 23–26 мая 1921 г., японская армия сдержала свои обещания: в представленных 25 июня 1921 г. военному министерству секретных докладах командования ВЭА и владивостокской миссии армейская разведка среди главных причин успеха повстанцев называла подкуп ими приморской милиции, временную консолидацию всех белых сил, пассивность рабочих отрядов и проведение переворота днем, отмечая при этом строгий нейтралитет японской армии и последующее разъединение ей враждующих сторон558.

Вместе с тем майский переворот существенно осложнил деятельность японской разведки в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Решением правительства ДВР с 29 мая 1921 г. шифрованные сообщения военных миссий в Чите, Благовещенске и Хабаровске больше не принимались на телеграфе, их отправка производилась только по каналам официальной радиосвязи, а с начала июня пересылка какой-либо японской корреспонденции во Владивосток вообще прекратилась. Если майор Микэ Кадзуо еще мог передавать зашифрованные русскими буквами телеграммы из Читы в Маньчжоули, то капитан Хигути Киитиро был вынужден в начале июня выехать с накопившейся информацией в штаб армии, и сообщения хабаровской миссии с большим опозданием поступали во Владивосток через специально командируемых ею агентов. Глава благовещенской миссии майор Югами с 5 июня 1921 г. также был ограничен в праве посещения Хэйхэ для получения и отправки корреспонденции. Частичным решением проблемы восстановления связи хабаровской и благовещенской миссий с Центром стало использование Хигути с согласия китайского вице-консула в Хабаровске Цюань Шиэня каналов его дипломатического представительства для отправки разведывательной документации и шифротелеграмм во Владивосток через Харбин и Лахасу су (Цзямусы)559.

Правительство ДВР значительно ужесточило контрразведывательный режим в отношении сотрудников миссий. Исполнявший обязанности начальника хабаровской ЯВМ капитан Тэрада Тосимицу докладывал 23 сентября 1921 г. во Владивосток: «Официальные органы, хотя в целом и стремятся поддерживать с миссией такие же тесные контакты, как и раньше, из-за страха перед Госполитохраной в неформальные отношения не вступают. Внешне они не оказывают на меня никакого давления, однако оборотная сторона дела такова, что уже я ощущаю заметное ограничение свободы действий. Например, организовано наружное наблюдение за контактирующими со мной корейцами, устанавливаются места наших встреч, производятся обыски жилищ приходящих ко мне людей. То же самое касается и связи. С моих телеграмм в адрес капитана Хигути снимаются копии, которые передаются для перлюстрации высокопоставленным членам партии, информация отправляется с опозданием, а прохождение телеграмм из Хабаровска на станцию Уссури занимает пять дней»560. Опасения Тэрада были не напрасны: еще в декабре 1920 г. ему стало известно о раскрытии Амурской армией нестойких шифров хабаровской миссии, использовавшихся для отправки отчетов во Владивосток, в связи с чем командующий ВЭА был вынужден обратиться к военному министру с просьбой об изготовлении специальных цифровых шифров для ЯВМ в Хабаровске, Благовещенске и Маньчжоули561. Кроме того, копии телеграмм хабаровской миссии в штаб армии с марта 1921 г. изымались во Владивостоке агентурой Приморского облот-дела ГПО ДВР562.

Не ошибался Тэрада и в отношении плотного наблюдения за хабаровской миссией. Этой деятельностью занимались органы ГПО в Чите, Хабаровске, Благовещенске, то есть во всех городах, где дислоцировались ЯВМ. Негласное наблюдение велось с 1920 г. первоначально в минимальных масштабах. Так, Агентурная часть Военного контроля Амурского фронта осенью 1920 г. ежедневно выделяла для этого не более чем одного сотрудника, который не располагал достаточными денежными средствами, плохо знал в лицо штат благовещенской миссии и не мог проводить своевременную установку контактировавших с ней лиц китайской и японской национальностей563. Ситуация изменилась в лучшую сторону только в 1921 г., когда ГПО осознала, что японские миссии являются центральными разведорганами интервентов по сбору информации о ДВР.

Характеризуя состояние дел по борьбе с японской разведкой, начальник агентурного отделения читинского района ГПО докладывал 28 июля 1921 г. вышестоящему руководству: «Можно с уверенностью считать установленным, что работа японского шпионажа делится на две части: военно-разведывательную, то есть имеющую целью собрать сведения о войсках и вооруженных силах противника, мероприятиях и операциях чисто военных и т. п. Вторая часть – жандармская, заключается в собирании материала о внутреннем состоянии страны, управлении ею, настроениях населения и т. д. Сообразуясь с этим, мы могли предполагать, что вообще в Чите японская миссия наиболее широко развила свою работу. Начальником секретного подотдела читинского района велись контрразведывательные работы в отношении японской миссии, агентура же получила задание установить по всем правилам искусства наружное наблюдение за миссией и лицами, ее посещающими. Нами было поставлено напротив японской миссии два поста (а впоследствии и третий – конный) для упомянутого наблюдения. Наблюдение велось, о нем составлялись сводки, был уже выяснен круг постоянных знакомств и посещений, как японцев, так и лиц, их посещавших […]»564. Прямым следствием активной контрразведывательной деятельности органов ГПО ДВР стало разоблачение большой группы агентов читинской миссии – начальника административного управления штаба НРА Беляева, начальника разведывательного отделения Колесника, сотрудников штаба Рыбинского, Добромыслова, Хренова, командира бригады охраны железных дорог Гака и делопроизводителя управления снабжения Корзуна565.

Тем временем вернувшийся из Приморья начальник хабаровской миссии капитан Хигути из-за отсутствия прогресса в переговорах о связи 13 июля снова уехал на подконтрольную японцам станцию Уссури, продолжая эпизодически получать информацию из Хабаровска через курьеров. Его многочисленные обращения к приамурскому областному эмиссару ДВР А.Ф. Милееву и ссылки на русско-японские соглашения от 24 сентября и 13 октября 1920 г. о беспрепятственном доступе членов миссии к линиям телеграфной связи в Хабаровске вызывали саркастическую реакцию советских властей в виде наполненных едким юмором ответов капитану Тэрада: «Уведомляю Вас, что по вопросам разрешения Вам посылать шифрованные депеши […] для ускорения дела, имея в виду плохое действие нашего телеграфа с Читой, [советую] обратиться во Владивосток к японской дипломатической миссии на предмет сношения ее с министром иностранных дел ДВР по вышеуказанным вопросам»566.

Несколько лучше обстояло дело с организацией разведки на забайкальском направлении: несмотря на отказ читинских властей в конце июля продлить аккредитацию майора Микэ и арест ряда его агентов, оставшийся агентурный аппарат перешел под контроль миссии в Маньчжоули, которая для получения требуемых сведений систематически направляла в Читу маршрутную агентуру и связников, анализировала выходившую в ДВР и Северной Маньчжурии русскоязычную прессу, а также опрашивала прибывавших из Забайкалья беженцев и дезертиров. Кроме нее разведкой в Чите занималась владивостокская ЯВМ, забрасывавшая туда агентов корейской национальности567.

Порой среди многоликой массы проходивших через руки японской разведки людей попадались такие источники информации, которые в силу жизненных обстоятельств оказывались в самой гуще событий и являлись носителями бесценных для понимания ситуации сведений. Примером причудливого каприза фортуны служит история сотрудника владивостокского отделения крупной торговой компании «Кёсин Ёко» Сато Сютоку (Хидэнори), позволившего Генштабу Японии взглянуть изнутри на процессы формирования и становления Красной армии.

Сато находился в Забайкалье с 18 июня 1919 г., занимаясь скупкой пушнины у местного населения. В середине июля он выехал в Верхнеудинск, затем – в Иркутск, а в сентябре прибыл в Бийск. Здесь Сато оказался в эпицентре боевых действий между Красной и Белой армиями, поэтому принял решение самостоятельно выбираться из города вместе с отступающими колчаковскими частями, чтобы через Монголию и Маньчжурию вернуться во Владивосток.

Однако японцу не повезло: 12 декабря их колонну внезапно атаковала конная разведка красных, Сато был пленен и через месяц этапирован в бийскую тюрьму по подозрению в шпионаже в пользу Японии. Но судьба улыбнулась японцу. Спрятав свой заграничный паспорт и зная несколько фраз по-китайски, он выдал себя за китайского предпринимателя. Не располагая компрометирующими материалами, следствие перевело Сато в Новониколаевск, а 5 июня 1920 г. вообще выпустило на свободу, после чего обласканный фортуной японец был зачислен на службу в финансовую часть 234-го стрелкового полка 77-й стрелковой бригады 26-й стрелковой дивизии. В составе соединения Сато участвовал в боях на Алтае против остатков семеновских войск и в заготовках хлеба у местного населения, ежеминутно думая о возвращении на родину.

Такой шанс представился ему только в июле 1921 г., когда 234-й полк был переброшен под Верхиеудинск для подавления унгерновского мятежа. В ходе ожесточенных боев Сато изготовил себе поддельные документы, заверенные печатью полка, 12 августа покинул расположение части и, совершив рискованное путешествие вместе с китайскими беженцами из Иркутска, в начале сентября прибыл в Маньчжоули. Полученная от него информация легла в основу 69-страничного доклада маньчжурской миссии о 5-й армии и НРА ДВР568.

Стоит, однако, отметить, что наиболее полными и достоверными сведениями об армии ДВР во второй половине 1921 г. располагала не маньчжурская или владивостокская, а хабаровская миссия. Несмотря на противодействие ГПО, ее сотрудники сумели завербовать агентуру в штабе 2-й Амурской армии, на что, в частности, указывала телеграмма Тэрада от 14 августа 1921 г. о действиях регулярных частей НРА и отрядов хунхузов в Южном Приморье, составленная по сведениям «непосредственно из командования армии экстремистов». Среди полученных таким образом миссией документов оказались полные тексты секретных приказов по НРА ДВР от 26 июля и 14 августа 1921 г. о реорганизации 2-й Амурской армии в Амурскую стрелковую дивизию и ее организационно-штатной структуре мирного времени569.

Высокое качество информации японской разведки отмечала и Госполитохрана, в сводках которой уже с февраля 1921 г. можно было встретить такие утверждения: «Японцы главным образом интересуются передвижениями отрядов в районе Хабаровска и Благовещенска, куда непрерывно посылаются агенты, преимущественно корейцы, и все движения и переформирования Амурской армии японскому Генеральному штабу хорошо известны»570.

Косвенное участие японской армии в меркуловском перевороте отнюдь не свидетельствовало об отказе Японии от нормализации отношений с ДВР. И во Владивостоке, и в Токио прекрасно понимали шаткость Временного правительства. В уже упомянутом докладе ВЭА от 25 июня 1921 г. говорилось о борьбе за власть между Меркуловым и Семеновым, обострении противоречий между семеновцами и каппелевцами, ухудшении финансовой ситуации в Приморье, что делало возможным восстановление здесь советской власти571.

Определенные опасения у японского правительства вызывала и усилившаяся после меркуловского переворота активность НРА и краснопартизанских отрядов в Южном Приморье: в течение лета 1921 г. хабаровская и благовещенская миссии систематически информировали штаб армии о концентрации под Владивостоком, в Шкотово и Полтавке подконтрольных Хабаровску отрядов хунхузов и партизан, о проникновении в район озера Ханка двух бригад НРА и планах командующего 2-й Амурской армией С.М. Серышева атаковать белогвардейские части, для чего ему якобы передавалась 5-я стрелковая дивизия Красной армии572.

На фоне обострения обстановки в зоне ответственности Владивостокской армии 12 июля 1921 г., как уже отмечалось, японское правительство приняло решение о начале неофициальных переговоров с ДВР, рассматривая ее как либерально-демократическое некоммунистическое государство, желавшее установить дружеские отношения с Токио. Заключение соглашений с Читой позволило бы Японии опередить США в экономическом закреплении в Сибири и на Дальнем Востоке, тем более что, по мнению Токио, власть меркуловского правительства была ограничена районами пребывания японских войск и после их вывода неминуемо бы пала, а у группировки Семенова не было достаточных сил для ведения боевых действий против Дальневосточной республики. Основными условиями вывода японских войск из Приморья и Северной Маньчжурии, сформулированными в решении кабинета министров, являлись сохранение некоммунистического строя в ДВР, запрет на пропаганду большевизма в Корее и Японии, прекращение деятельности корейских революционных организаций на территории ДВР, уважение заключенных с империей договоров, жизни, имущества и экономических привилегий членов японской колонии, предоставление иностранным гражданам свободы въезда и выезда, проживания, предпринимательства, производственной деятельности, связи, каботажной торговли, прав на владение и аренду земли, уничтожение крепостных сооружений и демилитаризация Дальнего Востока, объявление Владивостока торговым портом, снятие ограничений на ведение там внешней торговли, предоставление иностранным гражданам права плавания по Амуру и Сунгари, возвращение под контроль ДВР переданной ею в конце 1920 г. в юрисдикцию РСФСР Камчатки573.

Переговоры между правительствами Японии и ДВР начались в Дайрэне 26 августа 1921 г. Японскую делегацию возглавил начальник политического управления ВЭА Мацусима Хадзимэ. От штаба армии в переговорах участвовали генерал-майор Такаянаги Ясутаро и подполковник Токинори Хисаси, в помощь которым 30 сентября был направлен майор Микэ Кадзуо. Участие в переговорах офицеров разведки объяснялось не столько желанием армии контролировать их ход, сколько стремлением урегулировать вопросы демилитаризации Дальнего Востока, а также пребывания там, в Забайкалье и Северной Маньчжурии, ее резидентов, на что прямо указывала директива военного министерства командующим Владивостокской экспедиционной и Квантунской армий от 20 августа 1921 г.: «Необходимо сохранить за японской армией право на размещение военных представителей в Чите, Владивостоке, Хабаровске, Благовещенске и Никольск-Уссурийском, возложив на русскую сторону обязанности по их охране и обеспечению связи. По вопросу о сохранении права на размещение военных представителей в Харбине, Маньчжоули и Хэйхэ Квантунская армия должна провести консультации с китайской стороной»574.

Переговоры в Дайрэне проходили на фоне усилившейся осенью подготовки меркуловцев к нападению на ДВР. Командование ВЭА внимательно наблюдало за ходом предшествовавших ему карательных операций против краснопартизанских отрядов в Приморье и ответной реакцией ДВР, ограничиваясь отправкой в Токио информационных отчетов. В то же время, 6 ноября, на проходивших в Дайрэне переговорах советская делегация заявила японцам протест по поводу поставок оружия меркуловской армии и прямого участия подразделений ВЭА в нападениях белых отрядов на гарнизоны НРА ДВР575. Опровергая участие японских войск в этих акциях, начальник штаба объединения в телеграмме в военное министерство от 28 ноября подчеркивал, что циркулировавшие во Владивостоке слухи о поставках японского оружия каппелевцам были инспирированы советской пропагандой и командованием семеновской армии, а относительно нападений на народоармейцев докладывал, что в указанных делегацией ДВР районах пребывание частей НРА запрещалось двусторонними соглашениями, поэтому в боестолкновениях с японцами участвовали красные партизаны576.

Одновременно с началом 30 ноября боевых действий меркуловцев против НРА командование Владивостокской армии, вслед за захватом Камским пехотным полком станции Уссури, потребовало от меркуловского правительства разоружения нарушивших соглашение от 29 апреля 1920 г. войск, вынуждая тем самым белые части действовать за пределами нейтральной зоны и не давая повод правительству ДВР обвинить Японию в поддержке агрессии577.

В течение декабря 1921 – марта 1922 г. благовещенская и маньчжурская ЯВМ внимательно наблюдали за формированием и переброской резервов НРА из Забайкалья и Приамурья к Хабаровску, изучали работу Амурской и Забайкальской железных дорог, вскрывали военно-политические замыслы правительства ДВР. Благовещенская миссия, в частности, сообщала о перебросках стрелковых и артиллерийских частей благовещенского гарнизона под Хабаровск, мерах по охране общественного порядка в приамурской столице, стычках контрреволюционных групп с отрядами ГПО, настроениях населения, пропаганде в адрес Японии. Хабаровская миссия, парализованная отсутствием связи с Владивостоком, после захвата дальневосточной столицы меркуловцами 22 декабря 1921 г. информировала командование о численности, вооружении, оперативных планах белых войск, работах по возведению ими оборонительных сооружений, а во время штурма волочаевских укреплений отслеживала ход боевых действий и потери обеих сторон578.

Хронические проблемы со связью и давление на японские военные миссии советских властей вынудили командование ВЭА принять весной 1922 г. решение об эвакуации хабаровской и благовещенской резидентур на территорию Маньчжурии. Существенное влияние на позицию армии также оказывало отсутствие прогресса на переговорах в Дайрэне по вопросу свободного пребывания японских военных представителей на Дальнем Востоке и в Забайкалье, а свертывание переговорного процесса в апреле 1922 г. подстегнуло ВЭА начать спешный вывод ее разведывательных органов из Приамурья.

Приказ об эвакуации хабаровской миссии капитан Хигути Киитиро получил 15 апреля. Спустя полторы недели он и Тэрада благополучно пересекли на пароходе российско-китайскую границу и в конце мая прибыли во Владивосток. Подготовка к выводу благовещенской миссии началась несколько позже – 20 апреля, после того как начальник мукденской миссии генерал-майор Киси Ядзиро согласовал с губернатором провинции Фэнтянь Чжан Цзолинем вопросы ее размещения и охраны в Хэйхэ. 6 мая подчиненные майора Югами Дзисабуро организованно прибыли на маньчжурскую территорию579.

Несмотря на вынужденное свертывание разведывательной деятельности с позиций военных миссий в Хабаровске и Благовещенске, 2-е управление Генштаба продолжало систематически получать интересовавшую его информацию о ситуации в ДВР. Для этого оно перераспределило зоны ответственности между ЯВМ Квантунской и Владивостокской экспедиционной армий, заложив тем самым основы японской разведывательной организации на Дальнем Востоке, в Северной Маньчжурии и Забайкалье, которые просуществовали вплоть до восстановления дипломатических отношений с СССР в 1925 г.: харбинская миссия теперь собирала информацию в полосе КВЖД и Приамурье, маньчжурская миссия контролировала Забайкалье, хэйхэская миссия занималась агентурной разведкой в Амурской области, а владивостокская и никольск-уссурийская оперировали на юге Приморья. Связь с наиболее ценными русскими агентами поддерживал лично заместитель начальника харбинской миссии полковник Сиотэн Нобутака, для чего, по сведениям ГПО ДВР, в феврале 1922 г. он выезжал в Маньчжоули на встречу с читинским источником580.

Анализ сообщений миссий за вторую половину 1922 г. свидетельствует о том, что им удалось реанимировать прежние агентурные связи в ДВР. Хэйхэская миссия уже 28 мая 1922 г. информировала штаб армии об отправке из Благовещенска в Николаевск-на-Амуре четырех пароходов с отрядом морских пехотинцев, возможном переселении туда 200 членов семей партактива, прибывших зимой из европейской части РСФСР, а также о забастовке работников Амурской железной дороги. Через агента в штабе благовещенского гарнизона, с 1921 г. снабжавшего миссию копиями телеграмм и распоряжений Военного совета НРА, резидентура 18–22 июня получила приказы В.К Блюхера о переводе стрелковых и кавалерийских частей на новую организационно-штатную структуру, соответствовавшую типовой организации Красной армии581.

С августа 1922 г. харбинская миссия возглавила деятельность всех японских разведывательных органов в Северной Маньчжурии путем переподчинения ей хэйхэской и маньчжурской ЯВМ. Одним из главных источников информации для нее оставалась агентура на харбинской телеграфной станции, передававшая с 1921 г. копии телеграмм местного представительства ДВР. 5 мая 1922 г. начальник штаба Квантунской армии, в частности, доложил заместителю начальника Генштаба полученную через нее телеграмму Штаба НРА харбинскому резиденту с требованием срочно собрать информацию о позиции японского командования по свертыванию переговоров в Дайрэне и возможных районах боевых действий японской армии, а 10 мая передал в Токио содержание телеграммы МИД ДВР его представителю Э.К. Озорнину об эвакуации хабаровской военной миссии582.

Параллельно с выводом и реорганизацией японских военных миссий военное министерство летом – осенью 1922 г. активно прорабатывало вопрос о будущем органов особой службы на территории Северной Маньчжурии, сталкиваясь на этом пути с сопротивлением МИД.

Спустя пять дней после того, как 23 июня 1922 г. кабинет министров Японии принял окончательное решение о выводе Владивостокской экспедиционной армии с территории ДВР, в Токио состоялось тайное заседание правительства, на котором министр иностранных дел заявил о нежелательности размещения в Китае резидентур Генерального штаба, с чем военный министр был вынужден согласиться583. 28 июля армия направила в МИД своего представителя майора Кудо Есио для выяснения позиции дипломатического ведомства относительно сохранения ЯВМ в Северной Маньчжурии. Сотрудник МИД Сигэмицу Мамору вновь заявил о нежелательности пребывания японских разведывательных органов в Китае из-за возможной негативной реакции западных государств, однако уточнил, что МИД не возражает против нахождения в Северной Маньчжурии в течение одного-двух месяцев небольшого числа офицеров разведки для приведения в порядок дел, связанных с эвакуацией ЯВМ584.

Ухватившись за эту соломинку, армия подготовила проект организации сети ЯВМ на советском Дальнем Востоке и в Северной Маньчжурии, который предусматривал размещение трех офицеров разведки в Харбине и по одному офицеру во Владивостоке, Хэйхэ и Маньчжоули. Харбинской миссии отводилась роль головного разведывательного органа по сбору военной информации о ДВР585.

13 сентября министр иностранных дел направил военному министру официальный ответ, в котором подтвердил позицию МИД о неприемлемости нахождения ЯВМ в Северной Маньчжурии, но предложил армии командировать военных резидентов в японские дипломатические миссии в Харбин и Ханькоу586.

За нежеланием МИД согласиться на размещение разведывательных органов в Северной Маньчжурии скрывались опасения дипломатов по поводу вмешательства армии в материковую политику подобно тому, как это происходило во время «сибирской экспедиции». Поэтому 23 сентября начальник Бюро военных дел военного министерства генерал-майор Хата Эйтаро заверил руководителя Азиатского бюро МИД Ходзава в том, что командируемые в Китай офицеры будут заниматься исключительно военной разведкой587.

Хотя МИД продолжал бойкотировать развертывание разведорганов в Северной Маньчжурии (в его циркуляре от 23 октября 1922 г., в частности, отмечалось, что в случае «настойчивых требований армии придется пойти на временную меру и согласиться на размещение одного военного резидента в звании майора или рангом ниже в Харбине для сбора разведывательной информации о военной ситуации в России»588), 6 ноября 1922 г. заместитель военного министра направил начальнику штаба Квантунской армии циркуляр, в котором предписывал ему до конца месяца реорганизовать сеть ЯВМ в Северной Маньчжурии, сократив численность личного состава с 9 до 5 офицеров589.

Таким образом, после вывода ВЭА в октябре 1922 г. в Японию в Северной Маньчжурии остались миссии в Харбине, Хэйхэ и Маньчжоули, подчиненные Квантунской армии и ориентированные на сбор информации о Советском Союзе590. В то же время агентурный аппарат владивостокской и никольск-уссурийской миссий в полном составе был передан командованию Корейской армии, образовавшей на их базе легальную резидентуру во Владивостоке.

Резюмируя вышеизложенное, можно констатировать, что после высадки экспедиционного контингента летом 1918 г. военная разведка Японии столкнулась с комплексом серьезных проблем, вызванных слабостью марионеточного правительства Д.Л. Хорвата, появлением альтернативного политического центра в Сибири и сепаратизмом казачьей верхушки, в первую очередь Г.М. Семенова. Используя финансовые рычаги и поставки оружия, разведывательные органы ВЭА сумели взять под контроль развитие политической ситуации на Дальнем Востоке и в Забайкалье, однако колчаковский переворот спровоцировал рост напряженности между Японией, США и Великобританией.

Благодаря давлению на А.В. Колчака и Г.М. Семенова через приставленных к ним советников, японская военная разведка на некоторое время стабилизировала обстановку на занятой территории, контролируя ее с помощью разветвленного агентурного аппарата из числа высших чиновников Омского правительства и колчаковской армии. Но рост краснопартизанского движения, поражение Белой армии на Восточном фронте, эвакуация из Приморья чехословацкого корпуса и американских войск заставили военную разведку Японии переориентироваться в 1920 г. на поиск путей сохранения легитимного статуса пребывания императорских войск в России.

В связи с образованием Дальневосточной республики миссии в Чите, Благовещенске и Хабаровске превратились из чисто разведывательных органов в дипломатические представительства Японской империи, через которые велись переговоры об условиях пребывания и сроках вывода ВЭА из Приморья и Приамурья. Деятельность миссий блокировалась ГПО, однако, несмотря на перебои со связью и утрату ряда агентурных позиций, ЯВМ в 1920–1922 гг. подробно информировали Токио о военно-политической обстановке на советской территории. В то же время японская военная разведка избегала открытого участия в противоборстве красного и белого лагерей, де-факто поддерживая в 1921 г. группировки Г.М. Семенова, Р.Ф. Унгерна и меркуловское правительство.

После вывода Владивостокской армии с советского Дальнего Востока осенью 1922 г. созданные там японцами агентурные позиции послужили основой для развертывания разведывательной деятельности против СССР в 1922–1945 гг.

Глава 4

Военная разведка Японии против Советской России: периферия и запад § 1. От Сеула до Николаевска: плоды «миротворчества» (1918–1925)

Значение Кореи и Северного Сахалина для Японии в период «сибирской экспедиции» определялось наличием там крупных очагов антияпонского сопротивления, дестабилизировавших обстановку в тыловых районах Владивостокской экспедиционной армии. Поэтому деятельность органов военной разведки на данных территориях целиком подчинялась задачам выявления и ликвидации повстанческих организаций, установлению связей корейских революционеров и сахалинских партизан с правительством ДВР, а также созданию агентурного аппарата для работы в освобожденных советских районах после ухода оттуда императорских войск.

К моменту высадки японского контингента в Приморье Корейская армия («Тёсэн тюсацугун»), переименованная в июне 1918 г. из Корейской гарнизонной армии, представляла собой относительно небольшое по численности объединение в составе одной пехотной дивизии и отдельных частей. Такая ее организация сохранялась вплоть до 1919 г., когда прибыла вторая дивизия, поэтому при малочисленности штатов руководство разведывательными органами объединения осуществлял начальник штаба армии через старшего штабного офицера и 1–2 офицеров штаба. Непосредственно агентурной и топографической разведкой занимались прикомандированные к армейскому управлению 2–4 офицера, а также 1–2 военных переводчика, допущенные к работе с агентурой. На уровне соединений разведку в интересах Корейской армии вели штабы подчиненных ей пехотных дивизий и органы военной жандармерии.

Основу агентурного аппарата объединения составляли проживавшие в приграничных с Россией районах Кореи и Китая и на территории Приамурского края корейцы, китайцы и японские мигранты, деятельностью которых в 1918 г. руководили резиденты Хаята Гиити, Такэсита Тэйдзиро, Ямагути Куро, Осака Ивао, Уцуми Юитиро, Янаги Фукури, Андо Дзё-гэн (Лунцзин), Ногути Бунроку (Никольск-Уссурийский), Сабаку Ёсио (Никольск-Уссурийский), Мацухара Мидори (Никольск-Уссурийский), Ёкоти Синка (Нингута) и Цуда Дзё (Хуньчунь). Прикрытие для них варьировалось в зависимости от личных качеств и рода занятий агентов: если Ногути занимался торговлей овцами, то Цуда работал газетным репортером591. С армейской разведкой также сотрудничали чиновники японских дипмиссий в Маньчжурии, включая работников генерального консульства в Харбине592.

Необходимо отметить, что участие разведывательных органов Корейской армии в обеспечении и реализации планов японского правительства по отправке войск на советский Дальний Восток обошлось императорской казне в 25 000 иен золотом, потраченных объединением в октябре 1917 – сентябре 1918 г. по статье «Расходы на агентуру», что было фактически ниже среднегодовых трат армии на ведение агентурной разведки, так как только в 1914 г. объединение израсходовало на содержание разведывательного аппарата порядка 35 000 иен золотом, что свидетельствовало о высокой степени мобилизационной готовности органов военной разведки на данном направлении593. При этом именно офицеры разведки и резиденты армии сыграли ключевую роль в налаживании негласных контактов Токио с атаманом П.П. Калмыковым зимой – весной 1918 г.

После высадки в Приморье в августе того же года войск Владивостокской экспедиционной армии японское командование развернуло на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии сеть подчиненных ей разведорганов, переименованных в феврале 1919 г. в японские военные миссии. Три из них – владивостокская, никольск-уссурийская и харбинская, контролировали прежнюю зону ответственности разведки Корейской армии, поэтому объединение ограничилось

организацией в Приморье легальной резидентуры в Никольск-Уссурийском, на которую возлагались задачи по сбору информации о корейской диаспоре в Южно-Уссурийском крае и в регионе Цзяньдао, участию в японских карательных операциях против красных партизан, именовавшихся в документах «действиями по принуждению к миру в составе миротворческих отрядов», и оказание помощи военным миссиям Владивостокской экспедиционной армии594.

Анализ отчетов Корейской армии за 1919–1922 гг. свидетельствует, что основной задачей ее разведорганов в данный период являлось изучение деятельности революционных организаций в местах компактного проживания корейцев на территории Маньчжурии – в Цзяньдао, долине реки Ялу, Мукдене, а также в Шанхае. Второй по значимости задачей считался контроль за обстановкой в Китае. Переориентация разведорганов армии с российской тематики на получение данных о корейских революционерах была вызвана всплеском освободительного движения в Корее в марте 1919 г., спровоцировавшего волну демонстраций и митингов на полуострове, в Южной Маньчжурии, Никольск-Уссурийском, Спасске, Раздольном, а также консолидацию ряда корейских политических организаций антияпонской направленности.

Для получения достоверной информации по корейской и китайской тематике, как сообщало 29 сентября 1919 г. командование армии в военное министерство, оно образовало несколько новых резидентур в Мукдене, Тунгоу, Цзяньдао, Хуньчуне и Дуннине (Саньчагоу). Руководство ими осуществляли оперативно подчинявшиеся штабу объединения офицеры разведки майор Оцука Кэнносукэ (Цзяньдао, Лунцзин), капитаны Хэйси Еити, Мацуо Тёдзиро (Мукден), Кютоку Томоёси, Такамори Такаси (Никольск-Уссурийский), лейтенанты Иноуэ Эйдзи (Тунхуа), Хорни Такаёси (Тоудаогоу, Яньцзи) и другие. Параллельно с ними в Северной Маньчжурии оперировали штабные офицеры 19-й пехотной дивизии, которые создали там свою автономную агентурную сеть595.

Не ограничиваясь развертыванием постоянно действующих резидентур, с 1919 г. армия регулярно направляла в провинции Цзилинь и Фэнтянь оперативные группы для ведения визуальной и топографической разведки. Так, 25 февраля 1919 г. командующий объединением генерал-лейтенант Уцуномия Таро уведомил военного министра об отправке по маршрутам Цзюйцзицзе – Дуньхуа – Эмусо – Цзилинь и Тунгоу – Тунхуа – Хайлончень – Чжаоянчжэнь – Цзилинь двух разведывательных групп из трех человек во главе с майорами Мотидзука Нобунари и Охама Иситаро «для изучения путей выдвижения войск в случае ведения боевых действий против Китая, а также для сбора информации по другим принципиальным вопросам оперативного планирования»596.

Поступавшие из разных источников данные систематизировались и обобщались штабом армии в виде текущих разведывательных сводок под условным названием «Специальная информация штабного управления Корейской армии» («Тётокухо»). Раз в 20 дней, а позднее – раз в месяц объединение готовило обзорный доклад «Общая ситуация в Корее и за ее пределами», в котором анализировало деятельность про- и антияпонских организаций корейцев. Кроме того, армия периодически выпускала тематические разведывательные сводки («Тёхо») по отдельным вопросам, касавшимся Китая и России. Так, 7 января 1920 г. ей была направлена в Токио разведывательная сводка «Ресурсы Сибири» о состоянии сельского хозяйства, лесной, горнодобывающей и рыболовной промышленности Приморья, Приамурья и Забайкалья597.

Армейская разведка внимательно отслеживала процессы, происходившие в корейских общинах Приморья. 18 марта 1919 г. штаб армии информировал ГШ и военное министерство со ссылкой на донесение никольск-уссурийского резидента о состоявшемся днем ранее массовом митинге корейского населения города в поддержку декларации о независимости и последующем столкновении с японскими войсками. Спустя три дня армия с тревогой сообщала о концентрации корейцев в Никольск-Уссурийском, в большинстве своем поддерживавших тайную связь с «экстремистами», однако отмечала, что предпосылок для возникновения мятежа в этом районе не существует598.

В работе против корейских подпольщиков армейская разведка стремилась активно использовать агентов из числа завербованных прояпонски настроенных корейцев. В частности, описывая трудности в получении достоверных сведений о революционном движении, штаб армии информировал Токио 10 ноября 1919 г.: «В окрестностях Циули западнее Никольск-Уссурийского имеется много поселений антияпонски настроенных корейцев. До сих пор мы не смогли внедрить туда свою агентуру, испытывая огромные трудности в организации разведки. Однако среди этих поселений есть поселок Сяофэнцэнь, жители которого, имея прояпонскую ориентацию, организовали генеральную ассамблею Пусинь, вступили в конфронтацию с другими антияпонски настроенными корейцами и планируют избавиться от гнета корейских повстанцев. Мы полагаем, что поддержка этих людей не только позволит нам организовать эффективную разведку, но и будет крайне выгодна в деле умиротворения жителей других антияпонски настроенных поселений»599.

Основным объектом разведывательных устремлений Корейской армии в 1919–1920 гг. стал приграничный с Кореей район Китая Цзяньдао, превратившийся в опорную базу вооруженных отрядов корейских революционеров. В связи с ростом антияпонских настроений в Южной Маньчжурии, 15 августа 1920 г. командующий армией утвердил «План уничтожения корейских повстанцев региона Цзяньдао», назначив на конец сентября отправку туда карательной экспедиции. Противодействие МИД Японии и контрмеры правительства Чжан Цзолиня заставили армию временно отказаться от реализации этого плана, однако после двух нападений отрядов китайских хунхузов на Хуньчунь 12 сентября и 2 октября 1920 г. объединение перебросило в Цзяньдао две бригады 14-й и 19-й пехотных дивизий, которые, очистив регион от корейских повстанцев, в мае 1921 г. убыли в пункты постоянной дислокации600.

Временное пребывание японских войск на территории Южной Маньчжурии позволило Корейской армии реорганизовать и укрепить ее разведывательный аппарат, развернутый в 1919 г. в приграничных китайских районах и в Приамурском крае.

В соответствии с приказом военного министра от 15 апреля 1921 г. армия развернула в Яньцзи резидентуру связи («Канто рэнракухан») во главе с полковником Харада Садаёси, возложив на нее задачи по организации агентурной разведки, сбору информации о деятельности корейских революционеров и отрядов хунхузов, а также своевременному доведению этих сведений до командования дислоцированных в Цзяньдао и Хуньчуне китайских частей. Сотрудниками резидентуры являлись кадровые офицеры армейской разведки, носившие в целях конспирации гражданскую одежду, – капитан Сакана Котаро, лейтенант Мотоикэ Масатоси (Янь-цзи), капитан Комияма Кёдзо, лейтенант Ода Сёити (Хунь-чунь), капитаны Овада Есихико (Лунцзин), Хирама Ититаро (Тоудаогоу), лейтенанты Хаяма Ёсиро (Байцаогоу) и Миягава Хироюки (Тяньбаошань)601. Сохранение в тайне ведомственной принадлежности резидентов имело принципиальное значение для Корейской армии, так как китайские власти крайне болезненно реагировали на любую не согласованную с ними деятельность японских разведывательных органов, которая могла прямо или косвенно причинить ущерб интересам Поднебесной.

Речь в данном случае шла об инциденте с капитаном Маяхара Садаёси. Назначенный резидентом армии в Тунгоу для ведения агентурной разведки в уездах Тунхуа, Чанбай, Линь-цзян, Цзиань, Хуаньжэнь, Куаньдянь и Люхэ, Маяхара завербовал секретаря администрации уезда Цзиань, однако последний 23 августа 1922 г. по доносу коллег был арестован китайской полицией. Хотя обыск в доме секретаря не позволил уличить его в связях с японской разведкой, Маяхара был вынужден бежать на корейскую территорию602.

Весной 1921 г. в связи с расширением деятельности ЯВМ в Никольск-Уссурийском Корейская армия отозвала оттуда своего резидента, договорившись с командованием Владивостокской экспедиционной армии о получении копий всех донесений этого разведоргана. Активное использование аппарата никольск-уссурийской, владивостокской и харбинской ЯВМ для сбора данных на территории Южно-Уссурийского края при отсутствии там собственных постоянно действующих разведывательных органов стало характерной чертой в деятельности Корейской армии в России в 1921 – первой половине 1922 г.

При этом армия периодически отправляла в краткосрочные командировки в район реки Туманган – Никольск-Уссурийский своих офицеров топографической и агентурной разведки для получения оперативной информации о связях корейских революционеров с Приморской революционной армией и освещения социально-экономической обстановки в регионе603.

Повышенный интерес армейской разведки к революционному движению в Приморье объяснялся активным использованием территории России корейскими повстанцами в качестве опорной базы для переброски оружия и людей в Северную Маньчжурию и Корею604. Штаб Корейской армии, в частности, отмечал в разведывательной сводке от 6 марта 1920 г.: «Усиление большевистских элементов в результате политических изменений в Сибири воодушевило корейских экстремистов. Это правда, что многие из них пришли из России в Цзяньдао с оружием, которое сейчас более доступно, чем раньше. Не будет ошибочным утверждение, что ситуация стала куда серьезнее, чем в октябре прошлого года, когда распространялись слухи о якобы предстоящем вооруженном вторжении в Корею»605.

В течение 1920–1921 гг. Корейская армия методично накапливала информацию о связях корейской диаспоры в Приморье с большевиками, получая большой объем данных от собственных разведорганов в Цзяньдао, а также от ЯВМ Квантунской и Владивостокской экспедиционной армий. Итогом этой работы стал подготовленный штабным управлением армии 8 июня 1921 г. 27-страничный обзор «Связи корейских повстанцев с экстремистами», в котором анализировались основные тенденции и перспективы развития корейского революционного движения в Маньчжурии, Приморье и Приамурье.

Оценивая причины сближения корейских повстанцев с большевиками, армейская разведка называла среди ключевых факторов расчет корейцев на получение военной помощи от большевиков и совпадение их взглядов на Японию как на препятствие на пути к достижению целей.

По мнению армии, взаимодействие корейских повстанцев и большевиков началось вскоре после падения Омского правительства, когда примерно 200 корейцев в составе полуторатысячной революционной армии А.Ф. Андреева захватили Никольск-Уссурийский. Советско-корейские связи еще более укрепились после того, как в феврале 1920 г. там открылась генеральная ассамблея Корейской социалистической партии и началась вербовка корейских граждан для службы в красноармейских частях.

После событий 4–5 апреля 1920 г. основные силы корейских повстанцев переместились из Приморья в полосу КВЖД в Северной Маньчжурии и в Приамурье, куда бежал лидер никольск-уссурийских корейцев Мун Чханбом. Штаб армии оценивал численность корейских революционных отрядов в Приамурье и на Сахалине примерно в 2000 человек, и еще 1000 повстанцев, по данным армейской разведки, находились в районе Иман – Мишань – Нингута606.

Разведывательные органы Корейской армии отводили роль мозгового центра корейского повстанческого движения на Дальнем Востоке находившимся в Благовещенске Мун Чхан-бому и Хон Бомдо, признавая маловероятной перспективу смещения руководящего ядра корейского сопротивления в Читу. В других районах компактного проживания корейцев – Цзяньдао, Хуньчуне, Южной Маньчжурии и Шанхае – армейская разведка не отмечала признаков повышенной активности корейских революционеров, но обращала внимание военного министерства и Генерального штаба на интенсивную пропаганду находившихся там эмиссаров правительства ДВР. В целом, по мнению штаба армии, произошедшее в 1921 г. укрепление позиций правительства ДВР должно было в ближайшее время вызвать подъем революционного движения в Цзяньдао и спровоцировать беспорядки в Южной Маньчжурии и Корее607.

Деятельность разведорганов Корейской армии находилась под пристальным вниманием военного министерства Японии. 15 сентября 1921 г. заместитель военного министра генерал-лейтенант Оно Минобу потребовал от начальника штаба армии генерал-майора Ясумицу Кинъити ужесточить контроль за работой резидентуры в Яньцзи и направить туда компетентных в вопросах разведки офицеров. Причиной недовольства военного ведомства стали действия сотрудников резидентуры, которые, поддавшись в начале сентября панике жителей Хуньчуня и пользуясь недостоверными данными, проинформировали штаб армии о предполагаемом налете на город отряда хунхузов608.

Несмотря на попытки командования Корейской армии оправдать действия своих офицеров реально существовавшей угрозой захвата Хуньчуня бандитами, 24 сентября 1921 г. начальник штаба объединения был вынужден проинформировать военное министерство о сокращении штатов резидентуры в Яньцзи, замене ее прежнего руководителя полковником Монай Нобутанэ и произведенной перестановке сотрудников – лейтенанты Хаяма Ёсиро и Миягава Хироюки переводились в Яньцзи, капитан Сакана Котаро направлялся в Лунцзин, а капитаны Комияма Кёдзо и Ода Сёити остались в Хуньчуне609.

Провал японской политики интервеции на советском Дальнем Востоке привел к однозначной переориентации развернутого на территории современного Яньбянь-Корейского автономного округа Китая разведывательного аппарата Корейской армии на сбор агентурных сведений о военно-политической и экономической обстановке на юге Приморья. Корейская тематика отошла на второй план, уступив место задачам отслеживания мероприятий органов советской власти по укреплению обороноспособности Приморского края.

Смена приоритетов в работе армейской разведки произошла после того, как 23 июня 1922 г. кабинет министров Японии принял решение о выводе Владивостокской экспедиционной армии с территории ДВР. Тогда же для перевода агентурной работы на юге Приморья на нелегальные рельсы во Владивосток прибыл сотрудник Разведуправления Генштаба капитан Мацуи Такуро. Спустя четыре месяца Мацуи был прикомандирован к штабному управлению Корейской армии и стал ее легальным резидентом во Владивостоке.

Официально Мацуи находился в порту для изучения русского языка, знакомства с политической ситуацией в Советской России и урегулирования не решенных после ухода японских частей из Приморья военных вопросов. Командование НРА ДВР согласилось на его пребывание во Владивостоке, но поставило перед Мацуи три условия: находиться в городе как частное лицо, не носить японскую военную форму и не участвовать в заговорщицкой деятельности антисоветских элементов610. Кроме резидента в состав его группы входили связной Хираи Сэйкити и переводчик Мита Гакаку, контактировавшие примерно с 30 агентами. Для передачи собранной информации Мацуи использовал каналы радиосвязи стоявшего на рейде Владивостока крейсера «Ниссин» и почтовую линию японского генерального консульства611. Заботясь о безопасности резидента, 25 октября 1922 г. военное министерство запросило у военно-морского министерства санкцию на предоставление Мацуи в случае необходимости убежища на борту «Ниссина», на что 2 ноября получило добро612.

В 1922–1924 гг. владивостокская резидентура систематически собирала в Приморье и Приамурье разведывательную информацию военного, социально-экономического и политического характера. Поступавшие от Мацуи данные носили разнообразный характер. Так, 2 апреля 1923 г. он направил начальнику штаба Корейской армии, заместителям военного министра и начальника ГШ донесение, освещавшее проблемы лесозаготовок и состояние почтово-телеграфной связи в Приморской губернии613. Спустя двое суток – 4 апреля 1923 г. – штаб Корейской армии подготовил на основе докладов Мацуи разведывательную сводку «Сведения из Владивостока», в которой анализировал состав и тактику действий русских контрреволюционных отрядов из Никольск-Уссурийского, Камень-Рыболова и Гродеково, перспективы открытия советского консульства в Японии, деятельность японского банка во Владивостоке, переговоры советской стороны с командующим китайскими войсками района Харбин – Нанган, поставки пшеничной муки из Китая, организацию связи корейских революционных организаций между Владивостоком и Шанхаем, положение дел у проживавшего в районе Никольск-Уссурийского корейского населения. В качестве одного из источников информации в сводке фигурировал японский вице-консул в Никольск-Уссурийском614.

Зимой 1924 г. советская контрразведка арестовала всех сотрудников владивостокского разведцентра. Провал резидентуры Мацуи стал следствием агентурного проникновения органов госбезопасности в ближайшее окружение японского генерального консула и негласной выемки его переписки. С 26 по 29 февраля 1924 г. сотрудники Приморского губотдела ОГПУ арестовали 18 японцев, 2 китайцев и 3 корейцев, в том числе вице-консула во Владивостоке Гундзи Томомаро, чиновника Корейского генерал-губернаторства Харута Рэйха-тиро, переводчика консульства Осакабэ Цуцуму, резидента МГШ капитана третьего ранга Минодзума Дзюндзи, которые независимо от Мацуи вели сбор информации о Приморье и деятельности корейских революционных организаций615. В ходе допросов Мацуи и Минодзума категорически отрицали свою вину, поэтому после переговоров в Пекине японских представителей с Л.М. Караханом 23 мая 1924 г. были депортированы из СССР616.

Необходимо добавить, что, несмотря на провал Мацуи, Корейская армия продолжала получать данные о Приморье через сеть приграничных разведорганов на китайской и корейской территориях. Если в 1923 г. ей подчинялись пункты в Яньцзи, Хайлине, Хуньчуне и Нанаме, из которых последние три работали по югу Уссурийского края, то в 1924 г. к ним добавились пункты в Синыйджу, Харбине, Сэйсине (ныне Чхонджин, образован вместо разведоргана в Нанаме) и Дуннине, ориентированные, за исключением синыйджуского, на сбор информации о СССР. Появление разведорганов в Северной Маньчжурии, находившейся в юрисдикции Квантунской армии, стало возможным благодаря соглашению между начальником Разведуправления Генштаба и начальником штаба Квантунской армии о совместном с Корейской армией ведении разведки против корейцев в зоне ответственности объединения617.

Разведывательная деятельность на Северном Сахалине вплоть до оккупации острова японской армией в 1920 г. велась эпизодически и не носила системный характер. Ситуация изменилась после высадки Сахалинской экспедиционной армии («Сагарэнсю хакэнгун»), сумевшей создать разветвленную агентурно-разведывательную сеть не только на острове, но и в Нижнем Приамурье и на Камчатке. Предтечей объединения стали несколько экспедиционных отрядов, сформированных и отправленных на Северный Сахалин и в Приамурье зимой – летом 1920 г. в связи с так называемым «николаевским инцидентом».

Портсмутский мирный договор 1905 г. закрепил за Японией право на оккупацию южной части Сахалина, проведя границу российских владений по 50-й параллели. После начала «сибирской экспедиции» японское правительство посчитало ненужным оккупировать северную часть острова, ограничившись отправкой нескольких небольших подразделений в административный центр Сахалинской области – г. Николаевск-на-Амуре, так как правительство Колчака гарантировало Токио беспрепятственный доступ к северосахалинским нефтяным и угольным месторождениям, которые в значительной степени удовлетворяли потребности японского флота в топливе.

Ситуация изменилась в начале 1920 г. в результате восстановления советской власти на Сахалине, в Забайкалье и Приморье. На фоне резкого обострения обстановки японское правительство приняло решение об отправке в Нижнее Приамурье нескольких экспедиционных отрядов для возврата контроля над регионом. Для этого в феврале 1920 г. на базе 7-й пехотной дивизии, дислоцировавшейся на острове Хоккайдо, началось формирование Николаевского-на-Амуре экспедиционного отряда под командованием полковника Тамой Дзиро в составе пехотного батальона, артиллерийской батареи, саперного взвода и радиотелеграфного отряда. Согласно приказу начальника ГШ генерала армии Уэхара Юсаку от 24 февраля 1920 г., отряд должен был прибыть в Николаевск-на-Амуре, восстановить связь с находившимися там с конца января подразделениями 14-й пехотной дивизии и флотским радиотелеграфным отрядом, взять под охрану колонию японских граждан и обеспечить порядок в городе618.

Обеспокоенность японских властей судьбой своих граждан объяснялась появлением в Николаевске партизанского отряда анархиста ЯИ. Тряпицына, который практически сразу взял курс на открытую конфронтацию с местной колонией японцев619. 19 марта 1920 г. японский вице-консул в Петропавловске-Камчатском Сиода Ясохати проинформировал МИД со ссылкой на телеграмму Тряпицына о боестолкновении и гибели в Николаевске-на-Амуре 700 японских граждан, ранении еще 100 человек и уничтожении зданий японского консульства, штаба охранного отряда и частных домов японцев620. В связи с этим 16 апреля отряд Тамон в количестве 2000 человек покинул пункт дислокации в г. Отару и, погрузившись на корабли, 22 апреля прибыл в г. Александровск-Сахалинский, где расположился до начала ледохода в ожидании отправки на материк621.

Не располагая достоверной информацией о николаевских событиях, японское командование развернуло 1 мая 1920 г. на базе 7-й пехотной дивизии усиленный Северо-Приморский экспедиционный отряд (5 пехотных батальонов, 1 горно-артиллерийский дивизион) во главе с генерал-майором Цуно Кадзусукэ, подчинив ему части Тамон. Спустя десять дней передовые подразделения отряда высадились в Де-Кастри, а 3 июня прибыли в Николаевск-на-Амуре622.

Реальная картина «николаевского инцидента» – практически полное уничтожение города и его населения – вызвала шок в японском обществе. Воспользовавшись этим, 29 июня 1920 г. правительство Японии приняло решение об оккупации Северного Сахалина в качестве компенсации за «николаевский инцидент». В опубликованном 3 июля официальном заявлении кабинета министров говорилось, что японские войска останутся на острове до тех пор, пока «не будут возмещены все убытки от «николаевского инцидента» правительством, признаваемым Японией»623.

20 июля 1920 г. начальник Генштаба подписал приказ о формировании на захваченной территории Сахалинской экспедиционной армии, командование которой через полторы недели прибыло в Александровск. Объединение возглавил генерал-лейтенант Кодзима Содзиро, начальником штаба армии стал генерал-майор Цуно Кадзусукэ, а старшим штабным офицером – полковник Тамон Дзиро. Одновременно было организовано военно-административное управление армии, с 26 августа взявшее на себя функции упраздненной русской администрации. Штатная численность объединения составила около 4600 солдат и офицеров624.

По своей организационно-штатной структуре Сахалинская экспедиционная армия являлась дивизией неполного состава, в подчинение которой приказом от 20 июля 1920 г. перешли 13-я пехотная бригада, горно-артиллерийский дивизион, инженерно-саперный батальон, кавалерийский эскадрон, железнодорожный, телеграфный, жандармский отряды и другие подразделения625.

Поэтому штаты разведывательных органов армии были минимальными. Согласно «Таблице распределения обязанностей в штабном управлении Сахалинской экспедиционной армии» от 15 октября 1920 г., разведывательной работой объединения руководил один офицер в звании майора, которому вменялись в обязанности сбор и тщательный анализ информации о планах, вооружении, структуре и дислокации войск противника, организация агентурной разведки среди российских граждан и иностранных подданных, контроль за работой телеграфный частей и отделений голубиной связи, организация почтового сообщения, помощь старшему штабному офицеру в решении вопросов, касающихся гражданской администрации и дипломатических переговоров на оккупированной территории, а также содействие в организации боевой подготовки армейских частей. В 1921 г. командование объединения освободило начальника разведки от несвойственных ему функций, введя в штаты управления должность его помощника в звании капитана626.

Начальником разведки армии, как правило, назначался опытный сотрудник 2-го управления Генштаба, ранее работавший против нашей страны, как, например, бывший резидент в Благовещенске и Хэйхэ майор Накаяма Сигэру (1920–1921) или нелегальный разведчик в Приморье майор Ямагути Масахиро (1922–1923). Должности его помощников занимали сотрудники русского отделения центрального аппарата военной разведки Японии627.

Не имея возможности организовать зимовку японских частей на материке, в сентябре 1920 г. командование армии вывело их на Сахалин, оставив в Нижнем Приамурье небольшую агентурную сеть в составе глав сел Мариинское Александра Спиридоновича Симакова, Большемихайловское Никифора Мефодьевича Корнеева, жителей деревни Маго Ивана Жукова, бухты Какинская Георгия Кузнецова и главы Николаевского-на-Амуре городского комитета Павла Семеновича Эпова628. Поставленные перед ними армейской разведкой задачи регламентировались утвержденным 15 октября 1920 г. командующим объединением «Планом разведывательной и пропагандистской работы Сахалинской экспедиционной армии», который определял направления и методы деятельности разведорганов подчиненных частей.

В соответствии с планом объединение занималось географической, военной и политической разведкой. Под географической разведкой подразумевалось изучение военной географии и природных ресурсов оккупированных территорий. Разведка по военным вопросам предполагала сбор сведений о краснопартизанских отрядах, деятельности и планах антияпонски настроенных русских граждан. Ведение политической разведки предусматривало сбор информации, «крайне необходимой для реализации нашей государственной политики и осуществления административных функций армией, как то – изучение идеологических тенденций русского населения, получение сведений о замыслах трех великих держав (Великобритании, США и Франции. – Авт.) в отношении России и Японии, в особенности, об их планах и намерениях на Сахалине».

Задача ведения военной разведки возлагалась на начальников жандармских отделений и командиров охранных отрядов, которые получили право вербовать агентуру из числа местных жителей и вести разведывательный поиск в зонах своей ответственности, тесно контактируя друг с другом. Кроме того, армия могла выводить отдельных разведчиков и разведывательные группы в неподконтрольные ей районы. Военная разведка в Александровске велась начальником местного отделения военной жандармерии.

По линии политической разведки командующий армией приказал разведорганам взять под контроль всю местную прессу и переписку, а также с помощью агентуры и личных контактов следить за высказываниями бывших русских чиновников, граждан Великобритании, США и Франции629.

По своей сути это был первый комплексный план ведения разведки на Сахалине и в Нижнем Приамурье с целью получения исчерпывающей информации о военно-политической, экономической обстановке в регионе и описания потенциального ТВД. Дело в том, что до прибытия Северо-Приморского экспедиционного отряда разведка здесь велась силами неподготовленной в военном отношении резидентуры николаевского предпринимателя Симада Мототаро и отдельными офицерами Владивостокской армии, командируемыми в Нижнее Приамурье на короткий период.

Так, по сообщению штаба Приамурского военного округа, в октябре 1919 г. исследованием местности по морскому побережью от Николаевска-на-Амуре до Владивостока занималась разведывательная группа капитана Одзава. Она, в частности, собирала сведения о населенных пунктах, местной промышленности, лесных ресурсах и транспортной инфраструктуре. С этой целью Одзава посетил Де-Кастри, затем побывал в Императорской Гавани (Советской Гавани), после чего спустился в бухты Америка и Ольга. Основными информаторами группы являлись служившие в лесной фирме Орлова японские инженеры630.

Главные усилия армейской разведки в конце 1920 г. были направлены на получение информации об обстановке в Нижнем Приамурье из Николаевска-на-Амуре. Согласно достигнутой 29 сентября договоренности начальника разведки армии майора Накаямы с избранным накануне вывода войск главой городского комитета П.С. Эповым, он должен был не реже одного раза в месяц направлять в штаб армии связников со специальными донесениями, однако вплоть до конца декабря от него не поступило ни одного сообщения, в связи с чем штаб армии черпал сведения о ситуации на материке из опросов жителей Северного Сахалина, прибывших в Александровск из Николаевска 10 декабря, а также от офицеров разведки, направленных 15 и 29 ноября в Де-Кастри на встречу с резидентами в Мариинском и Большемихайловском631.

Обеспокоенный отсутствием связи с материком, 10 декабря 1920 г. начальник штаба объединения утвердил «План ведения разведки в зимний период командования Сахалинской экспедиционной армии», в соответствии с которым перед разведывательными органами армии ставились задачи по сбору информации о краснопартизанских отрядах на севере Сахалина, наличии у них связи с благовещенским или хабаровским правительствами, а также изучение обстановки «в намеченных нами зонах оккупации на противоположенном берегу, прежде всего в Николаевске-на-Амуре и его окрестностях».

С этой целью штаб армии спланировал на декабрь 1920 г. отправку разведывательной группы в Погиби, которая, оперируя на Северном Сахалине и в Николаевске, должна была организовать разведпункт в Де-Кастри, а также перебросить в январе – марте 1921 г. пять маршагентов в Николаевск-на-Амуре, Де-Кастри и Мариинское с задачей ведения разведки и восстановления связи с оставшимися там резидентами. Деятельность армейской разведки должна была вестись в тесном контакте с хабаровской военной миссией. На эту работу ей выделялось порядка 3000 иен золотом632.

Реализация плана была связана с риском для жизни личного состава разведывательных групп, наглядным примером чему послужил инцидент с младшим унтер-офицером Мацумото Эйити. 24 декабря 1920 г. командование армии осуществило плановую отправку на северную оконечность острова к мысу Тамлаво двух разведывательных групп под командованием младших лейтенантов Имабори Тэцусаку и Катакура Тадаси с задачей сбора информации об обстановке на противоположенном берегу Амурского лимана и в Николаевске. Обе группы действовали в сложных погодных условиях. Как отмечалось в отчете экспедиции, в декабре – январе на Сахалине установилась крайне низкая температура, а частые бураны и пересеченная местность замедляли скорость движения групп до 1–2 ри (4–8 км) в сутки.

11 января младший лейтенант Катакура направил отряд из восьми человек под командованием Мацумото на доразведку района Фуруиво и установления контактов с местными жителями. Успешно выполнив поставленную задачу, отряд на следующий день вышел на соединение с главными силами группы, но попал в сильный буран и, потеряв ориентировку, был вынужден заночевать в близлежащей деревне. Собачья повозка Мацумото в буране отстала от отряда и двое суток блуждала по открытой местности. Японский разведчик и погонщик-гиляк провели две бессонные ночи, питаясь льдом и отморозив конечности, в результате чего проводник скончался от голода и переохлаждения, а Мацумото на вторые сутки вышел к стойбищу аборигенов, где 14 января его и обнаружила поисковая группа Катакура633.

Преодолевая трудности в организации агентурной разведки, зимой – весной 1921 г. командование Сахалинской экспедиционной армии сумело восстановить каналы поступления информации с материка, систематически рассылая в адрес военного министерства, Владивостокской экспедиционной и Квантунской армий разведывательные сводки под общим названием «Обстановка в Николаевске-на-Амуре и прилегающих районах».

Связь с Николаевском поддерживалась через курьеров. В соответствии с «Планом ведения разведки в зимний период», 7 января туда прибыли два курьера-гиляка с инструкциями для городского комитета. Спустя два дня член комитета

В.В. Стрелков выехал на Сахалин с отчетом о ситуации в Николаевске, а 1 февраля 1921 г. в Александровск прибыл глава города П.С. Эпов, представивший командованию экспедиционной армии подробный доклад об обстановке на противоположном берегу. Вплоть до апреля армейская разведка поддерживала связь с Эповым через курьеров, а также забрасывала в районы Николаевска, Богородского и Мариинского специально подобранную разведывательной группой в Погиби агентуру из числа местных жителей и японцев634.

Повторный захват Нижнего Приамурья в апреле 1921 г. позволил армии развернуть в Николаевске-на-Амуре, Де-Кастри, Софийске и Мариинском постоянные разведывательные органы во главе с прикомандированными офицерами, которые в 1921–1922 гг. освещали военно-политическую обстановку в зонах своей ответственности635. Их деятельность регулировалась новым «Планом ведения разведки и пропаганды Сахалинской экспедиционной армии», подписанным командующим объединением Кодзима Содзиро 1 мая 1921 г.

В отличие от прежнего плана нововведением в нем стал пункт о возложении на командиров охранных отрядов, специально командированных офицеров и агентуру задач по сбору сведений о дислокации и вооружении частей НРА ДВР, милиции, краснопартизанских отрядов, деятельности и планах антияпонски настроенных граждан русской и корейской национальностей. При этом командиры отрядов могли задействовать в своих интересах все жандармские отделения армии, за исключением Александровска. Как и прежде, армия могла перебрасывать агентуру и офицеров разведки в неподконтрольные ей районы.

Сбор разведывательной информации по политическим вопросам возлагался на командиров охранных отрядов, специально командированных офицеров, начальника военно-административного управления армии и начальника жандармерии. Указанным лицам предписывалось регулярно изучать выходившие внутри и за пределами оккупационной зоны газеты, журналы, книги, вступать в контакты с бывшими российскими чиновниками и влиятельными лицами, перлюстрировать частные письма и телеграммы.

Штаб армии обобщал все поступавшие данные, проводил их комплексную оценку и направлял наиболее важную информацию военному министерству, Генеральному штабу и другим заинтересованным органам в виде срочных телеграфных донесений, сводок «Информация Сахалинской экспедиционной армии» («Сагундзё») и декадных отчетов.

Кроме того, план конкретизировал задачи всех разведывательных пунктов и отрядов, нацеливая их на получение достоверных данных о деятельности представителей ДВР, членов РКП (б), граждан США, Великобритании и Франции, антияпонски настроенных корейцев и китайцев, условиях жизни местного населения и его отношении к Японии, ДВР и трем великим державам, дислокации и вооружении частей НРА, милиции, краснопартизанских отрядов. Командованию Николаевского-на-Амуре охранного отряда, резидентам армии в Мариинском и Софийске поручалось ведение агентурной разведки в Хабаровске.

В вопросах пропаганды деятельность армии была нацелена главным образом на разъяснение россиянам правильности действий империи и культивирование среди них прояпонских симпатий: «Необходимо укреплять веру русских людей, проживающих в оккупационной зоне, в нашу мощь и разъяснять им, каким ядом является коммунизм, для чего постоянно знакомить их с лучшими сторонами и искренними намерениями нашей империи, а также с положением дел в Советской России»636.

Зона ответственности разведорганов армии не ограничивалась Сахалином и Нижним Приамурьем. Приказами военного министра и начальника Генштаба в 1921–1922 гг. к штабу армии были прикомандированы офицеры 2-го управления капитаны Миура Тосикото (август 1920 г.), Катаяма Сётаро, топограф-геодезист Югути Киёси (май 1921 г.) и другие лица, занимавшиеся топографической и агентурной разведкой на Камчатке637. Более того, в период потери связи с хабаровской миссией в июне 1921 г. заместитель военного министра распорядился об организации армией разведки на хабаровском направлении638.

Основными объектами разведывательных устремлений Сахалинской экспедиционной армии в 1921–1922 гг. оставались Николаевск-на-Амуре и прилегающие к нему районы. Для сбора необходимой объединению информации использовались различные методы, диапазон которых варьировался в зависимости от жизненного опыта и уровня профессиональной подготовки разведчиков. Например, резидент в Мариинском капитан Хаяси Дайхати, служивший в военной разведке с 1910 г., привлек к сотрудничеству начальника местного телеграфа, через которого получал копии телеграмм представителя ДВР Г.З. Прокопенко и узнавал содержание всех телефонных переговоров в округе, а также установил контакт с капитанами заходивших на рейд порта речных судов и опрашивал их пассажиров639.

Разгром Народно-революционной армией белых частей генерал-майора В.М. Молчанова в феврале 1922 г. означал фактический крах планов Японии по созданию на советском Дальнем Востоке «черного буфера» и заключению с ним соглашения о пребывании здесь императорских войск.

Поэтому 23 июня 1922 г. военный министр генерал армии Яманаси Хандзо проинформировал командование армии о принятом на заседании кабинета министров решении вывести Владивостокскую экспедиционную армию с территории ДВР и эвакуировать японские войска из Нижнего Приамурья. Подразделения в Николаевске-на-Амуре и Де-Кастри должны были покинуть материк до конца сентября, в связи с чем армейское командование разослало командирам охранных отрядов циркуляр, предписывавший подобрать и оставить на материке агентуру, способную «своевременно освещать изменение обстановки на противоположном берегу»640.

После завершения вывода войск штаб армии подготовил 30-страничный доклад под названием «Обстановка на противоположенном Северному Сахалину побережье материка», состоявший из шести разделов – «Военная обстановка», «Политическая обстановка», «Положение населения», «Обстановка с торговлей», «Положение оставшихся на местах соотечественников», «Различные вопросы», заключения и двух приложений – «Реестр имен сотрудников всех правительственных учреждений (по состоянию на последнюю декаду декабря 1922 г.)» и «Таблица имен соотечественников, оставшихся в Николаевске-на-Амуре в зимний период».

Его содержание свидетельствовало о наличии у армейской разведки хорошо информированного агентурного аппарата, освещавшего все стороны жизни советского общества в Николаевске-на-Амуре и в окрестных с ним поселениях. В то же время сведения из Хабаровска носили отрывочный и неполный характер. Так, в разделе «Состав и дислокация войск» приводились подробные сведения о размещении и численности частей Красной армии в Николаевске-на-Амуре, Мариинском, Софийске, Маломихайловке, Болыпемихайловке и т. д., а о советских гарнизонах в верхнем течении Амура до Хабаровска говорилось, что, «хотя подробности не могут быть полностью выяснены, никаких изменений по сравнению с прошлым периодом практически не произошло»641.

В 1923–1924 гг. разведорганы армии продолжали контролировать обстановку на материке, получая агентурную информацию из Николаевска-на-Амуре и внимательно изучая русскоязычную прессу Хабаровска. Кроме того, в первом полугодии 1923 г. армейская разведка отслеживала действия Красной армии по ликвидации так называемого «якутского похода» генерала А.Н. Пепеляева642.

К концу 1924 г. судьба Сахалинской экспедиционной армии была решена. В связи с подписанием советско-японского соглашения о выводе императорских войск с севера острова армейская разведка приступила к плановой консервации агентурного аппарата. Еще в мае 1922 г. начальник штаба объединения запросил у военного министерства на проведение разведывательной работы в 1923 финансовом году 36 000 иен643. По докладу штаба армии от 3 марта 1925 г. заместителю военного министра генерал-лейтенанту Нуно Кадзусукэ, текущие траты объединения по статье «Секретные военные расходы» составляли уже более 40 000 иен, в то время как у Квантунской армии они не превышали 5000 иен в год. Спустя месяц Нуно проинформировал командующего армией о выделении ему еще 20 000 иен для «русских граждан и лиц других национальностей, поддерживающих особые отношения с Сахалинской экспедиционной армией»644. Однако после вывода японских войск из Северного Сахалина Генштаб фактически свернул там разведывательную деятельность, возложив сбор информации на дипломатические представительства.

Таким образом, деятельность органов военной разведки Японии с позиций Кореи и Сахалина в период интервенции носила вспомогательный характер и преследовала цель вести прояпонскую пропаганду среди местного населения, собирать информацию о краснопартизанских отрядах, их связях с правительством ДВР, а также о топографии, транспортной сети, мобилизационных возможностях, материальных ресурсах, промышленности, сельском хозяйстве Южно-Уссурийского края, Нижнего Приамурья и Северного Сахалина как потенциальных театров военных действий. Если Корейская армия в решении этих задач опиралась на ранее созданный агентурный аппарат из числа представителей японской и корейской дна-спор в нашей стране и приграничных районах Кореи и Китая, то Сахалинская армия была вынуждена приобретать агентурные позиции среди русского населения и регулярно забрасывать маршрутную агентуру из числа коренных обитателей Сахалина. В связи с выводом японского экспедиционного контингента из Приморья осенью 1922 г. оба объединения приступили к планомерному сбору разведывательной информации о группировке Красной армии и мероприятиях органов советской власти по укреплению обороноспособности дальневосточного региона. Корейская армия в целом успешно решала эти задачи вплоть до депортации 172 000 советских корейцев с Дальнего Востока в Среднюю Азию в конце 1937 г., в то время как Сахалинская экспедиционная армия после подписания в 1925 г. Пекинской конвенции о возобновлении дипломатических отношений между Москвой и Токио и о выводе японских войск с севера острова передала функции сбора разведывательной информации дипломатическим представительствам империи на Северном Сахалине и дислоцированной на острове Хоккайдо 7-й пехотной дивизии.

§ 2. От Стамбула до Вологды: крах Белой идеи (1917–1922)

Разведывательные органы Корейской, Квантунской, Сахалинской и Владивостокской армий являлись важным, но отнюдь не единственным компонентом агентурной сети Генерального штаба на советском направлении в годы Гражданской войны. Действия японского правительства по подготовке и осуществлению интервенции в 1917–1922 гг. обеспечивали легальные резидентуры в Советской России и соседних с ней странах, осевшие под прикрытием миссий при белых режимах и военных атташатов при посольствах.

К началу Октябрьской революции 1917 г. в России помимо военного атташе Исидзака Дзэндзиро и его помощника майора Хасимото Тораносукэ находились девять японских военных представителей в действующей армии – полковники Араки Садао, Коно Цунэкити, подполковник Фуруя Киёси, майор Токинори Хисаси, капитаны Судзуки Сигэясу, Такахаси Сутэдзиро, Куроки Синкэй, Обата Тосиро во главе с генерал-майором Такаянаги Ясутаро, три военных стажера, изучавшие русский язык и организацию военного дела, – капитаны Куваки Такаакира, Ямаваки Масатака и Ясуи Тодзи, а также инструкторы по артиллерийскому делу в Москве во главе с генерал-майором Миягава Ёсинари645.

В связи с циркулировавшими слухами о возможном переезде Временного правительства в Москву 19 сентября Исидзака обратился к Токио с просьбой одобрить расходы на отправку туда сотрудников военного атташата и всех военных стажеров вместе с остальным персоналом посольства, оставив в Петрограде полковника Араки Садао. Хотя правительство Керенского в итоге никуда не уехало, тем не менее 1 ноября в Москву с разрешения Токио прибыл сменивший Миягава на посту главы группы артиллерийских инструкторов подполковник Фуруя Киёси, который два дня спустя направил оттуда первую телеграмму с информацией о ситуации в городе646. Этот дальновидный шаг по организации московской резидентуры позволил японской разведке в дальнейшем получать жизненно важные для понимания событий в России сведения.

Падение Временного правительства стало в целом неприятным сюрпризом для японской разведки. На вторые сутки после Октябрьской революции – 9 ноября – Исидзака представил начальнику Генштаба свое мнение относительно причин происшедшего и необходимых ответных шагах японского правительства. Как полагал атташе, приход к власти большевиков был закономерным итогом развала промышленности и транспорта, нежелания населения и армии продолжать войну, нехватки политической воли у Временного правительства и отсутствия формальной поддержки Антантой прежних российских властей.

Хотя Исидзака не исключал подписания советским правительством сепаратного мира с Германией, он настойчиво рекомендовал воздержаться от любых действий по захвату российского Дальнего Востока или дестабилизации обстановки внутри нового государства, считая, что, «поскольку Россия или Германия не планируют с помощью русской армии или полутора миллионов австро-немецких военнопленных в российских лагерях захватывать Дальний Восток или Индию, Япония, даже если будет увещеваться Великобританией и США, должна придерживаться осмотрительной позиции по принципу „вступать в войну только ради защиты мира в странах Востока“ и не ввязываться беспричинно в боевые действия».

Тем не менее Исидзака предлагал принять превентивные меры на случай разрыва отношений с Советской Россией и отъезда японской дипмиссии в метрополию, полагая, что «параллельно с отзывом наших военных представителей из России и Румынии необходимо образовать с их участием разведывательные органы в Швеции и странах Западной Европы для обеспечения непрерывного ведения оттуда агентурной разведки против России»647.

К реализации этих идей военно-политическое руководство Японии приступило месяц спустя, когда очевидным для него фактом стали начавшиеся 3 декабря советско-германские переговоры о перемирии. Информация о них поступала по каналам военного атташе и посольства, которые не располагали агентурой в советском правительстве и были вынуждены ориентироваться на просачивавшиеся оттуда отрывочные сведения, о чем свидетельствовала телеграмма Исидзака от 4 декабря: «В настоящее время идут переговоры с австро-немецкой стороной. Хотя их результаты неизвестны, по слухам, Германия под предлогом отказа от репараций и уступок внесла в повестку выгодный для себя дополнительный пункт об освобождении от таможенных сборов»648.

На фоне возможного разрыва отношений Японии с Россией 7 декабря военное министерство потребовало от военного атташе доложить варианты эвакуации офицеров разведки. 16 декабря Исидзака изложил следующий план: он вместе с послом, генерал-майором Такаянаги, капитанами Судзуки, Куваки, Ясуи и Ямаваки выезжает в Швецию, военные представители в действующей армии и инструкторы артиллерийского дела – в Великобританию, а если обстановка не позволит этого сделать, через Сибирь возвращаются в метрополию649.

Одновременно в Токио была послана телеграмма Такаянаги о целесообразности создания на российском Дальнем Востоке «единой независимой области» и взятия ее под охрану японскими войсками ввиду наличия там опоры в лице «спасавшихся бегством бывших царских офицеров и представителей притесняемого среднего класса»650. Было очевидно, что после отказа Советской России продолжать воевать за Антанту петроградская резидентура стала одним из инициаторов реализации разработанных военным ведомством планов отторжения советского Дальнего Востока.

Как уже отмечалось, с 17 по 27 декабря по этому поводу в Токио состоялось заседание Чрезвычайного комитета по изучению вопросов внешней политики, на котором правительство отклонило план захвата российских владений, однако свернуло военное сотрудничество с Петроградом, в результате чего большая часть сотрудников военной миссии вернулась из России домой: 6 января 1918 г. Исидзака донес, что полковник Араки, капитан Куроки, лейтенант Кимура и старший мастер Нагатоми через два дня выезжают в Харбин, а полковник Коно и капитан Обата отправлялись в Стокгольм. Туда же намечалось направить генерал-майора Такаянаги и майора Токинори, в то время как сам атташе вместе с капитаном Судзуки и подполковником Фуруя оставался в России651.

В ответ военный министр, в целом одобрив действия Исидзака, потребовал от него оставить нескольких представителей при действующей армии в Москве и Петрограде для ведения там агентурной разведки, командировать Такаянаги на Украину, еще одного офицера – на Дон, отложив их выезд в Стокгольм или в Токио до «возникновения обстоятельств непреодолимой силы»652. Однако осуществиться этим планам было не суждено: в начале марта все японские военные представители и стажеры через Сибирь и Маньчжурию вернулись домой.

Постоянное упоминание в шифрованной переписке Стокгольма было не случайным: в соответствии с рекомендациями Исидзаки Генштаб планировал образовать там новый разведывательный орган, видимо с учетом успешного опыта работы полковника Акаси Мотодзиро против России в годы Русско-японской войны. Именно такую задачу – организация связи и ведение агентурной разведки – получил выехавший И января 1918 г. из Петрограда в Стокгольм капитан Обата Тосиро, который координировал свою деятельность с уже находившимся там с июня 1917 г. майором Умэдзаки Нобутаро653.

В рамках развертывания разведаппарата в Швеции кабинет министров Японии выделил Умэдзаки в феврале 1918 г. на покрытие годовых расходов на транспорт, жалованье и оплату телеграфной корреспонденции 30 647 иен золотом654. 1 апреля в помощь ему был направлен владевший немецким языком сотрудник Генерального штаба капитан Имаи Киёси, а 24 июля Умэдзаки стал официальным военным атташе при японском посольстве в Стокгольме, что окончательно оформило создание там разведывательного центра, занимавшегося сбором информации по Советской России и Германии655.

Оставшиеся в Москве и Петрограде немногочисленные сотрудники военного атташата внимательно наблюдали за развитием обстановки в нашей стране, черпая сведения главным образом из бесед с представителями Наркомата иностранных дел (НКИД), союзных дипломатических миссий и из советской прессы: в отправленной Хасимото 24 апреля телеграмме, например, источниками информации об организации, передислокации красноармейских отрядов, положении дел у австровенгерских военнопленных в Сибири фигурировали газетные публикации, наблюдения офицеров французской, британской военных миссий и представителей датского Красного Креста656.

В самом выгодном положении оказался подполковник Фуруя Киёси, поскольку с 12 марта 1918 г. Москва стала столицей Советской России, а японское посольство, включая сотрудников военного атташата, из-за немецкого наступления на Петроград эвакуировалось 28 февраля в Вологду. После возвращения Исидзаки домой в начале апреля там оставался только майор Хасимото, назначенный помощником нового военного атташе Фуруя657.

Несмотря на сокращение штатов и отъезд из Петрограда, резидентура Хасимото – Фуруя смогла в короткие сроки приобрести агентуру в Вологде и Москве. Летом 1918 г. агенты Хасимото совершили ряд поездок по разным районам Советской России, информируя его о деятельности германских военных представителей и формировании частей Красной армии. Источник «Ро» (№ 2), в частности, сообщал помощнику военного атташе об условиях сделки советского правительства с Германией по передаче ей остатков Балтийской эскадры в обмен на приостановку наступления на Петроград и о концентрации в июне отряда немецких военнопленных под Вологдой для подавления белочешского мятежа, а источник «И» (№ 1), ранее работавший в МИД, освещал переброски войск под Москву через швейцарских эмигрантов в Петрограде и деятельность отдела Востока Наркомата иностранных дел через сохранившиеся там контакты658.

В свою очередь, на связи у Фуруя находились как минимум три агента: один – имевший доступ к телеграфной переписке Москвы с Иркутском, один – контактировавший с сотрудниками Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и сообщавший о ходе мирных перговоров с Германией, и один – получавший сведения из командования 10-й немецкой армии в Минске659. Кроме того, Фуруя сохранил деловые отношения с сотрудниками Всероссийского главного штаба, от которых в середине июня 1918 г. получил ряд разведсводок о немецких и австро-венгерских войсках на оккупированной советской территории и в Финляндии. С Фуруя непосредственно контактировал начальник Оперативного управления штаба генерал-майор С.А. Кузнецов, который параллельно возглавлял Комиссию по организации разведывательного и контрразведывательного дела и в сентябре 1919 г. был расстрелян как активный участник антисоветской организации «Всероссийский национальный центр»660.

Большое внимание весной 1918 г. военный атташат уделял строительству Красной армии, поскольку, как докладывал 4 апреля Хасимото со ссылкой на сотрудника Всероссийского главного штаба, «хотя формальная новая армия готовится к войне с Германией и Австро-Венгрией, на деле она должна быть готова выступить против Японии»661. Первым сообщением по этому вопросу стала шифровка Исидзака начальнику Генштаба от 23 марта о переезде Высшего военного совета во главе с Л.Д. Троцким в Москву, разработке им планов обороны Москвы, Петрограда и создания армии, а также организации рубежей обороны в Поволжье и на Урале на случай захвата обеих столиц немцами662.

27 марта более подробную информацию о формировании Красной армии в Токио доложил подполковник Фуруя. Он полагал, что идеологом создания регулярных вооруженных сил стал Л.Д. Троцкий, по инициативе которого Высший военный совет разработал проект назначения на командные должности царских военных специалистов, отвечавших только за оперативное планирование и руководство боевыми действиями, в то время как вопросы обучения, организации войск и несения внутренней службы оставались в компетенции представителей Советов. В соответствии с этим проектом за каждым военспецом ранга командира корпуса и выше должен был быть закреплен комиссар. От внимания Фуруя не ускользнули попытки укрепить воинскую дисциплину путем ограничения выборности командиров: по его данным, был подготовлен проект приказа о назначении высшего комсостава Советами, хотя красноармейцы могли выбирать командиров взводов, а командиры взводов и рот – командиров рот и батальонов соответственно. Фуруя также докладывал, что за два месяца планировалось довести численность Красной армии до 200 000–300 000 человек, а в случае необходимости, благодаря принудительно проводимому всеобщему военному обучению, под ружье могло быть поставлено все население.

Кроме того, московский резидент кратко охарактеризовал образованную постановлением от 25 марта 1918 г. систему центральных и территориальных военно-административных органов, наделенных функциями учета вооружения, людских и материальных ресурсов, набора добровольцев из числа демобилизованных солдат, крестьян, рабочих, бывших офицеров и унтер-офицеров. В отношении последней категории Фуруя полагал, что, хотя в офицерской среде было много желающих вернуться на службу, из-за неопределенности их статуса и полномочий добровольцев в Красную армию будет мало. В целом же резидент констатировал, что «планы организации армии являются весьма непоследовательными и поспешными, полными партийных предрассудков, в связи с чем шансы на создание в ближайшее время боеспособных вооруженных сил чрезвычайно малы»663.

В последующих телеграммах Фуруя и Хасимото продолжали освещать ход строительства новой армии. 4 апреля Хасимото проинформировал Токио о намерении советского правительства в ближайшие два месяца довести численность Красной армии до 1 500 000 человек, а 23 апреля Фуруя направил в Генштаб сообщение о выдвинутых днем ранее Л.Д. Троцким на заседании ВЦИК проектах декретов «Об обязательном обучении военному искусству», «О сроке службы в Красной армии», «О порядке замещения должностей в Красной армии», «О формуле торжественного обещания при вступлении в Красную армию», заложивших основу регулярных вооруженных сил664. Тем не менее детальными данными об организационно-штатной структуре, дислокации, численности и вооружении Красной армии японская военная разведка в 1918 г. не располагала.

Не ограничиваясь простым освещением первых шагов советского правительства в области военного и государственного строительства, вслед за подписанием Брест-Литовского договора и высадкой японских моряков во Владивостоке весной 1918 г. сотрудники военного атташата провели детальный анализ сложившейся ситуации под углом возможной отправки экспедиционного контингента на Дальний Восток.

Обобщив всю информацию, 4 мая Фуруя доложил заместителю начальника Генерального штаба свое мнение о нецелесообразности этого шага. Резидент полагал, что империя должна была прежде всего официально озвучить свою позицию Советской России и использовать мирные средства для улаживания с ней спорных вопросов, прибегнув к интервенции только при возникновении обстоятельств непреодолимой силы. К такому выводу Фуруя подталкивал учет ряда факторов. Во-первых, союзные державы в целях недопущения расширения германского влияния в России и получения экономической прибыли взяли курс на заигрывание с советским правительством, особенно США, которые рассчитывали получить монополию на торговлю с РСФСР, и Франция, надеявшаяся на возврат большевиками царских долгов. Во-вторых, меры советского руководства по разрешению внутренних проблем благодаря поддержке низших слоев населения, отсутствию организованной оппозиции и невмешательству иностранных держав обеспечивали укрепление основ его власти. В-третьих, любые открытые антисоветские действия неминуемо вели к образованию военного блока Советской России с Германией. Поэтому Фуруя рекомендовал сделать заявление правительству РСФСР о недопустимости распространения германского влияния за Урал и на Дальний Восток, поставить его перед фактом возможного применения силы в случае возникновения там угрозы японским интересам, проявить осмотрительность в оказании тайной помощи антисоветским организациям (то есть Хорвату, Семенову и Калмыкову)665.

Соображения военного атташе перекликались с информацией его помощника. В датированной 20 мая телеграмме на имя начальника Генерального штаба Хасимото проанализировал причины сотрудничества стран Антанты с не признанным ими советским правительством. Первым фактором он считал крах расчетов союзников на быстрое падение «экстремистов» в результате созыва Учредительного собрания и действий «здоровых элементов» (то есть контрреволюционных сил) русского общества. Вторым стала деятельность неофициальных представителей стран Антанты, пытавшихся наладить контакты с Советами и тем самым способствовавших упрочению их позиций в России. Третьей причиной Хасимото назвал надежды союзников на скорейшее восстановление разваленной Временным правительством русской армии, которое началось после подписания мирного договора в Брест-Литов-ске, и ее применение против Германии, так как среди большевиков преобладали антинемецкие настроения. В подтверждение этого Хасимото привел данные Всероссийского главного штаба об оставленных Германией и Австро-Венгрией на Украине 63 дивизиях вместо спланированных 20 из-за опасения активных действий России. Четвертым фактором, по мнению Хасимото, выступало существенное влияние на события Великобритании, заигрывавшей с большевиками ради недопущения передачи ими кораблей царского флота Германии. Кроме того, Хасимото считал, что иностранная интервенция была крайне невыгодна финансовым воротилам Запада, автоматически терявшим в этом случае свои капиталы и промышленные предприятия в Советской России666.

Однако прошел ровно месяц, и взгляды обоих разведчиков на проблему отправки японского контингента в Россию поменялись в обратную сторону. Катализатором радикализации их настроя стал белочешский мятеж.

С началом захвата в мае чехами узловых станций и городов вдоль Транссиба имевшиеся у военного атташата в Советской России возможности позволяли ему оперативно отслеживать связанные с этим события, главным образом благодаря информации от американской и французской дипмиссий. Хотя основной поток информации шел в Токио от военных атташе в Лондоне, Вашингтоне и Париже, а также от разведывательных органов на Дальнем Востоке, аппарат Фуруя тем не менее летом 1918 г. систематически освещал изменения в военно-политической обстановке в Советской России, действия белочехов и динамику настроений руководителей союзных дипмиссий.

Следует, однако, отметить, что значимость получаемых Токио сведений обесценивалась длительными задержками с их передачей в Японию: так, доклад Хасимото от 31 мая о приказе Л.Д. Троцкого разоружить чехословацкие части и ответном захвате ими Перми поступил в Генеральный штаб только 12 июня, а донесение о предварительных переговорах о мире между советским и украинским правительствами от 18 июня – полторы недели спустя667. Точно так же обстояли дела у Фуруя: его подробная телеграмма о боестолкновениях белочехов с советскими войсками под Самарой, всеобщей мобилизации рабочих в Симбирске (Ульяновске), Сызрани, Екатеринбурге и перебросках частей Красной армии под Уфу от 18 июня дошла до Токио через Лондон только 3 июля668.

По этому поводу 22 июня Фуруя докладывал заместителю начальника Генштаба (телеграмма поступила в Токио 8 июля): «Телеграфное сообщение с Сибирью прервано с 29 мая. С этого времени советское правительство, под предлогом дефицита ресурсов для обеспечения связи, стало задерживать отправку телеграмм в Западную Европу. Поскольку такая ситуация продолжается до сих пор, необходимо изыскивать другие возможности для передачи корреспонденции. Спешу сообщить, что сейчас я передаю информацию с несрочной оказией через Францию (посредством их флотской радиосвязи). Актуальную обстановку освещаю кратко, больше внимания уделяю изложению фактов, а свое скромное мнение вынужден докладывать только по существу». Майор Хасимото также не мог своевременно информировать Токио из-за задержек в прохождении его телеграмм через Архангельск до командования английских войск в Мурманске669.

Как уже отмечалось, мятеж чехословацкого корпуса стал поворотным моментом в отношении союзных держав к Советской России, заставив их ускорить подготовку интервенции под предлогом мнимой угрозы захвата военного имущества Антанты, транспортных коммуникаций и важнейших районов РСФСР австро-венгерскими и немецкими военнопленными по наущению Германии. На этом фоне общий смысл летних докладов Фуруя и Хасимото сводился к тому, что в условиях нараставшей внутриполитической нестабильности и под давлением немцев советское правительство фактически превращалось в марионетку Берлина, поэтому ввод союзных войск на российскую территорию являлся наиболее действенным средством воспрепятствовать этому.

В телеграмме от 22 июня военный атташе, в частности, отмечал нараставшее недовольство советским правительством и большевиками практически всех слоев населения, включая красноармейцев, крестьян и большей части рабочих, что было вызвано прекращением поставок продуктов из юго-восточных районов России, Сибири и Кавказа, усугублявшееся действиями вооруженных продотрядов и деревенских комитетов бедноты по насильственному изъятию излишков зерна у крестьян. В докладах от 26 и 28 июня Фуруя сообщал о единодушном одобрении посланниками Антанты в РСФСР идеи вооруженной интервенции, в том числе и ранее противившимся этому американским послом. Описывая степень влияния Германии на Россию, военный атташе не жалел красок: «По-видимому, даже если русское правительство не исповедует политику дружбы с Германией, в действительности, вполне очевидно, оно пляшет под немецкую дудку и Россия, вся целиком, находится под германским влиянием». Мрачную картину дополнял доклад о возможном присоединении немецких частей к советским войскам в случае провала попыток подавить мятеж белочехов670.

14 июня свое мнение о необходимости отправки японского контингента изложил Хасимото (телеграмма поступила в Генштаб 28 июня). Он полагал, что начинать интервенцию нужно как можно скорее, иначе Германия успеет расширить свое влияние в Центральной России и взять под контроль все ранее дружественные союзникам организации «здоровых элементов» русского общества. Хасимото считал, что русские граждане морально готовы к прибытию войск союзных держав, однако отмечал, что формально высадка японского контингента должна проходить под флагом совместной операции стран Антанты с целью оказания помощи «здоровым элементам»671.

Суммировав всю информацию от военных резидентов в Советской России, Европе, Маньчжурии и Китае, приняв во внимание соображения МИД и согласовав свои действия с союзниками по Антанте, 2 августа японское правительство объявило об отправке войск на помощь чехословацкому корпусу.

Закономерным итогом организованной Японией интервенции на Дальнем Востоке стал разрыв 3 августа дипломатических отношений с Советской Россией. В тот же день подполковник Фуруя выехал из Москвы в Стокгольм, а майор Хасимото убыл в Лондон, где находился еще некоторое время, пока в октябре должность помощника военного атташе в России не была упразднена и он не вернулся домой, став сотрудником русского отделения 2-го управления Генштаба. Таким образом, с августа 1918 г. до октября 1922 г. на территории Советской России не осталось ни одного кадрового сотрудника японской военной разведки, который бы действовал в нашей стране с легальных позиций. Функции ведения агентурной разведки в России были возложены на военные атташаты при посольствах и миссиях в Великобритании, Франции, Швеции и Швейцарии.

Находясь в Стокгольме, Фуруя имел меньше возможностей для сбора информации о РСФСР. Одним из его источников стал периодически посещавший Швецию сотрудник НКИД, о котором Фуруя докладывал 17 сентября начальнику Генерального штаба: «Сообщаю краткое содержание беседы с прибывшим 10 сентября из России в Стокгольм курьером советского правительства, который не является экстремистом, служит переводчиком у Карахана, дружески настроен к Японии и ранее часто передавал мне заслуживающую внимания информацию»672. Кроме того, военный атташе тесно контактировал с бывшим российским послом в Швеции КН. Гулькевичем, имел ряд информаторов в русских эмигрантских кругах и эпизодически выводил маршрутных агентов на Украину673.

В свою очередь, военный атташе при японском посольстве в Швеции подполковник Умэдзаки Нобутаро также занимался сбором информации о Советской России, хотя его основной задачей была разведка против Германии. Несомненным успехом Умэдзаки стало получение сведений о советских дипломатических шифрах: 30 сентября он направил в Генштаб подробный доклад от агента о замене скомпрометированных немцами шифров НКИД на линиях связи Москва – Европа с детальным описанием правил применения новых пятизначных книжных шифров, основанных на использовании в качестве ключей брошюр серии «Универсальная библиотека» и газетных приложений674.

Для усиления разведки по Советской России с позиций Европы в конце сентября 1918 г. в Архангельск из Лондона выехал подполковник Томомори Хандзиро, который по согласованию с военным министерством Великобритании получил назначение офицером связи при англо-американском экспедиционном корпусе. На резидента возлагались задачи по сбору информации о Германии и Советской России, а также о военно-политической обстановке на занятом севере нашей страны, для чего Томомори предписывалось взаимодействовать с резидентурой в Стокгольме и поддерживать шифрованную переписку с Токио через военного атташе в Лондоне675. Решая их, Томомори использовал легальные методы сбора данных – прослушивал радиопередачи из Москвы, обрабатывал советскую прессу, опрашивал беженцев и перебежчиков из РСФСР, поддерживал рабочие контакты с командованием экспедиционного корпуса, английским посланником, французским военным атташе и начальником военного управления Северной области генерал-майором С.Н. Самариным676.

На основе всех поступивших после разрыва отношений с Москвой разведматериалов 16 октября Генштаб подготовил обзор «Обстановка в России» № 37 о положении дел в РСФСР и на оккупированных немцами территориях. Как полагали его составители, вслед за выходом Болгарии из войны и начавшимися переговорами с Германией о ее капитуляции следовало ожидать активизации советской внешней политики, в подтверждение чего приводился текст шифровки наркома иностранных дел Г.В. Чичерина полпреду в Стокгольме от 8 октября, добытый агентурой Фуруя, в котором высказывалось предположение о тайной договоренности Германии и Японии о совместной оккупации России и ставилась задача содействовать революционным выступлениям на Украине и в Китае. В доказательство подлинности этой депеши авторы обзора приводили факт разрыва 6 октября отношений между РСФСР и прогерманской Украинской державой, а также текст решения прошедшего в Петрограде под председательством Л.Д. Троцкого заседания Петросовета о необходимости усиления агитации мирового пролетариата в надежде на скорую революцию в Германии и странах Антанты677.

Касаясь внутренней ситуации в России, в обзоре перечислялись нараставшие у советских властей проблемы с организацией призыва в армию и со снабжением населения, рост безработицы и недовольство крестьян продразверсткой, что, по мнению его составителей, вело к постепенному отрыву основной массы рабочих и крестьян от большевиков. В нарисованной мрачной картине советскую власть поддерживали только люмпенизированные банды деревенской бедноты и наиболее надежные воинские части из китайцев, поляков и латышей. Однако авторы обзора были вынуждены констатировать, что, несмотря на репрессии со стороны «экстремистов» и бегство за границу или на Дон, большое количество «изменивших своим убеждениям» офицеров поступило на службу в Красную армию, которая, по их чрезвычайно заниженным данным, насчитывала в европейской части страны 90 000 человек678.

Анализ этого и других документов показывает, что к концу 1918 г. основной поток информации о Советской России шел в Токио из Архангельска и Стокгольма. Причем если архангельский резидент в основном освещал обстановку только на севере нашей страны, то Фуруя и Умэдзаки стремились информировать Генштаб о ситуации в европейской части Советской России, на Украине, в Прибалтике, Скандинавии и Германии. Кроме того, стокгольмская резидентура прилагала усилия к вскрытию оперативных замыслов и возможностей советского командования по ведению боевых действий на внутренних фронтах Гражданской войны: обобщив все агентурные данные, Фуруя доложил 23 декабря о том, что у советского руководства в тот момент не было планов атаковать противника на Восточном и Северном фронтах, поскольку оно перебрасывало части на запад и юг; пять суток спустя он проинформировал Токио о приближении численности Красной армии к 1 000 000, из которых боеспособными ввиду нехватки оружия были не более 400 000 человек679.

Следует, однако, отметить, что в дальнейшем интенсивность работы стокгольмской резидентуры несколько снизилась: в сохранившейся переписке Генштаба с зарубежными разведаппаратами за февраль – май 1919 г. сообщения от Фуруи практически не фигурируют. Вероятно, он был задействован в проходивших в Париже переговорах о заключении мира с Германией. Кроме того, с отъездом 30 января из Стокгольма советской дипмиссии по настоянию шведских властей680 его информационные возможности резко сузились.

Как уже отмечалось, суммировав всю информацию военной разведки и МИД, 26 января 1919 г. кабинет министров Японии принял решение о политике в отношении нашей страны. В части, касавшейся Советской России, правительство заняло выжидательную позицию, решив не посылать на помощь колчаковской армии контингенты и не проводить против Москвы «активную», то есть подрывную, политику, за исключением ситуации, когда большевики, целиком сохраняя управление государством, оказались бы под полным контролем Германии681.

Повод к такого рода действиям появился у Японии весной, когда из Европы пришли сообщения о создании коалиции Советской России, Германии и образованной в марте Венгерской советской республики. Обобщив всю разведывательную информацию, 31 мая Генштаб подготовил для кабинета министров доклад «Положение дел у экстремистов в европейской части России».

По мнению его составителей, Германия для противодействия мирной конференции в Париже планировала использовать Россию и Венгрию, которые фактически с ее одобрения создали блок во главе с В.Н. Лениным. Венгерская республика с подачи Москвы объявила в конце марта войну странам Антанты, а Германия направила ей на помощь группу своих военных советников. Действия венгерских властей перекликались с приказом Ленина об отступлении войск Восточного фронта под натиском армии Колчака на 200 км назад и удержании долговременной обороны по Волге. Авторы доклада считали, что такой нерациональный с военной точки зрения приказ мог быть отдан либо из-за благоприятно складывавшейся для Красной армии обстановки на Украине (взятие Одессы в апреле, наступление на Бессарабию, занятие части Крыма и овладение Севастополем), либо из-за желания советского лидера направить все силы на запад, на укрепление единства РСФСР, Венгерской республики и Германии. В докладе отмечался быстрый рост боевого состава советской действующей армии с 23–25 стрелковых дивизий в октябре 1918 г. до 31,5 дивизии в апреле 1919 г. с параллельным формированием 8 новых соединений682.

В связи с возникшими опасениями по поводу создания советско-германского военного блока в мае 1919 г. для сбора исчерпывающей информации Разведуправление отправило на запад в качестве офицеров связи с командованиями Добровольческой, Северо-Западной и польской армий трех своих наиболее опытных офицеров.

Первым на запад убыл назначенный еще в январе 1919 г. помощником военного атташе в России с резиденцией в Стокгольме капитан Комацубара Мититаро, который уже имел опыт разведывательной деятельности против нашей страны, приобретенный в ходе языковой стажировки в Санкт-Петербурге в 1909–1910 гг. и нахождения в Николаевске-на-Амуре летом – осенью 1918 г.

Комацубара прибыл в Стокгольм в начале июня и после кратковременного пребывания в Швеции через Финляндию выехал в Таллин с рекомендательным письмом от эстонской дипмиссии, характеризовавшим его как лицо, которое «по заданию своего правительства едет в Эстонию, чтобы на месте изучить наши условия, армию, ее организацию и стойкость». Недавно обретшее независимость государство нуждалось в поддержке великих держав, поэтому 16 июня начальник эстонского Генштаба генерал-майор Йохан Лайдонер приказал военной разведке оказать Комацубара содействие и предоставить все необходимые сведения683.

Вернувшись 27 июня из Таллина, Комацубара некоторое время оставался в Стокгольме, обеспечивая в августе – октябре связь Токио с выехавшим в Финляндию и Эстонию подполковником Фуруей, а после назначения в октябре военным атташе майора Такэда Гакудзо убыл на постоянную работу в Таллин684.

Находясь там, японский разведчик вошел в контакт с командованием Псковского корпуса, временно подчинявшегося эстонской армии, и с октября 1919 г. по январь 1920 г. представлял интересы империи при генерале Н.Н. Юдениче. Будучи офицером связи с Белым движением, Комацубара занимался активной разведывательной работой в России через агентов в Петрограде, Москве, Риге, Копенгагене и в штабе Северо-Западной армии, а после ее разгрома получал информацию от нелегальной резидентуры белых в нашей стране. Кроме того, в июне 1919 г. он установил рабочий контакт с Генштабом Финляндии685.

Одновременно с Комацубара в Париж убыл назначенный офицером связи с А.И. Деникиным капитан Такахаси Сутэдзиро, который связался с находившимся там представителем этого генерала и 30 мая направил в Токио первую телеграмму с анализом обстановки на занятой Добровольческой армией территории686. Оставаясь во Франции до октября, Такахаси освещал ход боевых действий на Дону и на Украине, черпая сведения из сообщений русской дипмиссии, от военного представителя русских армий при союзных правительствах генерала Д.Г. Щербачева и из выходивших в России газет687.

Невозможность сразу выехать на Кубань из-за проволочек английских властей заставила Такахаси оценить возможности Франции как опорной базы для ведения агентурной разведки против Советской России. 5 июля 1919 г. он направил начальнику Генерального штаба следующую телеграмму: «Опираясь на полученный с момента прибытия во Францию опыт, уверен, что для повышения эффективности проводимой империей русской политики нам необходимо усилить разведку по вскрытию действий Великобритании, Франции, США против России, а также в отношении самих этих стран, параллельно взяв под контроль Белое движение. Париж с этой точки зрения представляется идеальным местом, поскольку сегодня он не только мировой политический центр, но и место сосредоточения большого количества русских посланников, влиятельных лиц, ловкачей и других эмигрантов. Взаимно осуществляя закулисную деятельность по возрождению России, ее парламентаризма, экономики и госуправления, здесь удобно непрерывно вести переговоры по различным русским проблемам и заниматься агентурной разведкой. […] Поэтому приостановка сегодня работы находящихся в Париже офицеров-руссистов очень невыгодна для империи в условиях благоприятно складывающейся ситуации. Необходимо как можно быстрее организовать здесь резидентуру по России, обеспечить ее достаточным количеством денежных средств и подчинить военному атташе при нашем посольстве во Франции. При этом, поскольку военный атташе и его помощник постоянно заняты организацией деятельности членов нашей делегации в союзной контрольной комиссии, военных стажеров, закупкой вооружения и решением прочих сложных задач, а установление ими контактов с русскими гражданами для ведения агентурной разведки по экстремистам нежелательно в силу сложившихся отношений с союзниками, следует иметь в создаваемой здесь резидентуре как можно больше сотрудников. В частности, лучше всего именно здесь обобщать телеграммы, поступающие от меня, [военного представителя при французской армии в Румынии капитана] Куно [Сэйити] и [резидента в Варшаве капитана] Ямаваки [Масатаки]»688.

Такого же мнения придерживался и военный атташе во Франции полковник Нагаи Китару, поэтому 6 октября 1919 г. резидентом и военным атташе в России с пребыванием в Париже был назначен майор Такэда Гакудзо, официально аккредитованный в качестве члена союзной контрольной комиссии от Японии689.

Что касается Такахаси, то, получив разрешение от командования Вооруженных сил Юга России, 26 октября он прибыл в Одессу, откуда через Крым и Ростов-на-Дону 20 ноября добрался до Ставки А.И. Деникина в Таганроге. Здесь Такахаси получил официальную аккредитацию японского военного представителя, однако установить контакт с переданным ему ценным агентом владивостокской миссии капитаном Яновым, который должен был исполнять обязанности офицера связи от Колчака при Деникине, не сумел690.

Позднее, после поражения Белой армии во время похода на Москву и сражения за Кубань осенью 1919 – весной 1920 г., Ставка главнокомандующего Вооруженными силами Юга России эвакуировалась в Севастополь, куда в конце марта 1920 г. убыл и Такахаси. Оттуда курьерами он направлял телеграммы в Стамбул резиденту Генштаба капитану Инда Садаката, который по телеграфу пересылал их в Японию. Кроме того, Такахаси систематически, на месяц-полтора, выезжал в Турцию, сохраняя тесный контакт с командованием Добровольческой армии, однако после освобождения Крыма советскими войсками 18 ноября 1920 г. окончательно перебрался в Стамбул691.

Третьим направленным в Европу весной 1919 г. резидентом японской военной разведки стал капитан Ямаваки Масатака, которому предстояло заложить фундамент долгосрочного разведывательного альянса Японии с Польшей, просуществовавшего вплоть до конца Второй мировой войны.

Первоначально, после обретения независимости в ноябре 1918 г., внимание Верховного командования армии Польши было всецело поглощено польско-украинской войной, поэтому предпосылок для установления двусторонних контактов с японской разведкой не имелось. Ситуация изменилась только в январе 1919 г., когда начались первые советско-польские столкновения в Западной Белоруссии и Прибалтике. В разгоравшейся войне с Советской Россией полякам было жизненно важно иметь достоверную информацию об обстановке на Дальнем Востоке, ее влиянии на события в Европе и возможностях Красной армии по переброске войск на польский фронт из разных районов страны692.

Капитан Ямаваки прибыл в Варшаву в июне 1919 г. Ввиду отсутствия двусторонних дипломатических отношений он был аккредитован в качестве наблюдателя в польской армии, однако после официального признания стран друг другом весной 1921 г. стал первым японским военным атташе. Поступавшая к нему от польских коллег информация касалась характера боевых действий советских войск против Добровольческой и польской армий, организации, дислокации и боеготовности Красной армии в европейской части РСФСР, социально-экономического и политического положения нашей страны. Эти сведения предоставлялись японцам по личному распоряжению начальника польского Генерального штаба (ПГШ), который санкционировал передачу развединформации не только военному атташе, но также стажировавшимся в польской армии капитанам Мураками Кэйсаку (1919–1922) и Касахара Юкио (1922–1925). Непосредственно за контакты с японцами отвечал глава 2-го (разведывательного) отдела ПГШ693.

Таким образом, сложившаяся летом 1919 г. организация разведаппарата в России и в странах Европы позволила Токио получать более или менее достоверные сведения об обстановке на фронтах Гражданской войны. Резидент в Архангельске подполковник Томомори освещал положение дел на севере, северо-западе и Украине. Капитан Комацубара докладывал из Стокгольма и Таллина о действиях финской, эстонской и Белой армий на северо-западе. Капитан Такахаси информировал из Парижа о положении Добровольческой армии на Украине. Его коллега в Варшаве капитан Ямаваки сообщал о действиях польской армии в Белоруссии и Восточной Галиции. Картину дополняли доклады военных атташе Японии в Швейцарии, Швеции и Великобритании.

Однако в поток многочисленных сообщений в Токио попадала непроверенная или явно фальсифицированная информация. Особенно преуспел в этом подполковник Томомори, который, не имея собственной агентуры на территории РСФСР, был вынужден черпать сведения у командования англо-американского корпуса. 31 мая 1919 г. он, например, доложил в Генштаб боевое расписание Красной армии, насчитывавшей, по его данным, 500 000 человек и 13 армий, в то время как советские вооруженные силы имели 357 200 человек, 15 армий и ни один из названных им в докладе командармов таковым не являлся. 24 июня Томомори проинформировал Токио о капитуляции 16 июня Кронштадта и захвате всех находящихся там кораблей, хотя попытка мятежа расположенных рядом с ним фортов «Красная горка» и «Серая лошадь» была подавлена советскими войсками еще 15 июня. Наконец, 28 июля в Токио из Архангельска пришла телеграмма о назначении командующим действовавшей на севере 6-й армии В.П. Глаголева и наличии в ее составе 18-й и 40-й стрелковых дивизий, тогда как Глаголев сдал дела прежнему командарму А.А. Самойло еще 25 мая, а 40-я дивизия вела бои против деникинских войск на Южном фронте694. Следует признать, что отсутствие надежных агентурных позиций в органах военного управления и государственной власти Советской России оставалось ахиллесовой пятой японской военной разведки на протяжении всей Гражданской войны.

Лето 1919 г. стало самым тяжелым периодом времени для молодой Советской республики. Начавшееся в мае наступление Северо-Западного добровольческого корпуса привело к его выходу на подступы к Петрограду, в связи с чем советское правительство признало 10 июня Петроградский фронт первым по важности. Одновременно Добровольческая армия захватила Крым, Харьков, П, арицын и 3 июля двинулась на Москву, однако под влиянием поражений войск Колчака изменила свои планы и перешла в наступление на Украину, рассчитывая на взаимодействие с поляками, которые заняли Восточную Галицию и возобновили боевые действия в Белоруссии.

Отчеты европейских резидентов в Генштаб первоначально не оставляли сомнений в успехе белых армий. Такахаси, докладывая 2 июня о ситуации в европейской части России, отмечал численное превосходство белых войск над советскими, угрозу финской армии Петрограду, удержание англо-американским корпусом стабильной линии фронта на севере, что вкупе с успешными действиями армий Деникина и Колчака делало «существование правительства экстремистов недолговечным». Точно также он оценивал обстановку 27 июня, подчеркивая, что поражение колчаковских войск могло негативно сказаться на успехах армий Деникина и Юденича, поэтому ратовал за отправку одной японской пехотной дивизии на помощь Омску. В свою очередь, Фуруя, опираясь на отчет вернувшегося 27 июня из Финляндии и Эстонии Комацубара, докладывал три дня спустя начальнику Генерального штаба о плачевном состоянии оборонявшихся на северо-западе советских войск, в том числе о переброске наиболее боеспособных частей на Восточный фронт против колчаковцев, стремлении большей части насильно зачисленных в Красную армию офицеров бежать к белым, тотальной мобилизации рабочих Петрограда от 18 до 50 лет, отсутствии достаточного количества вооружения и боеприпасов из-за простоя заводов, а также о голоде и эпидемиях среди жителей бывшей столицы. Сменивший Фуруя на посту военного атташе Комацубара в последующих докладах также не высказывал сомнений относительно поражения красных695.

Тем не менее советскому командованию удалось переломить ситуацию на фронте и остановить наступление белых войск на юге, западе и северо-западе, а на востоке и севере перейти в наступление. Надо отметить, что японское правительство, вопреки победным докладам военной разведки, заняло летом 1919 г. осторожную позицию в отношении РСФСР. Хотя Токио не испытывал симпатий к большевикам, он уклонялся от официального признания белых режимов в европейской части России и в Сибири, следуя принятому 29 апреля 1919 г. решению правительства о том, что «все умеренные политические организации в России и Омское правительство в частности должны получать моральную и материальную помощь от союзных держав для поддержания существующего порядка в Сибири». Более того, как уже отмечалось, несмотря на настойчивые просьбы Омска отправить японские части на линию противостояния с Красной армией, 21 июля кабинет министров империи ответил отказом696.

Прямым следствием поражений белых армий летом 1919 г. стал отъезд в сентябре в Лондон вместе с уходившими из Архангельска и Мурманска англичанами подполковника Томомори Хандзиро. Изыскивая возможности сохранить и расширить свои оперативные позиции в европейской части России, военное министерство Японии решило возобновить деятельность легальной резидентуры в Германии, свернутую в 1914 г.

Еще в апреле 1919 г. в Берлин прибыли военный атташе в Нидерландах полковник Ватанабэ Етаро и военный резидент в Швеции майор Имаи Киёси для переговоров с немецкой стороной об условиях заключения мирного соглашения. После подписания в июне Версальского договора Ватанабэ некоторое время оставался в Берлине, однако в октябре был заменен полковником Фуруя Киёси на посту начальника группы по наблюдению за немецкой армией союзной контрольной комиссии от Японии697. Поскольку в рамках своих служебных задач Фуруя не занимался организацией разведки в Советской России, эта функция легла на плечи остававшегося в Берлине до апреля 1921 г. майора Имаи Киёси, который в декабре 1919 г. был прикомандирован к Военно-техническому управлению сухопутных войск Японии и официально отвечал за изучение немецкой военной техники, а неофициально представлял интересы империи в качестве военного атташе698. Однако, так как Имаи ранее агентурной разведкой не занимался и русским языком не владел, в июле 1920 г. в Берлин на должности военного атташе в России и резидента был направлен бывший военный представитель в царской армии майор Обата Тосиро, приступивший к работе в ноябре. Одновременно с ним в Париж на смену резидента по России Такэда выехал бывший сотрудник омской миссии капитан Куваки Такаакира, командированный для «изучения и наблюдения за постановкой военного дела»699. Он, так же как и Обата, начал работу в ноябре 1920 г.

Между тем поражение белых войск в ходе контрнаступления Красной армии во второй половине 1919 г. заставило сотрудников европейского разведаппарата Генштаба Японии проанализировать причины такого исхода и сформулировать предложения о мерах империи по оказанию поддержки союзным правительствам. Однако резиденты явно недооценивали возможности советского руководства по восстановлению своей армии и экономики, видя источник бед белых режимов в недостаточной помощи им союзников или в стечении обстоятельств. Комацубара, например, в докладе от 15 ноября главной причиной разгрома Северо-Западной армии называл отсутствие реальной поддержки Эстонией наступавших на Петроград белых частей, поскольку из-за непризнания ее независимости Колчаком она переориентировалась на диалог о мире с советским правительством. Ему вторил и Такахаси, в беседе с которым 25 декабря Деникин выразил уверенность в радикальном изменении ситуации в пользу белых в случае появления на колчаковском фронте трех японских пехотных дивизий. Дополнял картину доклад Ямаваки от 18 ноября со ссылкой на побывавшего в Москве агента, который утверждал, что обмундирование войск столичного гарнизона чрезвычайно низкого качества, поэтому ставил под сомнение возможности Красной армии вести боевые действия в зимний период700.

В пику поступавшей в Токио по линии военной разведки информации Красная армия зимой 1920 г. освободила Царицын, Мариуполь, Новочеркасск, Ростов и Одессу. Северо-Западная армия отступила в Эстонию, 22 января Юденич объявил о ее роспуске и месяц спустя выехал в Лондон. 16 января 6-я советская армия перешла в наступление против войск генерала Е.К Миллера и к концу февраля очистила весь север России от белогвардейцев. На линии советско-польского фронта установилось затишье.

В этой связи резиденты Генштаба в Европе были вынуждены констатировать фактический провал Белого движения. В телеграмме от 20 января 1920 г. капитан Комацубара, докладывая о плановой реализации советским правительством концепции Троцкого «3-миллионная Красная армия», высказал убеждение, что «возрождение сегодня мощи не получающих от союзников полновесную помощь антиэкстремистов весьма затруднительно». Полторы недели спустя он же доложил о переходе Советской России от состояния войны к миру и формировании на базе ряда действующих армейских объединений так называемых «революционных трудовых армий»701. Эту информацию подтвердил военный атташе в Швеции, охарактеризовавший круг задач уже образованной 1-й революционной трудовой армии и сообщивший о возобновлении железнодорожного сообщения между Таллином, Нарвой и Петроградом. Кроме того, 27 февраля Умэдзаки проинформировал Генштаб со ссылкой на немецкую военную разведку о том, что численность Красной армии достигла 1 200 000 человек, из которых на линии фронта находилось 800 000702.

Более подробные отчеты по РСФСР пришли в Токио от резидента в Париже майора Такэда Гакудзо. 31 марта 1920 г. он направил в Генштаб доклад вернувшегося из Советской России агента о ситуации в нашей стране. Интересно отметить, что источник не имел доступа к документам советских органов власти, поэтому положил в основу отчета свои наблюдения, беседу с инженером Наркомата путей и сообщений и выдержки из опубликованного в газете «Известия» 9—12 декабря 1919 г. доклада Л.Д. Троцкого на 7-м Всероссийском съезде Советов «Наше военное строительство и наши фронты». Тем не менее отчет получился достаточно объективным.

Отмечая недовольство крестьян продразверсткой и налаженный ими тайный обмен продовольствия на промышленные товары, агент считал, что деревня все же не хочет восстановления царских порядков, поэтому не выступит с оружием в руках против большевиков. В докладе говорилось о развернутой в стране сети органов политпросвещения из 3850 школ грамоты, 1300 клубов и 3400 библиотек. Кроме того, после раскрытия в Петрограде в декабре 1919 г. заговора полковника В.А. Люндеквиста больше не было сообщений о каких-либо крупных антисоветских выступлениях, а социальная база Белого движения – офицерство – решила связать свое будущее с большевиками. Главной экономической проблемой Советской России агент считал плачевное состояние железнодорожного транспорта, являвшегося становым хребтом военных операций и внутренней торговли: подвижной состав был практически весь изношен, не хватало паровозов, деревянный каркас товарных вагонов разобран на дрова для обогрева пехоты. Источник сообщал, что в феврале под председательством Л.Д. Троцкого была образована специальная комиссия, наметившая комплекс мер по реанимации железной дороги, но подчеркивал, что без импорта подвижного состава осенью наступит транспортный коллапс.

Отдельным пунктом шло состояние армии. Агент в основном пересказал содержание речи Троцкого: страна разделена на 28 (на деле – на 8) военных округов, в ведении которых находятся 16 (46) губернских и 340 (344) уездных военкоматов, ответственных за призыв и мобилизацию; наряду с бывшими царскими офицерами командные должности в войсках занимают выходцы из рабочей среды, наиболее талантливые из них уже прошли обучение в Академии Генерального штаба и Артиллерийской академии; в армии культивируется дух самопожертвования, сходный с преданностью самурая своему сюзерену, и его носителями выступают в первую очередь коммунисты. Кроме того, в отчете говорилось о переформировании ряда действующих армий в трудовые и переходе к милиционной системе703.

Последней попыткой Белого движения опрокинуть большевиков и вернуться к существовавшему до ноября 1917 г. положению дел стала череда развернувшихся весной – летом 1920 г. наступательных операций Добровольческой и польской армий. На их освещение был нацелен весь зарубежный разведаппарат Генштаба в Европе, для чего в Белграде и Бухаресте были срочно образованы две новые легальные резидентуры.

Наиболее исчерпывающей информацией о ходе советско-польской войны и состоянии вооруженных сил обеих сторон располагал резидент в Варшаве капитан Ямаваки Масатака благодаря тесным контактам с ПГШ, причем изначально он оценивал боеспособность польской армии выше советской, считая, что при наличии 500 000 обученных солдат в 20 пехотных дивизиях и 8 кавалерийских бригадах ее основной проблемой будет нехватка обмундирования, вооружения и боеприпасов.

Предпринятое 25 апреля поляками наступление на Киев и его захват полторы недели спустя позволили Ямаваки побывать на передовой для наблюдения за ходом боев. По итогам успешного советского контрнаступления, приведшего к освобождению Киева, Ровно, Каменец-Подольского и Вильно (Вильнюса), 21 июля резидент доложил о двух главных причинах поражения поляков – значительной разнице в боеспособности родов войск Второй Республики, в особенности кавалерии, и недооценке противника, вызванной головокружением от серии прошлых непрерывных побед, хотя было известно, что Красная армия с весны методично готовится воевать с Польшей. Частными причинами Ямаваки считал нехватку офицеров и несвоевременную поставку закупленного в Италии и Франции вооружения704.

Развязка советско-польской войны наступила в августе, когда Красная армия подошла к предместьям Варшавы. Несмотря на эвакуацию иностранных дипломатов и части правительственных учреждений из польской столицы, в беседе с Ямаваки 2 августа начальник ПГШ выразил уверенность, что время наибольшей опасности для Польши прошло и в течение недели она сумеет перейти в наступление. Хотя с 14 по 20 августа Ямаваки был в эвакуации в Познани, он продолжал подробно освещать ход сражения за Варшаву, в то же время воздерживаясь от оценки причин поражения Красной армии705.

За него это сделал майор Такахаси. В направленной им 21 августа телеграмме со ссылкой на главное командование Вооруженных сил Юга России перечислялись основные причины успешного контрнаступления поляков: осязаемая помощь им Франции, в первую очередь штабными офицерами; поддержка Великобританией и США; враждебность немецкого населения в ответ на насилие «экстремистов»; поспешность в организации наступления Красной армии на Варшаву; несвоевременная переброска живой силы на запад и в Крым из-за плохого состояния железных дорог; угроза советскому армейскому тылу и рост выступлений крестьян против большевиков из-за наступления армии Врангеля; разоружение придерживавшейся нейтралитета Германией большого числа перешедших на ее территорию советских частей706.

Стоит отметить, что майор Такахаси фактически исполнял функции посла Японии при правительстве П.Н. Врангеля, поэтому прямо или косвенно был вовлечен в попытки барона воздействовать на союзников через Токио в вопросах оказания ему помощи оружием, топливом и продовольствием. В частности, именно к Такахаси Врангель обратился 17 апреля, после того как Великобритания поставила ему ультиматум о прекращении боевых действий против Советской России, с просьбой, чтобы Япония «заставила задуматься страны Антанты о том, насколько ошибочна их политика по отношению к экстремистам»707.

Благодаря особым отношениям с Врангелем Такахаси получал исчерпывающую информацию от командования Добровольческой армии о ходе боев на Западном, Юго-Западном, Кавказском фронтах, состоянии вооруженных сил обеих сторон, их оперативных планах и внешнеполитических акциях. Большая часть его телеграмм летом – осенью 1920 г. из Стамбула и Севастополя содержала радужную оценку перспектив наступления белой армии на юге и прогнозы о неизбежном ухудшении ситуации внутри Советской России708. Тем не менее после разгрома врангелевцев в Крыму Такахаси был вынужден направить 19 ноября детальный отчет о причинах поражения белых войск, из которого следовало, что у Добровольческой армии не было налаженного взаимодействия с поляками, Крым целиком зависел от снабжения Францией, не сумевшей организовать своевременную поставку оружия и амуниции, в пику чему советское командование смогло быстро перебросить войска из внутренних районов России, с Кавказа, а также, после подписания в октябре мирного соглашения с поляками, с запада, что в совокупности с просчетами Врангеля в организации обороны полуострова обеспечило победу большевиков709.

Таким образом, после поражения белых войск в Крыму осенью 1920 г. боевые действия на фронтах Гражданской войны в Советской России закончились и зарубежный разведаппарат японского Генерального штаба в Европе перешел к планомерному изучению военно-политической и социально-экономической обстановки в нашей стране с точки зрения ее влияния на ситуацию на Дальнем Востоке и возможной нормализации отношений с Москвой.

К началу 1921 г. организация сети японской военной разведки, нацеленной на сбор информации о РСФСР, выглядела следующим образом. Главный резидент и одновременно военный атташе в России майор Обата Тосиро находился в Берлине. Его помощник капитан Комацубара Мититаро постоянно пребывал в Таллине. В Париже находился майор Куваки Такаакира, который в августе 1921 г. сменил на посту резидента в Стамбуле майора Такахаси Сутэдзиро, после чего парижская резидентура закрылась. Аккредитованный в качестве наблюдателя в польской армии капитан Ямаваки Масатака в марте 1921 г. стал первым японским военным атташе во Второй Республике. Кроме того, с октября 1920 г. по март 1922 г. в Софии работал майор Фудзиэ Кэйсукэ, которого позднее сменил находившийся в Белграде с ноября 1919 г. майор Ясуи Тодзи. Деятельность этих резидентов дополняли военные атташе в Швеции и Швейцарии. В таком практически неизменном виде разведывательная организация 2-го управления Генштаба просуществовала до возобновления советско-японских дипотношений в 1925 г.

Слабой стороной ее деятельности на протяжении 1920 г. оставалось отсутствие надежных агентурных позиций в органах государственной власти и военного управления РСФСР, не позволявшее своевременно получать достоверные сведения о внутренней ситуации в Советской России, оперативных планах и состоянии Красной армии, внешнеполитических акциях Москвы. Чаще всего европейские резиденты выводили в нашу страну маршрутную агентуру, которая возвращалась после сбора в рамках поставленных задач информации. При этом если подполковник Умэдзаки в Стокгольме, майор Такэда в Париже, капитаны Комацубара в Таллине и Ямаваки в Варшаве еще имели на связи агентов, то майор Такахаси целиком зависел от сведений разведки армии Врангеля и союзных военных миссий, данных радиоперехвата, а также от возможности допрашивать пленных красноармейцев710.

В силу этих причин японский Генштаб при составлении докладов о Советской России использовал данные союзных разведок, которые, однако, нередко изобиловали ошибками. 4 августа 1920 г. им был подготовлен обзор «Обстановка в России» № 64 о Красной армии, составленный по материалам 2-го (разведывательного) бюро Генштаба Франции, главным образом почерпнутым из дешифрованной советской радиопереписки. На 15 мая французы насчитали 5 фронтов, 9 действующих и 9 трудовых армий. Хотя фронтов действительно было 5, неверно были показаны действующими фронты против Финляндии (никогда не существовал), Восточный (упразднен 15 января 1920 г., на его базе образован Штаб помощника Главнокомандующего всеми вооруженными силами по Сибири) и Южный (преобразован 10 января 1920 г. в Юго-Западный), но не упомянут Кавказский. Так же обстояло дело с армейскими объединениями: вместо 9 армий в действительности было И (французская разведка ошибочно посчитала доказанным существование расформированной 8-й армии на Кавказе, но не знала о 1-й армии в Туркестане, 5-й – в Сибири и 7-й – под Петроградом), и ни один из перечисленных командармов таковым не являлся. Вместо 9 трудовых армий имелось 8, ничего не было сказано и о 1-й Конной армии711.

При этом 2-е бюро оставалось одним из главных партнеров военной разведки Японии вплоть до 1923 г. Первые контакты с ним установил осенью 1919 г. майор Такахаси Сутэдзиро, когда с помощью начальника французской военной миссии при Добровольческой армии генерал-лейтенанта Жозефа Эмиля Манжена сумел добраться из Стамбула в Таганрог и наладить связь с майором Такэда. Французская миссия снабжала Такахаси разведывательной информацией, а их коллеги в Стамбуле в начале 1920 г. помогли прибывшему туда капитану Инда установить связь с севастопольским резидентом и Токио, а также передавали материалы о Красной армии в Закавказье712.

Еще одним каналом поступления информации из 2-го бюро была парижская резидентура. 3 декабря 1920 г. майор Куваки отправил в Токио полученное от французов полное боевое расписание Красной армии, а 9 декабря – отчет о работе советского железнодорожного транспорта. Полгода спустя – 20 июня 1921 г. – он телеграфировал данные 2-го бюро о дислокации в Приамурье и Забайкалье двух армий трехдивизионного состава и переброске туда военнослужащих из европейской части РСФСР. После переезда в Стамбул на замену Такахаси Куваки с его помощью установил контакт с сотрудниками французской военной миссии, снабжавшими резидента до января 1923 г. информацией по России, Турции, Греции и содействовавшими в налаживании отношений с местными властями713.

Кроме французов в 1919–1921 гг. стамбульская резидентура поддерживала тесную связь с сотрудниками военного атташата Италии в Турции во главе с полковником Умберто Вителли, от которых получала информацию о «позиции Азербайджана и Армении в отношении армии экстремистов на Кавказе, действиях находившихся там представителей стран Антанты», за что итальянцы были награждены японскими орденами. Также с февраля по октябрь 1920 г. распоряжением начальника Генерального штаба Румынии органы военной разведки этой страны передавали информацию о ходе боев на Украине и в Польше бухарестскому резиденту капитану Фудзиэ Кэйсукэ714.

Подобно сотрудникам японских военных миссий на Дальнем Востоке европейские резиденты с 1920 г. стали исполнять несвойственные им роли посредников в организации и ведении переговоров между Токио и советскими представителями по вопросам нормализации двусторонних контактов.

Застрельщиком в этом вопросе выступал аппарат военного атташе в России, сотрудник которого капитан Комацубара Мититаро имел на связи журналиста газет «Осака майнити» и «Токио нитинити» Фусэ Кацудзи, лично знакомого с В.И. Лениным. В начале февраля 1920 г., практически сразу после обнародования США декларации о выводе войск с Дальнего Востока, Фусэ по инициативе Комацубары встретился с главой советской делегации на мирных переговорах с Эстонией А.А. Иоффе и задал ему ряд вопросов касательно перспектив советско-американского сближения и возможности получения Японией прав на концессии в Сибири. Ответы Иоффе свидетельствовали об отсутствии тесных контактов Москвы с Вашингтоном и о возможности нормализации диалога с империей715.

Повышенный интерес военной разведки Японии к советской внешней политике зимой 1920 г. объяснялся полученной ей информацией о планах Москвы начать экспортировать революцию в соседние страны, в том числе в сферы традиционных интересов империи. 12 января Такахаси доложил начальнику Генштаба сведения надежного агента Деникина в правительстве РСФСР о том, что советское руководство планировало до марта разгромить белую армию и освободить Кавказ, до июня – захватить Иран, Афганистан и Индию, добить Колчака, спровоцировать беспорядки в Китае, провести широкую пропаганду в Румынии и Польше с последующим нападением на них, а в перспективе – выступить против Британии, Франции и Италии при негласной поддержке США. Хотя Такахаси считал, что советское руководство с большим опасением относилось к возможному противодействию Японии, тем не менее, как докладывал 18 января Комацубара со ссылкой на вернувшегося из Москвы агента, в восточном отделе НКИД был создан орган пропаганды для Дальнего Востока, который, используя проживавших в России корейцев и китайцев, планировал помочь прийти к власти в Корее правительству по типу советского716.

24 февраля 1920 г. Наркомат иностранных дел направил Японии ноту с предложением начать переговоры о заключении мира. Ее отправке предшествовал переход с 26 января по 16 февраля власти во Владивостоке, Никольск-Уссурийском, Хабаровске, Благовещенске, Петропавловске-Камчатском и Александровске в руки большевиков. Хотя формальное управление Дальним Востоком осуществляло Временное правительство Приморской областной земской управы во главе с эсером А.С. Медведевым, фактическое руководство находилось у коммунистов. Из-за неясности с развитием событий на Дальнем Востоке, особенно по «николаевскому инциденту», в конце марта 1920 г. агент Комацубара встретился с советским полпредом в Эстонии И.Э. Гуковским, который пояснил ему, что в руководстве РСФСР ориентируются на создание в Восточной Сибири автономного от Москвы правительства по типу Туркестанской республики с предоставлением ему «широкой самостоятельности действий»717.

Как бы подтверждая правоту этих слов, 12 апреля майор Такэда Гакудзо направил начальнику Генштаба доклад вернувшегося из Москвы агента о беседе по вопросам советской дальневосточной политики с наркомом иностранных дел Г.В. Чичериным, который заявил, что «сегодня на Дальнем Востоке существуют правительства в Забайкалье и Приморье, организованные из эсеров и представителей буржуазии, в рядах их армий служат колчаковцы, но Красная армия воевать с ними не будет. При этом советские представители находятся в постоянном контакте с обоими правительствами, и их будущее зависит в первую очередь от результатов мирных переговоров с Японией»718.

И все же, несмотря на заверения советского руководства о самостоятельности ДВР, резиденты в Стамбуле и Таллине летом – осенью 1920 г. периодически сообщали обратное, подчеркивая, что Москва всецело управляет Верхнеудинском, преследуя ближайшую цель удержать Японию от активных действий восточнее Байкала в ходе ожесточенных боев с Польшей и Врангелем, а в перспективе – вынудить Токио покинуть российский Дальний Восток и спровоцировать революционные волнения в Маньчжурии и Корее719. В подтверждение планов Москвы экспортировать революцию Комацубара 28 июня доложил о выступлении председателя Коминтерна Н.П. Бухарина на 3-м Всероссийском съезде китайских рабочих в Москве 6 июня с призывом сплотиться в борьбе с мировым империализмом и китайскими эксплуататорами, визите 12 июня во ВЦИК представителя Временного правительства Кореи Хан Хенгвона, а также о принятии прошедшим в июле – августе 2-м конгрессом Коминтерна курса на свержение капитализма и создание всемирной Советской республики720. Масло в огонь подливал Такахаси: 9 декабря он сообщил со ссылкой на агентуру французской разведки в Москве о том, что главной задачей руководства ДВР, согласно полученным из Москвы приказам, является формирование войск по образцу Красной армии и скорейшее образование военной коалиции с Китаем, чтобы в будущем развернуть боевые действия против Японии с одобрения Америки721. Кроме того, Токио не мог игнорировать факт постепенного сближения РСФСР и США в сфере внешней торговли.

Сочетание этих трех факторов, создававших угрозу интересам Японии на континенте, по-видимому, подталкивало империю к прямому диалогу с Москвой. Поэтому в декабре 1920 г. Комацубара обратился к советскому полпреду в Эстонии с предложением организовать встречу официальных представителей обеих стран на территории ДВР. Хотя советская сторона согласилась и предложила японцам отправить Кома-цубару в Москву, 26 февраля 1921 г. Токио аннулировал свое предложение722.

Тем не менее зерно упало в благодатную почву. В августе 1921 г. советский представитель в Варшаве Л.М. Карахан передал через японского посланника в Польше Каваками Тосицунэ предложение о прямых переговорах с Москвой. Хотя в декабре того же года, после серии неофициальных встреч двух дипломатов и обсуждения ключевых вопросов советско-японских отношений (вывод войск, предоставление рыболовной и лесной концессий, невмешательство во внутренние дела и т. д.), империя снова отказалась от прямого диалога, полтора года спустя она самостоятельно инициировала переговорный процесс723.

Сложившаяся в начале 1921 г. обстановка в Европе и Советской России способствовала тому, что в деятельности органов военной разведки Японии большое внимание стало уделяться работе с открытыми источниками информации. Помимо прослушивания радиотрансляций Москвы, резидентуры в Берлине, Таллине, Варшаве, Стамбуле и Париже обрабатывали «Правду», «Известия», «Экономическую жизнь», эмигрантскую и европейскую прессу, закладывая публикуемые там статистические данные о советской экономике в подавляющее большинство своих отчетов. Соответственно, эти цифры перекочевывали в аналитические документы Разведуправления: в 1922 г. целый ряд обзоров Генштаба о Советской России был подготовлен только по материалам советской печати, как, например, доклад от 30 марта о выступлении Л.Д. Троцкого по военным вопросам на 2-м Всероссийском съезде политпросветов, состоянии российской коммунистической партии (большевиков) (РКП(б)), повестке и решениях 9-го Всероссийского съезда Советов, экономической ситуации в регионах, объемах транспортных перевозок в Сибирь, советской внешней политике и закупках продовольствия за рубежом724.

Однако важнейшей частью докладов зарубежного разведаппарата в Европе оставались агентурные сведения и материалы разведок дружественных государств. Помимо 2-го бюро Генштаба Франции, продолжавшего через Такахаси и Куваки информировать Токио о советских мобилизационных планах, дислокации и перебросках Красной армии, в 1921–1922 гг. европейские резидентуры расширили и укрепили связи с эстонской и польской разведками. Поступавшие от них сведения были всеобъемлющими: так, эстонцы через Комацубара и его преемников делились с японцами данными не только о состоянии Балтийского флота, гарнизона Кронштадта или армий Латвии и Литвы, но и советских вооруженных сил в целом, что, например, позволило майору Обата 25 августа 1921 г. направить в Токио разведсводку Генштаба Эстонии о поэтапном сокращении численности Красной армии с 1 740 000 человек в августе до 1 600 000 в сентябре, наличии на центральных артиллерийских складах 31 159 винтовок, 1100 пулеметов и 45 000 000 патронов, обеспеченности войск обмундированием и стрелковым вооружением, переводе на новые штаты дислоцированных в Сибири 2-й и 26-й стрелковых дивизий. Аналогичные сведения поступали из Польши725.

Со своей стороны японский Генштаб старался снабжать европейских партнеров интересующей их информацией: военный атташе Ямаваки, в частности, регулярно передавал в ПГШ сводки об обстановке на советском Дальнем Востоке, где до 1920 г. находилась 5-я польская дивизия, а военный атташе Обата передавал резиденту ПГШ в Таллине капитану Виктору Дрыммеру сведения о дислокации и реорганизации советских войск на Украине и Красной армии в целом, который оценивал их как «наиценнейшие»726.

Пользуясь благосклонным отношением местных властей, европейские резиденты стремились расширить свои агентурные возможности. Тот же Ямаваки еще осенью 1919 г. начал выводить маршрутную агентуру в Москву и Харьков для получения информации о ситуации в РСФСР и планах Добровольческой армии727. После подписания советско-польского договора о перемирии он побывал в качестве наблюдателя от Японии в Белоруссии и Литве и в начале 1921 г. привлек для организации агентурной сети в Гданьске, Познани, Львове, Ровно, Барановичах и Вильно Влодзимежа Хоровиц-Самойлова, что позволило Ямаваки успешно вывести в том же году агентов на Украину и в Белоруссию. Хотя все это делалось без уведомления поляков, 2-й отдел не препятствовал Ямаваки, получая в обмен информацию о советских войсках: 18 августа 1921 г. японский разведчик передал в ПГШ большой доклад об организации и дислокации Красной армии, который был оценен там как достоверный728.

Капризная фортуна нередко была благосклонна к японским разведчикам, но случалось, показывала свой вздорный характер. Так получилось и с Ямаваки: сам того не желая, он зачислил в состав своего негласного аппарата одного из наиболее результативных разведчиков Иностранного отдела ВЧК— ОГПУ в 1920-х гг. Владимира Антоновича Горвиц-Самойлова (Иванова).

Горвиц-Самойлов родился в Варшаве в 1880 г. и к 1921 г. работал редактором газеты «Новое Варшавское слово». Как позднее установила польская контрразведка, в самом начале 1920-х гг. он завербовал некоего Цыбульского (Лукьянова), имевшего большие связи в МВД и 2-м отделе ПГШ, и через него получил в интересах советской разведки ряд важных документов, в том числе польско-румынскую и польско-французскую военные конвенции, что дало повод резиденту Иностранного отдела в Вене Е.С. Гольденштейну направить 18 апреля 1924 г. следующую характеристику Горвиц-Самойлова в Центр: «В период своей деятельности в Польше нашел источники информации в министерствах и польской дефензиве (контрразведке. – Авт.). Результаты его деятельности в тот период характеризуются как очень хорошие»729.

Осенью 1923 г. Иванов выехал из Варшавы в Прагу с рекомендательным письмом от японского военного атташе, который, так же как и советский резидент, аттестовал своего агента с самой лучшей стороны. В Чехословакии Горвиц-Самойлов продолжил контактировать с японской разведкой через секретаря посольства империи, параллельно создавая и руководя нелегальной резидентурой ОГПУ в Польше, Румынии, Югославии, Венгрии и в самой Чехословакии. Благодаря Иванову Москва получала сведения о состоянии вооруженных сил этих стран, внутреннем положении Чехословакии, документы, касающиеся мобилизационных планов, военного производства, авиации и других военно-технических вопросов. Однако весной 1924 г. в агентурной группе Горвиц-Самойлова в Чехословакии случился провал и, опасаясь ареста, разведчик покинул страну. Дальнейшая его судьба неизвестна, однако в итоге польской контрразведке и, вероятно, японскому военному атташе стало известно о связях предприимчивого журналиста с советской внешней разведкой730.

Помимо Ямаваки систематической отправкой агентов в Петроград и Москву занимался военный атташе в России майор Обата Тосиро, тем более что после отъезда Комацубара домой и до прибытия нового помощника капитана Андо Риндзо с августа 1921 г. по февраль 1922 г. он постоянно находился в Таллине. Зимой – летом 1921 г. Обата получил от своей агентуры ряд сообщений о тяжелом положении в снабжении продовольствием красноармейцев и жителей Петрограда, перебросках советских войск в Сибирь, хищениях продуктов и топлива на железных дорогах и промышленных предприятиях, кронштадтстком восстании и движении А.С. Антонова на Тамбовщине, мерах советского правительства по подавлению мятежей и обеспечению населения едой, состоянии войск столичного гарнизона, однако к концу года 90 процентов телеграмм резидента уже опиралось на публикации советской и европейской печати731.

Анализ сообщений зарубежного разведаппарата Генштаба в Европе показывает, что в 1921–1922 гг. ему удалось собрать исчерпывающую информацию о военно-политической и социально-экономической обстановке в Советской России. Наряду с чисто военными вопросами большое внимание в докладах европейских резидентур уделялось мерам советского правительства по восстановлению народного хозяйства в рамках принятой на X съезде РКП(б) новой экономической политики, первое сообщение о чем поступило в Токио из Берлина уже 22 марта. Доклады майора Обата красной нитью пронизывала мысль о том, что наряду с мерами экономического характера – заменой продразверстки продналогом, переводом предприятий на сдельную форму оплаты труда, уменьшением числа получающих государственную дотацию служащих и рабочих – правительство В.И. Ленина в условиях тотальной разрухи и неурожая отказалось от немедленной реализации идеи мировой революции и взяло курс на установление широких торговых контактов с ведущими странами для получения оттуда материальной помощи: в направленной 17 февраля 1922 г. телеграмме о реорганизации ВЧК в ГПУ, денационализации части промышленности и разрешении свободной торговли Обата, в частности, акцентировал внимание Токио на том, что все это делается в преддверии мирной конференции в Генуе «в расчете на получение иностранной материальной помощи для выхода из финансово-экономического кризиса»732.

Вытекавшая из материалов военной разведки и МИД нацеленность Москвы на восстановление отношений с великими державами ради скорейшего возрождения экономики подталкивала Токио к нормализации двусторонних контактов, тем более что провал меркуловского наступления весной 1922 г. и уход в середине июня в отставку правительства Такахаси Корэкие, стоявшего на позициях интервенции, сделали бессмысленным дальнейшее пребывание Владивостокской армии на Дальнем Востоке. 23 июня новый кабинет принял решение о выводе войск и 4 сентября начал переговоры в Чанчуне с делегациями ДВР и РСФСР. Хотя через три недели они были прерваны из-за отсутствия прогресса по вопросам компенсации убытков за «николаевский инцидент» и вывода японских войск с Северного Сахалина, в феврале следующего года начались негласные переговоры между бывшим министром иностранных дел Японии Гото Симпэй и советским полпредом в Китае А.А. Иоффе, приведшие к восстановлению в мае 1925 г. советско-японских дипломатических отношений.

Таким образом, аппарат военного атташе при японском посольстве в России являлся в октябре 1917 – августе 1918 г. основным для Генштаба источником информации о РСФСР. Если до мая 1918 г. военный атташе и его помощник выступали противниками отправки войск на советский Дальний Восток, опасаясь создания военного блока Москвы и Берлина, то после начала белочешского мятежа стали активно отстаивать этот проект. При общей слабости работы советской контрразведки сотрудникам ВАТ удалось создать агентурный аппарат в Советской России, который, однако, не имел доступа к документальным данным и не мог адекватно осветить состояние Красной армии, что негативно сказалось на оценках военной разведкой Японии перспектив Белого движения в 1919 г.

После разрыва дипломатических отношений с Москвой японский Генштаб образовал ряд новых резидентур по Советской России в Архангельске, Стокгольме, Париже, Стамбуле, Варшаве, Таллине и Берлине. Основными для них методами сбора данных были получение информации от разведорганов союзных держав (Великобритании, Франции, Польши, Румынии, Эстонии, Финляндии, Италии), командований белых армий (Е.К Миллера, Н.Н. Юденича, П.Н. Врангеля), анализ советской и эмигрантской печати, а также вывод маршрутной агентуры в РСФСР. При этом до 1921 г. разведаппараты Генштаба в Европе практически не испытывали на себе давления отвлеченной на борьбу с белыми спецслужбами и разведорганами их континентальных союзников советской контрразведки.

Несмотря на отсутствие агентурных позиций в органах военного и государственного управления Советской России, с 1920 г. европейские резидентуры стали более реалистично оценивать положение дел в РСФСР, а поражение Белого движения, нормализация советско-польских отношений в 1920 г., переход к новой экономической политике, демобилизация вооруженных сил и готовность Москвы к рациональному диалогу с империей на приемлемых условиях, нашедшие отражение в докладах военной разведки кабинету министров Японии, стали одним из факторов принятия Токио 23 июня 1922 г. решения о выводе Владивостокской экспедиционной армии и начала зондажных переговоров о восстановлении дипломатических отношений.

В целом органы военной разведки Японии в Европе, Корее и на Сахалине не только решали задачи по информационному обеспечению имперской политики создания буферного государства на советском Дальнем Востоке и безопасного пребывания там японских колонистов и экспедиционных войск, но в ряде случаев выступали посредниками в негласных контактах Токио с центральными и региональными властями РСФСР (ДВР) по вопросам нормализации двусторонних контактов и урегулирования споров (деятельность Комацубара Мититаро в 1920 г. и Мацуи Такуро в 1922 г.).

Заключение

Формирование органов военной разведки Японии происходило на фоне революционных изменений японского общества в конце XIX в. В результате незавершенной реставрации Мэйдзи и войны с Цинской империей Япония превратилась в крупнейшую региональную державу, которая в условиях дефицита ресурсов и узости внутреннего рынка сбыта взяла курс на аннексию Кореи и северо-востока Китая. Являясь частью государственного аппарата, японская военная разведка действовала в строгом соответствии с внешнеполитической доктриной империи, поэтому в 1871–1922 гг. не только занималась сбором и анализом информации, но также активно участвовала в дестабилизации обстановки в соседних странах.

В основу строительства японской армии и ее разведывательных органов лег прусский военный опыт. В соответствии с рекомендациями немецких специалистов с 1885 по 1899 г. правительство Японии провело коренную реорганизацию центральных органов военного управления. К началу XX в. в составе Генерального штаба японской армии были развернуты два управления, наделенные функциями оперативного планирования и сбора разведывательной информации на основных театрах военных действий. Совместными усилиями обоих ведомств к началу 1904 г. японское правительство располагало исчерпывающей информацией о численности, вооружении, дислокации и мобилизационных возможностях русской армии на Дальнем Востоке и в Южной Маньчжурии, состоянии транспортной сети и военной топографии региона.

Вопреки утвердившемуся в отечественной и зарубежной историографии мнению, японская военная разведка действовала против России ограниченным арсеналом средств и методов с позиций легальных резидентур под прикрытием дипломатических и торговых представительств. К началу Русско-японской войны общее количество офицеров разведки Генштаба на главных операционных направлениях не превышало 15–20 человек, а основными источниками информации для них выступали агенты из числа компактно проживавших вокруг российских военных объектов в Маньчжурии, Корее и Приамурье японских граждан. Российские специальные органы не могли эффективно противодействовать японской военной разведке в силу своей разобщенности, недостатка квалифицированных сотрудников, серьезных финансовых затруднений и несовершенства методов оперативной деятельности.

Русско-японская война подвела своеобразную черту в экспериментах высшего руководства Японии по поиску оптимальной структуры вооруженных сил и органов управления армией и флотом. Кампания 1904–1905 гг. выявила очевидные недостатки в работе японской военной разведки. Во-первых, отрицательное влияние на деятельность всех видов разведки оказывало наличие в аппарате Генерального штаба двух дублирующих оперативно-разведывательных управлений, которые зачастую конкурировали друг с другом за обладание тем или иным ценным сотрудником или агентом. Во-вторых, не оправдалась ставка на вербовку агентов из числа японских мигрантов, поскольку в феврале – марте 1904 г. русские власти депортировали все японское население из зоны боевых действий и тем самым лишили японскую военную разведку проверенных источников информации. Отсутствие накануне войны регионального разведывательного центра в Маньчжурии, свертывание деятельности легальных резидентур Генштаба во Владивостоке, Петербурге и Одессе нарушили поступление в Ставку оперативной информации о противнике, а массовая заброска в русский тыл малообученных китайских агентов и отрядов хунхузов не смогла в полной мере компенсировать дефицит достоверных разведывательных сведений. Кроме того, на работе разведывательных органов Генштаба в годы Русско-японской войны отрицательно сказывалось отсутствие специализированного учебного заведения по подготовке кадров разведчиков.

Тем не менее в самом начале войны Генштаб образовал в Южной Маньчжурии два региональных разведывательных центра, которые, комбинируя методы агентурной работы и взаимодействуя с разведкой Юань Шикая, параллельно с военными атташе в Европе с лета 1904 г. начали обеспечивать Ставку достоверными сведениями о противнике. Их информация о непрерывном наращивании русских резервов в Маньчжурии стала одной из причин принятия кабинетом министров Японии решения о прекращении боевых действий.

В определенной степени выявленные в деятельности военной разведки недостатки были устранены в ходе реформы Генерального штаба в 1908 г. Создание единого органа военной разведки позволило японскому командованию сконцентрировать оперативные ресурсы на ключевых направлениях реализации внешней политики Японии. Развертывание в 1905–1906 гг. на материке двух армейских группировок заложило фундамент в организацию постоянно действующего разведывательного аппарата в Маньчжурии, Забайкалье и на Дальнем Востоке, который оперативно подчинялся ГШ через генерал-губернаторство Квантунской области и командование Корейской армии.

Несмотря на принятие в 1907 г. «Курса национальной обороны империи», закрепившего за Россией статус главного противника на суше, в межвоенный период Токио постепенно нормализовал отношения с Петербургом, закрепив в 1907, 1910 и 1912 гг. выбранное направление рядом секретных соглашений о разделении сфер влияния в Маньчжурии, Монголии и Корее.

В связи с этим в 1906–1916 гг. японские разведорганы действовали против России в основном с легальных позиций, используя для прикрытия дипмиссии или официальные должности офицеров-стажеров. На Дальнем Востоке и в Забайкалье японская военная разведка располагала небольшим, но квалифицированным агентурным аппаратом из числа вернувшихся после войны японских мигрантов и осевших в Северной Маньчжурии агентов китайцев и корейцев. Последнюю категорию разведцентр в Чаньчуне и Корейская гарнизонная армия использовали в составе разведгрупп и в качестве агентов-одиночек для вывода через российско-китайскую границу к Транссибу. И все же ключевую роль в агентурно-разведывательной сети ГШ играли главы японских колоний в Хабаровске, Николаевске-на-Амуре, Никольск-Уссурийском, Имане, Иркутске, Маньчжоули и Хайларе, в руках которых концентрировались сообщения от всех проживавших на данной территории японцев, не подозревавших об истинном получателе информации, а также резиденты во Владивостоке и Чите. В европейской части России действовали разведаппараты под прикрытием военного атташата при посольстве в Санкт-Петербурге и вицеконсульства в Одессе, которые опирались главным образом на легальные источники информации. Анализ разведывательных сводок Генштаба и армейских объединений свидетельствует, что, несмотря на активное противодействие русской и китайской контрразведок, японским спецорганам удалось в 1906–1916 гг. наладить получение достоверных сведений о военном и экономическом потенциале России, ее внутренней и внешней политике.

Свержение царского правительства и приход к власти большевиков потребовали от японской военной разведки мобилизации всех ресурсов на получение информации о тенденциях развития обстановки в России: Японию интересовали позиция новых властей относительно возврата царских долгов за приобретенное в годы Первой мировой войны оружие и перспективы сепаратного мира с Германией. Поэтому зимой 1917/18 г. военное министерство командировало на Дальний Восток, в Забайкалье, Сибирь, Внешнюю Монголию, Северную Маньчжурию и Синьцзян 20 офицеров Генерального штаба, поставив перед ними задачи по ведению агентурной разведки и сближению с антисоветскими группировками для их последующего использования в реализации плана создания так называемой «автономной Сибири». Общее руководство их деятельностью осуществлял находившийся во Владивостоке глава Разведывательного управления Генерального штаба, что свидетельствовало об исключительной важности русского направления во внешней политике Японии в 1917–1918 гг.

Кроме того, деятельное участие в сборе сведений о военно-политической обстановке в РСФСР приняли сотрудники военного атташата в Москве и Вологде, которые сумели в условиях развала царской контрразведки и становления советских спецорганов организовать агентурный аппарат и отслеживать основные тенденции внутренней жизни и внешней политики нового государства.

Благодаря активной деятельности харбинского и владивостокского разведцентров к весне 1918 г. японское правительство установило контакты с лидерами крупнейших антисоветских организаций на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Северной Маньчжурии. С каждым из них индивидуально работал офицер Генштаба Японии, выполнявший функции советника, куратора и финансиста. Несмотря на значительную материальную и военную помощь отрядам Г.М. Семенова, И.П. Калмыкова, И.М. Гамова, разведорганам армии не удалось объединить контрреволюционные силы под началом Д.Л. Хорвата или А.В. Колчака, что впоследствии стало одной из причин поражения Белого движения на Дальнем Востоке и в Забайкалье. Определенную лепту в это внесли органы контрразведки Сибвоенкомата, ликвидировавшие в апреле 1918 г. иркутскую резидентуру связи японцев.

После высадки экспедиционных войск во Владивостоке в августе 1918 г. 2-е управление Генштаба незамедлительно развернуло на материке сеть разведорганов для сбора сведений о военно-политической обстановке, топографии, природных ресурсах Приморья и Приамурья, деятельности иностранных представителей, а также для контроля над региональными белыми правительствами и взаимодействия с командованием союзных армий. В декабре 1918 г. сеть перешла в подчинение Владивостокской экспедиционной армии, а в феврале 1919 г. трансформировалась в легальные военно-дипломатические миссии, которые вплоть до конца Второй мировой войны оставались ключевым элементом японской разведывательной организации на советском направлении.

Деятельность миссий строилась в строгом соответствии с директивными установками кабинета министров и не предусматривала отклонений от внешнеполитического курса империи. В 1918–1919 гг. они занимались консолидацией белых правительств под властью сначала Д.Л. Хорвата, а затем А.В. Колчака, контролируя обстановку через разветвленный агентурный аппарат из числа привлеченных к сотрудничеству с японской разведкой 30 старших офицеров, генералов и чиновников Омского правительства. При посредничестве офицеров разведки Генерального штаба и Владивостокской экспедиционной армии Японии удалось разрешить конфликт между Семеновым и Колчаком, однако непопулярность Омского правительства у населения, его финансовые затруднения и качественное превосходство Красной армии, нашедшие объективное отражение в докладах омской военной миссии, заставили Токио отказаться от планов создания «сибирской автономии».

Параллельная сеть разведорганов Генерального штаба в Стокгольме, Варшаве, Таллине, Париже, Архангельске, Стамбуле под прикрытием военных атташатов посольств и военных миссий при союзных и белых армиях в 1918–1919 гг. вела целенаправленный сбор информации о положении дел в Советской России, состоянии вооруженных сил противоборствующих сторон, воздерживаясь от проведения подрывных акций непосредственно в РСФСР. По причине отсутствия надежных агентурных позиций в советских органах государственного и военного управления европейские разведаппараты в своих оценках хода Гражданской войны опирались на нередко тенденциозные материалы белогвардейских и союзных спецслужб.

В результате свержения Колчака главными задачами разведывательных органов японской армии на Дальнем Востоке и в Забайкалье в 1920–1921 гг. стали всесторонний анализ военно-политического и экономического потенциалов ДВР и белых режимов, оценка угроз сферам японского влияния в Корее и Северной Маньчжурии, а также ведение переговоров с читинским и владивостокским правительствами о легитимности пребывания экспедиционных войск в России. Если на занятой территории 2-е управление Генштаба располагало достаточно мощным агентурным аппаратом, на 75 процентов состоявшим из русских и на 25 процентов – из японцев и корейцев, то после разгрома колчаковских войск разведывательные органы японской армии практически лишились агентурных позиций в Сибири и Забайкалье, прежде всего из-за массового оттока японского населения из освобожденных советских районов.

Благодаря подписанию гонконгского и хабаровского соглашений в 1920 г. Генштаб Японии восстановил утраченную после вывода войск агентурную сеть в Забайкалье и Приамурье за счет размещения в Хабаровске, Благовещенске и Чите официальных военно-дипломатических миссий, наблюдавших за реализацией этих договоренностей. Большую часть их агентуры составляли корейцы, а Сахалинская экспедиционная армия, оккупировавшая север острова и Нижнее Приамурье после «николаевского инцидента», активно использовала в разведывательных целях представителей коренных народностей. В то же время легальные резидентуры в странах Европы располагали ограниченными агентурными возможностями и продолжали в сборе информации о Советской России опираться на помощь союзников по Антанте и белых спецслужб.

Деятельность разведывательных органов японской армии на Дальнем Востоке в значительной степени осложнилась после меркуловского переворота в Приморье в мае 1921 г., так как правительство ДВР лишило военные миссии в Чите, Благовещенске и Хабаровске доступа к линиям телеграфной связи с Владивостоком и Токио и усилило контрразведывательное давление на них со стороны Госполитохраны. Частичным решением проблемы получения достоверных данных о ДВР стала организация японским Генштабом разведки на приамурском и забайкальском направлениях с позиций Сахалинской экспедиционной армии и военной миссии в Маньчжоули путем заброски маршрутной агентуры, анализа прессы и опроса беженцев.

Провал попыток образовать на Дальнем Востоке в 1918–1920 гг. марионеточное некоммунистическое государство, поступление на рубеже 1920–1921 гг. от разведорганов из Европы информации о намерениях советского руководства экспортировать революцию на Дальний Восток, в Китай и Корею, выявленная весной 1921 г. читинской резидентурой готовность правительства ДВР к диалогу с Японией и озвученный в 1922 г. в докладах военного атташе из Берлина отказ РСФСР от политики обольшевичивания сфер традиционных интересов империи в обмен на нормализацию с ней отношений способствовали свертыванию «сибирской экспедиции». 12 июля 1921 г. японское правительство приняло предварительное, а 23 июня 1922 г. окончательное решение о выводе войск из Приморья и Северной Маньчжурии, в связи с чем накануне эвакуации экспедиционного контингента во Владивостоке была образована региональная резидентура с

оперативным подчинением командованию Корейской армии. Еще три разведоргана – военные миссии в Харбине, Маньчжоули и Хэйхэ в Северной Маньчжурии – продолжили свою деятельность под контролем Квантунской армии с согласия лидера фэнтяньской милитаристской клики Чжан Пдолиня. Определенная информация о положении дел на Дальнем Востоке поступала в Токио до 1925 г. от разведорганов Сахалинской экспедиционной армии.

Участие японской военной разведки в интервенции на советском Дальнем Востоке и в Забайкалье оказало существенное влияние на ее оперативную деятельность. Во-первых, была создана не имевшая аналогов в мире система военных миссий, которые наряду с разведывательной, пропагандистской и подрывной деятельностью выполняли функции официальных дипломатических представительств и при необходимости заменяли японские посольства в стране пребывания. Во-вторых, практический опыт агентурной работы получила большая группа офицеров военной разведки, которая впоследствии влилась в состав легальных резидентур в СССР, Польше, Латвии, Финляндии, Турции и Иране. И в-третьих, на приграничных советской и маньчжурской территориях была создана компактная агентурная сеть, до 1931 г. снабжавшая командование Квантунской и Корейской армий в целом достаточно достоверной информацией об обстановке в восточной части СССР до Сибири включительно.

Кроме того, военная разведка Японии заложила в период Гражданской войны основу для долгосрочного партнерства с разведывательными органами армий Польши, Эстонии и Финляндии, превратившихся к концу Второй мировой войны в основной для нее источник информации о нашей стране.

Примечания

1 Апушкин В.А. Русско-японская война 1904–1905 гг. 2-е изд. М.: Образование, 1911. 208 с.; Клембовский В.Н. Тайные разведки: Военное шпионство. СПб.: Издательство Березовский, 1911. 184 с.; Мартынов Е.И. Из печального опыта русско-японской войны. СПб.: Военная типография, 1906. 176 с.; Русско-японская война в сообщениях Николаевской академии Генерального штаба. Ч. 2. СПб.: Типография С.Г. Кнорус, 1907. 326 с.

2 Иностранные дипломаты о революции 1917 г. // Красный архив. 1927. № 5 (24). С. 108–163; Переписка Милюкова и Терещенко с послами Временного правительства // Борьба классов. 1931. № 5 (сентябрь). С. 84–88.

3 Володин И. Иностранный шпионаж на Советском Дальнем Востоке // Правда. 1937. 23 апреля; Гиринский 3. Агенты капитана Обара // Комсомольская правда. 1937. 26 апреля; Кириллович К Шпионы за работой // Известия. 1937. 26 апреля; Кириллович К Шпионы некоей державы // Известия. 1937. 24 июля; Подрывная работа японской разведки // Правда. 1937. 9, 10 июля.

4 Звонарев К.К Японская разведывательная служба. М.: Военная академия РККА имени М.В. Фрунзе, 1934. 475 с.

5 Вотинов А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904–1905 гг. М.: Воениздат, 1939. 72 с.

6 Формы и методы подрывной работы японской разведки (сборник газетных и журнальных статей). М.: Высшая школа МГБ СССР, 1946. 216 с.; Японский шпионаж в царской России: Сб. док-тов ⁄ Под ред. П. Софинова. М.: ГАУ НКВД СССР, 1944. 219 с.; Справка о деятельности японской военной миссии в Маньчжурии 1945–1946 гг. Ворошилов-Уссурийский: б/и, 1947. 10 с.

7 Левицкий Н.А. Русско-японская война 1904–1905 гг. Сокр. изд. М.: Государственное военное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1938. 88 с.; Сорокин А.И. Русско-японская война 1904–1905 гг.:

Военно-историч. очерк. М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1956. 372 с.; Романов Б.А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны (1895–1907). М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1947. 493 с.; История русско-японской войны 1904–1905 гг. ⁄ Под ред. И.И. Ростунова. М.: Наука, 1977. 381 с.

8 Ласков С.С. Сибирские планы экспансионистов (из истории возникновения японской интервенции на советском Дальнем Востоке) // Дальний Восток. 1972. № 9. С. 96—102.

9 Ямпольский В.П. Роль специальных служб в захватнических планах японских милитаристов, направленных против СССР // Труды Высшей Краснознаменной школы КГБ. 1981. № 23. С. 297.

10 Белоглазов И.И. Из истории чрезвычайных комиссий Сибири (февраль 1918 – февраль 1922 г.). М.: Наука, 1986. 223 с.

11 Григорцевич С.С. Американская и японская интервенция на советском Дальнем Востоке и ее разгром (1918–1922 гг.). М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. 199 с.; Лившиц С.Г. «Верховный правитель» Колчак и атаман Семенов // Из истории интервенции и Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, 1917–1922 гг. Новосибирск: Наука. Сибирское отделение, 1985. С. 176–184; Парфенов П.С. Гражданская война в Сибири, 1918–1920. М.: Государственное издательство, 1924. 168 с.; Светачев М.И. Империалистическая интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Новосибирск: Наука, 1983. 331 с.; Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины. Новосибирск: Наука. Сибирское отделение, 1966. 238 с.; Якимов А.Т. Дальний Восток в огне борьбы с интервентами и белогвардейцами (1920–1922). М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1979. 118 с.

12 Алепко А.В. Японская разведка на Дальнем Востоке России в конце XIX – начале XX вв.// Взаимоотношения народов России, Сибири и стран Востока: История и современность. Кн. 2. Иркутск, 1997. С. 85–91; Алепко А.В., Жабицкий АЖ. Деятельность японской разведки в Северо-Восточном Китае накануне русско-японской войны 1904–1905 гг. // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук: Научный журнал. 2012. № 2 (6). С. 101–108; Буяков А.М. Становление и развитие русской контрразведки на Дальнем Востоке в начале XX в. // Известия РГИА ДВ. Т. 3. Владивосток, 1998. С. 108–127; Зайцев Д.М. Японская диаспора во Владивостоке и русско-японская война 1904–1905 гг. Владивосток: Приморская краевая организация общества «Знание» России, 2006. 35 с.; Жабицкий АЖ. Разведка Японии в Северо-Восточном Китае и Монголии в 1905–1914 гг. // Власть и управление на Востоке России. 2010. № 4 (53). С. 197–202; Павлов Д.Б. Японские деньги и первая русская революция. М.: Вече, 2011.288 с.; Он же. Русско-японские отношения в годы Первой мировой войны. М.: Политическая энциклопедия, 2014. 261 с.; Сергеев Е.Ю. Военная разведка России в борьбе с Японией (1904–1905 гг.). М.: Товарищество научного издательства КМК, 2010. 219 с.

13 Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. 355 с.; Кармель Н.С. Деятельность контрразведывательных органов белогвардейских правительств и армий в годы Гражданской войны в России (1918–1922 гг.). М.: Военный университет, 2007. 136 с.; Зверев В.О. Иностранный шпионаж и организация борьбы с ним в Российской империи (1906–1914 гг.). М.: Русский фонд содействия образованию и науке (Университет Дмитрия Пожарского), 2016. 360 с.; Синиченко В.В. Противодействие российских имперских властей японской разведке на дальневосточных рубежах в начале XX в. // Вестник Восточно-Сибирского института МВД РФ. 2013. № 4 (67). С. 101–109; Пестушко Ю.С. Дальневосточные корейцы и японские спецслужбы (1910–1917) // История и положение корейцев в России: Материалы научно-практической конференции, посвященной 140-летию добровольного переселения корейцев в Россию. Хабаровск: ХГПУ, 2004. С. 149–156; Он же. Неизвестные страницы японского шпионажа (1906–1908) // Япония: ежегодник. М.: АИРО-XXI, 2006. С. 230–242; Он же. Японский шпионаж на русском Дальнем Востоке (1905–1914 гг.): Сб. науч. ст. Хабаровск: ДВГГУ, 2006. С. 176–187.

14 Зданович А.А. Военная контрразведка в Народно-революционной армии Дальневосточной республики. 1920–1922 гг. // Военно-исторический журнал. 2005. № 7. С. 54–58; Ку рас Л.В. Панмонголизм в воззрениях атамана Семенова // Власть. 2010. № 8. С. 31–34; Куртинец С.А. Деятельность японской разведки на Дальнем Востоке России и в Северной Маньчжурии в 20-е годы XX века // Власть и управление на Востоке России. 2009. № 1. С. 95—102; Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период гражданской войны (1917–1922 гг.). Хабаровск: Изд-во Хабаровского гос. пед. ун-та и отдел научных изданий ХККМ им. Н.П. Гродекова, 2003. 344 с.; Чепик М.В. Деятельность дальневосточных чекистов по пресечению подрывной работы иностранных спецслужб в 1920–1922 гг. // Genesis: исторические исследования. 2013. № 3. С. 126–148.

15 Деревянко И.В. «Белые пятна» русско-японской войны. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 416 с.; Кравцев И.Н. Японская разведка на рубеже веков (Документальное исследование о деятельности японской разведки в указанный период). М.: Карпов, 2004. 260 с.; Кондратов Е.Б. Российское противодействие японской разведке на Дальнем Востоке (1906–1917 гг.) // Теория и практика общественного развития. 2015. № 5. С. 71–74; Соколенко А.В. Взаимодействие органов и ведомств по обеспечению государственной безопасности России на Дальнем Востоке в конце XIX – начале XX вв.: борьба с иностранной разведкой. Дис… канд. ист. наук. Хабаровск: Хабаровский пограничный институт Федеральной службы безопасности Российской Федерации, 2016. 514 с.; Старков Б.А. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи 1903–1914. СПб.: СиДиКом, 2006. 304 с.

16 Полутов А.В. Японская военно-морская разведка и ее деятельность против России накануне русско-японской войны 1904–1905 гг.: Дис… канд. ист. наук. Владивосток: Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока Дальневосточного отделения РАН, 2011. 272 с.; Вялков Л.И., Полутов А.В. Маньчжурский плацдарм. Деятельность японской разведки против СССР на Дальнем Востоке в

1917–1945 гг. // Честь и верность. 70 лет военной контрразведке Тихоокеанского флота. Владивосток: Русский остров, 2002. С. 112–145; Полутов А.В. Деятельность японской разведки во Владивостоке (1875–1902 гг.) // Россия и АТР. 2011. № 2. С. 215–228; Он же. Десантная операция японской армии и флота в феврале 1904 г. в Инчхоне. Владивосток: Русский остров, 2009. 472 с.; Он же. По обе стороны границы: контрразведка флота против японской разведки // Честь и верность. 70 лет военной контрразведке Тихоокеанского флота. Владивосток: Русский остров, 2002. С. 145–190; Он же. Работа 2-го (разведывательного) отдела штаба Корейской армии против Дальнего Востока СССР в

1918–1941 гг. // Мат-лы Междунар. науч, конф., поев. 50-летию восстановления российско-японских отношений и 270-летию учреждения Школы японского языка при Российской Академии Наук. Санкт-Петербург, 21–22 октября 2006 г. СПб.: Санкт-Петербургский университет, 2006. С. 132–141; Он же. Работа японских военных миссий против России и СССР на Дальнем Востоке в 1916–1945 гг. (по материалам японских источников) // Органы государственной безопасности Приморья: взгляд в прошлое во имя будущего. Мат-лы науч. – теорет. конф. 3–4 февраля 2003 г. Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2003. С. 54–64; Он же. Японские военные миссии в Маньчжурии, Сибири и на Дальнем Востоке России (1918–1922 гг.) // Вестник ДВО РАН. 2012. № 4. С. 71–84.

17 Akashi, Motojiro. Rakka ryusui. Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O. Fait and A. Kujala. Helsinki: Finnish Historical Society, Studia His-torica 31, 1988. 202 p.; Deacon, Richard. A History of the Japanese Secret Service. London: Frederick Muller, 1982. 306 p.; Dickinson, R. Frederick. War and National Reinvention: Japan in the Great War, 1914–1919. Harvard East Asian Monographs. Cambridge: Harvard University Asia Center, 1999. 363 p.; Han, Sang II. Uchida Ryohei and Japanese continental expansionism, 1874–1916. Ph.D. Claremont Graduate School, 1974. 686 p.; Kujala, Antti. Attempts at Fostering Collaboration among the Russian Revolutionary Parties during the Russo – Japanese War // Sapporo, Acta Slavica laponica. Tomus IX. 1991. P. 134–145; McCormack, Gavan. Chang Tso-Lin in Northeast China, 1911–1928: China, Japan and the Manchurian Idea. Stanford: Stanford University Press, 1977. 334 p.; Mercado, Stephen C. The Shadow Warriors Of Nakano: A History of the Imperial Japanese Army’s Elite Intelligence School. Washington, DC: Brassey’s, 2002. 331 p.; Weland, James. The Japanese army in Manchuria: covert operations and the roots of Kwantung army insubordination. Michigan: University Microfilms, 1977. 292 p.

18 Warner, Denis Ashton, Warner, Peggy. The Tide at Sunrise: A History of the Russo-Japanese War, 1904–1905. London: Frank Cass, 2002. 628 p.; Valliant, Robert B. Japan and the Trans-Siberian Railroad, 1885–1905. A Dissertation Submitted to the Graduate Division of the University of Hawaii in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy in History. Honolulu: The University of Hawaii, 1974. 336 p.; Nish, Ian H. Japanese intelligence and the approach of the Russo-Japanese war // The Missing Dimension: Goverments and Intelligence Communities in the Twentieth Century. London: Macmillian, 1984. P. 127–144.

19 Morley, James. The Japanese Thrust into Siberia, 1918. New York: Columbia University Press; London: Oxford University Press, 1957. 395 p.

20 Bisher, Jamie. White terror: Cossack Warlords of the Trans-Siberian. London: Routledge, 2005. 452 p.

21 Saaler, Sven. Zwischen Demokratie und Militarismus: Die kaiser-lich-japanische Armee in der Politik der Taisho-zeit (1912–1926). Bi-er’sche Verlagsanstalt, 2000. 587 s.

22 Комори, Такудзи. Акаси Мотодзиро: В 2 т. Токио: Хара Сёбо, 1968; Сато, Морио. Дзёхо сэнсо то ситэ-но нитиро сэнсо = Русско-японская война как разведывательная война // Хокудай хогаку ронсю. 2000. № 50 (6). С. 75—127; № 51 (1). С. 149–191; № 51 (2). С. 175–242; № 51 (3). С. 159–222; № 51 (4). С. 53—122; Хори, Эйдзо. Дгм-хонъэй самбо-но дзёхо сэнки: дзёхонаки кокка-но хигэки = Записи о войне разведок офицера Императорской верховной ставки. Токио: Бунгэй Сюндзю, 1989. 285 с.; Kotani, Ken. Japanese intelligence in World War II. Oxford: Osprey Publishing Ltd, 2009. 224 p.

23 Тани, Хисао. Кимимцу нитиро сэнси = Секретная история русско-японской войны. Токио: Хара сёбо, 1966. 694 с.

24 Архив Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны Японии (далее Архив НИНО МНО Японии). Исторические материалы секции сухопутных войск. Маньчжурия. Общее. Декабрь 1954 г. Подполковник Югами Дзисабуро. «Воспоминания о разведывательных органах северного направления». Манею дзэмпан-57-60; Там же. Генерал-лейтенант Фукуда Хикосукэ. «Воспоминания о разведывательных органах северного направления». Манею дзэмпан-61-62; Там же. Генерал-лейтенант Хигути Киитиро. «Воспоминания о разведывательной деятельности на северном направлении». Манею-дзэмпан-54.

25 Арига, Цутао. Нихон рикукайгун-но дзёхо кико то соно кацудо = Разведывательные органы японской императорской армии и флота и их деятельность. Токио: Киндай Бунгэйся, 1994. 355 с.

26 Инаба, Тихару. Акаси косаку. Боряку-но нитиро сэнсо = Операции Акаси: подрывная деятельность во время русско-японской войны. Токио: Марудзэн райбурари, 1995. 245 с.; Inaba, Chiharu. Military co-operation under the first Anglo – Japanese alliance, 1902–1905 // The Anglo – Japanese alliance, 1902–1922. London: Routledge Curzon, 2004. Р. 64–81; Inaba, Chiharu, Kowner, Rotem. The secret factor: Japanese network of intelligence gathering on Russia during the War // Rethinking the Russo-Japanese War, 1904—05. Volume I: Centennial perspectives. Global Oriental, 2007. P. 78–92; Инаба, Чахару. Японский резидент против Российской империи. Полковник Акаси Мотодзиро и его миссия 1904–1905 гг.: Пер. с яп. М.: Российская политическая энциклопедия, 2013. 191 с.; Он же. По следу эскадры З.П. Рождественского. Японская военно-морская разведка в годы Японо-русской войны 1904–1905 гг.: Пер. с яп. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. 226 с.

27 Синохара, Матоса. Рикугун тайсё Фукусима Ясумаса то дзёхо сэнряку = Генерал армии Фукусима Ясумаса и разведывательная стратегия. Токио: Фуё сёбо, 2002. 241 с.

28 Masanaga, Shingo. In Search of New Facts. Interwar Japanese Military Activities in Baltic States and Finland: 1918–1940. Doctoral Dissertation. University of Turku: Center for East Asian Studies, 2021. 252 p.

29 Тонаа, Юдзуру, Мацусигэ, Мацухаро. Араки Садао кодзицу кироку – «Сибэриа сюппэй» ни цуитэ = Запись устных воспоминаний Араки Садао «О сибирской экспедиции» // Киндай тюгоку кэнкю ихо. 2020. № 42. С. 1—46.

30 Нихон рикукайгун сого дзитэн = Полная энциклопедия японской армии и флота. Токио: Токио дайгаку сюппанкай, 1991. 740 с.; Рикукайгун сёкан дзиндзи соран рикугун хэн = Общий обзор личных дел генералов и адмиралов японской армии и флота. Раздел «Сухопутные войска». Токио: Фуё сёбо, 1981. 353 с.; Фукугава, Хаджа. Нихон рикугун сёкан дзитэн = Энциклопедия генералов японской императорской армии. Токио: Фуё сёбо, 2001. 818 с.

31 Хара, Тэруюка. Сибэриа сюппэй какумэй то кансё 1917–1922 = Отправка войск в Сибирь: революция и интервенция 1917–1922 гг. Токио: Тикума Сёбо, 1989. 547 с.; Он же. Japan moves north: The Japanese occupation of Northern Sakhalin // Rediscovering Russia in Asia: Siberia and the Russian Far East. New York: M.E. Sharpe, 1995. P. 55–68.

32 Асада, Масафума. Сибэриа сюппэй. Киндай Нихон-но васурэрарэта ситинэн сэнсо = Сибирская экспедиция. Забытая семилетняя война современной Японии. Токио: Тюокоронсинся, 2016. 280 с.

33 Насахара, Юкао. Дзэнкироку Харубин токуму кикан: Кантогун дзёхобу-но кисэки = Полная летопись харбинской военной миссии: По следам Информационно-разведывательного управления Квантунской армии. Токио: Майнити Симбунса, 1980. 300 с.

34 Из истории Гражданской войны СССР, 1918–1922 гг.: Сб. док-тов и мат-лов: В 3 т. Т. 2. М.: Советская Россия, 1961. 894 с.; Документы внешней политики СССР. Т. 2. 1 января 1919 г. 30 июня 1920 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. 884 с.; Документы внешней политики СССР. Т. 3. 1 июля 1920 г. 18 марта 1921 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959. 774 с.; Краткое расписание сухопутных войск. Исправлено по 1 июля 1903 г. (В лагерях и в подвижных сборах войска, кроме Варшавского военного округа, показаны за время с 1 по 31 августа). СПб.: Военная типография (в здании Главного штаба), 1903. 180 с.; Краткое расписание сухопутных войск. Исправленное по сведениям к 1-му января 1911 г. СПб.: Военная типография (в здании Главного штаба), 1911. 256 с.; Расписание сухопутных войск. Исправленное по сведениям к 1-му февраля 1914 г. СПб.: Военная типография императрицы Екатерины Великой, 1914. 578 с.; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. I. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне, и подготовка к этой войне. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. 857 с.; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. 1. От начала военных действий до боя под Вафангоу 1 июня. СПб.: Типография Товарищества А.Ф. Маркс, 1910. 590 с.; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. IV. Ч. 2. Зимний период. Кампании и сражение у Сандэпу. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. 536 с.; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. VI. Сыпингайский период. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. 664 с.; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. VIII. Ч. 2. От начала тесного обложения до конца осады (17 июля – 20 декабря 1904 года). СПб.: Типография И. Шурухт, 1910. 969 с.; Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока. 1895–1905 гг. СПб.: Типография А.М. Менделевича, 1906. 763 с.; Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. М.: Центрархив, 1934. 234 с.; Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920). М.: Воениздат, 1969. 884 с.; Documents on British foreign policy, 1919–1939. First series. Volume III. London: H.M. Stationery Office, 1970. 948 p.; Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention, 1917–1922. Part 1. November, 1917 – January, 1919 // Hitotsubashi journal of law and politics. № 1. April. 1960. P. 30–53; Нихон гайко бунсё. Мэйдзи 39 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1906 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1959. 866 с.; Нихон гайко бунсё. Тайсё 6 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1917 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1967. 819 с.; Нихон гайко бунсё. Тайсё 7 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1918 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1968. 1112 с.; Нихон гайко бунсё. Тайсё 8 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1919 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1970. 770 с.; Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1920 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1972. 1109 с.; Нихон гайко бунсё. Тайсё 10 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1921 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1974. 1131 с.

35 Болдырев В.Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания (из цикла «Шесть лет», 1917–1922 гг.). Новониколаевск: Сибкрайиздат, 1925. 562 с.; Семенов Г.М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М.: ACT, 2002. 380 с.; Гамильтон, сэр Ян Стэндиш Монтит. Записная книжка штабного офицера во время русско-японской войны. М.: Воениздат, 2000. 256 с.; Исимицу Макиё-но сюки = Собственноручные записи Исимицу Макиё. Токио: Тюо коронся, 1988. 1183 с.; Савада, Сигэру. Морисима, Тосио. Самбо дзитё Савада Сигэру кайсо-року = Воспоминания заместителя начальника Генерального штаба Савада Сигэру. Токио: Фуё сёбо, 1982. 326 с.; Хигути, Киитиро. Аццу Кисука гунсэйрэйкан-но кайсороку = Размышления командующего армией Атту и Кыска. Токио: Фуё сёбо, 1971. 429 с.; Кавахара, Мисако. Каратин охи то ватаси: Монгору миндзоку-но кокоро ни икита дзёсэй кёси = Королева Карачина и я: учитель-женщина, жившая в сердце монгольского народа. Токио: Фуё сёбо, 1970. 305 с.; Akashi, Motojiro. Rakka ryusui. Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O. Fait and A. Kujala. Helsinki: Finnish Historical Society, Studia Historica 31, 1988. 202 p.

36 Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 1 (Канцелярия Военного министерства), ф. 400 (Главный штаб), ф. 1558 (Штаб Приамурского военного округа), ф. 2000 (Главное управление Генерального штаба), ф. 2003 (Штаб Верховного главнокомандующего), ф. 14372 (Областные штаб и военно-медицинское управление Квантунской области (1898–1904)); Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 63 (Отделение по охране общественной безопасности и порядка в Москве (охранное отделение) при московском градоначальнике), ф. 102 (Департамент полиции Министерства внутренних дел), ф. 110 (Штаб Отдельного корпуса жандармов), ф. 124 (Уголовные отделения Первого Департамента Министерства юстиции), ф. 238 (Люблинское губернское жандармское управление), ф. 568 (Ламздорф Владимир Николаевич, граф, министр иностранных дел), ф. 1182 (Заведующий полицейским надзором при Маньчжурской армии Отдельного корпуса жандармов подполковник Шершов), ф. Р5325 (Главное архивное управление при Совете Министров СССР (Главархив СССР), Главное архивное управление при Кабинете министров СССР); Российский государственный исторический архив Дальнего Востока (РГИА ДВ). Ф. 1 (Приморское областное правление), ф. 28 (Владивостокская городская управа), ф. 77 (Канцелярия военного губернатора, г. Владивосток), ф. 536 (Владивостокское охранное отделение Иркутского губернского жандармского управления, г. Владивосток), ф. 702 (Канцелярия Приамурского генерал-губернатора); Государственный архив Хабаровского края (ГАХК). Ф. И-16 (Жандармско-полицейские управления); Документальный ф. Центрального пограничного музея Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦПМ ФСБ РФ). Научно-вспомогательный документальный ф., инвентарные № ДНВ-1144, ДНВ-1168/1.

37 Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 221 (Военный совет при Народно-революционной армии ДВР), ф. 308к (2-й отдел Генерального штаба Польши (г. Варшава)), ф. 40218 (Отдел контрразведки Штаба Верховного Главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России); Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 71 (Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Отдел истории КПСС), ф. 372 (Дальневосточное бюро ЦК РКП (б)); ГАРФ. Ф. Р178 (Чрезвычайная следственная комиссия для расследования действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц. Чита), ф. Р200 (Министерство иностранных дел российского правительства), ф. Р9427 (Коллекция материалов учреждений и воинских частей белых правительств); РГИАДВ. Ф. Р-466 (Уполномоченный Министерства иностранных дел ДВР в Приморской области), ф. Р-726 (Приморский областной отдел государственной политической охраны ДВР, г. Владивосток), ф. Р-4634 (Министерство иностранных дел ДВР); ГАХК Ф• П-44 (Дальневосточная (областная) краевая комиссия по собиранию и изучению материалов по истории Октябрьской революции и истории РКП (б) (Дальистпарт)), ф. Р-14 (Приамурский областной эмиссар ДВР), ф. 401 (Войсковой Атаман Уссурийского казачьего войска), ф. 1736 (Копии выявленных документов к сборнику документов об интервенции на Дальнем Востоке).

38 Национальный архив Японии. Ф. «Кабинет министров». Оп. «Отдельные официальные записи», «Подлинники документов, подписанных императором», «Собрание разнородных текстов», «Сборник различных официальных документов», «Документы Государственного совета»; Архив НИНО МНО Японии. Ф. «Собрание документов военного министерства». Оп. «Объявления и приказы по военному министерству», «Распоряжения по Военному министерству», «Различные документы военного министерства»; Ф. «Исторические материалы секции сухопутных войск». Оп. «Центральные органы».

39 Национальный архив Японии. Ф. «Кабинет министров». Оп. «Дела о награждении»; Архив НИИО МНО Японии. Ф. «Собрание документов военного министерства». Оп. «Первый, второй, четвертый большие дневники», «Европейский дневник», «Секретный большой дневник», «Секретный дневник событий в Сибири», «События периода Мэйдзи (1868–1912)», «Японо-китайская война», «Японо-германская война», «Документы всех министерств и префектур», «Генеральный штаб. Императорская верховная ставка», «Русско-японская война», «Секретный большой дневник сухопутных войск»; Ф. «Исторические материалы секции сухопутных войск». Оп. «Военная кампания», «Библиотека Миядзаки», «Маньчжурия»; Ф. «Официальные документы Военно-морского министерства». Оп. «11. Сражения»; Архив МИД Японии. Ф. «1. Политика». Оп. «6. Внутренняя политика иностранных государств»; Ф. «5. Военные дела». Оп. «1. Национальная оборона», «2. Иностранные государства», «3. Мятежи и беспорядки»; Библиотека университета Васэда. Доклады резидентов Генерального штаба о Китае. Доклады капитана Танака Синсукэ от 20 июня и 6 июля 1898 г. И14 А0797.

40 Сибэриа сюппэйси: Тайсё ситинэн ёри дзюитинэн ни итари = История сибирской экспедиции, 1918–1922 гг.: В 3 т. Токио: Синдзи-дайся, 1972; Тайсо дзёхо сэн сирё = Материалы разведывательной войны против СССР: В 4 т. Токио: Хигаси сюппан, 1999.

41 История Японии. Т. 2. 1868–1998. М.: Институт востоковедения РАН, 1998. С. 26–41.

42 Очерки новой истории Японии (1640–1917 гг.). М.: Издательство восточной литературы, 1958. С. 226–227.

43 Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 8. Дайхонъэй рикугумбу. 1. Сёва 15 нэн 5 гацу мадэ = Официальная история войны в Великой Восточной Азии. Т. 8. Армейское управление Императорской верховной ставки. 1. События до мая 1940 г. Токио: Асагумо симбунся, 1967. С. 9.

44 Там же. С. 10. О росте группировки русских войск на Сахалине в 1853–1868 гг. см.: Трехсвятский А.В. Сахалин в системе русско-японских отношений в XIX в.: Дис… канд. ист. наук. Владивосток: Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, 2003. С. 140–150, 225, 234–241.

45 Нихон рикукайгун сого дзитэн = Полная энциклопедия японской армии и флота. Токио: Токио дайгаку сюппанкай, 1991. С. 476.

46 Национальный архив Японии. 00188100 (А03023144200); Архив НИИО МНО Японии. М4-1-5 (С08070041900). Л. 0152–0153.

47 История Японии. Т. 2. С. 126–127.

48 Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 8. Дайхонъэй рикугумбу. С. 18.

49 Национальный архив Японии. 00650100 (АО 1000055900).

50 Там же. 00091100 (А03020009500); Архив НИИО МНО Японии. М18-8-8 (С09050109200); М18-8-21 (С04031592700); Сато, Морио. Дзёхо сэнсо то ситэно нитиро сэнсо = Русско-японская война как разведывательная война // Хокудай хогаку ронсю. 2000. № 51 (2). С. 189.

51 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 153.

52 Архив НИИО МНО Японии. Тюо-сакусэн сидо сонота-1 (С 15120 002200).

53 Kotani, Ken. Japanese intelligence in World War II. Oxford: Osprey Publishing Ltd, 2009. P. 6.

54 Perkins, Dorothy. Japan goes to war: A Chronology of Japanese Military Expansion from the Meiji Era to the attack on Pearl Harbor, 1868–1941. Upland, PA: Diane, 1997. P. 57.

55 История Китая с древнейших времен до наших дней. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1974. С. 218.

56 Национальный архив Японии. 02392100 (А03020244100); Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (2). С. 198.

57 Арига Цутао. Нихон рикукайгун-но дзёхо кико то соно кацудо = Разведывательные органы японской императорской армии и флота и их деятельность. Токио: Киндай Бунгэйся, 1994. С. 40.

58 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 153. В среднем ВАТ находились в России не более 2–3 лет.

59 Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (2). С. 212–213.

60 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 25, 54, 371.

61 Архив НИНО МНО Японии. Мб-1-14 (С09060293300).

62 Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (2). С. 224–225.

63 Подробнее о дислокации войск округа: Авилов Р.С. Приамурский военный округ в 1884–1887 гг.: особенности состава и дислокации войск // Военное дело в Азиатско-Тихоокеанском регионе с древнейших времен до начала XX века. Владивосток: Дальнаука, 2010. С. 320–332.

64 Valliant, Robert В. Japan and the Trans-Siberian Railroad, 1885–1905. A Dissertation Submitted to the Graduate Division of the University of Hawaii in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy in History. Honolulu: The University of Hawaii, 1974. P. 185.

65 Моргун З.Ф. Японская диаспора во Владивостоке: Страницы истории // Sapporo, Acta Slavica laponica. T. XIV. 1996. С. 138.

66 Стоит отметить, что полноценный контрразведывательный орган, обслуживавший Владивосток, – крепостная жандармская команда, был образован по инициативе Приамурского генерал-губернатора А.Н. Корфа только в 1896 г. ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 2329. Л. 14.

67 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 376; Архив НИНО МНО Японии. М13-23-52 (С04028815100); М13-40-69 (С04029059600); М15-7-97 (С07080850400).

68 РГИА ДВ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 750. Л. 115; Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.001 (В07090447200); 5.1.10.0.4.1.002 (В07090450800); Архив НИНО МНО Японии. М19-10-18 (С07060141800); М21-19-1 И (С10060080600); М15-3-155 (С09120958900); Исимицу Макиё-но сюки = Собственноручные записи Исимицу Макиё. Токио: Тюо коронся, 1988. С. 578; Хигути, Киитиро. Аццу Кисука гунсэйрэйкан-но кайсороку = Размышления командующего армией Атту и Кыска. Токио: Фуё сёбо, 1971. С. 43.

69 Архив НИИО МНО Японии. МЗЗ-4-109 (С09122595500); М35-6-122 (С09122850400).

70 Авилов Р.С. Указ, статья. С. 320; РГВИА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 177. Л. 1 об; Ф. 400. Оп. 4. Д. 7. Л. 8—12, 53. На момент получения Яма-ока приказа группировка русских войск в Приамурском военном округе, Маньчжурии и Квантунской области уже насчитывала 61 пехотный батальон, 40 кавалерийских эскадронов и сотен, 140 артиллерийских орудий, или 82 000 человек личного состава. Подробнее см.: ГАРФ. Ф. 568. Оп. 1. Д. 176. Л. 7 об.

71 Архив НИИО МНО Японии. М37-2-10 (С09122011100). Л. 0843, 0847–0848.

72 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 308.

73 Там же. С. 575; Архив НИИО МНО Японии. М34-4-99 (С100713 00700). Л. 0556–0557.

74 РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 4. Д. 516. Л. 31–32, 40.

75 Национальный архив Японии. 00382100 (А04010031000). Л. 1275; Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.001 (В07090448700). Л. 0350.

76 Сугимори, Хисахидэ. Отани Кодзуи гэкан = Отани Кодзуи. Т. 3. Токио: Тюо корон, 1977. С. 8–9; Охама, Тэцуя. Сёминно мита ниссин нитиро сэнсо: тэйкоку-э но аюми = Взгляды простых людей на японокитайскую и русско-японскую войну: на пути к империи. Токио: Тосуи сёбо, 2003. С. 102–103.

77 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 314–315. Тем не менее во время Русско-японской войны Ханада вернулся в разведку и успешно проявил себя в качестве руководителя диверсионной работы в тылу царских войск, за что в апреле 1905 г. был произведен в подполковники.

78 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 92. Л. 7.

79 Архив НИИО МНО Японии. М28-8-116 (С06060328500), (С060 60330400).

80 Авилов Р.С. Указ, статья. С. 322–323.

81 Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 27. Кантогун. 1. Тайсо сэмби. Номонхан дзикэн = Официальная история войны в Великой Восточной Азии. Т. 27. Квантунская армия. 1. Военные приготовления против СССР. Номонханский инцидент. Токио: Асагумо симбунся, 1969. С. 3.

82 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 322–356; Архив НИИО МНО Японии. М24-24-41 (С06081540500).

83 Там же. М13-2-197 (С09122355800); Тюо-сакусэн сидо сонота-1 (С15120004700). Л. 0260.

84 Там же. М25-5-18 (С06081593700); М27-9-25 (С06081994200).

85 Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 27. Кантогун. С. 4–5.

86 Там же. С. 5.

87 Национальный архив Японии. 00099100 (А10112549800). Л. 92–93.

88 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.7.001 (В07090482300). Л. 0423–0426, 0434.

89 Inaba, Chiharu, Kowner, Rotem. The secret factor: Japanese network of intelligence gathering on Russia during the War // Rethinking the Russo-Japanese War, 1904-05. Volume I: Centennial perspectives. Global Oriental, 2007. P. 81–82. После отъезда Фудзимуро и Танаки следующими стажерами в Петербурге стали майор Матида Кэйу (1900–1904) и капитан Сиода Такэо (1903–1904), причем последний прибыл в нашу страну за свой счет.

90 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 95. Д. 35 ч 10. Л. 1–4.

91 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 106.

92 Valliant, Robert В. Op. cit. Р. 47–48.

93 РГИА ДВ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1276. Л. 155–155 об.

94 Токутоми, Иитиро. Рикугун тайсё Каваками Сороку = Генерал армии Каваками Сороку. Токио: Дайити коронся, 1942. С. 164; Valliant, Robert В. Op. cit. Р. 56–57, 145–146.

95 Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 8. Дайхонъэй рикугумбу. С. 53.

96 Токутоми, Иитиро. Указ. соч. С. 169; Авилов Р.С. Поездка помощника начальника Генерального штаба японской армии Каваками Сороку в Приамурский военный округ (1897 г.) // Вестник РУДН. Сер.: История России. 2020. Vol. 19. № 4. С. 934–951.

РГИА ДВ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1537. Л. 221; Д. 2930. Л. 126–129.

98 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 96. Д. 35 ч 5. Л. 2, 6, 11–11 об. Впервые об этом упомянуто у: Алепко А.В., Жабицкий АЖ. Деятельность японской разведки в Северо-Восточном Китае накануне русско-японской войны 1904–1905 гг. // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. Научный журнал. 2012. № 2 (6). С. 102.

99 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 96. Д. 35 ч 5. Л. 14–16.

100 Там же. Л. 12–13.

101 Национальный архив Японии. 00453100 (А04010045400).

102 Библиотека университета Васэда. Доклады резидентов Генерального штаба о Китае. Доклады капитана Танаки Синсукэ от 20 июня и 6 июля 1898 г. И14 А0797. С марта по июль 1898 г. на Ляодунский полуостров были переброшены 1 стрелковая бригада, 1 казачий полк и 1 артдивизион.

103 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 7. Д. 367. Л. 1; Архив НИИО МНО Японии. М31-2-5 (С03023127600); М34-5-121 (С09122745900). Подробнее о деятельности резидентуры в Чифу см.: Полутов А.В. Японская военно-морская разведка и ее деятельность против России накануне русско-японской войны 1904–1905 гг.: Дис… канд. ист. наук. Владивосток: Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока Дальневосточного отделения РАН. 2011. С. 151–152.

104 Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. I. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне, и подготовка к этой войне. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. С. 168–169.

105 Там же. С. 297–298, 307–314, 319–321; Архив НИИО МНО Японии. Тюо-гундзи гёсэй сонота-283 (С15120226300). Л. 0031; (С15120226500). Л. 0079; Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-75 (С13110417700). Л. 1253; М36-14-117 (С09123084200). Л. 0043–0045.

106 Подробнее о результатах топографической разведки в 1878–1891 гг. см.: Ли, Чжинхо. Нихон тэйкоку дзидай-ни окэру тёсэн-но рёдо сокурё-ни кансуру кэнкю = Топографические исследования Кореи во времена Японской империи // Нагасаки дайгаку дайгакуин сэйсан кагаку кэнкюка. 3 сентября 2014. С. 5; Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.001 (В07090445800); (В07090446000); (В07090446200).

107 Там же. 5.1.10.0.4.1.001 (В07090448400).

108 Там же. 5.1.10.0.4.1.001 (В07090450000); (В07090450100).

109 Там же. 1.6.3.15 (В03051047500). Л. 0409.

110 Архив НИИО МНО Японии. М18-6-66 (С10072998400); Тюо-гундзи гёсэй сонота-283 (С15120226300).

111 Valliant, Robert В. Op. cit., р. 56–57, 145–146.

112 Архив НИИО МНО Японии. M33-34-34 (С08040820500). Л. 1066, 1067, 1069, 1072; (С08040820600). Л. 1097–1109; (С08040820700). Л. 1127–1132; (С08040820800). Л. 1196, 1220–1222, 1229–1230, 1236–1237.

113 Там же. M33-34-34 (С08040820500). Л. 1070–1071, 1078–1079; (С08040820600). Л. 1080–1082, 1085–1086, 1090, 1093; (С08040820800). Л. 1192, 1201, 1210; (С08040820900). Л. 1264.

114 Там же. МЗЗ-4-109 (С09122602400); Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 133, 143.

115 Выбор Харбина в качестве разведывательного центра был не случаен: к 1 января 1903 г. там проживала самая многочисленная японская колония в Северной Маньчжурии (400 человек, или 55 процентов от общей численности всех японских мигрантов). РГВИА. Ф. 14372. Оп. 1. Д. 69. Л. 17.

116 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 518.

117 Там же. С. 575–576.

118 Там же. С. 595–596. Исимицу упоминает о том, что, заработав за год 3000 иен, он попытался открыть коммерческое предприятие в Порт-Артуре, однако не смог арендовать там помещение и получить разрешение русских властей. (См: там же. С. 598.)

119 Архив НИИО МНО Японии. М34-1-117 (С09122698700); Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090450900).

120 Там же. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090451400); Архив НИИО МНО Японии. М35-6-122 (С09122854200).

121 Там же. М35-7-123 (С09122861800); (С09122862000).

122 Там же. М35-7-123 (С09122859600); (С09122854100); М35-1-103 (С10071515300).

123 Там же. M33-34-34 (С08040820800). Л. 1211.

124 Русские спецорганы и не подозревали о существовании резидентуры ГШ в Одессе, считая руководителем японской агентурной работы с позиций этого города консула Иидзиму Камэтаро, «который в 1904 г. возглавил организованное при японской миссии в Вене главное военно-разведочное бюро, имевшее своих секретных агентов в Кракове и Львове» (ГАРФ. Ф. Р5325. Оп. 4. Д. 226. Л. 14).

125 Архив НИИО МНО Японии. М35-6-122 (С09122850100). Л. 0383–0384.

126 РГВИА. Ф. 14372.0п. 1.Д. 98. Л. 143–144; Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090451000). Л. 0054; Архив НИИО МНО Японии. М34-1-117 (С09122701000). Л. 0970; М35-7-123 (С09122861700).

127 Там же. М35-6-122 (С09122850900). Л. 0428–0433.

128 Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (2). С. 207–208. На тот момент Фукусима был начальником 2-го, Мацукава – 1-го управления Генерального штаба.

129 Там же. № 51 (4). С. 102–103; Краткое расписание сухопутных войск. Исправлено по 1 июля 1903 г. (В лагерях и в подвижных сборах войска, кроме Варшавского военного округа, показаны за время с 1 по 31 августа.) СПб.: Военная типография (в здании Главного штаба), 1903.

130 Романов Б.А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны (1895–1907). М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1947. С. 204–208.

131 Тани, Хисао. Кимицу нитиро сэнси = Секретная история русско-японской войны. Токио: Хара сёбо, 1966. С. 35; Архив МИД Японии. 5.2.2.0.10.001 (В07090602000). Л. 0018, 0044; (В07090602100). Л. 0128.

132 Романов Б.А. Указ. соч. С. 209–260. В немалой степени позиция России по Корее объяснялась тем обстоятельством, что «со взятием Порт-Артура и постройкой южной части Маньчжурской железной дороги Государю Императору благоугодно было указать, что устройство заслона в бассейне реки Ялу приобрело еще большее стратегическое и политическое значение, как владение местностью, находящейся во фланге наших коммуникаций с Порт-Артуром» («Памятная записка МИД от 3 апреля 1903 г.». ГАРФ. Ф. 568. Оп. 1. Д. 179. Л. 21).

133 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 36, 96.

134 Архив НИИО МНО Японии. Тюо-сакусэн сидо сонота-14 (С 1512 0046600). Л. 0246; (С15120046800). Л. 0274, 0276, 0282.

135 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 251. Автором данного предложения был майор Танака Гиити. Как отмечает в своем исследовании Тани Хисао, доклады подчинявшихся Мацукаве резидентов майора Эги Акио, капитанов Дои Итиносина и Кавасаки Рёдзабуро носили куда более ценный характер, чем информация сотрудников управления генерал-майора Фукусимы (См.: там же. С. 251–252).

136 Архив НИИО МНО Японии. М37-29-163 (С06041013300). Л. 0711.

137 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Д. 319. Л. 75; Д. 632. Л. 82 об.

138 Ху н ху з ы – члены вооруженных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае.

139 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 5; Тани, Хисао. Указ. соч. С. 279–280.

140 Русская контрразведка не узнала об этом. См.: РГВИА. Ф. 14372. Оп. 1. Д. 69. Л. 201–229.

141 Там же. Л. 97–98 об., 106, 110, 118, 124, 132, 134, 137, 139, 143–143 об., 158.

142 Архив НИИО МНО Японии. М37-2-10 (С09122011000). Л. 0833; (С09122011100). Л. 0843–0844, 0847–0848, 0878, 0881.

143 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090451500); 5.3.2.0.54 (В08090200100). Л. 0315, 0318, 0326, 0364; (В08090200200). Л. 0420.

144 Архив НИИО МНО Японии. М37-2-10 (С09122011000). Л. 0809–0810, 0813–0815, 0817–0826, 0876.

145 Архив МИД Японии. 5.2.17.21.013 (В09072770100). Л. 0492.

146 РГВИА. Ф. 14372. Оп. 1. Д. 69. Л. 188–190 об., 193.

147 Архив МИД Японии. 5.2.17.0.21.012 (В09072761800). Л. 0275; Архив НИИО МНО Японии. М38-5-8 (С09122193900); Тани, Хисао. Указ. соч. С. 252.

148 РГВИА. Ф. 14372. Оп. 1.Д. 69. Л. 107–107 об., 111–113, 124–124 об., 133; Архив НИИО МНО Японии. М36-3-5 (С03022814000).

149 Там же. М36-3-5 (С03022813900).

150 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 102. Д. 3513. Л. 23–24.

151 Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (2). С. 233–234.

152 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. Д. 2771. Л. 1–1 об., 12–13 об.

153 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 586, 611.

154 Оригинальный английский текст договора был получен МИД Российской империи спустя два дня. См.: ГАРФ. Ф. 568. Оп. 1. Д. 178. Л. 3–4. Русский перевод опубликован в: Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока. 1895–1905 гг. СПб.: Типография А.М. Менделевича, 1906. С. 527–531.

155 Inaba, Chiharu. Military co-operation under the first Anglo – Japanese alliance, 1902–1905 // The Anglo – Japanese alliance, 1902–1922. London: Routledge Curzon, 2004. P. 70.

156 РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6772. Л. 1.

157 Кирмелъ H.C. Организация русской контрразведки и ее борьба с японским и германским шпионажем в Сибири (1916–1917 гг.): Дис… канд. ист. наук. Иркутск: Иркутский государственный университет, 2000. С. 45, 50.

158 Вотинов А.А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904–1905 гг. М.: Воениздат, 1939. С. 10–12.

159 ГАРФ. Ф. 238. Оп. 1. Д. 162. Л. 30 об. – 31, 45–48.

160 Кирмелъ Н.С. Указ. соч. С. 56.

161 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 102. Д. 3513. Л. 2, 65, 77–77 об., 101, 128.

162 РГВИА. Ф. 14372. Оп. 1. Д. 69. Л. 124–124 об.

163 Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (4). С. 115; Тани, Хисао. Указ. соч. С. 275. Повторить свой успех во время войны Хисамацу не удалось: большая часть его информации была признана Генштабом недостоверной.

164 Архив НИИО МНО Японии. М37-8-186 (С09123119600); РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 648. Л. 7–8; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. 1. От начала военных действий до боя под Вафангоу 1 июня. СПб.: Типография Товарищества А.Ф. Маркс, 1910. Приложение 1. С. 3–8.

165 Сато, Морио. Указ, статья. № 51 (3). С. 192–193.

166 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-75 (С 131 10417700). Л. 1261–1264. На самом деле японская разведка оперировала несколько заниженными данными, так как на тот момент русские войска насчитывали 106 пехотных батальонов, 66 кавалерийских эскадронов и сотен, 208 орудий. (Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. 1. С. 18–24).

167 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 103.

168 Архив НИИО МНО Японии. М37-23-157 (С06040977500); Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 496–497.

169 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 16, 112, 133, 142–143, 148.

170 Архив НИИО МНО Японии. М37-29-163 (С06041013300). Л. 0711–0712.

171 Тамже. М37-29-163 (С06041015000); М38-24-137 (С06041125700). Л. 0818; Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-273 (С13110538000); Тани, Хисао. Указ. соч. С. 277.

172 Гамильтон, сэр Ян Стэндиш Монтит. Записная книжка штабного офицера во время русско-японской войны. М.: Воениздат, 2000. С. 214–215.

173 Архив НИИО МНО Японии. М37-1-9 (С09121991700).

174 Там же. М37-1-9 (009122000400); (009122000500); (00912200 1300); Тани, Хисао. Указ. соч. С. 288.

175 Архив НИИО МНО Японии. М37-1-9 (С09122004300). Л. 0514.

176 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 287–288; Документальный фонд ЦПМ ФСБ РФ. Научно-вспомогательный документальный фонд. Инвентарный № ДНВ-1144. Л. 2.

177 Русско-японская война в сообщениях Николаевской академии Генерального штаба. Ч. 2. СПб.: Типография С.Г. Кронус, 1907. С. 162.

178 Документальный фонд ЦПМ ФСБ РФ. Научно-вспомогательный документальный фонд. Инвентарный № ДНВ-1144. Л. 6–7; Кавахара, Мисако. Каратин охи то ватаси: Монгору миндзоку-но кокоро ни икита дзёсэй кёси = Королева Карачина и я: учитель-женщина, жившая в сердце монгольского народа. Токио: Фуё сёбо, 1970. С. 153–154, 302–305.

179 Архив МИД Японии. 5.2.2.0.11 (В07090603300). Л. 0217.

180 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 150л Г (1904 г. – 1 отд.). Л. И. Военный губернатор ответил, что данный факт ему неизвестен.

181 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 278, 281–282, 294.

182 Там же. С. 252–253.

183 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 26, 97–98.

184 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 253.

185 Там же. С. 278; Архив НИИО МНО Японии. М37-2-10 (С0912 2011100). Л. 0884; (С09122011200). Л. 0886–0887.

186 Там же. М37-32-166 (С06041043800). Л. 0065–0067, 0069.

187 Полутов А.В. Десантная операция японской армии и флота в феврале 1904 г. в Инчхоне. Владивосток: Русский остров, 2009. С. 28–29.

188 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-143 (С13110468900). Л. 0867–0869.

189 Всеподданнейшее письмо генерал-адмирала Куропаткина Его Императорскому Величеству Государю Императору от 9 апреля 1904 г. // Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. 1. От начала военных действий до боя под Вафангоу 1 июня. Приложение 22. С. 74–75.

190 Там же. С. 215–226.

191 Архив НИИО МНО Японии. Бунко-Миядзаки-26 (С14061017400). Л. 1284–1291, 1320; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. 1. С. 199; Приложение 2а. С. 29–30.

192 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 170.

193 Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. ЕС. 199; Приложение 2а. С. 31.

194 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-143 (С13110468900). Л. 0877, 0881.

195 Там же. Л. 0882–0885.

196 Там же. М37-13-147 (С06040669000); М38-12-125 (С06040985900); М37-2-10 (С09122022200).

197 Inaba, Chiharu, Kowner, Rotem. Op. cit. P. 82.

198 Подробнее см.: Жабицкий АЖ. Деятельность разведывательных органов России в Северо-Восточном Китае (конец XIX – начало XX в.): Дне… канд. ист. наук. Хабаровск: Хабаровский пограничный институт ФСБ РФ, 2012. С. 125–133.

199 ГАРФ. Ф. Р5325. Оп. 4. Д. 135. Л. 1 об. – 2 об.

200 Архив НИИО МНО Японии. М43-11-19 (С04014692300). Л. 0436–0437.

201 ГАРФ. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 23. Л. 253.

202 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 291.

203 Там же. С. 290; Документальный фонд ЦПМ ФСБ РФ. Научновспомогательный документальный фонд. Инвентарный № ДНВ-1168/1. Л. 59–61, 70.

204 Вопреки утверждению ряда авторов, РСДРП и В.И. Ленин лично отказались от каких-либо контактов с Акаси, несмотря на попытки его агентуры использовать возможности партии для организации революционных волнений в России в 1904–1905 гг. См.: Инаба, Чихару. Японский резидент против Российской империи. Полковник Акаси Мотодзиро и его миссия 1904–1905 гг.: Пер. с яп. М.: Российская политическая энциклопедия, 2013. С. 79–82, 118–119.

205 Там же. С. 33, 39–43.

206 Национальный архив Японии. 00248100 (А10112678100); Akashi, Motojiro. Rakka ryusui. Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O. Fait and A. Kujala. Helsinki: Finnish Historical Society, Studia Histo-rica 31. P. 37.

207 Ibid. P. 31.

208 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 276.

209 Inaba, Chiharu, Kowner, Rotem. Op. cit. P. 85; Тани, Хисао. Указ. соч. С. 275; Архив НИИО МНО Японии. М38-23-136 (С0604 1115400). Л. 0437.

210 Там же. М38-1-17 (С03020284800).

211 Там же. М38-23-136 (С06041114900).

212 Инаба, Чихару. По следу эскадры З.П. Рожественского. Японская военно-морская разведка в годы Японо-русской войны 1904–1905 гг.: Пер. с яп. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. С. 78.

213 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 199.

214 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-289 (С13110559000). Л. 0913–0919, 0928; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. VIII. Ч. 2. От начала тесного обложения до конца осады (17 июля – 20 декабря 1904 года). СПб.: Типография И. Шурухт, 1910. С. 10; Приложение 1. С. 2–4.

215 Архив НИИО МНО Японии. М37-494 (С09050771200). Л. 0524–0528.

216 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 196, 200.

217 Архив НИИО МНО Японии. М37-494 (С09050771500). Л. 0670, 0685–0686; (С09050771600). Л. 0715–0717; (С09050771700). Л. 0823–0827; Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. VIII. Ч. 2. Приложение 65. С. 98—100.

218 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 465.

219 Архив НИИО МНО Японии. М37-7-141 (С06040459600). Л. 0619.

220 Там же. М37-1-135 (С06040207000).

221 В октябре 1904 г. при штабе Маньчжурской армии и штабах объединений были аккредитованы немецкие военные корреспонденты Рихард Гедке («Берлинер тагеблатт»), Биндер фон Кригельштайн и Оскар фон Шварц («Берлинер локаланцайгер»). ГАРФ. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 23. Л. 116–117 об.

222 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 281–282, 494.

223 Архив НИИО МНО Японии. М37-4-138 (С06040272100).

224 Там же. М37-424 (С09050706300), (С09050706600), (С090507 06700), (С09050706800), (С09050706900), (С09050707000), (С0905070 7100), (С09050707200); Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. IV. Ч. 1. Сражение на р. Шахэ. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. С. 478; Ч. 2. С. 442–449, 452–469; Т. V. Ч. 1. С. 2; Приложение 1. С. 62–63; Т. VI. С. 492–495.

225 Окамото, Сюмпэй. Японская олигархия в русско-японской войне: Пер. с англ. М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. С. 149–150, 176.

226 Там же. С. 151–161.

227 Тани, Хисао. Указ. соч. С. 294–295.

228 Игараси, Кэнъитиро. Тэйкоку рикукайгун-но дзёхо то дзёсэй хандан хоссэй дзихэн кара нитиро сэнсо-э = Разведка императорской армии и флота и оценка ею обстановки: от «боксерского восстания» до русско-японской войны // Боэй кэнкюдзё киё. Боэй кэнкюдзё сорицу 50 нэн кинэн токубэцуго. Март 2003 г. С. 176–177.

229 Архив НИИО МНО Японии. Бунко-Миядзаки-39 (С 14061024500). Л. 0013, 0023–0024.

230 Там же. Бунко-Миядзаки-40 (С14061025400). Л. 0117; (С1406102 5500). Л. 0143–0144. Особое нарекание у Кодамы вызвала недоценка разведкой пропускной способности Транссиба.

231 Арига, Цутао. Указ. соч. С. 48.

232 Архив НИИО МНО Японии. М41 -7-10 (С03022938300). Л. 0029.

233 Там же. Тюо-сакусэн сидо сонота-15 (С15120049300); Тюо-сакусэн сидо сойота-16 (С 15120054200); Тюо-сакусэн сидо сойота-17 (С15120056000), (С15120057300); Тюо-сакусэн сидо сонота-18 (С15120058800).

234 Там же. Тюо-сакусэн сидо сойота-17 (С15120056500). Л. 2024–2025.

235 Berton, Peter. A New Russo-Japanese Alliance?: Diplomacy in the Far East During World War I // Sapporo, Acta Slavica laponica. Tomus XI. 1993. P. 58–59.

236 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 142–143.

237 Там же. С. 585; Lone, Stewart. Army, empire and politics of Meiji Japan: the three careers of General Katsura Taro. New York: St. Martin’s Press, 2000. P. 17.

238 ГАРФ. Ф. P5325. On. 4. Д. 135. Л. 3.

239 Национальный архив Японии. 01034100 (A04010136100).

240 Например, в августе 1907 г. военный атташе в России генерал-майор Утияма Кодзиро получил разрешение русских властей проехать вместе с майорами Муто Нобуёси и Такаянаги Ясутаро в качестве частных лиц по маршруту Санкт-Петербург – Оренбург – Туркестанский край – Владикавказ – Одесса – Санкт-Петербург. ГАРФ. Ф. 63. Оп. 27. Д. 2104. Л. 2.

241 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090452000). Л. 0138; Архив НИИО МНО Японии. М40-23-63 (С06084450100). Л. 1985; Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 376; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 55. Л. 5; ГАХК. Ф. И-16. Оп. 1. Д. 2. Л. 37, 39; РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 4. Д. 632/1. Л. 185; Ф. 536. Оп. 2. Д. 6. Л. 46 об.

242 РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 7811. Л 297; Архив НИИО МНО Японии. М42-12-71 (С07072706700). Л. 1414; М43-17-37 (С06085073500). Л. 0891; М43-14-34 (С06085052100). Л. 1629.

243 Там же. М43-7-59 (С07072830400). Л. 1060–1063; РГИА ДВ. Ф. 1. Оп. 12. Д. 208. Л. 10; Ф. 702. Оп. 4. Д. 632/2. Л. 392.

244 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 38л В (1910 год). Л. 90, 107–108; Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 376; Архив НИИО МНО Японии. М43-20-40 (С06085097500). Л. 0794–0795.

245 Там же. М42-2-6 (С03022955400). Л. 0339–0341; РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 4. Д. 632/2. Л. 276–277.

246 ГАХК. Ф. И-16. Оп. 6. Д. 2. Л. 121 об. – 122.

247 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8094. Л. 90–91, 106; РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 4. Д. 632/2. Л. 392.

248 Хара, Тэруюки. Сибэриа сюппэй какумэй то кансё 1917–1922 = Отправка войск в Сибирь: революция и интервенция 1917–1922 гг. Токио: Тикума Сёбо, 1989. С. 180.

249 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8094. Л. 33–34, 36–37, 39, 71, 75, 96; Оп. 15. Д. 13. Л. 10; Архив НИИО МНО Японии. М39-5-48 (С06084154700). Л. 1514–1515; М42-1 1-34 (С06084798400); М42-12-35 (С06084809400); М43-4-24 (С06084922000); Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. И, 61, ИЗ, 138.

250 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 3. Л. 129.

251 Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. С. 66–67.

252 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090454900). Л. 0324–0325.

253 Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока. С. 744–745, 750–751; Национальный архив Японии. 06706100 (А03020680600). Л. 2–3. Порт-Артур был переименован японцами в Рёдзюн.

254 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8089. Л. 17; Архив НИИО МНО Японии. М38-6-9 (С09122215600). Л. 0728–0729.

255 Там же. М43-11-19 (С04014692300). Л. 0434–0470.

256 Шулатов Я.Л. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905–1914 гг. М.; Хабаровск: Издательство Института востоковедения РАН, 2008. С. 28, 30.

257 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7805. Л. 31–31 об.

258 Там же. Оп. 15. Д. 55. Л. 186, 194; РГИА ДВ. Ф. 536. Оп. 2. Д. 6. Л. 195–196. «Гундзи», вероятно, являлся Гундзи Томомаро, в 1919–1924 гг. работавший вице-консулом в Хабаровске, Спасске, Никольск-Уссурийском, Владивостоке и высланный из СССР в марте 1924 г. за шпионаж. Установить личность «Язеда» (так в документе) не удалось.

259 РГИА ДВ. Ф. 536. Оп. 2. Д. 6. Л. 141; Архив МИД Японии. 5.1.10.0.10.2 (В07090491100). Л. 0371.

260 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8089. Л. 108.

261 Там же. Д. 7805. Л. 31 об., 32, 33.

262 Национальный архив Японии. 01034100 (А04010136900). Л. 44.

263 РГВИА. Ф. 2000. Д. 8094. Л. 116а об.; Архив НИИО МНО Японии. М42-4-8 (С03022970800). Л. 0186.

264 Там же. М40-2-16 (С03020461200). Л. 0371.

265 Asada, Masafumi. The China – Russian – Japan Military Balance in Manchuria, 1906–1918 // Modern Asian Studies 44, 6 (2010). P. 1289.

266 Нихон гайко бунсё. Мэйдзи 39 нэн. Дай 1 сацу. 3. Нитиро рёкоку-но Манею тэппэй оёби Сихэйгай обоэгаки хайси-но кэн = Японские дипломатические документы. 1906 год. Т. 1.3. Материалы, касающиеся обоюдного вывода войск Японии и России из Маньчжурии и аннулирования сыпингайского протокола. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1959. С. 138; Архив НИИО МНО Японии. М40-2-16 (С03020461500). Л. 1048–1049.

267 Там же. М40-3-10 (С03022876300), (С03022875800); М40-5-12 (С03022886900).

268 Там же. М42-4-8 (С03022970800). Л. 0816.

269 Там же. М42-4-8 (С03022970800). Л. 0186; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8094. Л. 15; Оп. 15. Д. 43. Л. 138, 274, 277–278; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 38л В (1909 г.). Л. 35, 37; РГИА ДВ. Ф. 536. Оп. 2. Д. 6. Л. 49–52, 63.

270 Архив МИД Японии. 1.6.1.51.1.003 (В03050657300). Л. 0107.

271 Там же. 1.2.1.29.001 (В03030414600). Л. 0104–0105, 0107–0108, 0119–0121.

272 Архив НИИО МНО Японии. Т7-4-7 (С03022449400). Л. 1383.

273 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 65. Л. 61 об. – 62.

274 Греков И.В. Указ. соч. С. 144.

275 РГИА ДВ. Ф. 536. Оп. 2. Д. 6. Л. 195 об.; ГАХК. Ф. И-16. Оп. 6. Д. 1. Л. 57; Оп. 1. Д. 1. Л. 9; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8089. Л. 5 об.

276 Архив МИД Японии. 1.6.1.51.1.002 (В03050656800). Л. 0440.

277 Там же. 5.1.10.0.33 (В07090505500). Л. 0006–0007; 5.1.10.0.4. 1.002 (В07090453100). Л. 0209; 1.6.1.63 (В03050693200). Л. 0202.

278 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 65, 144.

279 Сакураи, Рёдзю. Тайсё дзидай-но Уцуномия Таро. Самбо хомбу дай 2 бутё то ситэ = Начальник 2-го управления Генерального штаба в период Тайсё Уцуномия Таро // Рэйтаку дайгаку кэйдзай сякай сого кэнкю сэнта. Working papers. № 23 (Хэйсэй 19 нэн 2 гацу 20 нити). С. 5.

280 Архив НИИО МНО Японии. М42-4-8 (С03022970800). Л. 0819–0823; М43-2-6 (С03022989400). Л. 0836–0837, 0852, 0870.

281 ГАХК. Ф. И-16. Оп. 6. Д. 1а. Л. 232–233 об.

282 РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 7811. Л. 7.

283 Архив НИИО МНО Японии. ТЗ-З-6 (С03022365800). Л. 1102; Тб-1-7 (С03022424300). Л. 0480.

284 Шулатов Я.А. Указ. соч. С. 150.

285 Архив НИИО МНО Японии. М43-3-7 (С03022995100). Л. 0207–0210; Краткое расписание сухопутных войск. Исправленное по сведениям к 1-му января 1911 г. СПб.: Военная типография (в здании Главного штаба), 1911.

286 Кд – кавалерийская дивизия, кбр – кавалерийская бригада. Архив МИД Японии. 5.1.10.0.5.2 (В07090479800). Л. 0109–0160; Расписание сухопутных войск. Исправленное по сведениям к 1-му февраля 1914 г. СПб.: Военная типография императрицы Екатерины Великой, 1914.

287 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.5.2 (В07090479800). Л. 0109; Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-75 (С13110417700). Л. 1261–1264; М37-424 (С09050707500). Л. 0834–0841; Данные за январь 1914 г. приведены для Иркутского и Приамурского военных округов.

288 Архив НИИО МНО Японии. Бунко-Миядзаки-39 (С14061024500). Л. 0016–0017; Бунко-Миядзаки-47 (С14061030100). Л. 0376–0377.

289 Там же. Бунко-Миядзаки-48 (С14061030400). Л. 0390–0392.

290 Там же. Л. 0411–0413.

291 Asada, Masafumi. Op. cit. P. 1297.

292 Архив НИИО MHO Японии. Бунко-Миядзаки-53 (С14061034400). Л. 0411–0413; Бунко-Миядзаки-56 (С14061035600). Л. 0922. Однако до 1916 г. реальные шаги по наращиванию боеспособности сухопутных войск Японии так и не были приняты.

293 Там же. Тюо-сакусэн сидо сонота-74 (С15120095800). Л. 2146–2181.

294 Там же. М44-4-8 (С03023034100). Л. 1133, 1271–1274.

295 Благодаря этим мерам жандармско-полицейское управление Уссурийской железной дороги, например, завербовало в 1908–1909 гг. несколько агентов из числа японских колонистов во Владивостоке и с их помощью вышло на резидентов Ямада и Мисима. Подробнее см.: Греков Н.Д. Указ. соч. С. 164; РГИА ДВ. Ф. 536. Оп. 2. Д. 6; ГАРФ. Ф. 63. Оп. 27. Д. 2104. Л. 2 – 24 об.; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 13. Л. 183; Д. 43. Л. 129–129 об., 172, 179, 183–185; Д. 65. Л. 1 – 11.

296 Там же. Д. 13. Л. 171–172.

297 Архив НИИО МНО Японии. Т2-3-5 (С03022323300). Л. 0248, 0253–0254.

298 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 13. Л. 172–172 об., 189–191.

299 Там же. Д. 92. Л. 7 об. – 9 об.

300 Там же. Л. 12; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 356. Л. 86.

301 Там же. Ф. 124. Оп. 69. Д. 38. Л. 6–6 об.

302 РГИА ДВ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1324. Л. 255–256; Ф. 702. On. 1. Д. 494. Л. 53.

303 Архив НИИО МНО Японии. М42-4-8 (С03022970800). Л. 0813–0824. Кроме инцидентов с Постниковым и Аиба, в РГВИА и ГАРФ не удалось выявить ни одного другого дела по обвинению японских граждан в ведении агентурной разведки, в котором бы фигурировали изобличавшие их чистосердечные признания, улики (чертежи, записи разведывательного характера, средства тайнописи) или копии документов японских разведывательных органов.

304 Наиболее подробно вопрос российско-японского военного сотрудничества в годы Первой мировой войны изучен Ю.С. Пестушко в его диссертации «Японо-российские отношения в годы Первой мировой войны, 1914–1917 гг.» (Хабаровск: Хабаровский государственный педагогический университет, 2003. 253 с.).

305 Архив НИИО МНО Японии. ТЗ-1-54 (С08040000700). Л. 0037; (С08040011100). Л. 0257; Архив МИД Японии. 5.2.15.0.27.1.001 (В07091195300). Л. 0105.

306 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Оп. 1426. Л. 32, 76, 155, 157.

307 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090456300). Л. 0445–0446; Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 79; Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 117.

308 Архив НИИО МНО Японии. Т11-1-28 (С03025301500). С. 1608; Савада, Сигэру, Морисима, Тосио. Самбо дзитё Савада Сигэру кайсо-року = Воспоминания заместителя начальника Генерального штаба Савада Сигэру. Токио: Фуё сёбо, 1982. С. 236.

309 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1426. Л. 111.

310 Там же. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 2953. Л. 1–8; Д. 8234. Л. 2, 205–206; Д. 8282. Л. 6, 12, 16, 23, 26, 28, 30, 43.

311 Архив НИИО МНО Японии. ТЗ-2-5 (С03022351800). Л. 0053.

312 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.002 (В07090456600). Л. 0456–0458; (В07090457000). Л. 0475.

313 Архив НИИО МНО Японии. Тюо-сакусэн сидо сонота-17 (С 1512 0056200). Л. 1956, 1959; (С15120056600). Л. 2074.

314 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.26 (В03051260500). Л. 0469; Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 142, 233.

315 РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 725. Л. 94 об.

316 Там же. Л 70 об.; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 38я (1916 год). Л. 15.

317 Там же. Ф. 124. Оп. 69. Д. 118. Л. 1–1 об.

318 Статус посольства дипломатическая миссия в Санкт-Петербурге получила в 1908 г.

319 Архив МИД Японии. 5.2.15.0.27.1.001 (В07091195600). Л. 0391–0397; (В07091195600). Л. 0308.

320 Berton, Peter. Op. cit. P. 69.

321 РГВИА. Ф. 2000. On. 15. Д. 65. Л. 1—30.

322 Архив НИИО МНО Японии. Т8-6-35 (С03025051900). Л. 0726–0727. Фактически Такаянаги прибыл в Петроград в апреле 1917 г. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8234. Л. 25–27.

323 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.001 (В03051109100). Л. 0012–0013.

324 Там же. 1.6.3.24.003 (В03051111400). Л. 0280.

325 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8234. Л. 51–52.

326 Там же. Д. 8282. Л. 86.

327 Архив НИИО МНО Японии. Т6-1-7 (С03022410200).

328 РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 725. Л. 34 об., 58–59.

329 Там же. Л. 69 об. – 71 об., 114.

330 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.003 (В03051111400). Л. 0280–0286.

331 Пестушко Ю.С. Японо-российские отношения в годы Первой мировой войны, 1914–1917 гг. Хабаровск: Хабаровский государственный педагогический университет, 2003. С. 98, 221–222; Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 237–238. Долг России за японское оружие к концу 1917 г. составлял 23,1 млн иен.

332 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 126.

333 Там же. С. 162. Чрезвычайный комитет был образован 20 июня 1917 г. для выработки рекомендаций императору по вопросам внешней политики. В его состав под председательством премьер-министра входили министры иностранных и внутренних дел, военный и морской министры, три тайных советника и лидеры ведущих политических партий {Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 68).

334 Там же. С. 176.

335 Там же. С. 170.

336 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 863; Архив НИИО МНО Японии. Т7-1-4 (С03022435100); (С03022435400); (С03022435500), (С030224 36100); (С03022436200); (С03022436400).

337 Там же. Т8-6-35 (С03025049500).

338 Там же. Т7-2-30 (С03024876100).

339 Там же. Т8-6-35 (С03025049600). В феврале 1918 г. иностранные дипмиссии убыли в Вологду.

340 Там же. Т2-4-6 (С03022332800). Л. 0061; Т7-4-7 (С03022447700).

341 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 178. С этого времени в лексику кабинета министров Японии прочно вошла терминология, обозначавшая разнополярные силы советского общества: «умеренными элементами» назывались представители контрреволюционных организаций правого толка, а «экстремистами» – большевики и сочувствующие им лица.

342 Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention, 1917–1922. Part 1, November, 1917 – January, 1919 // Hitot-subashi journal of law and politics. № 1. April. 1960. P. 31.

343 Шишкин C.H. Гражданская война на Дальнем Востоке. М.: Воениздат, 1957. С. 8–9.

344 Архив МИД Японии. 5.1.5.0.17.7.2 (В07090296600). Л. 0336.

345 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 179–180.

349 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 886–887.

347 Там же. С. 888–893.

348 РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 163. Л. 10. Другой вариант японского чтения имени Сакабэ – «Тосухо».

349 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 188, 191.

350 Там же. С. 191–192.

351 Morley, James. The Japanese Thrust into Siberia, 1918. New York: Columbia University Press; London: Oxford University Press, 1957. P. 83–84.

352 Семенов Г.М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М.: ACT, 2002. С. 9—163.

353 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 234; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13. 28.001 (В03051267500). Л. 0232–0236; (В03051267600). Л. 0274–0275.

354 Нихон гайко бунсё. Тайсё 7 нэн. Дай 1 сацу. 14. Ханкагэкиха канкэй дзаккэн = Японские дипломатические документы. 1918 год. Т. 1. 14. Различные материалы, касающиеся антиэкстремистов. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1968. С. 486–487.

355 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 234.

356 Там же. С. 235; Архив НИИО МНО Японии. Т10-14-61 (С07061 354100). Л. 0269–0270, 0278; ГАХК Ф. 1736. Оп. 1. Д. 106а. Л. 39; Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 245.

357 Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention. P. 32.

358 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 240.

359 Национальный архив Японии. 01288100 (А13100315600). Кроме того, в феврале 1918 г. Министерство финансов было вынуждено выделить военному ведомству еще 145 104 иены золотом в качестве оплаты расходов с 8 февраля 1918 г. по 1 апреля 1919 г., связанные с отправкой шести офицеров разведки и шести их помощников в Монголию и Синьцзян, а также с организацией резидентуры под прикрытием военного атташата при японском посольстве в Швеции. Архив НИИО МНО Японии. Т7-7-35 (С03024936400). Л. 1693–1697; Т7-2-30 (С03024874800). Л. 0847.

360 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 403.

361 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 13. Д. 8. Л. 8, 16, 186–190.

362 РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 151. Л. 23.

363 Архив НИИО МНО Японии. Тюо-сакусэн сидо сойота-18 (С15120058900). Л. 0371–0372.

364 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 289.

365 Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention. P. 33–34.

366 Hosoya, Chihiro. Origin of the Siberian Intervention // Hitotsu-bashi journal of law and politics. Vol. 09. No. 1 (Oct. 1958). P. 102.

367 Архив НИИО MHO Японии. T8-9-38 (C03025078700). До июня 1918 г. Накадзима фактически продолжал возглавлять харбинский разведывательный центр, а Муто являлся его заместителем.

368 Там же. Т7-4-7 (С03022447700). Л. 1245–1246. А.В. Колчак в своих записках называет его «полковником Иокояма». См.: «Злостные для русского дела события»: Записка адмирала А.В. Колчака // Исторический архив. 1998. № 3. С. 79.

369 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 897.

370 Дальний Восток России в период революций 1917 года и Гражданской войны. Владивосток: Дальнаука, 2003. С. 171–172, 174–175.

371 РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 63. Л. 64.

372 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.17.003 (В03051205400). Л. 0009–0015; (В03051205700). Л. 0112–0124.

373 Там же. 1.6.3.24.13.28.001 (В03051267700). Л. 0337.

374 ГАХК. Ф. 401. Оп. 1. Д. 9. Л. 106 об.; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.7 (В03051133800). Л. 0436.

375 Там же. 1.6.3.24.13.28.001 (В03051267900). Л. 0468.

376 Morley, James. Op. cit. P. 100–101, 106–108, 171–172, 177. Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 243.

377 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.11.001 (В03051172800). Л. 0168, 0172–0173.

378 Там же. 1.6.3.24.13.28.002 (В03051268700). Л. 0137, 0161. Отчасти об этом упоминает и сам А.В. Колчак. См.: «Злостные для русского дела события». С. 73–74.

379 Дальний Восток России в период революций. С. 232–233.

380 Войтиков С.С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. М.: Вече, 2010. С. 264.

381 Ицков А.Н. Барометр на «бурю» // Очерки истории российской внешней разведки. Т. 2: 1917–1933 годы. М.: Международные отношения, 1997. С. 39.

382 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.16 (В03051260500). Л. 0467.

383 Там же. 5.2.8.0.42.001 (В07090953400). Л. 0117, 0137, 0138, 0193; 1.6.3.24.13.21.001 (В03051218100). Л. 0342; (В03051267800). Л. 0392; (В03051218300). Л. 0449.

384 Там же. 1.6.3.24.13.28.002 (В03051268600). Л. 0104.

385 РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 163. Л. 2–3.

386 Архив МИД Японии. 5.2.17.0.32.54.1.002 (В09073252900). Л. 0286, 0298.

387 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 1017. Исимицу удалось выполнить этот приказ. Ежемесячно он перечислял вице-консульству в Иркутске 300 рублей для поддержки Абэ, Ютами и других арестованных по делу Минами – Сугино японских разведчиков (Там же. С. 1022).

388 Ицков А.И. Указ. соч. С. 37–38.

389 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.001 (В03051218500). Л. 0535.

390 Там же. 1.6.3.24.13.21.002 (В03051218800). Л. 0041.

391 Там же. 1.6.3.24.13.21.002 (В03051219000). Л. 0125.

392 Там же. 1.6.3.24.13.28.002 (В03051269000). Л. 0332.

393 Там же. 1.6.3.24.11.001 (В03051172800). Л. 0176–0177.

394 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-43 (С 131 10213500). Л. 0748.

395 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.28.002 (В03051269000). Л. 0312–0313, 0332, 0334.

396 Там же. 1.6.3.24.13.28.003 (В03051269600). Л. 0143; (В03051 269700). Л. 0202; (В03051269800). Л. 0203–0210, 0212.

397 Архив НИИО МНО Японии. Т7-9-37 (С03024962800).

398 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 255–256.

399 Архив НИИО МНО Японии. Т7-4-7 (С03022449400). Л. 1376, 1378–1379.

400 Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention. P. 40.

401 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.42.003 (B03051327200). Л. 0151–0152.

402 Там же. 1.6.3.24.13.21.002 (В03051219200). Л. 0269.

403 Там же. 1.6.3.24.13.21.002 (В03051219300). Л. 0305; (В03051219 400). Л. 0337–0338; 1.6.3.24.13.35.1 (В03051314300). Л. 0445.

404 Hosoya, Chihiro. Origin of the Siberian Intervention. P. 104–106.

405 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 312, 361–363, 373.

406 Архив НИИО МНО Японии. Т7-1 -47 (С07060504300). Л. 0254–0255.

407 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.35.1 (В03051314300). Л. 0427, 0443, 0456; (В03051314400). Л. 0476. Затребованная Хорватом сумма была выдана ему в сентябре того же года.

408 Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention. P. 44.

409 Архив НИИО MHO Японии. T7-1-75 (C06032002700). Л. 0152–0154.

410 Архив НИИО МНО Японии. Т7-1 -75 (С06032002700). Л. 0166–0167; Т7-2-42 (С03010071200); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.31.001 (В03051292200). Л. 0325.

411 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-35 (С131 10207000). Л. 0105, 0152.

412 Там же. Т7-3-49 (С07060572900). Л. 0961–0962.

413 Там же. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-35 (С13110207000). Л. 0106–0107.

414 Там же. Т7-2-42 (С03010083400); (С03010083500); (С0301008 3600); Т7-1-41 (С03010060800); Т7-4-44 (С03010103500), (С0301 0107700); Т8-4-45 (С03010150500).

415 Там же. Т8-1-42 (С03010122000), (С03010121800), (С0301012 1100); Т7-2-42 (С03010078300); Т7-3-43 (С03010099600); Т7-5-45 (С03010112700).

416 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 374–375.

417 Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 1079, 1096; Архив НИИО МНО Японии. Т7-4-44 (С03010106200).

418 Там же. Т7-1-4 (С03022436600). Л. 0260–0262.

419 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 271.

420 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 376–377; Исимицу, Макиё. Указ. соч. С. 1077–1107.

421 РГВИА. Ф. 1558. Оп. 14. Д. 13. Л. 60, 105.

422 Архив НИИО МНО Японии. Т9-2-35 (С03010228800). Л. 2568–2570; Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 402, 455. К 21 сентября 1918 г. ВЭА насчитывала 68 342 солдата и офицера (Архив НИИО МНО Японии. Т8-2-53 (С07060652100). Л. 1841).

423 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.34.002 (В03051305100). Л. 0318.

424 Хосоя, Тихиро. Нихон то Коручаку сэйкэн сёнин мондай: Хара Кэй найкаку-ни окэру Сибэриа сюппэй сэйсаку-но сай кэйсэй = Проблема признания режима Колчака Японией: изменения в политике сибирской интервенции кабинета Хара Кэй // Хитоцубаси дайгаку кэнкю нэмпо. Хогаку кэнкю. 1961. № 3. С. 46.

425 Архив НИИО МНО Японии. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-35 (С13110207000). Л. 0115.

426 Там же. (С13110206800). Л. 0011; (С13110206900). Л. 0054; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.45.001 (В03051330700). Л. 0128–0129, 0139, 0146–0147; 1.6.3.24.13.42.004 (В03051328400). Л. 0440.

427 Там же. 1.6.3.24.13.28.004 (В03051270300). Л. 0055; РГИА ДВ. Ф. Р-145. Оп. 1. Д. 5. Л. 24–25, 28.

428 Архив НИИО МНО Японии. Т8-2-43 (С03010131500); Т9-2-35 (С03010226300); Т7-2-42 (С03010081600); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.45.001 (В03051330700). Л. 0151.

429 Там же. 1.6.3.24.13.45.002 (В03051331300). Л. 0345.

430 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 455. Так же начальник штаба ВЭА предлагал поступить и после того, как, провозгласив 30 октября независимость Забайкалья, Семенов заявил о своем неподчинении Хорвату.

431 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.45.002 (В03051331300, Л. 0350–0351.

432 Архив НИИО МНО Японии. Т8-10-51 (С03010200100).

433 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.7.002 (В03051193100). Л. 0097, 0099; 1.6.3.24.13.34.003 (В03051305500). Л. 0516; (В03051305600). Л. 0549; 1.6.3.24.13.21.004 (В03051221100). Л. 0087.

434 Хосоя, Тихиро. Указ, статья. С. 69.

435 ГАХК Ф• П-44. Оп. 1. Д. 215. Л. 8.

436 Хосоя, Тихиро. Указ, статья. С. 70, 73.

437 Там же. С. 70.

438 Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention. P. 51.

439 Хосоя, Тихиро. Указ, статья. С. 71.

440 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 268–269.

441 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.35.1 (В03051314600). Л. 0589.

442 Там же. 1.6.3.24.13.34.003 (В03051306300). Л. 0258.

443 Там же. 1.6.3.24.13.27.004 (В03051264400). Л. 0389.

444 Там же. 1.6.3.24.13.28.005 (В03051271200). Л. 0065; (В0305127 1300). Л. 0076, 0082, 0098–0099.

445 Там же. 1.6.3.24.13.28.006 (В03051272200). Л. 0074; Архив НИИО МНО Японии. Т8-4-45 (С03010149400). По данным колчаковского командования, войска Семенова насчитывали порядка 8000— 10 000 человек. Подробнее см.: ГАРФ. Ф. Р178. Оп. 1. Д. 21. Л. 106 об.

446 Архив МИД. 1.6.3.24.13.28.005 (В03051271600). Л. 0219.

447 РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 105. Л. 2.

448 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 649. Л. 46–47.

449 ГАРФ. Ф. Р200. Оп. 1. Д. 591. Л. 12.

450 Leong, Sow-Theng. Sino – Soviet Diplomatic Relations, 1917–1926. Canberra: Australian National University Press. P. 84.

451 Valliant, Robert B. Japanese Involvement in Mongol Independence Movements, 1912–1919 // Mongolia Society Bulletin. 1. No. 2 (21). Fall 1972. P.17.

452 Rypac Л.В. Панмонголизм в воззрениях атамана Семенова // Власть. 2010. № 8. С. 31–32.

453 Valliant, Robert В. Japanese Involvement. Р. 15.

454 ГАРФ. Ф. Р200. Оп. 1. Д. 478. Л. 78; Ку рас Л.В. Указ, статья. С. 32.

455 Valliant, Robert В. Japanese Involvement. Р. 17–18. Отмежевание японского правительства от так называемого «монгольского движения» констатировал и штаб Приамурского военного округа в своей разведывательной сводке от 29 апреля 1919 г. РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 62. Л. 20.

456 Фукугава, Хидэки. Нихон рикугун сёкан дзитэн = Энциклопедия генералов японской императорской армии. Токио: Фуё сёбо, 2001. С. 429, 476, 714; Болдырев В.Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания (из цикла «Шесть лет», 1917–1922 гг.). Новониколаевск: Сибкрайиздат, 1925. С. 195–196.

457 Hara, Teruyuki. Japan moves north: The Japanese occupation of Northern Sakhalin // Rediscovering Russia in Asia: Siberia and the Russian Far East. New York: M.E. Sharpe, 1995. P. 59.

458 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 376–379.

459 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 271.

460 Нисихара, Юкио. Дзэнкироку Харубин токуму кикан: Кантогун дзёхобу-но кисэки = Полная летопись харбинской военной миссии: По следам Информационно-разведывательного управления Квантунской армии. Токио: Майнити Симбунся, 1980. С. 25; Архив НИИО МНО Японии. Т8-4-45 (С03010143400).

461 Там же. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-38 (С13110209900). Л. 0389–0390.

462 Там же. (С13110209500). Л. 0362–0363; (С13110209900). Л. 0393.

463 Там же. (С13110209600). Л. 0363–0367. В связи с отъездом в армию Деникина Янов и В.Н. фон Шаренберг были переданы на связь резиденту ГШ в Таганроге капитану Такахаси Сутэдзиро.

464 Там же. (С13110209500). Л. 0361–0362; (С13110209900). Л. 0397.

465 РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 105. Л. 2.

466 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 277.

467 Архив НИИО МНО Японии. Т8-4-45 (С03010149000); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.007 (В03051224200). Л. 0088–0090; 1.6.3.24.13.34.005 (В03051308300). Л. 0009–0011.

468 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 43. Л. 134; Архив МИД Японии. 5.2.17.0.32.54.1.002 (В09073252700). Л. 0104, 0111.

469 РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 63. Л. 4 об.

470 Архив НИИО МНО Японии. Т8-3-44 (С03010138700). Резидентом военной разведки в Николаевске-на-Амуре, в частности, был один из крупнейших на Дальнем Востоке японских предпринимателей Симада Мототаро, прославившийся тем, что в 1918–1919 гг. выпускал собственную валюту, на равных конкурировавшую с советскими и белогвардейскими денежными знаками (Там же. Л. 1474. В отчете его имя ошибочно указано как Гэндзабуро).

471 ГАХК. Ф. 1736. Оп. 1. Д. 106а. Л. 39–40.

472 Архив НИИО МНО Японии. Т8-4-9 (С03022479700). Л. 1079.

473 Там же. Т8-2-43 (С03010134100); Т8-3-44 (С03010142100); Т8-4-45 (С03010150400); Т8-5-46 (С03010153400), (С03010158500); Т8-7-48 (С03010170800), (С03010171500); Т8-8-49 (С03010175500), (СОЗ 010175600), (С03010175800); Т8-9-50 (С03010184100), (С0301019 1700); Т8-10-51 (С03010198900), (С03010202500), (С03010203200).

474 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.34.004 (В03051306900). Л. 0107.

475 РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 348. Л. 15–17.

476 Болдырев В.Г. Указ. соч. С. 208–209.

477 Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. М.: Центр-архив, 1934. С. 30–31.

478 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.006 (В03051147900). Л. 0066–0068.

479 Нихон гайко бунсё. Тайсё 8 нэн. Дай 1 сацу. 16. Омусуку сэйфу сёнин мондай иккэн = Японские дипломатические документы. 1919 год. Т. 1. 16. Проблема признания Омского правительства. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1970. С. 574–575.

480 ГАРФ. Ф. Р200. Оп. 1. Д. 590. Л. 1; Documents on British foreign policy, 1919–1939. First series. Volume III. London: H.M. Stationery Office, 1970. P. 445; Хосоя, Тихиро. Указ, статья. С. 104–105.

481 Нихон гайко бунсё. Тайсё 8 нэн. Дай 1 сацу. 17. Сибэриа сюппэй канкэй иккэн = Японские дипломатические документы. 1919 год. Т. 1. 17. Материалы о сибирской экспедиции. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1970. С. 644.

482 Там же. Т. 1. 16. С. 575; Из истории Гражданской войны СССР, 1918–1922 гг.: Сб. док-тов и мат-лов: В 3 т. Т. 2. М.: Советская Россия, 1961. С. 63.

483 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.012 (В03051120000). Л. 0146; 1.6.3.24.13.34.004 (В03051307900). Л. 0413.

484 Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 277; Humphreys, Leonard Alfred. The Imperial Japanese Army, 1918–1929: The disintegration of the Mei-ji military system. Department of History, Stanford University, 1974. P. 44.

485 Архив НИИО MHO Японии. T10-3-45 (C03010298300). Л. 0641–0643.

486 Там же. T8-8-49 (C03010176500). Л. 0319–0324.

487 Там же. Л. 0332–0337.

488 Там же. Т9-2-35 (С03010227200). Л. 2409–2411.

489 Там же. Л. 2407–2408, 2413–2414.

490 Там же. Т8-12-41 (С03025110300). Л. 0967–0971. Как отмечал исследователь проблемы «царского» золота И.А. Латышев, в октябре – ноябре 1919 г. колчаковская администрация передала Банку Японии в обеспечение этих поставок залоговые слитки золота на сумму в 50 000 000 иен (Латышев И.А. Как Япония похитила российское золото. М.: Техинформпресс, 1996. С. 24).

491 Там же. T3-6-39 (С08040177300). Л. 0815–0816.

492 ГАХК Ф• П-44. Оп. 1. Д. 165. Л. 150; Архив НИИО МНО Японии. Т8-13-64 (С07060847300); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.009 (В03051226700). Л. 0185.

493 Там же. 1.6.3.24.13.21.008 (В03051225600). Л. 0157–0160.

494 Нисихара, Юкио. Указ. соч. С. 25.

495 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.27.004 (В03051263700). Л. 0016.

496 Архив НИИО МНО Японии. Т8-8-49 (С03010176500). Л. 0319–0324. 4 января 1920 г. Колчак передал Семенову всю полноту военной и гражданской власти на территории российской восточной окраины. Что касается Хорвата, то еще 31 августа 1919 г. он был заменен генерал-лейтенантом С.И. Розановым на посту начальника Приамурского края, убыл из Владивостока в Харбин на должность управляющего КВЖД, а в 1920 г. окончательно отошел от дел дороги и выехал в Пекин, где скончался в 1937 г.

497 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 378–379; Шишкин С.Н. Указ. соч. С. 111–112. По данным командующего войсками Приморской управы на 20 марта 1920 г., во Владивостоке, Никольск-Уссурийском,

Хабаровске и на КВЖД дислоцировались 3 японские пехотные дивизии численностью 36 000 человек. ГАХК. Ф. П-44. Оп. 1. Д. 356. Л. 42.

498 Архив НИИО МНО Японии. Т14-2-32 (С03010385600). Л. 0056–0057. С 23 февраля по 3 марта 1920 г. командование армии вывело части 14-й пехотной дивизии из Приамурья в Забайкалье и Приморье.

499 Нисихара, Юкио. Указ. соч. С. 29–30. С учетом сложившейся ситуации командованию армии пришлось разместить головную приамурскую миссию не в Никольск-Уссурийском, а в Хабаровске. Что касается никольск-уссурийского органа, то он получил независимый статус и занялся разведывательно-пропагандистской работой среди дислоцированных там казачьих частей.

500 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.012 (В03051230200). Л. 0087.

501 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 529.

502 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.012 (В03051230300). Л. 0147–0148. Об этом же пишет в своих мемуарах очевидец событий Савада Сигэру. См.: Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 286–287.

503 Шишкин С.Н. Указ соч. С. 131.

504 РГИА ДВ. Ф. Р-726. Оп. 3. Д. 26. Л. 68–69; Хигути, Киитиро. Указ. соч. С. 82–84; Моргун З.Ф. Японская газета «Урадзио-ниппо» во Владивостоке (1917–1922 гг.) // Известия Восточного института. 1998. № 3. С. 186–191.

505 Архив НИИО МНО Японии. Т10-2-44 (С03010285000).

506 Там же. Т10-4-46 (С03010307400).

507 Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу гэкан. 11. Ханкагэ-киха канкэй дзаккэн = Японские дипломатические документы. 1920 год. Т. 1. Ч. 2. 11. Различные материалы, касающиеся антиэкстремистов. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1972. С. 654–655.

508 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 545; Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины. Новосибирск: Наука. Сибирское отделение, 1966. С. 140.

509 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.013 (В03051231900). Л. 0454; 1.6.3.24.13.21.014 (В03051233000). Л. 0486; 1.6.3.24.13.21.015 (В0305 1233600). Л. 0212.

510 Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу гэкан. 11. Ханкагэ-киха канкэй дзаккэн. С. 645.

511 Архив НИИО МНО Японии. Т14-2-32 (С03010385600). Л. 0128–0130.

512 Шерешевский Б.М. Указ. соч. С. 140–172.

513 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.28.008 (В03051274000). Л. 0170–0172, 0177.

514 Там же. 1.6.3.24.13.45.003 (В03051332400). Л. 0243. Телеграфируя 16 августа Куросаве о прибытии в Верхнеудинск, Идзомэ так сообщал о встрече, надеясь, что это станет известным руководству ДВР: «12 часов 15-го приехали благополучно. Общее положение спокойное. На пути к главной станции встретил нас почетный караул. На вокзале Верхиеудинска здание украшено зеленью и флагами японскими и Дальневосточной республики. Устроена торжественная встреча в знак расположения к Японии: музыка исполнила национальный японский гимн. Многочисленная толпа, выражая искреннее удовольствие, встречала нас. Мы сделали визит главнокомандующему и министру иностранных дел, которые радушно нас приветствовали. В городе полный порядок и покой. Сегодня погода прекрасная: на небе нет кусочка облака – хорошее предзнаменование будущего мира на Дальнем Востоке. Прошу передать главнокомандующему, начальнику Генерального штаба и военному министру». Подробнее см.: ГАРФ. Ф. Р9427. Оп. 1. Д. 302. Л. 1.

515 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.28.008 (В03051274000). Л. 0177.

516 Архив НИИО МНО Японии. Т10-5-47 (С03010312400).

517 Там же. Т9-13-52 (С07061069100); Хигути, Киитиро. Указ, соч. С. 74–76.

518 Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 374–375.

519 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.015 (В03051233800). Л. 0314; (В03051233900). Л. 0368; 1.6.3.24.13.45.003 (В03051332400). Л. 0221; 1.6.3.24.13.28.008 (В03051274000). Л. 0177.

520 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 653. Л. 40; ГАХК. Ф. Р-14. On. 1. Д. 4. Л. 125–126; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.31.004 (В03051294900). Л. 0089–0090.

521 Хигути, Киитиро. Указ. соч. С. 91–95. В тот же день Хабаровск перешел под контроль Амурского облревкома.

522 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.016 (В03051234800). Л. 0223; (В03051234900). Л. 0241; (В03051235000). Л. 0314.

523 Архив НИИО МНО Японии. Т9-5-44 (С07060940900). Л. 0319–0379.

524 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.016 (В03051234800). Л. 0206–0207.

525 ГАХК. Ф. 1736. Оп. ГД. 1066. Л. 58–59.

526 Архив НИИО МНО Японии. T9-16-55 (С07061136100). Л. 1877–1879. Под армией Каппеля подразумевался 3-й корпус Дальневосточной армии под командованием генерал-лейтенанта Н.А. Лохвицкого, костяк которого составляли части генерал-майора В.О. Каппеля.

527 Хигути, Киитиро. Указ. соч. С. 91; Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 375; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.016 (В03051234800). Л. 0207; Архив НИИО МНО Японии. Манею дзэмпан-143 (С13010065 200). Л. 1095.

528 Там же. T9-1-6 (С03022489000). Л. 0033–0037, 0040–0044.

529 Там же. Т10-5-47 (С03010316500). Л. 0927–0931.

530 Там же. Манею дзэмпан-143 (С13010065300). Л. 1151, 1166–1167.

531 Там же. Манею дзэмпан-143 (С13010065800). Л. 1409.

532 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051236700). Л. 0061.

533 Архив НИИО МНО Японии. T9-1-34 (С03010209700); (С030 10210100); (С03010216500); Т9-3-36 (С03010229800), (С0301023 5600), (С03010235700); Т9-4-37 (С03010242000), (С03010242100); Т9-5-38 (С03010258000); Т9-6-39 (С03010262000), (С03010268300).

534 Архив НИИО МНО Японии. Т11-1-36 (С03010320300).

535 РГИА ДВ. Ф. Р-726. Оп. 1. Д. 17. Л. 1, 104.

536 Архив НИИО МНО Японии. Т12-4-10 (С03022612000). Л. 1072–1115.

537 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051236700). Л. 0095–0096; Болдырев В.Г. Указ. соч. С. 387; Дальний Восток России в период революций. С. 390–391, 408.

538 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.41.001 (В03051322400). Л. 0189–0190; Архив НИИО МНО Японии. Т10-5-47 (С03010314100). Л. 0746–0747.

539 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051237300). Л. 0275–0276. Доподлинно известно, что денежные субсидии Москвы Чите носили куда более скромный характер, чем это представлялось японцам, и они уходили на внутренние нужды ДВР: так, из 3 000 000 рублей, полученных в мае 1921 г., около 1 700 000 рублей были потрачены на НРА, в том числе 500 000 ушло на развитие партизанского движения в Приморье. См.: Дальний Восток России в период революций. С. 430.

540 Там же. Т10-1-43 (С03010278300). Л. 0939–0941; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051237300). Л. 0266–0267, 0308–0309.

541 Там же. Т10 -1 -43 (С03010273100). Вместе с капитаном Кураси-гэ 25 января в Читу из Владивостока через Харбин также убыли переводчик Танабэ Матао и 5 вольнонаемных сотрудников (Архив МИД Японии. 5.1.10.0.10.2 (В07090490000). Л. 0173; РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 242. Л. 33).

542 Архив НИИО МНО Японии. Т12-1-31 (С03010362800). Л. 1041; Sl-1-24 (С03010387700). Л. 0747.

543 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1165. Л. 24.

544 РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 106. Л. 205.

545 Архив НИИО МНО Японии. Т10-3-45 (С03010286600).

546 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051237600). Л. 0484–0485.

547 Там же. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051237700). Л. 0521.

548 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 564; Архив НИИО МНО Японии. Т11-1-36 (С03010325600). Л. 0793–0799.

549 Там же. Л. 0801.

550 Семенов Г.М. Указ. соч. С. 258–261.

551 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.018 (В03051237600). Л. 0445–0447.

552 Там же. 1.6.3.24.13.21.019 (В03051238200). Л. 0006. Командование ВЭА не поддержало попытку семеновского переворота в Приморье 31 марта 1921 г.

553 Архив НИИО МНО Японии. Т10-6-11 (С03022583600). Л. 1656–1658.

554 Там же. Т10-2-44 (003010280800). Л. 0125–0127.

555 Там же. Т10-6-11 (С03022572800). Л. 0819–0845.

556 Там же. Т10-3-45 (С03010296500). Л. 0469–0470; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.28.009 (В03051274700). Л. 0011–0012.

557 ГАХК. Ф. П-44. Оп. 1. Д. 625. Л. 8.

558 Архив НИИО МНО Японии. Т10-3-45 (С03010296500). Л. 0474–0478, 0498–0499. Об этом же сообщало руководству ДВР и Главное управление ГПО в сводке от 1 июня 1921 г.: «Правительство Меркулова, заявившее торжественно накануне о безусловном сохранении Народного собрания, под влиянием военных группировок указом разогнало нарсобрание. Японское командование продолжает проявлять нерешительность, подчеркивая необходимость сохранения нарсобрания в полном составе, не исключая коммунистов, без которых Народное собрание незаконно. В интервью с корреспондентом «Голоса Родины» представитель японского штаба опроверг слухи о приезде атамана Семенова, к которому, по его словам, японцы относятся отрицательно ввиду его непопулярности среди русского населения. Японцы официально правительство Меркулова не признают и продолжают вести переговоры с Антоновым и Цейтлиным, которые категорически отказываются кому-либо передать власть, кроме Нарсобрания. 28 [мая] в японском штабе пытались примирить Меркулова с Антоновым и Цейтлиным; последние от переговоров с Меркуловым отказались» (РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1.Д. 1176. Л. 21).

559 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.020 (В03051239500). Л. 0071, 0075; (В03051240000). Л. 0262; 5.1.10.0.10.2 (В07090490000). Л. 0165.

560 Архив НИИО МНО Японии. S1 -1 -24 (С03010390000). Л. 2124–2125.

561 Хигу та, Киитиро. Указ. соч. С. 107; Архив НИИО МНО Японии. Т9-6-39 (С03010268700). Стоит добавить, что в июле 1921 г. органами военного контроля ГПО при штабе 2-й армии был задержан агент благовещенской ЯВМ предприниматель из Хэйхэ Кумадзава Садаитиро, который по документам китайского подданного пытался проехать по маршруту Благовещенск – Хабаровск – Николаевск-на-Амуре. Поскольку изобличающих его шпионскую деятельность улик найдено не было, Кумадзава освободили, однако спустя пять лет он вновь попал в поле зрения советской контрразведки, уже в качестве фигуранта оперативной разработки «Маки-Мираж». (ГАХК. Ф. Р-14. Оп. 1. Д. 4. Л. 105–110).

562 РГИАДВ. Ф. Р-726. Оп. 3. Д. 26. Л. И.

563 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 43. Л. 124–125 об., 129–130 об., 134–135 об.

564 Там же. Д. 358. Л. 71–72 об.

565 Там же. Л. 72 об.; Зданович А.А. Военная контрразведка в Народно-революционной армии Дальневосточной республики. 1920–1922 гг. // Военно-исторический журнал. 2005. № 7. С. 57.

566 Архив НИИО МНО Японии. S1 -1 -24 (С03010394700). Л. 0880–0881; ГАХК. Ф. Р-14. Оп. 1. Д. 4. Л. 96, 97, 115, 117. Позиция правительства ДВР была озвучена еще 13 июня 1921 г. на переговорах представителя Особоуполномоченного МИД республики Г.В. Лебедева с командированным на ст. Уссури специальным посланником командования ВЭА офицером 2-го отдела штаба армии капитаном Симамото Сёити – восстановление железнодорожного сообщения и телеграфной связи Приамурья с Приморьем возможно только при условии возвращения правительства Антонова во Владивосток (РГИА ДВ. Ф. Р-466. Оп. 2. Д. 10. Л. 87–89).

567 Например, в апреле 1921 г. миссия командировала в Читу специально отозванного из Кореи агента Ли Минсу (РГИА ДВ. Ф. Р-726. Оп. 3. Д. 21. Л. 75).

568 Архив НИИО МНО Японии. S1 -1 -24 (С03010389100). Л. 1662–1684.

569 Там же. (С03010389400); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.021 (В03051243300). Л. 0039.

570 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1165. Л. 17.

571 Архив НИИО МНО Японии. Т10-3-45 (С03010296500). Л. 0500.

572 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.021 (В03051241700). Л. 0230, 0231, 0256–0257; (В03051243300). Л. 0039; 1.6.3.24.13.21.020 (В03051239500). Л. 0075–0077.

573 Архив НИИО МНО Японии. Т11 -1 -36 (С03010325600). Л. 0793–0801.

574 Там же. Т13-1-33 (С03010373100). Л. 1740–1741, 1747–1748, 1753, 1813.

575 Нихон гайко бунсё. Тайсё 10 нэн. Дай 1 сацу. 19. Нихонкоку оёби Кёкуто кёвакоку рёсэйфукан Дайрэн кайги канкэй иккэн = Японские дипломатические документы. 1921 год. Т. 1. 19. Материалы о переговорах в Дайрэне между правительствами Японии и Дальневосточной республики. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1974. С. 1005–1009.

576 Там же. С. 1009–1010; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.023 (В03051244900). Л. 0225. Интересно отметить, что практически в это же время – 15 ноября 1921 г. – Главное управление ГПО докладывало руководству ДВР: «Отношение его [Меркулова] к японскому командованию крайне обострилось ввиду частого нападения на линию Уссурийской железной дороги, обвиняя японцев в попустительстве, требует выдачи войскам оружия; в первых числах ноября месяца японцы выдали 1500 винтовок милиции и 1000 винтовок флоту» (РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1176. Л. 70).

577 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.023 (В03051245000). Л. 0268.

578 Там же. 1.6.3.24.13.21.023 (В03051245100). Л. 0317–0318; (В03051245400). Л. 0446–0447, 0449; 1.6.3.24.13.21.024 (В03051245 800). Л. 0067–0068; (В03051246000). Л. 0193.

579 Там же. 5.1.10.0.10.2 (В07090490000). Л. 0173, 0174, 0178, 0182, 0183.

580 РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 133 об.

581 Архив НИИО МНО Японии. S1-1-24 (С03010393300); (С030 10393400); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.025 (В03051247500). Л. 0325.

582 Там же. 1.6.3.24.13.21.025 (В03051247400). Л. 0274; 5.1.10.0.10.2 (В07090490000). Л. 0181.

583 Там же. Л. 0217.

584 Там же. Л. 0188.

585 Там же. Л. 0204.

586 Там же. 5.1.10.0.10.2 (В07090491400). Л. 0396.

587 Там же. 5.1.10.0.10.2 (В07090490000). Л. 0217.

588 Там же. Л. 0204.

589 Архив НИИО МНО Японии. Т12-1 -31 (С03010355000). Л. 0455–0456. В Японию убыли два сотрудника харбинской военной миссии и два сотрудника резидентуры в Цицикаре.

590 Арига, Цутао. Указ. соч. С. 94.

591 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7811. Л. 269 об.; Архив МИД Японии. 5.1.10.0.10.2 (В07090489700).

592 Национальный архив Японии. Хэй 11 хому 02067100 (А0807 1279300). Л. 27–28; Архив НИИО МНО Японии. Т7-4-7 (С030224 47700).

593 Там же. ТЗ-З-6 (С03022361500), (С03022362200); Т4-4-12 (С03022393600), (С03022393700); Т7-4-7 (С03022447700).

594 Национальный архив Японии. 00597100 (А10112945800). Л. 334.

595 Архив НИИО МНО Японии. Т8-4-78 (С06031110700). Л. 1185–1186; Т9-1-6 (С03022494600); Т10-1-6 (С03022533500); Т9-4-9 (С03022522700); Т9-5-38 (С03010254500). Л. 0061–0063; Т8-7-81 (С06031205700). Л. 2226–2227.

596 Там же. Т8-2-7 (С03022463700). Л. 1029–1030.

597 Там же. Т9-4-9 (С03022522800).

598 По данным штаба Приамурского военного округа, в конце марта 1919 г. 2000 владивостокских корейцев организовали тайные вооруженные отряды для перехода на территорию Кореи и дальнейшего участия в беспорядках в Сеуле (РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 62. Л. 19; Архив НИИО МНО Японии. Т8-7-81 (С06031203800). Л. 1971; (С06031204000). Л. 1993).

599 Там же. Т8-4-78 (С06031121400). Л. 2055–2056.

600 Кан, Тяниру. Тёсэн синряку то сихай-но буцуритэки кибан то ситэ тёсэн гун = Вторжение в Корею и Корейская армия как материальная основа управления // Никан рэкиси кёдо кэнкю хококусе. Дай 3 бункахэн гэкан. Токио: Никан рэкиси кёдо кэнкю иинкай, 2005. С. 423; Тобэ, Рёити. Тёсэн тютон нихонгун-но дзицудзё: тиан, боэй, тэйкоку = Подлинный образ японской Корейской гарнизонной армии: общественное спокойствие, оборона, империя // Никан рэкиси кёдо кэнкю хококусё. Дай 3 бункахэн гэкан. Токио: Никан рэкиси кёдо кэн-кю иинкай, 2005. С. 396.

601 Архив НИИО МНО Японии. T9-1-61 (С06031223800). Л. 0556–0560.

602 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.10.2 (В07090491600). Л. 0438–0440.

603 Архив НИИО МНО Японии. Т10-3-45 (С03010297900). Л. 0631.

604 Hara, Teruyuki. The Korean Movement in the Russian Maritime Province, 1905–1922 // Koreans in the Soviet Union. Center for Korean Studies University of Hawaii. Honolulu, 1987. P. 12–13.

605 Архив НИИО MHO Японии. T8-6-80 (C06031153200). Л. 1321–1322.

606 Там же. Т8-2-76 (С06031089900). Л. 0146, 0148–0151, 0155–0157.

607 Там же. Л. 0153–0154, 0159–0161, 0168.

608 Там же. Т10-1-6 (С03022534300). Л. 0644–0645.

609 Там же. Т10-1-6 (С03022534500). Л. 0718–0719.

610 Там же. Т13-2-9 (С03022654000). Л. 1270–1271. Бывший сотрудник харбинской военной миссии Нисихара Юкио отмечает в своей монографии, что Мацуи был прикомандирован к владивостокскому генеральному консульству в качестве младшего секретаря (Нисихара, Юкио. Указ. соч. С. 37).

611 Куртинец С.А. Разведывательная деятельность японских консульств на советском Дальнем Востоке (1922–1931) // Вестник ДВО РАН. 2011. № 1. С. 30.

612 Архив НИИО МНО Японии. Т11 -5-40 (С03010348900). Л. 0916–0921.

613 Там же. Т12-2-33 (С07061598300). Л. 2234–2241.

614 Там же. Т12-5-11 (С03022636600). Л. 1791–1807.

615 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.75.002 (В03051383300). Л. 0382–0383; (В03051383400). Л. 0464.

616 Архив НИИО МНО Японии. Т13-2-9 (С03022654000). Л. 1332–1333.

617 Там же. Sl-4-4 (С03022769000). Л. 1801.

618 Архив НИИО МНО Японии. Т7-1-75 (С06032009600). Л. 0650–0652.

619 ГАХК. Ф. П-44. Оп. 1. Д. 154. Л. 30.

620 Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу гэкан. 14. Нико дзи-кэн оёби Карафуто най хицуё титэн-но итидзи сэнрё-ни кансуру кэн = Японские дипломатические документы. 1920 год. Т. 1. Ч. 2. 14. «Николаевский инцидент» и одновременная оккупация важнейших районов на Северном Сахалине. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1972. С. 746.

621 Хара, Тэруюки. Указ. соч. С. 536.

622 Там же. С. 536–537; Архив НИИО МНО Японии. Т9-6-39 (С03010265800). Л. 1055.

623 Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу гэкан. 14. Нико дзи-кэн оёби Карафуто най хицуё титэн-но итидзи сэнрё-ни кансуру кэн. С. 796.

624 Нага, Тегау uki. Japan moves north. P. 62.

625 Архив НИИО MHO Японии. T7-1 -75 (С06032000100). Л. 0742–0743.

626 Там же. Т9-14-53 (С07061092100). Л. 1734; Т10-8-55 (С0706 1276200). Л. 1493–1494.

627 Там же. ТЗ-172-629 (С10128423000). Л. 0296–0297, 0328–0329, 0331–0332; (С10128423100). Л. 0338–0339, 0344–0345; (С10128423200). Л. 0439.

628 Там же. T9-16-55 (С07061129900). Л. 1619–1620.

629 Там же. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-91 (С13110270500). Л. 2759–2762.

630 РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 63. Л. 4.

631 Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу гэкан. 14. Нико дзи-кэн оёби Карафуто най хицуё титэн-но итидзи сэнрё-ни кансуру кэн. С. 829; Архив НИИО МНО Японии. T3-183-640 (С10128446700). Л. 0695–0696.

632 Там же. Т10-1-43 (С03010270300). Л. 0056–0060; Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-91 (С13110271100). Л. 2793.

633 Там же. Т10-5-52 (С07061221300). Л. 0998–1006.

634 Там же. T3-183-640 (С10128447000). Л. 0831–0834; (С1012844 7100). Л. 0888.

635 Там же. ТЗ-172-629 (С10128423000). Л. 0296–0297.

636 Там же. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-91 (С 13110274000). Л. 2906–2917.

637 Там же. Т9-4-37 (С03010251100). Л. 1515; Т10-5-52 (С0706 1224800). Л. 1171.

638 Там же. Т10-3-45 (С03010295800). Л. 0438.

639 Там же. Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-66 (С13110241800). Л. 1251; Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 117.

640 Архив НИИО МНО Японии. Т11 -13-53 (С07061563100). Л. 1902–1904.

641 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.21.030 (В03051252500). Л. 0128.

642 Там же. Л. 0122.

643 Архив НИИО МНО Японии. Т12-2-33 (С07061590800). Л. 1380.

644 Там же. Т14-1-31 (С03010379900). Л. 0111; (С03010379300). Л. 0511.

645 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8282. Л. 20.

646 Архив НИИО МНО Японии. Т8-6-35 (С03025049200). Л. 0195–0196; Архив МИД Японии. 1.6.3.24.009 (В03051116400). Л. 0023.

647 Там же. 1.6.3.24.009 (В03051117000). Л. 0319.

648 Там же. 1.6.3.24.010 (В03051117400). Л. 0040.

649 Архив НИИО МНО Японии. Т8-6-35 (С03025049200). Л. 0203; (С03025049600). Л. 0250–0251.

650 Нихон гайко бунсё. Тайсё 6 нэн. Дай 1 сацу. 13. Рококу какумэй канкэй иккэн = Японские дипломатические документы. 1917 год. Т. 1. 13. Материалы, касающиеся русской революции. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1967. С. 660–661.

651 Архив НИИО МНО Японии. Т8-6-35 (С03025049700). Л. 0268. Обата вернулся в Японию в апреле.

652 Там же. Л. 0264–0265.

653 Там же. Т8-6-35 (С03025049600). Л. 0255.

654 Там же. Т7-7-35 (С03024936400). Л. 1693–1697; Т7-2-30 (С03024874800). Л. 0847.

655 Там же. Тюо-сакусэн сидо сойота-18 (С15120059000). Л. 0391, 0403.

656 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.010 (В03051118000). Л. 0356.

657 Там же. 5.3.2.0.152.001 (В08090297000). Л. 0009.

658 Там же. 1.6.3.25.002 (В03051401200). Л. 0049, 0076–0077; (В03051401300). Л. 0100; 1.6.3.24.13.42.001 (В03051324500). Л. 0073.

659 Там же. 1.6.3.24.010 (В03051118100). Л. 0419; 1.6.3.25.002 (В03051401300). Л. 0139; Национальный архив Японии. Хэй 23 дзайму 00902100 (А18110174700). Л. 156.

660 Архив МИД Японии. 1.6.3.25.002 (В03051401200). Л. 0065, 0078–0080, 0083–0085.

661 Там же. 1.6.3.24.13.46 (В03051334200). Л. 0127.

662 Там же. Л. 0113–0114.

663 Там же. Л. 0119–0120.

664 Там же. Л. 0127, 0129–0130.

665 Там же. 1.6.3.24.010 (В03051118100). Л. 0397–0407.

666 Нихон гайко бунсё. Тайсё 7 нэн. Дай 1 сацу. 13. Рококу какумэй канкэй иккэн = Японские дипломатические документы. 1918 год. Т. 1. 13. Материалы, касающиеся русской революции. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1967. С. 444–445.

667 Архив МИД Японии. 1.6.3.25.002 (В03051401200). Л. 0061, 0076.

668 Там же. Л. 0088; 1.6.3.24.13.42.001 (В03051324500). Л. 0068–0071.

669 Там же. 1.6.3.25.002 (В03051401200). Л. 0071, 0093.

670 Там же. Л. 0090–0091, 0093–0094; 1.6.3.24.13.42.001 (В03051 324500). Л. 0066.

671 Там же. 1.6.3.24.12.003 (В03051180400). Л. 0308–0311.

672 Там же. 1.6.3.25.002 (В03051401400). Л. 0190.

673 Там же. (В03051401700). Л. 0304–0305.

674 Архив НИИО МНО Японии. Т7-3-49 (С07060572600). Л. 0950–0951.

675 Там же. Т9-7-32 (С03025196900). Л. 0987–0988; Савада, Сигэру. Указ. соч. С. 265.

676 Архив МИД Японии. 1.6.3.25.002 (В03051401600). Л. 0254, 0278; (В03051401600). Л. 0316–0317; 1.6.3.24.10.002 (В03051142600). Л. 0431, 0451; (В03051142700). Л. 0491.

Там же. 1.6.3.24.10.001 (В03051142100). Л. 0340–0341.

678 Там же. Л. 0342–0344.

679 Там же. 1.6.3.24.10.002 (В03051142600). Л. 0472; (В03051142700). Л. 0489.

680 Шишкин В.А. Становление советско-скандинавских экономических отношений (1917–1923 гг.) // Исторические связи Скандинавии и России, IX–XX вв.: Сб. ст. Л.: Наука, 1970. С. 175.

681 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.27.004 (В03051264400). Л. 0388, 0391–0392.

682 Там же. 1.6.3.24.011 (В03051119100). Л. 0399–0407. 29 мая 1919 г. В.И. Ленин отдал приказ командованию Восточного фронта ускорить наступление на востоке и до зимы завоевать Урал, рекомендовав возможно шире мобилизовать прифронтовое население, не рассчитывая из-за тяжелой обстановки на Южном фронте на помощь резервами из центра.

683 Клаассен О. Формирование антисоветского сотрудничества между империалистической Японией и буржуазной Эстонией (1918–1921) // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 785. Тарту: Типография ТГУ, 1987. С. 107.

684 Подробнее о деятельности Комацубара и Фуруя в Эстонии и Финляндии в 1919 г. см.: Masunaga, Shingo. In Search of New Facts. Interwar Japanese Military Activities in Baltic States and Finland: 1918–1940. Doctoral Dissertation. University of Turku: Center for East Asian Studies, 2021. P. 46–54.

685 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.006 (B03051147800). Л. 0044; (В03051148200). Л. 0227; 1.6.3.24.10.007 (В03051148800). Л. 0102; 1.6.3.24.10.009 (В03051151000). Л. 0092; (В03051151300). Л. 0252; 1.6.3.24.13.41.001 (В03051322400). Л. 0198; 1.6.3.24.13.67 (В030513 65300). Л. 0499–0500.

686 Там же. 1.6.3.24.10.006 (В03051147800). Л. 0018–0021.

687 Там же. 1.6.3.24.012 (В03051119800). Л. 0036.

688 Там же. 1.6.3.24.10.006 (В03051147900). Л. 0090–0091.

689 Там же. 6.1.5.10.2 (В16080219500). Л. 0196.

690 Тамже. 1.6.3.24.10.007 (В03051148800). Л. 0104; (В03051148900). Л. 0131.

691 Там же. 1.4.3.5.1.002 (В03041286000). Л. 0368.

692 Kuromiya, Hiroaki, Peplohski, Andrzej. Mi^dzy Warszaw^ a Tokio: Polsko-japonska wspolpraca wywiadowcza 1904–1944. Toruri: Wydaw-nictwo Adam Marszalek, 2017. S. 47–48.

693 Национальный архив Японии. Кун-00679100 (А10113064200). Л. 146.

694 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.006 (В03051147800). Л. 0015, 0054; (В03051147900). Л. 0063; Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920). М.: Воениздат, 1969. С. 317.

695 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.006 (В03051147800). Л. 0025–0026; (В03051147900). Л. 0066, 0088–0089.

696 Нихон гайко бунсё. Тайсё 8 нэн. Дай 1 сацу. 17. Сибэриа сюппэй канкэй иккэн. С. 623, 644.

697 Архив НИИО МНО Японии. Т7-20-72 (С08040384100). Л. 0498–0499.

698 Там же. Т9-8-47 (С07060979200). Л. 0603.

699 Архив МИД Японии. 5.1.10.0.4.1.003 (В07090465400). Л. 0186.

700 Там же. 1.6.3.24.10.007 (В03051148900). Л. 0116–0117, 0120, 0144–0146.

701 Созданы для ведения хозяйственных работ, при необходимости разворачивались в действующие.

702 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.007 (В03051149000). Л. 0177, 0189; 5.2.15.0.39.003 (В07091217300). Л. 0148; (В07091217400). Л. 0256–0257.

703 Там же. 1.6.3.24.10.007 (В03051149200). Л. 0280–0281, 0285–0286.

704 Там же. 1.6.3.24.10.007 (В03051149100). Л. 0220–0221; 1.6.3. 24.13.64.001 (В03051354900). Л. 0055–0056, 0058–0059.

705 Там же. 1.6.3.24.13.45.003 (В03051332800). Л. 0459–0460.

706 Там же. 1.6.3.24.13.64.001 (В03051355400). Л. 0352–0353.

707 Там же. 1.6.3.24.10.008 (В03051149600). Л. 0007.

708 Там же. 1.6.3.24.10.008 (В03051149700). Л. 0078; 1.4.3.5.1.002 (В03041285600). Л. 0195; 1.6.3.24.13.64.001 (В03051355500). Л. 0392–0393.

709 Там же. 1.4.3.5.1.002 (В03041286000). Л. 0373.

710 Тамже. 1.6.3.24.10.007 (В03051149100). Л. 0231; 1.6.3.24.10.008 (В03051149600). Л. 0029; (В03051149700). Л. 0092–0093.

711 Там же. 1.6.3.24.10.008 (В03051149900). Л. 0180–0187.

712 Национальный архив Японии. Кун-00587100 (А10112929700).

713 Там же. Кун-00612100 (А10112978000); Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.009 (В03051150900). Л. 0038–0043; (В03051151000). Л. 0065–0066; 1.6.3.24.10.010 (В03051152200). Л. 0204.

714 Национальный архив Японии. Кун-00587100 (А10112929600); (А10112931500).

715 Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу. 10. Рококу какумэй канкэй иккэн = Японские дипломатические документы. 1920 год. Т. 1.

10. Материалы, касающиеся русской революции. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1972. С. 595–596.

716 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.007 (В03051149000). Л. 0166–0167.

717 Там же. 1.6.3.24.10.007 (В03051149200). Л. 0284.

718 Там же. 1.6.3.24.13.41.001 (В03051322300). Л. 0120–0121. Можно с большой долей уверенности предположить, что агентом, который встречался с Гуковским и Чичериным, был Фусэ Кацудзи, оформлявший в марте в Таллине документы для выезда в Москву и в апреле взявший интервью у наркома иностранных дел РСФСР.

719 Там же. 1.6.3.24.10.008 (В03051149700). Л. 0085; 1.6.3.24.13. 21.016 (В03051234700). Л. 0121–0122.

720 Там же. 1.6.3.24.10.008 (В03051150000). Л. 0225–0226; 1.6.3. 24.13.21.014 (В03051232900). Л. 0454–0455.

721 Там же. 1.6.3.24.13.21.017 (В03051236000). Л. 0353.

722 Документы внешней политики СССР. Т. 2. 1 января 1919 г. 30 июня 1920 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. С. 388–389; Т. 3. 1 июля 1920 г. 18 марта 1921 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959. С. 447, 681.

723 Фудзимото, Вакио. Начало японо-советских переговоров в первой половине 1920-х годов // Личность, общество и власть в истории России: Сб. науч, ст., посвященный 70-летию доктора исторических наук, профессора В.И. Шишкина. Новосибирск: Издательство СО РАН, 2018. С. 338–341.

724 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.013 (В03051155300). Л. 0189–0238.

725 Там же. 1.6.3.24.10.009 (В03051151300). Л. 0263; (В030511 51500). Л. 0393; 1.6.3.24.10.010 (В03051152200). Л. 0177–0178; (В03051152600). Л. 0363–0364; 1.6.3.24.10.013 (В03051155600). Л. 0365; 1.6.3.24.13.21.019 (В03051238900). Л. 0338.

726 Там же. 1.6.3.24.10.010 (В03051152300). Л. 0246; РГВА. Ф. 308к. Оп. 4. Д. 1. Л. 63; Kuromiya, Hiroaki, Peplohski, Andrzej. Op. cit. S. 74–76; Peplonski, Andrzej. Wywiad polski na ZSRR. 1921–1939. Warszawa: Warszawska Oficyna Wydawnicza «Gryf», 1996. S. 140–141.

727 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.007 (B03051148800). Л. 0060; (В03051148900). Л. 0116.

728 Kuromiya, Hiroaki, Peplonski, Andrzej. Op. cit. S. 76–77.

729 Кочик В.Я- Разведчики и резиденты ГРУ. М.: Яуза; Эксмо, 2004. С. 425–426.

730 Там же. С. 426–427.

731 Архив МИД Японии. 1.6.3.24.10.009 (В03051151300). Л. 0252; 1.6.3.24.10.010 (В03051151900). Л. 0032–0033; (В03051152300). Л. 0246, 0251.

732 Там же. 1.6.3.24.10.009 (В03051151600). Л. 0440; 1.6.3.24.10.010 (В03051152300). Л. 0242–0243, 0246–0247; 1.6.3.24.10.011 (В0305 1153400). Л. 0305–0306; 1.6.3.24.10.013 (В03051154900). 0049–0050.

Список сокращений и условных обозначений

абр – артиллерийская бригада

адн – артиллерийский дивизион

ВАТ – военный атташе

ВМБ – военно-морская база

ВО – военный округ

ВПАС – Временное правительство автономной Сибири

ВС – Восточно-Сибирская

ВСП – Временное Сибирское правительство

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия

ВЭА – Владивостокская экспедиционная армия

габт – горно-артиллерийская батарея

ГПО – Государственная политическая охрана

ГУГБ – Главное управление государственной безопасности

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба

ГШ – Генеральный штаб

драгп – драгунский полк

ДВР – Дальневосточная республика

казабт – казачья артиллерийская батарея

казбр – казачья бригада

казбт – казачья батарея

каздн – казачий дивизион

казп – казачий полк

кбр – кавалерийская бригада

КГБ – Комитет государственной безопасности

кд – кавалерийская дивизия

КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога

конбр – конная бригада

КРО – контрразведывательное отделение

МВД – Министерство внутренних дел

МГБ – Министерство государственной безопасности МГШ – Морской генеральный штаб

МИД – Министерство иностранных дел

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКИД – Народный комиссариат иностранных дел

НРА – Народно-революционная армия

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление ОМО – Особый Маньчжурский отряд

ПГШ – польский Генеральный штаб пд – пехотная дивизия пп – пехотный полк пулр – пулеметная рота резб – резервный батальон

РКП (б) – Российская коммунистическая партия (большевиков) РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая

Республика

РУ – Разведывательное управление сп – стрелковый полк

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

США – Соединенные Штаты Америки

ТВД – театр военных действий

ФСБ – Федеральная служба безопасности ЯВМ – японская военная миссия Список использованных источников и литературы

Неопубликованные источники

на русском языке

Российский государственный военный архив

1. Ф. 221 (Военный совет при Народно-революционной армии ДВР). Оп. 1. Д. 106; Оп. 2. Д. 12.

2. Ф. 308к (2-й отдел Генерального штаба Польши (г. Варшава)). Оп. 4. Д. 1.

3. Ф. 39507 (Штаб Приамурского военного округа). Оп. 1. Д. 62, 63.

4. Ф. 39515 (Штаб Иркутского военного округа). Оп. 1. Д. 151, 163.

5. Ф. 40218 (Отдел контрразведки Штаба Верховного Главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России). Оп. 1. Д. 105, 348.

Российский государственный военно-исторический архив

6. Ф. 1 (Канцелярия Военного министерства). Оп. 2. Д. 177.

7. Ф. 400 (Главный штаб). Оп. 1. Д. 648.

8. Ф. 1468 (Штаб Иркутского военного округа). Оп. 2. Д. 725.

9. Ф. 1558 (Штаб Приамурского военного округа). Оп. 14. Д. 13.

10. Ф. 2000 (Главное управление Генерального штаба). On. 1. Д. 2953, 6772, 7805, 7811, 8089; 8094, 8234, 8282; Оп. 13. Д. 8; Оп. 15. Д. 13, 43, 55, 65, 92.

11. Ф. 2003 (Штаб Верховного главнокомандующего). On. 1. Д. 1426.

12. Ф. 14372 (Областные штаб и военно-медицинское управление Квантунской области (1898–1904)). Оп. 1. Д. 69, 98.

Российский государственный архив социально-политической истории

13. Ф. 71 (Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Отдел истории КПСС). Оп. 35. Д. 649, 653.

14. Ф. 372 (Дальневосточное бюро ЦК РКП (б)). Оп. 1. Д. 43, 358, 1165, 1176.

Государственный архив Российской Федерации

15. Ф. 63 (Отделение по охране общественной безопасности и порядка в Москве (охранное отделение) при московском градоначальнике). Оп. 27. Д. 2104.

16. Ф. 102 (Департамент полиции Министерства внутренних дел). Оп. 95. Д. 35 ч 10; Оп. 96. Д. 35 ч 5; Оп. 102. Д. 3513; Оп. 316. Д. 38л В (1909), 38л В (1910), 38я (1916), 150л Г (1904— 1 отд.), 356 т. 1 (1915).

17. Ф. 110 (Штаб Отдельного корпуса жандармов). Оп. 3. Д. 2329.

18. Ф. 124 (Уголовные отделения Первого департамента Министерства юстиции). Оп. 7. Д. 367; Оп. 12. Д. 2771; Оп. 69. Д. 38, 118.

19. Ф. 238 (Люблинское губернское жандармское управление). Оп. 1. Д. 162.

20. Ф. 568 (Ламздорф Владимир Николаевич, граф, министр иностранных дел). Оп. 1. Д. 176, 178, 179.

21. Ф. 1182 (Заведующий полицейским надзором при Маньчжурской армии Отдельного корпуса жандармов подполковник Шершов). Оп. 1. Д. 23.

22. Ф. Р178 (Чрезвычайная следственная комиссия для расследования действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц. Чита). Оп. 1. Д. 21.

23. Ф. Р200 (Министерство иностранных дел российского правительства). Оп. 1. Д. 478, 590, 591.

24. Ф. Р5325 (Главное архивное управление при Совете Министров СССР (Главархив СССР), Главное архивное управление при Кабинете министров СССР). Оп. 4. Д. 135, 226.

25. Ф. Р9427 (Коллекция материалов учреждений и воинских частей белых правительств). Оп. 1. Д. 302.

Российский государственный исторический архив Дальнего Востока

26. Ф. 1 (Приморское областное правление). Оп. 1. Д. 1276, 1324, 1537, 2930; Оп. 12. Д. 194.

27. Ф. 28 (Владивостокская городская управа). Оп. 1. Д. 5.

28. Ф. 77 (Канцелярия военного губернатора, г. Владивосток). Оп. 1. Д. 750.

29. Ф. 536 (Владивостокское охранное отделение Иркутского губернского жандармского управления, г. Владивосток). Оп. 2. Д. 6.

30. Ф. 702 (Канцелярия Приамурского генерал-губернатора). On. 1. Д. 494; Оп. 4. Д. 516, 632/1, 632/2.

31. Ф. Р-466 (Уполномоченный Министерства иностранных дел ДВР в Приморской области). Оп. 2. Д. 10.

32. Ф. Р-726 (Приморский областной отдел государственной политической охраны ДВР, г. Владивосток). Оп. 1. Д. 17; Оп. 3. Д. 21, 26.

33. Ф. Р-4634 (Министерство иностранных дел ДВР). Оп. 1. Д. 242.

Государственный архив Хабаровского края

34. Ф. 401 (Войсковой атаман Уссурийского казачьего войска). Оп. 1. Д. 9.

35. Ф. 1736 (Копии выявленных документов к сборнику документов об интервенции на Дальнем Востоке). Оп. 1. Д. 106а, 1066, 106 г.

36. Ф. И-16 (Жандармско-полицейские управления). Оп. 1. Д. 1,2; Оп. 6. Д. 1, 1а, 2.

37. Ф. П-44 (Дальневосточная (областная) краевая комиссия по собиранию и изучению материалов по истории Октябрьской революции и истории РКП(б) (Дальистпарт)). Оп. 1. Д. 165, 215, 356, 625.

38. Ф. Р-14 (Приамурский областной эмиссар ДВР). Оп. 1. Д. 4.

Документальный фонд Центрального пограничного музея Федеральной службы безопасности Российской Федерации

39. Научно-вспомогательный документальный фонд. Инвентарные № ДНВ-1144, ДНВ-1168/1.

на японском языке

Архив Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны Японии

Ф. «Собрание документов военного министерства»

40. Оп. «Первый большой дневник». Д. М43-11-19.

41. Оп. «Второй большой дневник». Д. М24-24-41, М25-5-18, М27-9-25, М39-5-48, М40-23-63, М42-11-34, М42-12-35, М43-4-24, М43-14-34, М43-17-37, М43-20-40.

42. Оп. «Четвертый большой дневник». Д. М42-12-71, М43-7-59.

43. Оп. «Объявления и приказы по военному министерству». Д. Мб-1-14.

44. Оп. «Распоряжения по военному министерству». Д. М4-1-5, М18-8-8.

45. Оп. «Различные документы военного министерства». Д. М18-6-66, М21-19-111, М34-4-99, М35-1-103.

46. Оп. «Документы всех министерств и префектур». Д. Ml5-3-155.

47. Оп. «Официальные документы, касающиеся Генерального штаба». Д. М13-2-197, МЗЗ-4-109, М34-1-117, М34-5-121, М35-6-122, М35-7-123, М36-14-117, М37-8-186.

48. Оп. «Генеральный штаб. Императорская верховная ставка». Д. М15-7-97, М37-1-9, М37-2-10, М38-5-8, М38-6-9.

49. Оп. «Японо-китайская война». Д. М28-8-116.

50. Оп. «Русско-японская война». Д. М37-1-135, М37-4-138, М37-7-141, М37-13-147, М37-23-157, М37-29-163, М37-32-166, М38-12-125, М38-23-136, М38-24-137.

51. Оп. «Японо-германская война». Д. T3-6-39, Т7-20-72.

52. Оп. «Секретный большой дневник сухопутных войск». Д. М38-1 -17, М40-2-16.

53. Оп. «События периода Мэйдзи (1868–1912)». Д. М13-23-52, М13-40-69, М18-8-21, М19-10-18.

54. Оп. «Европейский дневник». Д. Т7-2-30, Т7-9-37, Т8-6-35, Т8-9-38, Т8-12-41, Т11-1-28.

55. Оп. «Секретный большой дневник». Д. М31-2-5, М36-3-5, М40-3-10, М40-5-12, М41-7-10, М42-2-6, М42-4-8, М43-2-6, М43-3-7, М44-4-8, Т2-3-5, Т2-4-6, ТЗ-2-5, ТЗ-З-6, Т4-4-12, Т6-1-7, Т7-1-4, Т8-2-7, Т8-4-9, Т9-1-6, Т9-4-9, Т10-1-6, Т10-6-11, Т12-4-10, Т12-5-11, Т13-2-9, S1-4-4.

56. Оп. «Секретный большой дневник событий в Сибири». Д. Т7-1-41, Т7-1-47, Т7-1-75, Т7-2-42, Т7-3-43, Т7-3-49, Т7-4-7, Т7-4-44, Т7-5-45, Т8-1-42, Т8-2-43, Т8-2-53, Т8-3-44, Т8-4-45, Т8-5-46, Т8-7-48, Т8-8-49, Т8-9-50, Т8-10-51, Т8-13-64, Т9-1-34, Т9-2-35, Т9-3-36, Т9-4-37, Т9-5-38, Т9-5-44, Т9-6-39, Т9-8-47, Т9-13-52, Т9-14-53, Т9-16-55, Т10-1-43, Т10-2-44, Т10-3-45, Т10-4-46, Т10-5-47, Т10-5-52, Т10-8-55, Т10-14-61, Til-1-36, Til-5-40, Т11-13-53, Т12-1-31, Т12-2-33, Т13-1-33, Т14-1-31, Т14-2-32, S1-1-24.

57. Оп. «Корейский инцидент». Д. Т8-2-76, Т8-4-78, Т8-6-80, Т8-7-81, Т9-1-61.

Ф. «Исторические материалы секции сухопутных войск»

58. Оп. «Военные кампании». Д. Сэнъэки-Нитиро сэнъэки-75, -143, -273, -289, Сэнъэки-Сибэриа сюппэй-35, -38, -43, -66, -91.

59. Оп. «Библиотека Миядзаки». Д. Бунко-Миядзаки-26, -39, -47, -48, -53, -56.

60. Оп. «Маньчжурия». Д. Манею дзэмпан-143.

61. Оп. «Центральные органы». Д. Тюо-сакусэн сидо сойота-1, -14, -15, -16, -17, -18, -74, Тюо-гундзи гесэй сонота-283.

Ф. «Официальные документы военно-морского министерства»

62. Оп. «И. Сражения». Д. M33-34-34, М37-424, М37-494, ТЗ-172-629, T3-183-640.

Архив министерства иностранных дел Японии

Ф. «1. Политика»

63. Оп. «2. Дипломатия различных стран». Д. 1.2.1.29.001.

64. Оп. «4. Государства и территории». Д. 1.4.3.5.1.002.

65. Оп. «6. Внутренняя политика иностранных государств». Д. 1.6.1. 51.1, 1.6.1.63, 1.6.3.15, 1.6.3.24.001, 1.6.3.24.003, 1.6.3.24.009, 1.6.3. 24.010, 1.6.3.24.011, 1.6.3.24.012, 1.6.3.24.7, 1.6.3.24.10, 1.6.3.24.11, 1.6.3.24.12, 1.6.3.24.13, 1.6.3.25.002.

Ф. «5. Военные дела»

66. Оп. «1. Национальная оборона». Д. 5.1.5.0.17.7.2, 5.1.10.0.33, 5.1.10.0.4.1, 5.1.10.0.5.2, 5.1.10.0.7.001, 5.1.10.0.10.2.

67. Оп. «2. Война». Д. 5.2.2.0.10.001, 5.2.2.0.11, 5.2.8.0.42.001, 5.2.15.0.39.003, 5.2.15.0.27.1.001, 5.2.17.0.21.012, 5.2.17.0.32.54.1. 002.

68. Оп. «3. Мятежи и беспорядки». Д. 5.3.2.0.152.001, 5.3.2.0.54.

Ф. «6. Кадровые вопросы»

69. Оп. «1. Государственный аппарат, государственная служба». Д. 6.1.5.10.2.

Национальный архив Японии

Ф. «Кабинет министров»

70. Оп. «Сборники различных документов». Д. 00091100, 00099100, 00188100, 00248100, 00382100, 00453100, 00597100, 00650100, 01034100, 01288100, 02392100, 06706100.

71. Оп. «Дела о награждении». Д. Кун-00587100, Кун-00612100, Кун-00679100.

Ф. «Министерство юстиции»

72. Оп. «Военные преступники». Д. Хэй И хому 02067100.

Ф. «История финансов»

73. Оп. «Библиотека семьи Сёда». Д. Хэй 23 дзайму.

Архив библиотеки университета Васэда

74. Доклады резидентов Генерального штаба о Китае. Доклады капитана Танаки Синсукэ от 20 июня и 6 июля 1898 г. И14 А0797.

Опубликованные источники

на русском языке

75. Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920). М.: Воениздат, 1969. 884 с.

76. Документы внешней политики СССР. Т. 2. 1 января 1919 г. —

30 июня 1920 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. 804 с.

77. Документы внешней политики СССР. Т. 3. 1 июля 1920 г. —

18 марта 1921 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959. 724 с.

78. «Злостные для русского дела события»: Записка адмирала А.В. Колчака // Исторический архив. 1998. № 3. С. 70–83.

79. Из истории Гражданской войны СССР, 1918–1922 гг.: Сб. док-тов и мат-лов: В 3 т. Т. 2. М.: Советская Россия, 1961. 894 с.

80. Краткое расписание сухопутных войск. Исправлено по 1 июля 1903 г. (В лагерях и в подвижных сборах войска, кроме Варшавского военного округа, показаны за время с 1 по 31 августа). СПб.: Военная типография (в здании Главного штаба), 1903. 180 с.

81. Краткое расписание сухопутных войск. Исправленное по сведениям к 1-му января 1911 г. СПб.: Военная типография (в здании Главного штаба), 1911. 256 с.

82. Расписание сухопутных войск. Исправленное по сведениям к 1-му февраля 1914 г. СПб.: Военная типография императрицы Екатерины Великой, 1914. 578 с.

83. Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. I. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне, и подготовка к этой войне. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. 857 с.

84. Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. II. Ч. 1. От начала военных действий до боя под Вафангоу 1 июня. СПб.: Типография Товарищества А.Ф. Маркс, 1910. 590 с.

85. Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. IV. Ч. 2. Зимний период. Кампании и сражение у Сандэпу. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. 536 с.

86. Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. VI. Сыпингайский период. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1910. 664 с.

87. Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. VIII. Ч. 2. От начала тесного обложения до конца осады (17 июля – 20 декабря 1904 года). СПб.: Типография И. Шурухт, 1910. 969 с.

88. Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока. 1895–1905 гг. СПб.: Типография А.М. Менделевича, 1906. 763 с.

89. Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. М.: Центр-архив, 1934. 234 с.

на английском языке

90. Documents on British foreign policy, 1919–1939. First series. Volume III. London: H.M. Stationery Office, 1970. 948 p.

91. Hosoya, Chihiro. Japanese Documents on the Siberian Intervention, 1917–1922. Part 1. November, 1917 – January, 1919 I I Hito-tsubashi journal of law and politics. № 1. April. 1960. P. 30–53.

на японском языке

92. Нихон гайко бунсё. Мэйдзи 39 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1906 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1959. 866 с.

93. Нихон гайко бунсё. Тайсё 6 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1917 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1967. 819 с.

94. Нихон гайко бунсё. Тайсё 7 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1918 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1968. 1112 с.

95. Нихон гайко бунсё. Тайсё 8 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1919 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1970. 770 с.

96. Нихон гайко бунсё. Тайсё 9 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1920 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1972. 1109 с.

97. Нихон гайко бунсё. Тайсё 10 нэн. Дай 1 сацу = Японские дипломатические документы. 1921 год. Т. 1. Токио: Министерство иностранных дел Японии, 1974. 1131 с.

Мемуарная литература

на русском языке

98. Болдырев В.Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания (из цикла «Шесть лет», 1917–1922 гг.) Новониколаевск: Сибкрайиздат, 1925. 562 с.

99. Гамильтон, сэр Ян Стэндиш Монтит. Записная книжка штабного офицера во время Русско-японской войны. М.: Воениздат, 2000. 256 с.

100. Семенов ГМ. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М.: ACT, 2002. 380 с.

на английском языке

101. Akashi, Motojiro. Rakka ryusui. Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O. Fait and A. Kujala. Helsinki: Finnish Historical Society, Studia His-torica 31, 1988. 202 p.

на японском языке

102. Исимицу Макиё-но сюки = Собственноручные записи Исимицу Макиё ⁄ Макиё Исимицу. Токио: Тюо коронся, 1988. 1183 с.

103. Кавахара, Мисако. Каратин охи то ватаси: Монгору миндзоку-но кокоро ни икита дзёсэй кёси = Королева Карачина и я: учитель-женщина, жившая в сердце монгольского народа. Токио: Фуё сёбо,

1970. 305 с.

104. Савада, Сигэру. Морисима, Тосио. Самбо дзитё Савада Сигэру кайсороку = Воспоминания заместителя начальника Генерального штаба Савада Сигэру. Токио: Фуё сёбо, 1982. 326 с.

105. Хигути, Киитиро. Аццу Кисука гунсэйрэйкан-но кайсороку = Размышления командующего армией Атту и Кыска. Токио: Фуё сёбо, 1971. 429 с.

Литература

на русском языке

106. Авилов Р.С. Поездка помощника начальника Генерального штаба японской армии Каваками Сороку в Приамурский военный округ (1897 г.) // Вестник РУДН. Серия: История России. 2020. Т. 19. № 4. С. 934–951.

107. Авилов Р.С. Приамурский военный округ в 1884–1887 гг.: особенности состава и дислокации войск // Военное дело в Азиатско-Тихоокеанском регионе с древнейших времен до начала XX века. Владивосток: Дальнаука, 2010. С. 320–332.

108. Алепко А.В., Жабицкий А.К. Деятельность японской разведки в Северо-Восточном Китае накануне Русско-японской войны 1904–1905 гг. // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. Научный журнал. 2012. № 2 (6). 101–108.

109. Войтиков С.С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. М.: Вече, 2010. 464 с.

110. Вотинов А.А. Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. М.: Воениздат, 1939. 72 с.

111. Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. 355 с.

112. Дальний Восток России в период революций 1917 года и Гражданской войны. Владивосток: Дальнаука, 2003. 632 с.

ИЗ. Зданович А.А. Военная контрразведка в Народно-революционной армии Дальневосточной республики. 1920–1922 гг. // Военно-исторический журнал. 2005. № 7. С. 54–58.

114. Инаба, Чихару. По следу эскадры З.П. Рожественского. Японская военно-морская разведка в годы Японо-русской войны 1904–1905 гг. Пер. с яп. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. 226 с.

115. Инаба, Чихару. Японский резидент против Российской империи. Полковник Акаси Мотодзиро и его миссия 1904–1905 гг. Пер. с яп. М.: Российская политическая энциклопедия, 2013. 191 с.

116. История Китая с древнейших времен до наших дней. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1974. 535 с.

117. История Японии. Т. 2. 1868–1998. М.: Институт востоковедения РАН, 1998. 703 с.

118. Ицков А.Н. Барометр на «бурю» // Очерки истории российской внешней разведки. Т. 2. 1917–1933 годы. М.: Международные отношения, 1997. С. 37–41.

119. Клаассен О. Формирование антисоветского сотрудничества между империалистической Японией и буржуазной Эстонией (1918–1921) // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 785. Тарту: Типография ТГУ, 1987. С. 104–115.

120. Кочик В.Я. Разведчики и резиденты ГРУ. М.: Яуза; Эксмо, 2004. 512 с.

121. Курас Л.В. Панмонголизм в воззрениях атамана Семенова // Власть. 2010. № 8. С. 31–34.

122. Куртинец С.А. Разведывательная деятельность японских консульств на советском Дальнем Востоке (1922–1931) // Вестник ДВО РАН. 2011. № 1. С. 28–35.

123. Латышев И.А. Как Япония похитила российское золото. М.: Техинформпресс, 1996. 96 с.

124. Моргун З.Ф. Японская газета «Урадзио-ниппо» во Владивостоке (1917–1922 гг.) // Известия Восточного института. 1998. № 3. С. 182–199.

125. Моргун З.Ф. Японская диаспора во Владивостоке: Страницы истории // Sapporo, Acta Slavica laponica. Tomus XIV. 1996. C. 136—156.

126. Окамото, Сюмпэй. Японская олигархия в Русско-японской войне. Пер. с англ. М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. 319 с.

127. Очерки новой истории Японии (1640–1917 гг.). М.: Издательство восточной литературы, 1958. 593 с.

128. Полутов А.В. Десантная операция японской армии и флота в феврале 1904 г. в Инчхоне. Владивосток: Русский остров, 2009. 472 с.

129. Романов Б.А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны (1895–1907). М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1947. 493 с.

130. Русско-японская война в сообщениях Николаевской академии Генерального штаба. Ч. 2. СПб.: Типография С.Г. Кнорус, 1907. 326 с.

131. Фудзимото, Вакио. Начало японо-советских переговоров в первой половине 1920-х годов // Личность, общество и власть в истории России: Сб. науч, статей, посвященный 70-летию доктора исторических наук, профессора В.И. Шишкина. Новосибирск: Издательство СО РАН, 2018. С. 321–342.

132. Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины. Новосибирск: Наука. Сибирское отделение, 1966. 238 с.

133. Шишкин В.А. Становление советско-скандинавских экономических отношений (1917–1923 гг.) // Исторические связи Скандинавии и России, IX–XX вв.: Сб. ст. Л.: Наука, 1970. С. 164–203.

134. Шишкин С.Н. Гражданская война на Дальнем Востоке. М.: Воениздат, 1957. 267 с.

135. Шулатов Я.А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905–1914 гг. М.; Хабаровск: Издательство Института востоковедения РАН, 2008. 320 с.

136. Японский шпионаж в царской России. Сб. документов ⁄ Под ред. П. Софинова. М.: ГАУ НКВД СССР, 1944. 219 с.

на английском языке

137. Asada, Masafumi. The China – Russian – Japan Military Balance in Manchuria, 1906–1918 // Modern Asian Studies 44. N. 6 (2010). P. 1283–1311.

138. Berton, Peter. A New Russo-Japanese Alliance?: Diplomacy in the Far East During World War I // Sapporo, Acta Slavica laponica. To-mus XI. 1993. P. 57–78.

139. Hara, Teruyuki. Japan moves north: The Japanese occupation of Northern Sakhalin // Rediscovering Russia in Asia: Siberia and the Russian Far East. New York: M.E. Sharpe, 1995. P. 55–68.

140. Hara, Teruyuki. The Korean Movement in the Russian Maritime Province, 1905–1922 // Koreans in the Soviet Union. Center for Korean Studies University of Hawaii. Honolulu, 1987. P. 1—23.

141. Hosoya, Chihiro. Origin of the Siberian Intervention // Hitotsu-bashi journal of law and politics. Vol. 09. N. 1 (Oct. 1958). P. 91 —108.

142. Humphreys, Leonard Alfred. The Imperial Japanese Army, 1918–1929: The disintegration of the Meiji military system. Department of History, Stanford University, 1974. 800 p.

143. Inaba, Chiharu. Military co-operation under the first Anglo – Japanese alliance, 1902–1905 // The Anglo – Japanese alliance, 1902–1922. London: Routledge Curzon, 2004. P. 64–81.

144. Inaba, Chiharu, Rowner, Rotem. The secret factor: Japanese network of intelligence gathering on Russia during the War // Rethinking the Russo-Japanese War, 1904-05. Volume I: Centennial perspectives. Global Oriental, 2007. P. 78–92.

145. Rotani, Ren. Japanese intelligence in World War II. Oxford: Osprey Publishing Ltd, 2009. 224 p.

146. Leong, Sow-Theng. Sino – Soviet Diplomatic Relations, 1917–1926. Canberra: Australian National University Press, 1976. 362 p.

147. Lone, Stewart. Army, empire and politics of Meiji Japan: the three careers of General Katsuro Taro. New York: St. Martin’s Press, 2000. 247 p.

148. Morley, James. The Japanese Thrust into Siberia, 1918. New York: Columbia University Press; London: Oxford University Press, 1957. 395 p.

149. Perkins, Dorothy. Japan goes to war: A Chronology of Japanese Military Expansion from the Meiji Era to the attack on Pearl Harbor, 1868–1941. Upland, PA: Diane, 1997. 200 p.

150. Valliant, Robert B. Japanese Involvement in Mongol Independence Movements, 1912–1919 // Mongolia Society Bulletin. 1. N. 2 (21). Fall 1972. P. 1—32.

на польском языке

151. Kuromiya, Hiroaki, Pepłon.ski, Andrzej, Między Warszawą a Tokio. Polsko-japon.ska współpraca wywiadowcza 1904—1944 / Hiroaki Kuromiya, Andrzej Pepłon.ski. Torun.: Wydawnictwo Adam Marszałek, 2017. 529 s.

152. PepłonQski, Andrzej. Wywiad polski na ZSRR. 1921—1939 / Andrzej Pepłon.ski. Warszawa: Warszawska Oficyna Wydawnicza «Gryf», 1996. 407 s.

на японском языке

153. Арига, Цутао. Нихон рикукайгун-но дзёхо кико то соно кацу-до = Разведывательные органы японской императорской армии и флота и их деятельность. Токио: Киндай Бунгэйся, 1994. 355 с.

154. Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 8. Дайхонъэй рикугумбу. 1. Сёва 15 нэн 5 гацу мадэ = Официальная история войны в Великой Восточной Азии. Т. 8. Армейское управление Императорской верховной ставки. 1. События до мая 1940 г. Токио: Асагумо симбунся, 1967. 641 с.

155. Дайтоа сэнсо кокан сэнси. Дай 27. Кантогун. 1. Тайсо сэмби. Номонхан дзикэн = Официальная история войны в Великой Восточной Азии. Т. 27. Квантунская армия. 1. Военные приготовления против СССР. Номонханский инцидент. Токио: Асагумо симбунся, 1969. 751 с.

156. Нгараси, Кэньитиро. Тэйкоку рикукайгун-но дзёхо то дзёсэй хандан хоссэй дзихэн кара нитиро сэнсо-э = Разведка императорской армии и флота и оценка ею обстановки: от Боксерского восстания до Русско-японской войны // Боэй кэнкюдзё киё. Боэй кэнкюдзё сорицу 50 нэн кинэн токубэцуго. Март 2003 г. С. 172–189.

157. Кан, Тяниру. Тесэн синряку то сихай-но буцуритэки кибан то ситэ тёсэн гун = Вторжение в Корею и Корейская армия как материальная основа управления // Никан рэкиси кёдо кэнкю хококусё. Дай 3 бункахэн гэкан. Токио: Никан рэкиси кёдо кэнкю иинкай, 2005. С. 411–434.

158. Ли, Чжинхо. Нихон тэйкоку дзидай-ни окэру тёсэн-но рёдо сокурё-ни кансуру кэнкю = Топографические исследования Кореи во времена Японской империи // Нагасаки дайгаку дайгакуин сэйсан кагаку кэнкюка. 3 сентября 2014 г. 91 с.

159. Нисихара, Юкио. Дзэнкироку Харубин токуму кикан: Кантогун дзёхобу-но кисэки = Полная летопись харбинской военной миссии: По следам Информационно-разведывательного управления Квантунской армии. Токио: Майнити Симбунся, 1980. 300 с.

160. Охама, Тэцуя. Сёминно мита ниссин нитиро сэнсо: тэйкоку-э но аюми = Взгляды простых людей на японо-китайскую и русско-японскую войну: на пути к империи. Токио: Тосуи сёбо, 2003. 265 с.

161. Сакураи, Рёдзю. Тайсё дзидай-но Уцуномия Таро. Самбо хомбу дай 2 бутё то ситэ = Начальник 2-го управления Генерального штаба в период Тайсё Уцуномия Таро // Рэйтаку дайгаку кэйдзай сякай сого кэнкю сэнта. Workingpapers. № 23 (Хэйсэй 19 нэн 2 гацу 20 нити). С. 1 – 11.

162. Сато, Морио. Дзёхо сэнсо то ситэ-но нитиро сэнсо = Русско-японская война как разведывательная война // Хокудай хогаку ронсю. 2000. № 51 (2). С. 175–242; № 51 (3). С. 159–222; № 51 (4). С. 53—122.

163. Сугимори, Хисахидэ. Отани Кодзуи гэкан = Отани Кодзуи. Т. 3. Токио: Тюо корон, 1977. 312 с.

164. Тани, Хисао. Кимицу нитиро сэнси = Секретная история Русско-японской войны. Токио: Хара сёбо, 1966. 694 с.

165. Тобэ, Рёити. Тёсэн тютон нихонгун-но дзицудзё: тиан, боэй, тэйкоку = Подлинный образ японской Корейской гарнизонной армии: общественное спокойствие, оборона, империя // Никан рэкиси кёдо кэнкю хококусё. Дай 3 бункахэн гэкан. Токио: Никан рэкиси кёдо кэнкю иинкай, 2005. С. 387–409.

166. Токутоми, Иитиро. Рикугун тайсё Каваками Сороку = Генерал армии Каваками Сороку. Токио: Дайити коронся, 1942. 257 с.

167. Хара, Тэруюки. Сибэриа сюппэй какумэй то кансё 1917–1922 = Отправка войск в Сибирь: революция и интервенция 1917–1922 гг. Токио: Тикума Сёбо, 1989. 547 с.

168. Хосоя, Тихиро. Нихон то Коручаку сэйкэн сёнин мондай: Хара Кэй найкаку-ни окэру Сибэриа сюппэй сэйсаку-но сай кэйсэй = Проблема признания режима Колчака и Япония: повторное изменение политики сибирской интервенции в кабинете Хара Кэй // Хитоцубаси дайгаку кэнкю нэмпо. Хогаку кэнкю. 1961. № 3. С. 13—135.

Диссертации

на русском языке

169. Жабицкий АЖ. Деятельность разведывательных органов России в Северо-Восточном Китае (конец XIX – начало XX вв.): Дис… канд. ист. наук. Хабаровск: Хабаровский пограничный институт ФСБ РФ, 2012. 238 с.

170. Кирмель И.С. Организация русской контрразведки и ее борьба с японским и германским шпионажем в Сибири (1916–1917 гг.): Дис… канд. ист. наук. Иркутск: Иркутский государственный университет, 2000. 211 с.

171. Пестушко Ю.С. Японо-российские отношения в годы Первой мировой войны, 1914–1917 гг.: Дис… канд. ист. наук. Хабаровск: Хабаровский педагогический университет, 2003. 253 с.

172. Полутов А.В. Японская военно-морская разведка и ее деятельность против России накануне Русско-японской войны 1904–1905 гг.: Дис… канд. ист. наук. Владивосток: Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока Дальневосточного отделения РАН, 2011. 272 с.

173. Трехсвятский А.В. Сахалин в системе русско-японских отношений в XIX в.: Дис… канд. ист. наук. Владивосток: Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, 2003. 391 с.

на английском языке

174. Masunaga, Shingo. In Search of New Facts. Interwar Japanese Military Activities in Baltic States and Finland: 1918–1940. Doctoral Dissertation. University of Turku: Center for East Asian Studies, 2021. 252 p.

175. Valliant, Robert B. Japan and the Trans-Siberian Railroad, 1885–1905. A Dissertation Submitted to the Graduate Division of the University of Hawaii in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy in History. Honolulu: The University of Hawaii, 1974. 336 p.

Справочная литература

176. Нихон рикукайгун сого дзитэн = Полная энциклопедия японской армии и флота ⁄ Под ред. Икухико Хата. Токио: Токио дайгаку сюппанкай, 1991. 740 с.

177. Фукугава, Хаджи. Нихон рикугун сёкан дзитэн = Энциклопедия генералов японской императорской армии. Токио: Фуё сёбо, 001. 818 с.

Взято из Флибусты, flibusta.net