### Алексей Белокрыс
Девятьсот часов неба. Неизвестная история дирижабля «СССР-В6»

© Издательство «Паулсен», 2017

##### * * *

### От автора

Истории мирового дирижаблестроения немногим больше 150 лет: в середине XIX века над Парижем поднялся аппарат, который считается первым дирижаблем.

С тех пор в мире их построили не больше 1200 – ничтожно мало по сравнению с сотнями тысяч самолётов. В ряду этих небесных динозавров скромное место занимает наш, советский «СССР-В6 Осоавиахим», совершивший свой первый полёт в конце 1934 года. По мировым меркам дирижабль, имевший объём 20 тыс. кубометров, был относительно невелик: оболочка строившегося в это же время германского «Гинденбурга» вмещала в 10 раз больше газа.

«СССР-В6» не предназначался на роль флагмана советского дирижабельного флота, напротив – служил лишь промежуточным этапом, одной из ступеней на пути к крупным воздушным кораблям, сравнимым с мировыми гигантами. Однако случилось так, что именно на нём в середине 1930-х годов развитие управляемого воздухоплавания в Советском Союзе затормозилось, и этот дирижабль отнюдь не выдающихся размеров навсегда остался самым большим из построенных в стране.

Просуществовав три года и три месяца, он провёл в небе чуть больше 900 часов – крайне мало на фоне зарубежных кораблей, лучшие из которых имели тысячи и даже десятки тысяч часов налёта. Работать больше советскому дирижаблю не давали технические проблемы и неразвитая наземная инфраструктура. К тому же руководство гражданского воздушного флота плохо понимало, каким образом следует использовать этот аппарат, имевший весьма неплохие лётные качества.

Его история – это история упущенных возможностей. «СССР-В6» должен был курсировать на регулярной линии Москва – Свердловск, но так и не вышел на неё. Мог работать наблюдательным и спасательным кораблём в наших северных морях, но не дождался этого назначения. Готовился отправиться в полёты вдоль арктического побережья СССР и даже на Северный полюс, но не полетел. Наконец, получил первое настоящее задание – снять со льдины четвёрку Папанина, но разбился, не пройдя и половины маршрута.

Катастрофа у Кандалакши 6 февраля 1938 года стала одной из самых ярких и трагических страниц в отечественном воздухоплавании: в ней погибли 13 человек из тех 19, кто был на борту корабля, – ни до, ни после этого смерть не собирала такой обильной жатвы.

Через две недели полярников спасли советские ледоколы, и за всенародным ликованием о погибшем дирижабле предпочли если не забыть, то лишний раз не вспоминать.

Причины, приведшие «СССР-В6» к печальному концу, как и предшествовавшие этому обстоятельства, так и не стали доподлинно известны. Выводы правительственной комиссии по расследованию катастрофы в печать не попали, а непосредственные свидетели мало что могли рассказать: перелёт готовили в обстановке секретности и со всех причастных взяли подписку о неразглашении.

В советской печати краткую полярную одиссею воздушного корабля окрестили «полётом дерзновенных», о ней рассказывали в лучших традициях официальной героики. Публикации исправно появлялись к каждой годовщине событий, но ничего не добавляли к их пониманию. Неудивительно, что родилось немало догадок, предположений и домыслов, в том числе зловещих и нелепых.

Тогда, по горячим следам, один из русских эмигрантских журналов отреагировал живо и эмоционально: «Не имея в своём активе никаких достижений, преступная власть отыгрывается на героизме русских людей, посылая их в интересах саморекламы на гибель».

«Дирижабль отправляли на гибель», – вторил ему исследователь спустя десятки лет.

Действительно ли то был полёт не только дерзновенных, но и обречённых? Что это – трезвый расчёт или авантюра? Героизм или безрассудство? Кто или что виновато в случившемся?

Предлагаемая реконструкция событий основана на рассекреченных архивных документах. Картину дополняют сведения из открытых, но малоизвестных источников, а также подробности, которыми поделились потомки дирижаблистов, а также очевидцев и участников событий в дирижабельном порту на Долгопрудной, откуда корабль ушёл в полёт.

От «СССР-В6» не осталось ни чертежей, ни актов государственных испытаний. Почти не сохранилось документированных технических данных. Очень мало фотографий, хотя их должны были делать сотнями. Как будто всё это неким мистическим образом сгорело вместе с ним.

Поэтому о погибшем дирижабле мало что известно – он сам превратился легенду. Несведущие и недобросовестные авторы порой наделяли «СССР-В6» качествами, которых он не имел, называли лучшим в мире дирижаблем, приписывали несуществующие рекорды. Чтобы восполнить этот пробел, я привожу сведения о проектировании и постройке корабля, его конструкции, достоинствах и недостатках, его лётной работе.

Здесь же – биографические справки обо всех членах последнего экипажа, как погибших, так и выживших, – то, что мне удалось найти. Никто из них не получил ни награды, ни почётного звания, ни просто официальной благодарности, хотя бы и посмертно: ведь их отчаянная попытка не удалась. Но эти люди, как умели, старались сделать своё дело и заслуживают того, чтобы накануне 80-летия февральской трагедии о них вспомнили и рассказали.

Для нас «СССР-В6» – ещё и повод всмотреться в эпизоды истории советского дирижаблестроения 1930-х годов. В основном это тоже летопись несбывшегося: неоткрытых регулярных линий, несовершённых дальних перелётов, больших дирижаблей, которые должны были догнать и превзойти знаменитые цеппелины, но так и не дождались постройки. Однако даже спустя многие годы этот техноэпос, исполненный своеобразной романтики, продолжает будоражить умы и привлекать внимание.

### Дадим стране гигантов воздуха

> Эй вы, вчерашние илоты!
> Сегодня вы – пилоты…
> Сегодня вы – цари.
> Раздуйте жарче горнов жабры
> И куйте дирижабли
> С полночи до зари!

> > Ф. Ференц-Соколовский. Воздухоплавательный марш. 1924

### Несколько слов о предмете

Французское dirigeable значит «управляемый». Возможность управлять полётом благодаря наличию моторов с винтами и рулей – главное отличие дирижаблей от прочих летательных аппаратов легче воздуха.

В начале ХХ века строители дирижаблей экспериментировали с самыми разными конструкциями, порой весьма причудливыми. Однако при всём их многообразии уже определились три основных конструктивных типа: мягкий, жёсткий и полужёсткий.

Воздухоплавание нередко уподобляют движению в подводной среде. Продолжая аналогию, мягкие дирижабли можно считать медузами или осьминогами; дирижабли жёсткого типа – древними панцирными рыбами, чьё тело под тонким слоем кожи покрыто твёрдыми пластинами; прототип полужёстких кораблей – обычные позвоночные рыбы.

Форма оболочки мягкого дирижабля поддерживается только силой давления наполняющего её газа. Аппараты этого типа обычно имели объём, не превышающий 10 тыс. кубометров, и благодаря простоте изготовления и невысокой стоимости их строили во многих странах десятками и сотнями.

Внутри жёсткого дирижабля имеется каркас, более или менее близкий по форме к эллипсоиду, внутри которого находятся газовые резервуары, а оболочка является лишь внешним защитным слоем и сохраняет свою форму независимо от наличия газа.

Бесспорное лидерство в постройке жёстких дирижаблей принадлежало Германии, а имя самого успешного их создателя графа фон Цеппелина стало для таких кораблей нарицательным – их часто называли цеппелинами независимо от страны-производителя. К этому типу относились самые крупные в истории аппараты, построенные в период между двумя мировыми войнами: американские «Акрон» (1931) и «Мэкон» (1933) длиной 240 метров, вмещавшие по 194 тыс. кубометров газа, а также печально знаменитый 245-метровый немецкий «Гинденбург» (1936) объёмом 200 тыс. кубометров.

Полужёсткие дирижабли, к числу которых относился «СССР-В6», занимают промежуточное положение между двумя первыми. Их оболочка, как и у мягких кораблей, является вместилищем газа и сохраняет форму в поперечном направлении благодаря его давлению. Однако в продольном направлении её, кроме того, поддерживает более или менее жёсткая конструкция – килевая ферма, или просто киль, который проходит от носа до кормы в нижней части корабля. Функция киля заключается ещё и в том, чтобы равномерно распределять по оболочке нагрузку от оборудования, моторов, топливных резервуаров и других деталей корпуса, а также людей и грузов.

Этот тип достиг вершины своего развития благодаря итальянской школе, ведущим представителем которой был Умберто Нобиле.

Тремя его лучшими дирижаблями считаются N-1 («Норвегия»), N-4 («Италия») и «СССР-В6», созданные по одному и тому же проекту с некоторыми различиями. «Норвегия» прославилась тем, что стала первым летательным аппаратом, совершившим трансполярный перелет со Шпицбергена на Аляску. «Италия» также побывала на Северном полюсе, но потерпела катастрофу на обратном пути. «СССР-В6», ставший последним дирижаблем Нобиле, не летал над Северным Ледовитым океаном, однако, по мнению его создателя, превзошёл своими качествами обоих итальянских предшественников.

Его появлению предшествовала недолгая, но любопытная история рождения советского дирижаблестроения, уходящая корнями в начало прошлого столетия.

### Дирижабли Российской короны

В первом десятилетии ХХ века Россия начала обзаводиться собственным дирижабельным флотом, и за 1908–1916 годы Военным министерством было сформировано довольно пёстрое воздушное воинство, представленное кораблями производства различных стран и разных конструкций. По разным причинам наша воздухоплавательная промышленность отстала в техническом отношении от европейских законодателей дирижабельной моды – Германии, Франции и Италии, поэтому пришлось прибегнуть к закупкам за рубежом. Из двух десятков русских дирижаблей шесть купили во Франции, два – в Германии, ещё три заказали у Англии.

Уже к началу Первой мировой войны отечественный парк воздушных кораблей морально устарел и в военных действиях практически не участвовал. В результате у большинства российских военных сложилось стойкое убеждение: эти большие и неуклюжие аппараты себя не оправдали и уже проиграли соревнование в небе маленьким быстрым самолётам. Пример цеппелинов, досаждавших британцам своими ночными бомбардировками, воспринимался неоднозначно: налёты давали серьёзный психологический эффект, чего не скажешь о реальном ущербе, который оказался непропорционально малым. На Восточном фронте немецкие дирижабли появлялись редко – возможно, именно поэтому случаи их действительно успешной боевой работы, известные лишь по описаниям, впечатляли слабо.

Анализируя опыт применения дирижаблей российской армией во время войны, один из воздухоплавателей писал:

> В России в течение войны 1914–1918 гг. управляемые аэростаты не получили никакого применения (лишь в начале войны аэростат «Альбатрос» выходил 7 раз для бомбометания, но все разы возвращался без результатов, да аэростат «Астра» в мае и июне 1915 г. сделал три довольно удачных ночных полёта с целью бомбометания в германское расположение). Одной из главных причин неприменения управляемых аэростатов со стороны России, кроме отсутствия аэростатов с надлежащими боевыми качествами, следует ещё считать отдалённость эллингов от расположения неприятеля, каковое обстоятельство уже одно понижает в несколько раз работоспособность управляемых аэростатов.

> Рассмотрев то значение, которое приписывалось управляемым аэростатам в военном деле до начала войны 1914–1918 гг., и результаты их фактической боевой деятельности в эту войну, можно вынести вполне определённое заключение, что управляемые аэростаты, как военные аппараты, далеко не оправдали тех больших надежд, которые возлагались на них их убеждёнными сторонниками, и с первых же шагов войны бесповоротно уступили первенство самолётам [47, с. 21].

В то же время автор считал неправильным совершенно отказываться от дирижаблей в военной сфере. Надо только строить такие корабли, которые будут наиболее применимы в военном деле: скоростные, высотные, с большой продолжительностью полёта, хорошо управляемые и грузоподъёмные. Следует всеми возможными мерами снижать стоимость их эксплуатации и не забывать о наземной инфраструктуре, в том числе позволяющей максимально приблизить дирижабли к линии фронта, – передвижных базах с разборными эллингами, с оборудованием для полевых якорных стоянок и т. д.

Рекомендации, безусловно, правильные, однако воспользоваться ими, как и любыми другими, российские дирижаблестроители по известным причинам не успели.

### Мечта на общественных началах

Командование Красной армии, унаследовав недоверие к дирижаблям, не спешило их заказывать, да и строить воздушные корабли было некому: промышленность в годы войны сосредоточилась на привязных аэростатах. На фронте их любовно называли «колбáсами» и, в отличие от дирижаблей, широко и с успехом использовали для разведки, наблюдения и корректировки артиллерийского огня.

В первые послереволюционные годы управляемое воздухоплавание оставалось уделом немногочисленных мечтателей-энтузиастов. Часть пилотов и бортмехаников, летавших до революции, нашла прибежище в стенах бывшей Офицерской воздухоплавательной школы, что на Волковом поле в Петрограде. Новая власть школу ликвидировать не стала, а сформировала на её базе Социалистическую школу воздухоплавания, передав в состав Рабоче-крестьянского Красного воздушного флота.

В 1920 году при этом учебном заведении, к тому времени переименованном в Высшую военно-воздухоплавательную школу (ВВВШ), создали Отряд с управляемыми аэростатами – первое в Советской России подразделение такого рода. В этом же году курсанты достали со склада оболочку и детали дореволюционного мягкого дирижабля «Астра», из которых построили воздушное судно, получившее новое имя – «Красная звезда». Собирали его в дер. Сализи под Петроградом[1], где находились принадлежавшие школе эллинги и мастерские, а в первый полёт отправили 3 января 1921 года.

«Красная звезда» взошла ненадолго: уже через месяц, выполнив шесть полётов общей продолжительностью чуть больше 16 часов, дирижабль попал в аварию и при вынужденной посадке совершенно вышел из строя. К счастью, никто из экипажа не пострадал.

Видимо, командование было весьма разочаровано столь скорым концом, и дирижабельный отряд при ВВВШ расформировали. Курсанты и преподаватели школы, объединив небогатые личные сбережения, повторили опыт: использовав оболочки старых привязных аэростатов, они изготовили небольшой корабль мягкого типа, названный «VI Октябрь». Дирижабль взлетел 27 ноября 1923 года, а на следующий день совершил вояж из Сализи в Петроград, где прошёл над Невским проспектом и Смольным. Второй полёт оказался и последним: оболочка пропускала слишком много газа.

В своеобразное соревнование включилась столица: рабочие резиновых заводов Москвы и Московской губернии решили на свои средства построить «в подарок республике» малый дирижабль. Торжественная церемония закладки корабля, названного «Московский химик-резинщик» («МХР»), состоялась в ноябре 1923 года на заводе «Красный каучук». Её провели со всеми принятыми в то время ритуалами: в присутствии высоких чинов из военно-воздушных и военно-морских сил, с почётным президиумом, произнесением напутствий и сопровождением заводского оркестра. Особо красноречив был Валерий Лежава-Мюрат, председатель Резинотреста: он назвал инициативу резинщиков «одним из звеньев гигантской борьбы человека за завоевание и покорение мира» и продолжил:

> К сожалению, осуществление творческих сил вместо возвышения человечества имеет своим результатом возникновение средств истребления. Но настанет тот день, когда союз рабочих и крестьян, вынужденный вооружиться для обороны, победит, победит, быть может, и не силою оружия, а силою и превосходством своих идей, и заставит служить более мощные средства уничтожения, более могучие дирижабли на пользу всего трудящегося человечества [27, с. 2].

В заключение высокопоставленные участники мероприятия расписались на куске материи, который предстояло вшить в носовую часть дирижабля, а Лежава-Мюрат лично заклеил первый шов оболочки.

Строили «МХР» долго, и только осенью 1924 года готовые детали и оболочку перевезли в Ленинград, чтобы собрать в эллинге ВВВШ. Дирижабль впервые поднялся в небо 16 июня 1925 года. Вскоре командование ВВС Красной армии окончательно охладело к дирижаблям, Школу ликвидировали, а ставший бесхозным аппарат разобрали.

Спустя почти два года его детали передали осоавиахимовцам, которые восстановили корабль и решили перегнать в Москву. Рассказывают, что в окрестностях Твери «МХР» был обстрелян бдительным караулом военного завода и, получив пробоины оболочки более чем в 50 местах, уже не смог закончить перелёт[2].

В Москве дирижабль починили, но вскоре последовало новое несчастье: в ночном полёте 1 сентября 1928 года, будучи не в силах побороть встречный ветер, он сжёг всё горючее и был унесён в сторону Ярославля, где и совершил вынужденную посадку на деревья, после чего вышел из строя уже навсегда.

### Предприятие полковника Брунса

Сильное влияние на умы советских энтузиастов дирижаблестроения оказал проект регулярного воздушного сообщения между Европой и странами Тихоокеанского бассейна через Северный полюс.

Отставной немецкий полковник Вальтер Брунс в Первую мировую войну командовал цеппелином и на собственном опыте убедился в возможностях и недостатках этих аппаратов. Поэтому свои предложения по организации дирижабельного пути в Японию и Северную Америку, обнародованные в 1919 году, он подготовил со знанием дела.

Сама идея трансарктических перелётов на воздушных кораблях была не нова, но именно Брунс впервые придал ей законченную форму, приложив всю свою кипучую энергию бывшего военного, напористого и нередко слишком прямолинейного.

Понимая, что столь масштабному начинанию необходима серьёзная профессиональная оценка, бывший дирижаблист в первую очередь представил его на суд научной общественности. Во многом благодаря его усилиям неформальная группа, созданная для изучения вопроса, в 1924 году преобразовалась в «Международное общество по изучению Арктики при помощи воздушного корабля», известное как «Аэроарктик». Его председателем стал полярный авторитет Фритьоф Нансен, а сам Брунс занял пост генерального секретаря.

Ближайшей целью общества, к работе которого впоследствии подключились и советские учёные, была организация исследовательского трансполярного полёта на большом дирижабле из Европы к побережью Аляски. Эта экспедиция могла не только принести богатейшие научные результаты, но и стать прологом к созданию в дальнейшем чисто коммерческой дирижабельной линии. Брунс справедливо считал, что смешивать эти две части не следует, и подчёркивал, что первая, «лицом» которой является Нансен, есть научное предприятие с широким международным представительством, вторая же должна строиться исключительно по коммерческим законам.

Нансен и Брунс принялись зондировать почву на предмет возможного участия в экспедиции Советского Союза, что существенно повысило бы шансы на успех. В этом случае в качестве исходной точки полёта можно было выбрать Мурманск, на тот момент самый северный пункт в Европе, доступный по железной дороге, – это заметно сокращало расстояние до цели. Кроме того, Брунс отмечал, что Мурманск – «это тот метеорологический пункт, который лежит вне линии обычных штормов, движущихся в направлении Шпицбергена между Исландией и Англией. Мурманск лежит значительно правее этой линии, и потому является чрезвычайно ценным в качестве отправного пункта воздушной экспедиции»[3]. Включение СССР в число стран-участниц позволяло построить на нашем арктическом побережье одну или две радиостанции – вместе с такими же станциями на Шпицбергене и Аляске они образовали бы сеть, необходимую для радионавигации в полярных областях, где нельзя доверять обычным магнитным компасам.

Брунс был уверен, что экспедиция должна интересовать Советский Союз едва ли не более всех остальных стран – «в виду громадного политико-экономического значения вопроса в дальнейшем его развитии для СССР». Он рассчитывал привлечь внимание Кремля и ко второй части проекта, что также было очень желательно: тогда часть маршрута можно было проложить над советской территорией, облегчив и удешевив полёты.

В Москве на сигналы руководителей «Аэроарктик» действительно отреагировали весьма живо. В феврале 1925 года при Совнаркоме СССР создали комиссию по вопросу о трансарктическом воздухоплавании под руководством управделами правительства Николая Горбунова. По его приглашению заслуженный полярник Нансен и отставной полковник Брунс в июле прибыли в Москву, где провели ряд встреч, в том числе в Кремле, выступив с сообщениями и приняв участие в обсуждении исследовательской экспедиции.

О коммерческой дирижабельной линии Брунс говорил с осторожностью и в более узком кругу: всё же он приехал в Москву в первую очередь как представитель научного общества. Однако эта тема, очевидно, занимала его не меньше, а то и больше, чем научная сторона дела. Некий советский дипломатический работник, сопровождавший Брунса в Москве, докладывал о разговоре с ним следующее:

> Поговорив о мелочах, капитан Брунс стал говорить о важности для СССР воздухоплавания на аппаратах легче воздуха и развил мысль об устройстве Советским Союзом самостоятельной воздушной линии Ленинград – Владивосток. Нужны два-три дирижабля. Для устройства линий, сказал он, понадобилось бы не больше 15.000.000 рублей.

> На мой вопрос, можно ли было б строить дирижабли у нас, он сказал, что части строились бы в Германии, доставлялись бы сюда, и здесь можно было бы дирижабли монтировать. <…>

> …Он берётся доставить лучших специалистов этого дела (в том числе и бывшего руководителя верфей «Шютте-Ланц Верке», если не ошибаюсь, Бляйштейна [4] ).

> – Кто же руководил бы этим?

> – Я, – вскричал он. – Es wäre doch wie ein Traum! [5]

> Тогда я сказал: почему же вы, г. капитан, не ставите этот вопрос на заседании комиссии…

> Он ответил с жаром, что сделать официальное предложение он не может (за это его забросала бы Германия камнями), но конкретное предложение правительства СССР достойно было бы обсуждения[6].

Аэрокапитан спал и видел себя во главе крупного дирижабельного предприятия, хотя идея эта пока ещё находилась лишь в форме общей концепции. Тем не менее совнаркомовская комиссия проявила к ней интерес и предложила автору подготовить более подробное обоснование.

Трудно сказать, какая из двух частей проекта так привлекла Горбунова – научная или коммерческая, но тот с самого начала усиленно помогал Брунсу, в официальной переписке с советскими коллегами характеризовал его приезд как чрезвычайно желательный, хлопотал о въездной визе и даже частично профинансировал из средств комиссии пребывание немца в Советском Союзе.

Тот же Горбунов организовал для Брунса посещение Ленинграда – для выяснения возможностей использования города как основной базы трансарктического воздухоплавания на больших воздушных кораблях. В городе на Неве полковника приняли по высшему разряду, устроили осмотр военно-морского порта, предоставили автомобиль для поездки в Ораниенбаум и даже гидроплан, чтобы слетать в Шлиссельбург.

Затем Брунс по железной дороге отправился через Владивосток в Японию и почти весь август с остановками ехал по СССР, собирая материалы к проекту будущей дирижабельной линии. Горбунов выдал ему рекомендательные письма к местным советским органам по пути следования, и те исправно помогали немецкому гостю – опекали, сопровождали, возили осматривать и фотографировать местности, заводы, дороги, а также снабжали данными о климате и географии, природных ресурсах, путях сообщения, промышленности и экономике. Пожалуй, ни один сотрудник немецкой разведки, которые, несомненно, работали тогда в Советском Союзе, не имел столь благоприятных условий для получения сведений о положении дел в стране на всём её протяжении с запада на восток.

Проведя последние три дня во Владивостоке, генеральный секретарь научного общества 2 сентября отбыл на пароходе к японским берегам.

Дело с научной экспедицией «Аэроарктик» продвигалось не так быстро, как хотелось, но Брунсу по возвращении домой было чем себя занять. Воодушевлённый благожелательным отношением Москвы, он переработал первоначальную концепцию дирижабельной линии и подготовил предварительное технико-экономическое обоснование проекта. Его лётно-техническую часть, в том числе выбор типа и расчёт характеристик и количества дирижаблей, готовил Вальтер Блейштейн. Работу завершили лишь во второй половине марта 1926 года. Получившийся увесистый том с картами, схемами и таблицами перевели на русский язык и отправили в Москву Горбунову.

Линия должна была связать Берлин или Амстердам с Харбином, Пекином и Токио, при этом из трансполярной превратилась в приполярную. Оптимальный маршрут по советской территории проходил из Ленинграда через Архангельск, пересекал северную часть Уральских гор и шёл дальше на восток вдоль 68-й параллели. Начав спускаться к югу в районе Туруханска на Енисее, он пересекал Транссибирскую железную дорогу в районе станции Уруша между Читой и Хабаровском, а затем уходил на территорию Китая – к Харбину, откуда дальше можно было направиться в Пекин или в другую сторону – через Уссурийск и Владивосток в Токио.

Дирижабельный флот состоял из трёх жёстких кораблей объёмом 105 тыс. кубометров каждый, перевозящих за один рейс 40 человек экипажа, 30 пассажиров и 5 тонн коммерческого груза. Вылетев в 9 часов утра из Ленинграда, пассажиры ко второй половине третьих суток оказывались в Харбине.

Рассматривался и вариант с кораблями большего объёма – по 130 тыс. кубометров.

По расчётам авторов, проект сулил солидную выручку, причём уже в самом начале эксплуатации линии:

Вообще, надо считать, что за участие в первых пробных и первых рейсовых полётах с охотников, желающих участвовать в первом пересечении отчасти неведомых ещё сибирских недр, могут взиматься прямо баснословные цены[7].

Дирижабли, один из которых являлся запасным, можно было сдавать в аренду, в том числе и для решения государственных задач – аэрофотосъёмки труднодоступных районов, изучения лесов, розыска и спасения экспедиций, доставки грузов в удалённые местности и даже для трансполярных перелётов по программе общества «Аэроарктик»: Брунс не забывал связать коммерческие соображения с научными интересами.

Один из вариантов регулярной трансполярной линии на дирижаблях, предложенный Вальтером Брунсом в 1919 году:

1 – эллинги; 2 – причальные мачты

Первоначально планировалось проложить линию целиком вне советской территории. Промежуточная станция должна была находиться на острове Унимак в Алеутской гряде. Впоследствии, по мере нормализации российско-германских отношений, появились варианты с прохождением маршрута через Ленинград и Мурманск

Техническая сторона предложения привлекала тем, что строительство воздушных кораблей планировалось организовать в СССР с привлечением иностранной помощи.

> Насадить в СССР постройку воздушных кораблей возможно двумя способами. Или предложить какой-либо известной заграничной воздушно-корабельной верфи организовать в СССР филиальное отделение, или же пригласить из-за границы к себе на службу опытных конструкторов и техников и поручить им создать на территории СССР строительную верфь и обучить на ней для её дальнейшего процветания местный технический элемент, т. е. создать чисто русское предприятие. В обоих случаях придётся за техническими силами обратиться по преимуществу в Германию… <…>

> Второй путь несколько сложнее и труднее, но зато он допускает полную свободу в производстве при участии лучших технических сил и при использовании опыта, собранного различными предприятиями. Привлечение опытных конструкторов и техников при настоящем положении воздушного кораблестроения в Германии не встретит никаких затруднений[8].

По второму из путей, предложенных экс-полковником, в своё время пошли американцы: они не только заказали немцам в счёт военных репараций постройку дирижабля LZ 126, получившего название «Лос-Анджелес», но и наняли на работу группу инженеров фирмы «Люфтшиффбау Цеппелин» во главе с Карлом Арнштейном, которая перенесла на американскую почву основные технологии немецкого жёсткого дирижаблестроения [82]. Нечто похожее произойдёт позже в Советском Союзе, куда пригласят Нобиле.

Первоначальный капитал проекта превышал 32 млн золотых рублей, что примерно соответствовало 16 млн долларов. Брунс считал, что «все политико-экономические и торгово-промышленные соображения говорят за то, что всё финансирование должно быть осуществлено правительством Союза». Однако по тем временам это была огромная сумма, равная пятой части скудного золотого запаса страны. Альтернатива – привлечение иностранных средств в форме кредитов, концессии или международного акционерного общества. В силу огромного политического значения вопроса авторы проекта считали этот вариант весьма нежелательным для СССР.

Один из вариантов маршрута трансполярной научной экспедиции на дирижабле, предложенный Вальтером Брунсом. 1925 год:

1 – западная оконечность Земли Франца-Иосифа; 2 – мыс Барроу на Аляске (крайняя северная точка Американского континента); 3 – Северная Земля; 4 – Новая Земля

Штриховкой показана не исследованная на тот момент территория (Unerforschtes Gebiet) между Северным полюсом и Аляской. Считалось, что в этой области могут находиться ещё не открытые крупные острова (гипотетические Земля Крокера, Земля Брэдли), целый континент или даже дыра, ведущая внутрь пустотелого земного шара

Получив материалы из Германии, в Совнаркоме переформировали комиссию по вопросу о трансарктическом воздухоплавании в комиссию по вопросам транссибирского воздушного пути на дирижаблях, которую возглавил тот же Горбунов. По её поручению предложения Брунса за четыре месяца были проработаны тремя десятками ведомств и организаций самого разного профиля – от Госплана, Академии наук и отраслевых институтов до Наркомвоенмора, Далькрайисполкома и Геологического комитета. Техническую часть признали вполне реализуемой, в экономической – пришли к выводу, что более реалистичная оценка первоначальных вложений составляет 50 млн рублей золотом, а доходы поначалу окажутся ниже эксплуатационных расходов, однако впоследствии за счёт произведённого проектом «переворота в мировых путях сообщения» вырастут до громадных размеров. В целом отношение оказалось весьма благосклонным, однако у Наркомвоенмора и Реввоенсовета СССР появились возражения:

> …Предложенный полковником Брунсом проект оборудования воздушной линии на дирижаблях между Ленинградом и Владивостоком не может быть признан имеющим для нас военное значение; наоборот, осуществление проекта в том виде, как он предлагается, учитывая выбор мест оборудования воздушных баз по линии полётов, может представлять угрозу с воздуха для нашей территории. <…>

> Экономические вопросы проектом разработаны применительно к условиям, ныне существующим в Германии, а не к обстановке в СССР. Расходная сторона баланса значительно преуменьшена… а приходная, наоборот, преувеличена. Стоимость постройки верфи вовсе не предусмотрена; также не учтена необходимость создания заново всей материальной базы, начиная с сырья и полуфабрикатов, что требует больших средств и времени. <…>

> …Необходимо подчеркнуть, что проект требует от СССР на осуществление предлагаемой линии воздушного сообщения затраты крупных денежных средств, но не даёт никаких гарантий участия в этом предприятии наших специалистов, как при постройке дирижаблей, так и в процессе обслуживания их в качестве экипажа кораблей[9].

Одновременно авторы заключения дали общую оценку военного значения управляемого воздухоплавания: не отрицая «известных перспектив» этого дела, они считали, что с оборонными задачами лучше справятся морские суда и гидросамолёты. Именно на усиление флота и развитие гидроавиации открытого моря следовало в ближайшие годы направлять бюджетные средства.

Подписал заключение заместитель наркома и зампредседателя Реввоенсовета Иосиф Уншлихт. По иронии судьбы спустя несколько лет именно ему предстояло уже в качестве начальника Главного управления гражданского воздушного флота руководить постройкой советских дирижаблей.

Несмотря на позицию военного ведомства, 20 августа 1926 года Совнарком по предложению Горбунова принял секретное постановление «Об организации Транссибирского воздушного пути на дирижаблях», в котором проект признавался «обоснованным и имеющим большой политический и экономический интерес для Союза ССР».

Как можно было ожидать, от прямого финансового участия правительство воздержалось: капитал предприятия, создаваемого в форме акционерного общества, предлагалось сформировать «иностранным капиталистам» путём покупки акций и предоставления кредитов. С советской стороны были обещаны право воздушного транзита, безденежный отвод земель, налоговые льготы и государственные гарантии по облигационным займам общества. Дипломатам поручили выяснить у иностранных правительств степень их заинтересованности в участии и возможные гарантии с их стороны, способствующие привлечению в проект частных капиталов.

Заручившись поддержкой Советского Союза, Брунс развил энергичную деятельность по продвижению проекта. Тем же самым полуофициально занимались в европейских странах и международных организациях советские эмиссары. Шёл месяц за месяцем, но желающих войти в число соучредителей «дирижабельного Транссиба» не было. На свой интерес намекали некоторые немецкие финансово-промышленные группы, акционеров искали в США и Японии, однако реальных участников так и не нашлось. Очевидно, частный капитал не питал доверия ни к дирижаблям, ни к большевикам. О реакции иностранных государств на инициативу Москвы ничего не известно, только внешнеполитическое ведомство Германии дало понять, что в правительственных кругах весьма скептически относятся к возможности организации дирижабельной линии на началах самоокупаемости.

В январе 1927 года комиссию Горбунова ликвидировали, передав дело Транссибирского пути в Главный концессионный комитет, где оно после полутора лет безуспешных попыток найти инвесторов окончательно заглохло.

Несмотря на столь незавидный финал, затея Брунса произвела весьма полезный «побочный эффект»: для Советского Союза это был первый серьёзный, неплохо просчитанный проект в сфере дирижаблестроения с ясной практической целью – организации коммерческих дирижабельных сообщений. В работе над ним участвовали золотодобытчики и геологи, транспортники и полярники, лесники и метеорологи, картографы, гидрографы, работники почтового ведомства и торговых трестов, местных органов власти – практически все, кто мог быть заинтересован в использовании дирижаблей. Для многих это послужило поводом, чтобы впервые задуматься о роли управляемого воздухоплавания в экономике и военном деле.

Дискуссии в обеих комиссиях Горбунова не замыкались в рамках частных вопросов о трансполярной научной экспедиции и дирижабельной линии, неизбежно переходя к более широкому предмету – возможности и целесообразности производства и применения дирижаблей в СССР. Тем самым была подготовлена почва для последующих обсуждений, которые развернулись в конце 1920-х годов и закончились политическим решением о развёртывании советской дирижаблестроительной программы.

### «Бритва Ольденборгера»

Прогресс управляемого воздухоплавания на Западе, сообщения о закладке новых воздушных кораблей, поражающих воображение своими размерами, возрождение дирижаблестроения в Германии, где приступили к созданию крупнейшего в мире цеппелина, – всё это не могло не найти живого отклика у советских людей, охваченных энтузиазмом строительства нового мира. Во второй половине 1920-х годов голоса сторонников дирижаблей и дирижабельных сообщений звучали в Советском Союзе всё громче. Дискуссии на эти темы постепенно перебирались с закрытых совещаний и страниц научных журналов в газеты и рабочие клубы, привлекая внимание людей, далёких от воздухоплавания.

Энтузиасты нередко высказывали весьма поверхностные и чрезмерно оптимистические суждения о дирижабле как транспортном средстве, полезность которого самоочевидна, а возможности чуть ли не безграничны. То и дело рождались самые разные проекты открытия дирижабельных линий, однако авторы нечасто утруждали себя оценкой их реальной эффективности.

В 1925 году ответственный авиаработник Владимир Ольденборгер, в прошлом военный воздухоплаватель царской армии, в довольно категоричной форме сформулировал те позиции, с которых предлагал оценивать подобного рода идеи.

> …А какие дирижабли нужно строить в СССР?

> На этот счёт борцами за воздухоплавание писалось много и умных, и вздорных статей и проектов. Есть серьёзная опасность, что какие-либо из этих проектов начнут осуществляться, прежде чем над ними серьёзно подумают. Какие бы расчёты о прибыльности и теоретической выгодности проекта воздушной линии ни приводились, нельзя его принимать, пока не будет уяснено нижеследующее.

> Дирижабль, как средство стратегической, политической и экономической коммуникации, нужен в строгом соответствии с потребностями страны. У нас не такое большое количество нэпманов и дипломатических курьеров, чтобы [мы] могли их возить на дирижаблях вдоль и поперёк Союза. Когда мы на карте поставим вехи направлений наших политических, экономических и стратегических интересов и путей – карта даст нам ответ: сколько и какого объёма нам нужно дирижаблей, и где должны быть их базы. Задание должно быть дано политиками. Техника их осуществит [50, с. 72].

Идя вразрез с мнением большинства, Ольденборгер сомневался в целесообразности организации внутренних грузо-пассажирских сообщений на дирижаблях.

> Там, где капиталистические предприятия душат и поедают друг друга, где кипит борьба, где конкуренция не терпит минуты промедления – там заплатить за сутки-двое выигрыша во времени стоимостью воздушной поездки имеет большой смысл. У нас же, внутри страны, при трестированной промышленности, при постепенном вытеснении частного торговца, при переходе к плановому хозяйству, представителям госорганов нечего носиться по воздуху, вырывая друг у друга заказы, поставки и проч… Возить же по воздуху нэпманов, которым скорость весьма нужна, не имеет никакого политического и экономического смысла. Остающаяся клиентура внутренних воздушных линий – срочные перевозки тех из ответственных представителей власти, у которых на счету каждые сутки. Таких командировок никогда не будет столько, чтобы оправдать организацию большой регулярной линии на дирижаблях внутри страны.

> Что касается перевозки грузов, то пока ещё нет, на ближайшее время, серьёзных оснований полагать, что имеет смысл организация какой-либо линии, перевозящей что-либо кроме золота, платины, драгоценных камней и ценных мехов. Здесь мы встретимся с трудностями организации газовых заводов, установки швартовных мачт где-либо, куда ещё не проведена железная дорога… Во всяком случае, о регулярных рейсах вряд ли будет идти речь… <…>

> Очевидно, что потребность в дирижаблях должна быть обусловлена экономическими предпосылками, нуждами обороны и политическим положением СССР [51, с. 35].

По его мнению, регулярные линии имело смысл организовывать только вне страны – для перевозки ответственных работников и ценных экспортных грузов, с одновременным решением оборонных задач путём «патрулирования с бомбами». Направления линий диктовались главными векторами внешнеполитических и внешнеэкономических интересов СССР: первая – из Ленинграда в Лондон, совмещённая с охраной дирижаблями входа в Балтийское море, вторая – с юга СССР на Константинополь и Рим, третья – из Владивостока в Токио и Сан-Франциско.

Исходя из этого, требовалось около десятка больших жёстких дирижаблей и двух десятков мягких. Последние были нужны в качестве опытных образцов в целях совершенствования конструкций, а также для обучения кадров, береговой охраны, наблюдения за ходом рыбы, аэрофотосъёмки и других задач, не связанных с регулярными перевозками.

Можно обсуждать предложенные направления линий и количество воздушных кораблей, но трудно спорить с самим принципом: планы постройки и применения дирижаблей должны быть строго обусловлены реальными государственными интересами; эти же интересы определят и количество, и типы, и объёмы необходимых стране дирижаблей. Всё остальное – фантазии и прожектёрство.

Эта «бритва Ольденборгера» очень пригодилась бы в 1930-е годы, когда без чёткого экономического обоснования планировались десятки дирижабельных линий, а многообразие конструкций одновременно проектируемых кораблей превышало всякие возможности производства. В конце концов ситуацию исправила сама жизнь, но немало сил и средств было растрачено впустую.

### Долгое десятилетие Туполева

Настойчивость общественников и пример западных стран подвигли власти к тому, чтобы поставить изучение вопросов управляемого воздухоплавания на государственную основу.

В начале 1928 года подготовить программу опытных работ по дирижаблестроению до конца первой пятилетки поручили Центральному аэрогидродинамическому институту (ЦАГИ). В главном авиационном научном центре страны ранее уже занимались расчётами и испытаниями «Московского химика-резинщика», изготовляли для него металлические части, изучали опыт зарубежного управляемого воздухоплавания. Составление программы возложили на Андрея Туполева, который в июле представил свои предложения на заседаниях Научно-технического управления Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) СССР, а затем Научно-технического комитета Управления ВВС (УВВС) Красной армии.

Авиаконструктор считал необходимым двигаться от небольших к средним и затем крупным дирижаблям, постепенно накапливая знания и опыт. Производственной базой этих работ должен был служить создаваемый при ЦАГИ опытный завод-верфь с эллингом объёмом до 50 тыс. кубометров и другой необходимой инфраструктурой: мастерскими, складами, водородным заводом, рельсовыми путями, аэромаяком, служебными и жилыми помещениями и т. д. На первую половину 1930 года планировалось начало постройки дирижаблей: полужёстких объёмом 3–8 тыс. и 20–25 тыс. кубометров и жёстких в 8–15 и 25–50 тыс. кубометров. Со сдачей последнего из них в середине 1935 года заканчивался опытный этап программы, бюджет которого оценивался в 17,4 млн рублей. Затем можно было приступать к «большому» дирижаблестроению, которое начиналось с изготовления жёсткого дирижабля объёмом 150–250 тыс. кубометров с плановой готовностью во второй половине 1939 года. Для этого предстояло создать полноценную верфь, работающую под техническим руководством ЦАГИ.

Таким образом, 1930-е годы отводились на то, чтобы последовательно выполнить необходимые исследования и опытные работы, освоить технологии и сформировать производственную базу промышленного масштаба, при этом построив пять дирижаблей, включая один крупный.

В технологических вопросах, по мнению Туполева, следовало больше полагаться на свои силы, чем на иностранную техническую помощь:

> Естественный путь к созданию у нас дирижаблей… не закупка за границей отдельных образцов, которые обычно в скором времени являются уже устаревшими, а создание на прочных основаниях своей собственной базы[10].

Слова об опоре на собственные силы имели в тот момент особое звучание: среди полярных льдов в эти самые дни завершалась операция по спасению экипажа дирижабля «Италия», за которой следил весь мир. Советские люди внимательно изучали ежедневные сводки из Арктики, симпатизировали попавшим в беду итальянцам во главе с Нобиле и желали успеха ледоколу «Красин», который шёл к ним на помощь.

Безусловно, неудача «Италии» не прибавляла очков дирижаблям и не повышала доверия к западным технологиям их строительства, однако не могла поколебать позиций влиятельных сторонников использования иностранной помощи в постановке советского дирижаблестроения. В их числе были начальник УВВС Пётр Баранов, одновременно возглавлявший Совет по гражданской авиации, его заместитель в УВВС и в Совете Яков Алкснис, главный инспектор гражданского воздушного флота (ГВФ) Валентин Зарзар, также входивший в Совет, заместитель председателя Сектора обороны Госплана Константин Мехоношин и многие другие.

Взгляды «иностранной партии» в сжатом виде выразились в заключении Совета на проект Туполева:

> 1. Представляется абсолютно нецелесообразным терять время и расходовать средства на изыскание того, что уже является достигнутым в мировой технике, и повторение, таким образом, пройденных этапов развития дирижабельного дела. С этой точки зрения представляется целесообразным использовать имеющиеся уже достижения, на базе которых приступить к постановке этого дела у нас.

> 2. Представляется более выгодным купить имеющийся уже за границей опыт вместо того, чтобы начинать у нас строительство полужёстких и жёстких дирижаблей малой вместимости. Эта покупка представляется целесообразной в виде найма соответству-ющих иностранных специалистов на службу к нам. <…>

> Такой метод и данный темп опытного дирижаблестроения в СССР сможет обеспечить наиболее рациональную постановку этого дела в стране и даст нам возможность в краткие сроки догнать достижения Западной Европы и Америки[11].

Государство вполне благожелательно относилось к сотрудничеству с Западом при создании новых и модернизации существующих производств в различных отраслях гражданской промышленности. Действовали десятки договоров о технической помощи с иностранными фирмами, в СССР работали сотни приехавших из-за рубежа инженеров, техников и рабочих, и их число быстро увеличивалось. Заимствование заграничного опыта происходило и в ходе технического перевооружения Красной армии, а летом 1929 года Политбюро своим постановлением официально закрепило целесообразность этой практики в военно-технической сфере, сделав отдельный акцент на авиастроении.

Уже в 1928 году поборников технологического изоляционизма было немного, в том числе и среди энтузиастов управляемого воздухоплавания. Для последних же 10 лет были слишком долгим сроком, казавшимся равным вечности, а сократить его, опираясь лишь на собственные силы, не представлялось возможным – ввиду слабости этих сил. Поэтому выбор состоял в том, чтобы обратиться к иностранцам или забыть о собственном промышленном дирижаблестроении и довольствоваться чисто общественными затеями вроде «Московского химика-резинщика».

С критикой проекта Туполева выступил один из наиболее активных пропагандистов и защитников дирижаблестроения Борис Воробьёв, в то время занимавший должность старшего инженера в Мобилизационно-плановом управлении ВСНХ. По его мнению, было принципиально неправильно решать задачу организации дирижаблестроения изолированно, в отрыве от развития воздухоплавательной промышленности в целом, включавшего в себя вопросы сырья, материалов, оборудования, вспомогательных производств и т. д. Предложенные сроки представлялись ему чрезмерными, а «покупка заграничных достижений» – не только допустимой, но и весьма желательной, если это позволит не повторять путь, уже пройденный в других странах, а начать дело «с наивозможно высокого уровня». Наконец, заложенные в программу типы и размеры дирижаблей, а также затраты на их производство он считал недостаточно обоснованными, а постройку жёсткого дирижабля небольшого объёма – бессмысленной, поскольку такой корабль едва сможет поднять в воздух сам себя.

Несмотря на разногласия, эволюционный подход к научно-исследовательским и опытным работам, на котором настаивал Туполев, получил одобрение НТУ ВСНХ и НТК УВВС. Оба научно-технических собрания согласились и с основными положениями программы, которая после внесения некоторых поправок, не меняющих её сути, была направлена в президиум ВСНХ для принятия решения.

Однако там дело затянулось до ноября – по-видимому, из-за возражений со стороны военного ведомства. Поддержка Баранова и Алксниса значила много, но они не были высшей инстанцией в Наркомвоенморе. Очевидно, не все там разделяли мнение о необходимости начинать дирижаблестроение немедленно и именно в формах, предложенных ЦАГИ. В частности, как и двумя годами раньше при обсуждении проекта трансарктических сообщений, весьма скептически высказались военные моряки: не отрицая возможной полезности дирижаблей на море, они сочли постановку вопроса преждевременной, полагаясь больше на флот и гидроавиацию. Возможно, поступили и другие отрицательные отзывы.

Так или иначе, президиум ВСНХ воздержался от утверждения программы на пятилетний срок, ограничившись компромиссным решением: НТУ поручалось в 1928/29 хозяйственном году[12] организовать в ЦАГИ научно-исследовательские работы по дирижаблестроению, начать переговоры об иностранной технической помощи, а план организации и развития дирижаблестроения дополнительно проработать, согласовав его с военным ведомством.

Последнее оказалось непростым делом, о чём свидетельствуют доводы против проекта Туполева, приведённые уже в начале 1929 года «мозговым центром» Реввоенсовета СССР – Военно-научным исследовательским комитетом: программа не только не увязана с общим развитием воздухоплавательной промышленности, но и далека от нужд обороны, поскольку построенные опытные дирижабли не найдут военного применения; следует использовать немецкую помощь и сразу же начать выпуск кораблей больших размеров, способных решать практические задачи армии и флота.

Судя по всему, прийти к консенсусу с военными так и не удалось. Качественного скачка тогда не произошло, однако благодаря очередному раунду предметных дискуссий начало советского «большого» дирижаблестроения стало ближе ещё на один шаг.

### По стоимости равно Беломорканалу

Состояние авиационного транспорта заботило партию и правительство значительно больше, чем дирижаблестроение. В феврале 1929 года появился первый пятилетний план развития гражданской авиации в СССР, однако уже к концу года начался его пересмотр в сторону резкого увеличения объёмов финансирования и строительства.

К этому времени при Осоавиахиме создали общественный комитет по дирижаблестроению, объединивший значительную часть сторонников управляемого воздухоплавания. Подключившись к обсуждению новой редакции воздушной пятилетки, они получили возможность внести в план свои предложения.

Как оказалось, члены комитета не имели общего понимания целей и путей развития нового дела, в том числе по самому главному вопросу: для чего нужны дирижабли? Сначала требовалось прийти к единому мнению, чему и посвятили состоявшееся в феврале 1930 года заседание комитета, которое открыл Ян Анвельт, сменивший Зарзара на посту главного инспектора ГВФ:

> Комитет по дирижаблестроению на первых же шагах встретился с запросом: чем дирижабли будут заниматься? И есть такие скептики, которые полагают, что дирижаблям у нас нечего делать; что если бы они были построены, то применения не нашли бы. <…>

> Что это за совещание? Мы сейчас будем перерабатывать пятилетку развития гражданской авиации, и мы хотим внести в план и дирижаблестроение. Но у многих и, в частности, в президиуме комитета возник вопрос: а для чего же дирижабли нужны? Оказалось, что есть товарищи, которые спрашивают, был ли вопрос где-то проработан. Я очень молодой воздухоплаватель, и этого не знаю, если такие материалы есть, то, признаться, комитет их не имеет.

Из вступительного слова следовало, что тезис о регулярных пассажирских сообщениях как главном предназначении дирижаблей ни у кого не вызывал сомнений и обсуждению не подлежал. Вопрос заключался лишь в том, когда именно в стране появится достаточное для этого количество кораблей. Оставалось выяснить другие возможные области их гражданского применения, и здесь по ряду пунктов обнаружилось заметное различие позиций.

Так, оптимисты говорили о преимуществах воздушных кораблей в деле борьбы с лесными вредителями, в ледовой разведке, в аэрофотосъёмке. Скептики возражали: маленькие, быстрые и недорогие в эксплуатации самолёты справятся с этими задачами лучше.

Первые доказывали выгоды применения дирижабля для наблюдений на зверобойных промыслах, вторые парировали: «…если бы дирижабль представлял какую-нибудь прелесть в этом отношении, то за границей давно бы уже применяли его, а там всё на самолётах».

Среди приведённых «заграничных» аргументов встречались довольно любопытные:

> Если за границей какая-то шоколадная фирма «Трумп» считает целесообразным заказывать и строить дирижабли только для того, чтобы написать на них: «Шоколад – Трумп», то, следовательно, она извлекает отсюда прибыль [13] . И у нас можно было бы рекламировать лозунги пятилетки, займов и т. д.

Единственное явно отрицательное суждение высказал авиаработник Иван Гроза, который вскоре был назначен начальником НИИ ГВФ:

> Говорить относительно того, что можно сейчас уже ставить вопрос о массовом использовании дирижаблей у нас в системе народного хозяйства… нельзя, ибо достаточно сказать о том, что вся материальная база [дирижаблестроения. – А. Б.] требует колоссальнейших затрат. <…>

> Я не оптимистически смотрю на применение дирижаблей у нас в Советском Союзе, исходя из основ достаточного развития у нас авиации, потому что уже на сегодняшний день можно a priori ставить вопрос: ведь Нобиле спасал ледокол совместно с самолётом, дирижабль спасал не дирижабль, а самолёт с ледоколом.

Однако его никто не поддержал, и по итогам совещания скептики оказались в меньшинстве. Впрочем, они и не упорствовали: общественное мнение уже явно склонилось в пользу дирижаблей. Сошлись на том, что строить их надо, и как можно быстрей, а председательствующий призвал коллег перейти от рассуждений к делу и помочь убедить в этом правительство.

> Нас спросят: для чего вам дирижабли нужны? Было бы смешно, если бы мы сказали, что вообще это полезная вещь; потребуется экономическое обоснование. На сегодняшнем совещании выявилось, что есть бесспорно ряд областей, где применение дирижабля целесообразно, например, исследование отдалённых местностей. У нас в Союзе имеются колоссальные пространства, где нет никаких путей сообщения, для исследования этих областей дирижабль имел бы значение. Затем, завоз и вывоз грузов… Перевозка экспедиций, смена работников на метеорологических станциях и пр.

> Я думаю, что энтузиасты воздухоплавательного дела помогут нашему воздушному флоту. Надо было бы дать более подробное экономическое обоснование этому делу, чтобы мы могли доказать в Госплане, в СТО, что управляемое воздухоплавание дело стоящее[14].

Энтузиасты взялись за работу и в первой половине 1930 года подготовили проект пятилетки опытно-промышленного дирижаблестроения, хорошо иллюстрирующий взгляды, преобладавшие тогда в советском авиационно-воздухоплавательном сообществе.

В основе плана лежали представления о «неоспоримых» преимуществах дирижаблей перед самолётами при транспортировке на большие расстояния значительных грузов, способности принимать и сдавать их в любой точке без всяких наземных приспособлений и особой роли в освоении северных и северо-восточных районов страны.

До конца первой пятилетки, то есть в 1930–1933 годах, на воздухоплавание предлагалось выделить больше 60 млн рублей – почти десятую часть бюджетных капиталовложений по всему гражданскому воздушному флоту. Сумма не запредельная, но весьма приличная: примерно столько же государство намеревалось потратить на прокладку Беломорско-Балтийского канала, начатую летом того же года.

На эти средства предстояло построить две дирижабельные базы – Московскую главную, на которой будут строиться корабли и выполняться научно-исследовательские работы, и Сибирскую эксплуатационную. В наземную инфраструктуру входили эллинги, газовые заводы, мастерские и лаборатории, радио- и метеостанции, а также швартовые точки с причальными мачтами в Туруханске на берегу Енисея, в Якутске и двух небольших якутских сёлах – Булуне на реке Лене и Нижнеколымске.

Производственный график предусматривал выпуск в течение трёх лет семи дирижаблей:

– двух небольших полужёстких по 7 тыс. кубометров – для подготовки лётного состава;

– трёх крупных жёстких цеппелиновской конструкции по 80 тыс. кубометров – опытных и одновременно предназначенных для эксплуатации на грузо-пассажирских линиях;

– двух опытных цельнометаллических небольшого объёма по 10–15 тыс. кубометров[15].

В этот же период планировалось приступить к проектированию и постройке ещё одного жёсткого дирижабля, «объёмом превышающего современные заграничные».

В план заложили широкое использование иностранной техпомощи для постройки дирижаблей и основных наземных сооружений, однако без указания конкретных стран и фирм.

Полужёсткие корабли предполагали выпускать своими силами. Будут ли они строиться по итальянскому, немецкому, советскому или какому-то другому проекту – не уточнялось. Впрочем, советского проекта на тот момент и не существовало: если с технологией постройки мягких дирижаблей наши инженеры были уже знакомы, то к разработке отечественной конструкции полужёсткого корабля ещё только приступали. В начале 1930 года экспериментальный отдел ЦАГИ занялся проектированием небольшого (2750 кубометров) дирижабля этого типа [35], однако до его постройки дело не дошло, а в 1931 году работы были прекращены.

На иностранных специалистов и технологии рассчитывали в изготовлении первых жёстких кораблей. По всей видимости, речь шла о немцах, благо к этому времени опыт технического сотрудничества с Германией в авиационной отрасли уже имелся: Советский Союз закупал самолёты фирм Дорнье и Хейнкеля, получил лицензию на производство авиадвигателей БМВ [68, с. 82–97, 103–107].

Иностранцы должны были помочь и с постройкой первого цельнометаллического дирижабля. О его конструкции не говорилось ничего.

Предусматривалось выполнение исследовательских и опытных работ, а также создание воздухоплавательного вуза и школы для подготовки лётного состава и наземного персонала всех уровней.

Внешне план выгодно отличался от туполевского, однако в технологическом и экономическом отношениях был весьма далёк от действительности.

Признавая тот факт, что в области воздухоплавания СССР отстал на 30 лет, авторы рассчитывали в рекордные сроки ликвидировать этот разрыв и полностью овладеть всеми технологиями, необходимыми для постройки дирижаблей. Но даже при самом масштабном заграничном участии нельзя было за два-три года пробежать тот путь, на который мировые лидеры – Германия и Италия – потратили четверть века.

Советская верфь, летом 1930 года не намечавшаяся даже в проекте, должна была выпустить по одному полужёсткому, цеппелиновскому и цельнометаллическому дирижаблю уже к осени 1931 года. Немцы потратили на создание «Графа Цеппелина» почти два года, а ведь он строился на уже действовавшем заводе с отлаженными производственными процессами, по ранее апробированному проекту при минимуме новшеств. Корабли новых конструкций требовали много больше времени: к примеру, решение о постройке британского жёсткого гиганта R101 приняли в 1924 году, а его первый коммерческий полёт состоялся лишь в октябре 1930-го. Советские специалисты не могли этого не понимать, но всё же заложили в план явно нереальные сроки, подкрепляя их ссылками на германский опыт:

> Немецкая фирма «Цеппелин-Хален-Бау» [16] во время войны 14 г. построила 17 эллингов для дирижаблей в сроки, исчисляемые неделями.

> Немцами к концу империалистической войны затрачивалось на постройку одного корабля всего шесть недель. Это объясняется тем, что воздушные корабли, несмотря на огромность и кажущуюся сложность элементов конструкции, легко могут быть выпускаемы серийным порядком[17].

Действительно, в Первую мировую Германия строила дирижабли быстро и «легко» – благодаря тому, что к её началу уже отработала производство стандартных деталей и технику сборки. На создание этого арсенала ушёл не один год. Быстрота достигалась ещё и тем, что дирижаблестроители, отвечая на специфические запросы военных, упрощали конструкции цеппелинов, жертвуя их прочностью и надёжностью ради скорости и высотности. Но обо всём этом у нас умалчивали.

Отдельного пояснения заслуживает цельнометаллическое дирижаблестроение. На тот момент оно нигде в мире не выходило за пределы опытно-конструкторских разработок. Единственный экспериментальный образец такого аппарата, поднявшийся в воздух, создали в США на средства, предоставленные несколькими состоятельными частными инвесторами. Все прочие попытки, в том числе широко разрекламированный американский же Slate, не имели успеха, и в СССР хорошо об этом знали: группа советских специалистов по авиастроению, посетившая США в конце 1929 года, отправила начальству следующий отзыв: «Видели мы в Лос-Анжелосе пресловутый дирижабль «Слэйт», о котором у нас много писали, превознося его до небес, а он никуда не годится: не летал и не летает. В общем, дело жульническое».

Проекты дирижаблей с оболочкой из металла не имели ясных практических перспектив, и заниматься ими на этапе становления дирижаблестроения – значило противоречить логике эволюционного развития, распылять силы и средства. Впрочем, план и был не эволюционным, а «прорывным». Забегая вперёд, нужно сказать, что вскоре дирижаблестроители занялись ещё и воздушным кораблём системы Циолковского из гофрированной стали, существовавшим лишь на уровне общих схем и расчётов. Работы по цельнометаллическим дирижаблям продолжались в СССР вплоть до 1937 года, поглотили несколько миллионов рублей и тысячи человеко-часов труда, но окончились ничем.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что аппараты трёх принципиально разных конструкций планировалось строить параллельно. Именно тогда в основу советского дирижаблестроения были положены «многообъектность и многотипность кораблей, чего не наблюдалось ни в одной стране, занимавшейся дирижаблестроением»[18], как констатировал уже в 1938 году начальник Аэрофлота Василий Молоков. Последнее не совсем верно: в Германии до и во время Первой мировой войны строили жёсткие дирижабли разных конструкций – фон Цеппелина и фирмы «Люфтшиффбау Шютте-Ланц», как минимум две группы независимо занимались созданием полужёстких, велись работы и по цельнометаллическому кораблю. Однако это многообразие опиралось на фундамент самой передовой инженерной школы и один из высочайших в мире уровень промышленного развития страны. Пытаться повторить и превзойти этот уникальный немецкий опыт в условиях СССР конца 1920-х годов было по меньшей мере самонадеянно.

В своей экономической части план содержал не менее оптимистические оценки. По мнению авторов, дирижабли должны были стать самым дешёвым из скоростных видов транспорта, причём даже перевозка ими малоценных грузов не влекла бы их значительного удорожания. Уже к 1933 году по стоимости одного тонно-километра дирижабль становился выгоднее самолёта, текущие расходы дирижабельных линий полностью покрывались доходами, и по итогам пятилетки их работа должна была оказаться безубыточной. В обоснование и здесь приводились зарубежные примеры: Англия, США и Германия собираются организовать ряд дирижабельных линий мирового значения, следовательно, эти перевозки будут рентабельны. Были явно занижены капиталовложения: на постройку всех запланированных дирижаблей отпускалось 17,3 млн рублей, тогда как Туполев закладывал именно такую сумму на одну только опытную программу.

«Дирижабельный Беломорканал» не был утверждён, однако если он успел выйти за пределы авиационных кругов и попасть в инстанции более высокие, то, несомненно, оказал медвежью услугу будущему советскому дирижаблестроению: подобные материалы формировали у руководителей, далёких от воздухоплавания, ложное представление о дирижабле как относительно простом и быстром в изготовлении, дешёвом и неприхотливом транспортном средстве, способном творить чудеса в области воздушных перевозок. Это, в свою очередь, порождало необоснованные надежды и невыполнимые планы.

### Советский Фридрихсхафен на торфяных болотах

Подобно цеппелиновской дирижабельной верфи, устроенной во Фридрихсхафене на берегу Боденского озера, главную советскую воздухоплавательную базу в 1930 году планировалось разместить у озера Плещеева, в районе Переславля-Залесского.

И немецкие, и наши инженеры сделали такой выбор вовсе не из любви к живописным видам: известно, что над гладью обширного водоёма воздушные течения более спокойные, чем над сушей. Это облегчает управление дирижаблем при посадке и вводе в эллинг, что особенно важно в учебных полётах. Кроме того, на озере эллинг может быть плавучим – его легко разворачивать, придавая наиболее безопасную ориентацию в зависимости от направления ветра.

К тому времени неподалёку от Переславля, в посёлке Кольчугино, уже работал завод, производивший лёгкий и прочный алюминиевый сплав – «кольчугалюминий», который должен был стать основным материалом при создании дирижаблей.

Малонаселённые окрестности озера предоставляли богатый выбор просторных свободных участков, не стеснённых соседними постройками и, что не менее важно, высоковольтными линиями, которыми уже тогда было довольно густо опутано ближнее Подмосковье.

Летом 1930 года специальная комиссия, созданная Главной инспекцией ГВФ, выбрала участок площадью около 500 гектаров на западном берегу озера – пустынном, местами заболоченном и кочковатом. По ночам дирижабельную пустошь заволакивали туманы, а вдали то и дело проглядывало еле заметное свечение от вечно тлеющих торфяников: в районе велись крупные торфоразработки. Зато здешние зéмли считались бросовыми, и отвод на них получили легко.

В тех же местах военные намечали создать гидроаэродром, а на северном берегу озера планировалась постройка электростанции – то и другое было весьма полезным соседством.

Переславскому «грандиозному воздухоплавательному городку, который явится советским Фридрихсгафеном» [28], предстояло стать не только дирижаблестроительной верфью со всей инфраструктурой, но и верфью-втузом: туда намечали перевести ЦАГИ и Высшее аэромеханическое училище[19].

На участке успели провести некоторые изыскания и начать подготовительное строительство, но история распорядилась иначе. Политбюро, из соображений лучшей защищённости от нападения, наметило устроить главную базу дирижаблестроения подальше от западных границ – в нижнем течении Волги, ориентировочно в районе Саратова. Отказываться от уже частично освоенной переславской площадки не хотелось, и несостоявшийся «советский Фридрихсхафен» сохранили в планах, понизив его статус до второстепенной, обычной базы – без верфи и втуза.

Однако весной 1931 года вместе с очередной перестановкой в воздухоплавательном руководстве поменялись и взгляды на размещение базы. Не исключено, что причиной тому стало выданное московскими властями разрешение надстроить в одном из домов на Садовом кольце два этажа – под жильё для дирижаблестроителей[20]. Вполне возможно, в ожидании скорого получения квартир новое начальство просто не захотело менять столицу на заштатный городок, пусть и у тихого озера. Так или иначе, строительство на Плещеевом ликвидировали, а базу организовали ближе к Москве, у платформы Долгопрудной Северной железной дороги[21]. Она поначалу считалась временной, «малой», но так и осталась единственным дирижаблестроительным центром страны.

Дирижабли, пусть и построенные далеко от Плещеева озера, всё же несколько раз появлялись над его берегами. Летом 1935 года здесь выполнял тренировки «СССР-В1», а июньской ночью 1937 года прилетала целая эскадра: «СССР-В1», «СССР-В6» и шедший следом за ними «СССР-В8», который снизился для отработки приводнения. Через два с половиной часа дирижабли ушли. В октябре того же года состоялось последнее «свидание»: «СССР-В6» возвращался через Переславль на базу из полёта на максимальную продолжительность пребывания в воздухе.

### «Комсомолка» против немецкого графа

В начале 1929 года в редакцию «Комсомольской правды» пришла группа курсантов Воздухоплавательной школы московского Осоавиахима. Разговор журналисты описали так:

> Есть: мотор «BMW» 180 сил, материал для оболочки, измерительные приборы, аппаратура управления, законченный проект и полсотни молодых энтузиастов.

> Нет: 4 тысяч рублей.

> А если будут?

> Тогда в июне над Москвой будет парить новый дирижабль [61].

Идея понравилась, и газета тут же объявила сбор средств: «Раскроем кошельки, вытащим оттуда самую мелкую монету!» Комсомольцев Большого театра призвали провести благотворительный концерт, московских пионеров – однодневный кружечный сбор, всех остальных – помочь кто чем сможет. Самых активных соблазняли обещанием взять в первые пробные полёты.

Денежные ручейки потекли со всей страны – по одному, два, пять, десять рублей. Их присылали пионеры и комсомольцы, красноармейцы и студенты. Комсомольские ячейки собирали десятками и сотнями рублей. В редакцию приходили не только деньги, но и облигации, а группа советских молодых людей, временно находившаяся в Нью-Йорке, пожертвовала три доллара. Участники автопробега по пустыне Кара-Кум рапортовали в газету: встретив «кумли» – «песочных людей», они и им предложили сделать взносы на постройку дирижабля. Трудно сказать, понимали ли пустынные жители, ради чего они расстались с трудовыми копейками.

Корабль, названный «Комсомольской правдой», начали строить в мае 1929 года по проекту «Московского химика-резинщика», в который его создатель, известный инженер-воздухоплаватель Николай Фомин, внёс необходимые изменения. От самого «МХР» пригодились только металлические петли, но и они были подспорьем. Оболочку сделали на заводе «Каучук» из ткани, оставшейся от дореволюционных аэростатов наблюдения. С материалами помогал Резинотрест, а инженеры ЦАГИ – с расчётами и проектированием гондолы и металлических частей оперения. Курсанты Воздухшколы и студенты-аэромеханики МВТУ при минимуме оборудования и механизмов своими руками изготавливали детали комсомольского дирижабля.

Деньги поступали не так быстро, как хотелось, – отчасти и потому, что параллельно в стране шли сборы на «общественные» самолёты, трактора и аэросани, на комсомольскую подводную лодку, а ещё сверху спускались разнарядки на привлечение денег в сберкассы и покупку облигаций очередного госзайма индустриализации. Регулярные добровольно-принудительные изъятия весьма ощутимо сказывались на доходах советских людей, и не все горели желанием поддерживать рублём ещё и постройку дирижабля, полезность которого, в отличие от трактора и самолёта, осознать было нелегко.

Закончить постройку не удалось ни в июне, ни до конца года. За прошедшее время смета выросла с первоначальных 4 тыс. до 11 тыс. рублей, но и собрали 12 тыс. – втрое больше, чем намечалось. Денег хватало, и завершить работы собирались к лету 1930 года.

«Комсомольская правда» была небольшим дирижаблем мягкого типа объёмом 2460 кубометров и длиной 45 метров. Под его оболочкой на тросах подвешивалась открытая гондола, рассчитанная на шесть человек, и в ней же находился единственный самолётный мотор мощностью в 185 лошадиных сил.

За неимением эллинга местом сборки стал овраг в подмосковном районе Кунцево, он же служил стоянкой для дирижабля в 1930–1931 годах.

Занять должность командира корабля согласился «старый воздушный волк» Евгений Оппман, летавший на военных дирижаблях ещё при царе, а в 1930 году трудившийся в одной из московских цинкографий. Работал не по специальности и опытный мастер-такелажник Иван Гузеев, которого разыскали в универмаге на Воздвиженке и предложили взять на себя руководство сборкой «Комсомольской правды».

Между тем в конце августа стало известно, что скоро в Москву на один день прилетит немецкий «Граф Цеппелин». Видимо, строители «Комсомолки» считали делом чести выпустить корабль раньше, чем состоится этот визит. Они развили ударные темпы, и 29 августа 1930 года дирижабль совершил первый испытательный полёт продолжительностью 20 минут, а 1 сентября уже триумфально описывал круги над центром Москвы. «Цеппелин» же посетил советскую столицу только 10 сентября.

Маленький, полукустарный советский дирижабль опередил в московском небе германского гиганта, и комсомольцы могли по праву гордиться своим достижением. Но для составителей смелых дирижаблестроительных планов его история должна была послужить уроком. Даже такой нехитрый аппарат по уже готовому проекту строили 15 месяцев вместо расчётных четырёх-пяти, при этом, как считали некоторые специалисты, его лётные качества оказались ниже, чем у весьма посредственного «Московского химика-резинщика». Так насколько реально было за два-три года создать промышленное дирижаблестроение, выпустить многократно более сложные корабли?

На постройке «Комсомолки» работали будущие дирижаблисты, которым меньше чем через 10 лет выпало отправиться на «СССР-В6» в тот роковой полёт: Николай Гудованцев, Иван Паньков, Сергей Дёмин, Владимир Лянгузов, Тарас Кулагин, Николай Коняшин, Михаил Никитин. Рядом, ни в чём не уступая, трудились и девушки из московской Воздухшколы – некоторые из них впоследствии летали на дирижаблях в качестве полноправных пилотов и бортмехаников, а однажды даже сформировали полностью женский экипаж, чего не бывало нигде в мире.

Они встретились, перезнакомились, некоторые подружились, а кто-то нашёл спутника жизни. Многие, если не все, именно в те осенние дни впервые поднялись в небо. Воздухоплаватели первого советского поколения были тогда молоды, полны сил и надежд и потому позже вспоминали то время с теплотой и лёгкой грустью. Спустя годы пилот Дёмин говорил:

> …стояли же мы в овраге. У меня есть снимки стоянки дирижаблей в оврагах. Великолепно выдерживали шторм и летали тогда прекрасно. <…> В эллинге спокойнее стоять, но в эллинге корабли горят, а в оврагах стоять неплохо. Оппман подготовил в Кунцеве, в овраге всех командиров[22].

Ещё до того, как «Комсомолка» ушла в первый полёт, на вершине властного олимпа начали происходить события, выведшие советское дирижаблестроение из кунцевского оврага на тот путь, которым оно будет идти всё следующее десятилетие. Но счастливая молодёжь, облепившая свой «игрушечный» воздушный кораблик, и не подозревала об этом.

### Когда нам даст аванс товарищ Сталин…

В начале 1930-х годов политическое и военное руководство Советского Союза не сомневалось в неизбежности большой войны. Нужны были реконструкция Красной армии, качественное улучшение её технического оснащения – с этим никто не спорил, дискуссии разворачивались лишь вокруг главных направлений, масштабов и темпов перевооружения.

На одно из первых мест в войне выходила авиация, значение которой возросло многократно. Военные стратеги в разных странах утверждали: господство в воздухе – залог победы. Выдающийся военачальник Михаил Тухачевский писал:

> Военные воздушные силы выросли в настоящее время в столь могущественный боевой фактор, что их совместные действия с сухопутной армией или морским флотом, которые были основным видом действий во время империалистической войны, в будущем явятся лишь вспомогательной задачей. Решающее значение будут иметь так называемые самостоятельные действия воздушных сил… [71, с. 68].

Политбюро ещё в июле 1929 года постановило считать воздушный флот, наряду с артиллерией и танками, одним из трёх решающих видов вооружений, по которым РККА должна превосходить вероятных противников. Одновременно высший партийный орган констатировал значительную отсталость советских ВВС и признал: на ближайшие годы важнейшая задача строительства красной авиации заключается в том, чтобы как можно скорее довести её качество до уровня передовых буржуазных стран[23].

Военно-воздушным силам нужны были не только рост численности и техническая модернизация, но и механизм восполнения потерь в ходе боевых действий. Этого нельзя сделать путём формирования запаса самолётов, равного их ожидаемой убыли за всё время войны, или постройки авиазаводов, которые будут действовать только в военный период: такой нагрузки не выдержит экономика даже самой развитой страны. Резервом ВВС и военного авиапрома предстояло стать гражданской авиации и гражданской авиапромышленности – строить их нужно было таким образом, чтобы в случае мобилизации гражданские самолёты могли в той или иной мере «подставить плечо» боевым авиачастям, а производственные мощности – быстро перейти на военные рельсы. Это касалось сырья и материалов, объёмов и организации производства, типов продукции и технических требований к ней, а также всей организации системы подготовки кадров, лётной службы и инфраструктуры – аэродромов, связи и т. п. При этом речь шла не о полной милитаризации гражданской авиации и её подчинении нуждам войны, а о максимальном взаимном согласовании, сближении мирной и военной сфер.

Сама эта идея была далеко не нова, но официальным руководящим принципом стала лишь в июле 1930 года, когда Политбюро признало, что «основой военной авиации должна быть развитая сеть гражданской авиации». Тогда же партийное руководство создало комиссию по гражданской авиации под руководством члена Политбюро, зампредседателя союзного Совнаркома Яна Рудзутака. В неё вошли командующий войсками Ленинградского военного округа Тухачевский, три наркома: внутренней и внешней торговли Анастас Микоян, путей сообщения Моисей Рухимович, почт и телеграфов Николай Антипов, а также член ЦК и зампредседателя ВСНХ СССР Семён Лобов[24] и Григорий Гринько, которого вскоре назначили наркомом финансов СССР.

В работе комиссии участвовали Баранов, начальник Военно-морской инспекции Наркомата рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) Ксенофонт Мартинович, Королёв[25], начальник вооружений РККА Иероним Уборевич, главный инспектор ГВФ Анвельт и другие военные и хозяйственные деятели[26].

Рудзутаку дали 10 дней, чтобы «рассмотреть вопросы о всемерном развитии гражданской авиации и формах связи гражданской авиации с военной» и внести соответствующие предложения на рассмотрение Политбюро. Однако по прошествии трёх недель этого не произошло, и в середине августа Сталин и Ворошилов, находившиеся в Сочи, направили коллегам в Политбюро письмо-напоминание: комиссии хорошо бы поторопиться. Одновременно они обозначили качественные и количественные ориентиры предстоящего строительства:

> Следует учесть, что военный воздушный флот крупнейших империалистических стран базируется в основном на мощности гражданского воздушного флота. Мы должны учесть тот факт, что без превосходного гражданского воздухфлота, как базы военного воздухфлота, мы не можем разрешить задачи обороны страны и её жизненных центров вообще…

> Ввиду почти полного отсутствия у нас гражданского воздушного флота и в связи с этим абсолютной слабости военного воздушного флота, считаем неотлагательно необходимым наверстать упущенное время и взяться немедленно за организацию мощного гражданского воздушного флота… Разрешение этой задачи потребует, разумеется, сотен миллионов рублей, но останавливаться перед этим мы не имеем возможности, и приходится действовать смелее… В соответствии с этим необходимо немедленно приступить… к постройке ряда заводов (к востоку от Волги) по моторостроению, самолётостроению и дирижаблестроению, с тем чтобы в кратчайший срок довести тоннаж Гражданского воздушного флота до 10–15 тысяч тонн… [31, с. 250–251]

Адресаты могли сделать вывод, что в понимании авторов письма дирижаблестроение, названное в одном ряду с самолёто- и моторостроением, должно занять собственное место в структуре гражданской авиапромышленности, а дирижабль – на равных правах с самолётом войти в состав гражданского воздушного флота. Вероятно, это и было воспринято в качестве обязательного указания, исходившего от генсека и главы военного ведомства.

Сочинское послание вызвало появление несколькими днями позже обстоятельной записки «О мероприятиях по форсированному развитию гражданского воздушного флота в СССР», составленной для комиссии Анвельтом, где он не обошёл вниманием и дирижаблестроение, дав следующие рекомендации:

> Выпуск в эксплуатацию дирижаблей в ближайшие годы возможен, ввиду полного отсутствия у нас собственного опыта в дирижаблестроении, только при условии получения крупной иностранной технической помощи. Крайне желательно заказать за границей 1–2 дирижабля с тем, чтобы наши инженеры могли участвовать в их постройке. Эти дирижабли должны быть готовы к тому времени, когда будут отстроены первые эллинги в нашем Союзе. На этих дирижаблях будет возможно обучать наших воздухоплавателей пилотированию и эксплуатации, что позволит нам иметь соответствующие кадры работников к моменту серийного выпуска дирижаблей на наших верфях. <…>

> Всемерно используя иностранный технический опыт в дирижаблестроении для организации серийного производства существующих заграничных типов, в то же время следует наладить научно-исследовательскую работу по новым, более совершенным конструкциям дирижаблей (стальные дирижабли, проект Циолковского и т. д.). <…>

> При получении крупной иностранной технической помощи, число жёстких дирижаблей объёмом около 100 000 кб. м к концу пятилетки можно будет довести до 4–5 штук и подготовить воздухоплавательную промышленность к выпуску с одной производственной единицы (базы) до 12–18 кораблей в год[27].

Кроме того, в 1930/31 хозяйственном году Анвельт предлагал приступить к постройке опытной дирижаблестроительной верфи с воздухоплавательным втузом, а также к изысканиям и строительству наземной инфраструктуры для дирижаблей – эксплуатационной базы и швартовых точек. Вопрос о верфи для выпуска жёстких дирижаблей подлежал решению по мере выяснения возможности получить иностранную техническую помощь.

Рудзутак сформировал подкомиссию под председательством Мартиновича, в которую также включили Тухачевского, Баранова, Королёва и Антипова. Ей поручили в трёхдневный срок проработать вопросы объёмов строительства авиапрома и типов самолётов на ближайшие три-четыре года, включая дирижаблестроение, постройки новых и расширения существующих авиазаводов, иностранной технической помощи. Другая подкомиссия в составе председателя Антипова, Баранова, Королёва, Теумина[28], Мартиновича и Анвельта получила задание в столь же сжатые сроки определить соответствующие производственно-экономические показатели – типы и мощности новых авиазаводов, затраты на их постройку, стоимость выпускаемых самолётов и коммерческую стоимость их эксплуатации, потребности в металле и горючем.

Мартинович вскоре сообщил: его подкомиссия предлагает включить в программу строительства гражданской авиации создание дирижаблестроительной верфи, на которой в 1932/33 году выпустить 10 дирижаблей тоннажем 60 тонн каждый, а в следующем году – ещё 40 таких же аппаратов. Видимо, под тоннажем понималась полезная нагрузка[29], а это значит, что имелись в виду жёсткие дирижабли объёмом свыше 100 тыс. кубометров, сопоставимые с крупнейшими воздушными кораблями мира. Для проектирования и строительства верфи и самих дирижаблей предусматривалось привлечение помощи немецкой фирмы «Люфтшиффбау Цеппелин».

Предложения подкомиссии Антипова основывались на проектировках Анвельта, описываемых формулой «108 – 5–3 – 2», что означало финансирование дирижаблестроения в объёме 108 млн рублей до конца пятилетки и выпуск к этому сроку 10 дирижаблей: пяти жёстких цеппелиновской конструкции, трёх полужёстких и двух цельнометаллических стальных, а также создание базы для последующего серийного производства.

Затраты на постройку первого опытного жёсткого дирижабля оценивались в 6 млн рублей, двух последующих – по 4 млн рублей, а серийные корабли обходились бы не дороже 2,5 млн. С невиданным оптимизмом прогнозировалась себестоимость тонно-километра дирижабельных перевозок – в три-четыре раза ниже, чем у самолётов. Возглавлявший подкомиссию нарком отметил: «цифры представлены т. Анвельт ориентировочные, и детальному рассмотрению… не подвергались».

Подкомиссии состояли почти из одних и тех же людей, поэтому их предложения можно было считать согласованными. Впрочем, на дискуссии и не оставалось времени: комиссия Рудзутака работала уже больше месяца вместо отпущенных 10 дней.

Внесённый ею проект Политбюро рассмотрело на заседании 5 сентября – результатом стало постановление «О развитии гражданской авиации и формах её связи с военной»[30]. Оно практически полностью удовлетворило пожелания воздухоплавателей, разве что формула «108 – 5–3 – 2» упростилась до «100 – 10». На дирижаблестроение выделяли 100 млн рублей из 820 млн, ассигнуемых в 1930–1933 годах в целом по гражданской авиации на капитальное строительство, подготовку кадров и т. д. Дирижаблестроительная верфь, постройку которой предписывалось начать в следующем году, к концу пятилетки должна была изготовить не менее 10 воздушных кораблей. Их типы и размеры, а также график выпуска не регламентировались. Наркомвоенмору поручалось привлечь иностранную техническую помощь для проектирования новых самолётов большой грузоподъёмности и дирижаблей, а также проектирования и постройки авиазаводов и верфи.

Если бы в Советском Союзе решили отмечать День дирижаблестроителя, делать это следовало 5 сентября: именно тогда создание промышленности управляемого воздухоплавания получило не только одобрение на самом высоком уровне, но и финансирование в объёме 12 % от суммы капиталовложений по всему гражданскому авиапрому – таково количественное выражение того значения, которое Политбюро придавало дирижаблям как части гражданского воздушного флота.

Нужно отметить, что вопреки своему заголовку постановление никак не отвечало на вопрос о «формах связи» дирижаблестроения с военно-воздушными силами: не устанавливалось ни мобилизационного задания для верфи, ни задач для дирижаблей на военное время. Впрочем, отсутствовало и указание на какое-либо определённое назначение воздушных кораблей в гражданской сфере – они «отпускались в свободный полёт».

### Дитя неизвестных отцов

Обращает на себя внимание та внешняя лёгкость, с которой дирижаблестроение превратилось из скромных опытных работ в солидную государственную программу: то, что было лишь намётками любителей воздухоплавания, обрело силу закона в течение каких-то двух недель, прошедших с момента появления записки Анвельта. Комиссия Рудзутака, не вдаваясь в подробное обсуждение, одобрила эти ориентировочные цифры, хотя 100 млн рублей, отпускаемых на абсолютно новое дело, равнялись затратам на выпуск 1000 трёхмоторных пассажирских самолётов АНТ-9 – планового задания всей гражданской авиапромышленности Советского Союза на 1930/31 год. Столь же быстро сработало Политбюро, и если там состоялась какая-то дискуссия на эту тему, она не оставила видимых следов.

Что, если вопрос уже был в значительной степени предрешён и 5 сентября фактически произошло лишь его техническое оформление в виде постановления высшей партийной инстанции? Если Сталин и Ворошилов, подчёркнуто отделяя в сочинском письме дирижаблестроение от самолётостроения, таким образом сообщали членам Политбюро свою определившуюся позицию? Но благодаря чему и каким образом эта позиция сформировалась?

Действительность тогда не давала вполне убедительных свидетельств в пользу летательных аппаратов легче воздуха.

Бодрые заявления осоавиахимовского комитета по дирижаблестроению уравновешивались катастрофой «Италии», которая была ещё слишком свежа в памяти, а текущие вести из-за рубежа складывались в противоречивую картину.

Обществу «Аэроарктик» так и не удавалось найти денег на постройку своего дирижабля для полёта к полюсу или договориться с фирмой «Люфтшиффбау Цеппелин», у которой имелся «Граф Цеппелин», из-за чего преимущества дирижаблей в Арктике оставались недоказанными.

Вместо полярной экспедиции «Граф» в 1929 году совершил впечатляющий кругосветный перелёт, пройдя и над территорией СССР, причём в Красной армии были неприятно удивлены неспособностью советских средств ПВО обнаружить цеппелин в том случае, если бы тот передвигался скрытно.

Из Британии сообщали, что создатели дорогостоящего R101 чрезвычайно огорчены: дирижабль оказался слишком тяжёлым, несбалансированным, его подъёмная сила – недостаточной, и поэтому пришлось разрезать корпус пополам, чтобы вставить дополнительный отсек.

Настоящее и будущее дирижаблей оставалось туманным.

Быть может, на верхних этажах советской власти у них имелись влиятельные сторонники, убедившие верхушку Политбюро в больших перспективах воздушных гигантов?

В сентябрьском постановлении чувствуется сильное влияние идей Тухачевского, представлявшего Наркомвоенмор в комиссии Рудзутака: он и до этого последовательно настаивал на развитии гражданской авиации «как основной базы военного воздушного флота».

Приходилось слышать, что своим появлением советские дирижабли во многом обязаны ему же. Известно, что в 1936 году, будучи заместителем главы военного ведомства, Тухачевский обосновывал в Совнаркоме создание военных дирижабельных частей, необходимость серийного строительства средних и больших жёстких дирижаблей для РККА. О применении воздушных кораблей для нужд армии он размышлял и раньше – в начале 1930-х годов: тактическое значение жёсткого дирижабля оценивал как ничтожное, зато считал его «очень могущественным стратегическим средством», рассматривая в качестве авианосца и транспорта, в том числе десантного. Признавал, что в экономическом плане дирижабль является чрезвычайно ценным средством сообщения. Но в самом ли деле Тухачевский уже летом 1930 года предложил приступить к постройке дирижаблей, ассигновав на это немалую сумму, остаётся пока неизвестным. В комиссии Рудзутака такая инициатива могла исходить не только от будущего маршала: были ещё Баранов и Анвельт. Для того чтобы однозначно приписать лавры отца советского дирижаблестроения Тухачевскому, недостаёт оснований. Возможно, новые сведения найдутся где-то в его переписке со Сталиным по авиационным вопросам, которая со временем будет полностью рассекречена.

Роль Ворошилова остаётся неясной. За всё время существования советского дирижаблестроения военное ведомство не проявило в нём отчётливой заинтересованности. «Не отрицая известной полезности этого дела в принципе, считаем немедленную постановку вопроса преждевременной» – пожалуй, эта формула хорошо описывает позицию Наркомвоенмора, а затем Наркомата обороны. В 1934 году начальник Главного управления гражданского воздушного флота Уншлихт, докладывая Сталину производственную программу дирижаблестроения на 1934–1937 годы, сообщал, что не может включить в неё потребности Наркомвоенмора, так как они ему неизвестны. Его преемник Ткачёв двумя годами позже жаловался Молотову: принципиальные взгляды военного ведомства часто меняются, из-за чего программу дирижаблестроения пришлось неоднократно корректировать. Подчинённые Ворошилова то и дело выступали с противоречивыми заявлениями о военном применении дирижаблей, в том числе и шедшими вразрез с усилиями того же Тухачевского. Наркомат обороны время от времени привлекал воздушные корабли к манёврам и выполнению опытных заданий в интересах частей ПВО и морских сил Чёрного и Балтийского морей, однако никакого продолжения эти испытания так и не получили.

Не следует сбрасывать со счетов глубокие противоречия между Ворошиловым и Тухачевским, возникшие в том числе на почве разного понимания принципов реконструкции Красной армии. Предложение о форсированном развитии гражданской авиации, сформулированное Тухачевским в 1930 году, перекликалось с его идеями резкого наращивания вооружений, вызывавшими отторжение у наркомвоенмора, не приветствовавшего подобный радикализм как вредный для народного хозяйства, которое он призывал оберегать от перенапряжения и непосильных жертв. Не исключено, что Ворошилов присоединился к сочинскому письму отчасти вынужденно, по настоятельной просьбе Сталина, и его подпись не означает действительной поддержки им заявленных параметров роста гражданской авиации, как и развёртывания промышленного дирижаблестроения.

Быть может, свои особенные взгляды имелись у Молотова, который во время отдыха вождя оставался в Москве «на хозяйстве»? За несколько дней до сентябрьского заседания Политбюро Сталин из Сочи направил ему письмо, в котором о предстоящем «серьёзном развитии гражданской авиации» говорилось как о деле уже решённом, – в этом вопросе Сталин влиял на Молотова, а не наоборот.

Известно, что уже после запуска дирижаблестроительной программы за её выполнением следил Николай Куйбышев, сменивший Мартиновича на посту начальника Военно-морской инспекции НК РКИ. По долгу службы он проверял ход постройки дирижаблей и неоднократно направлял Сталину доклады, в которых давал высокую оценку их экономическому и оборонному значению. Даже если предположить, что это мнение сформировалось уже к лету 1930 года, Н. Куйбышев в то время занимал не самую высокую административную должность в центральном аппарате РККА, не связанную с авиацией или воздухоплаванием, и едва ли мог каким-то образом повлиять на партийное руководство.

Похоже, главным «лоббистом» дирижаблей был сам Сталин, и именно благодаря его голосу они попали в решение Политбюро. Вполне вероятно, что ещё до появления предложений комиссии Рудзутака генсек весьма благожелательно относился к дирижаблестроению и склонялся к тому, что это дело пора начинать. Прямых подтверждений нет, однако на такую мысль наталкивает весь ход событий вокруг постановления о гражданской авиации.

Если верить историкам и публицистам, Сталин, руководствуясь какими-то своими симпатиями, то и дело лично инициировал отдельные проекты и покровительствовал тем или иным направлениям в экономической, военной и культурной сферах – от постройки танков и кинематографа до авиации и атомной бомбы. В числе «любимых детищ вождя» могли оказаться и дирижабли. Имеется несколько косвенных свидетельств того, что Сталин в продолжение 1930-х годов проявлял к ним повышенное внимание.

Так, в декабре 1936 года к нему за помощью обращался осоавиахимовец Фёдор Ильин – старый большевик, считавшийся соратником Ильича, и большой любитель дирижаблей. Он жаловался, что решение о дирижаблестроении, которое недавно принял Совет труда и обороны (СТО) СССР, выполняется плохо. В письме были и такие строки:

> 27 июля в Комиссии обороны при Вашем личном участии и по Вашему исчерпывающему указанию был составлен план развития опытного дирижаблестроения и воздушных дирижабельных линий, принятый 10 августа Советом Труда и Обороны. Этот план вызвал среди дирижабельной оборонной общественности большой подъём энергии и по праву был назван Сталинским планом дирижаблестроения… [31]

В самом деле, протокол говорит о том, что Сталин присутствовал на заседании Комиссии обороны. Одно это позволяло назвать утверждённый план «Сталинским», такое было совершенно в духе времени. Но трудно представить, что Ильин приписал генсеку некое указание, да ещё «исчерпывающее», которого тот в действительности не давал. Старый большевик был опытным аппаратчиком и прекрасно понимал, где проходит та тонкая граница допустимой лести, которую не следует переходить. Очевидно, Сталин тогда в самом деле определённо высказался в защиту дирижаблестроения, пребывавшего в кризисе, чем продлил его существование больше чем на три года.

Высоким покровительством можно объяснить и сам факт того, что дирижаблестроение просуществовало почти 10 лет, несмотря на справедливую жёсткую критику, которой регулярно подвергалось ввиду явной несоразмерности результатов работы и объёма вложенных средств. При этом долгое время вопрос о возможности закрытия программы не ставился даже в порядке обсуждения.

Наконец, по некоторым сведениям, уже после Великой Отечественной войны Сталин поддерживал предложение возродить дирижаблестроение, хотя в итоге решение так и не было принято.

В качестве гипотезы предположим: специфическое отношение Сталина к дирижаблям сформировалось летом 1929 года, во время кругосветного перелёта «Графа Цеппелина». Его маршрут на участке Европа – Япония пролегал в нескольких сотнях километров к северу от Москвы. На борт передали официальное приглашение-просьбу ненадолго свернуть к советской столице, чтобы на дирижабль могли полюбоваться москвичи. Капитан корабля Хуго Эккенер ничего не обещал, но десятки тысяч человек всё же ждали на улицах, задрав головы. По слухам, наблюдать чудо германской техники приготовился и генсек, расположившийся на кремлёвском балконе. Однако немец, сославшись на метеоусловия, прошёл мимо. В некоторые головы тогда закралась мысль: этот капиталист просто хотел подразнить Советы!

Уязвлённый Сталин решил: мы построим свои дирижабли – не хуже, чем в Германии. Спустя год, когда для этого сложились условия, он употребил своё влияние на Политбюро, чтобы дать старт новому проекту, и впоследствии патронировал его.

В верхних эшелонах власти убеждённых сторонников дирижаблей было немного: к ним можно отнести уже названных Баранова, Зарзара, Тухачевского, Н. Куйбышева, Ильина.

Руководители, отвечавшие за дирижаблестроение, докладывали наверх о состоянии вверенной им отрасли чисто по-деловому, не выражая своих личных взглядов. Предложения шире развернуть строительство дирижаблей, то и дело исходившие от них, больше похожи на дань духу всеобщего соревнования.

Большинство авиационных специалистов относилось к управляемому воздухоплаванию скорее нейтрально, если не безразлично. То же самое можно сказать и о прочих гражданских ведомствах: ни одно из них за всю историю дирижаблестроения не заказало постройку хотя бы одного аппарата для своих нужд. Случаи, когда дирижабли на договорной основе привлекались к решению хозяйственных задач, можно пересчитать по пальцам.

О позиции военных уже было сказано выше.

В пользу применения дирижаблей высказывались отдельные представители научного сообщества – полярники Рудольф Самойлович, Георгий Красинский и некоторые другие, однако в целом учёные не горели желанием пересесть с морских судов и уже ставших привычными самолётов на воздушные корабли.

Похоже, советский истеблишмент, коль скоро партия решила завести в стране дирижабли, не отторгал и не саботировал этот план, но и не принимал – ни для кого дирижаблестроение не сделалось по-настоящему своим, близким делом.

Определённая часть простых людей поначалу с воодушевлением восприняла новую затею. Аппараты, которые вскоре должны были появиться в советском небе, символизировали величие, могущество. «Мощные» – не случайно это прилагательное звучало чаще других вместе со словом «дирижабли». Но миновал год, за ним второй, третий, а обещанные краснозвёздные великаны всё не прилетали. В жизни хватало других забот, и интерес пропал.

Возникшее как пересечение высшей государственной воли, технократических замыслов и романтической тяги к плавному беззвучному полёту, подкреплённое самыми приблизительными расчётами, порой граничащими с фантастикой, дирижаблестроение в силу различных причин оказалось слабо связано с реальными потребностями страны. Неудивительно, что и развивалось оно весьма непростыми, а порой странными и причудливыми путями.

### Поручить ведомству гражданской авиации

Вопрос о том, кому доверить дирижаблестроение, вставал ещё до сентябрьского решения Политбюро. Большинство обычно сходилось на ЦАГИ, в пользу которого имелись серьёзные аргументы: солидная инженерная школа с опытом и бесспорными достижениями в области лёгких авиационных конструкций, наличие лабораторий и квалифицированных кадров.

Однако общественность в лице Осоавиахима, а также ряд специалистов-воздухоплавателей считали необходимым «собрать все силы в один кулак», создав новую специализированную организацию. За это говорил сам масштаб предстоящего дела, которое нельзя было выполнить в рамках научного института, будь то ЦАГИ или любой другой. Предстояло не только развернуть исследования и опытные работы, но и строить сами дирижабли, а также верфь, дирижабельные порты и прочую инфраструктуру, вести подготовку производственных кадров и лётного состава – для этого требовалась самостоятельная научно-производственная структура.

Логично было включить её в общую систему гражданской авиации, за которую отвечало Всесоюзное объединение гражданского воздушного флота (ВОГВФ), созданное в октябре 1930 года и подчинённое СТО СССР. Ему и поручили заниматься дирижаблестроением.

В комиссии Рудзутака звучало предложение сформировать целый наркомат воздушного флота, но выбор сделали в пользу органа с более скромным статусом. Будучи хозрасчётной (коммерческой) организацией, ВОГВФ обеспечивалось бюджетным финансированием, а также наделялось полномочиями по государственному регулированию и контролю в области гражданской авиации, чем напоминало «коммерциализированные» российские министерства и ведомства начала 1990-х годов.

В феврале 1932 года объединение преобразовали в Главное управление гражданского воздушного флота (ГУГВФ) при Совнаркоме СССР, получившее сокращённое дополнение к наименованию – «Аэрофлот», позже унаследованное современной российской авиакомпанией.

Руководить развитием, а фактически созданием гражданской авиации доверили 36-летнему уроженцу Одессы, члену президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Абраму Гольцману, одним из заместителей которого вскоре стал Анвельт.

Деятельность Гольцмана, который до этого назначения никогда не занимался авиацией, обычно оценивают положительно. Помимо всего прочего, именно при нём в качестве технического консультанта пригласили Нобиле, на Дирижаблестрое создали первые мягкие и первый же полужёсткий корабли, приступили к строительству «СССР-В6» и вообще прошло всё становление дирижаблестроения, которым бывший партийный контролёр всегда занимался только лично, не перепоручая никому из заместителей.

Гражданской авиацией Гольцман руководил без малого три года. В сентябре 1933 года самолёт, на котором он летел вместе с группой коллег, разбился при обстоятельствах, типичных для авиакатастроф того времени: не имея приборов для слепого полёта, в условиях плохой видимости он снизился до недопустимо малой высоты, чтобы визуально ориентироваться по земле, и столкнулся с препятствием. Экипаж и все пассажиры погибли.

А тогда, осенью 1930-го, свежеиспечённый начальник ВОГВФ с ходу взялся за дело: в начале декабря ему предстояло докладывать на Политбюро предложения о развитии дирижаблестроения.

### «Маша будет наша!»

Однодневный визит «Графа Цеппелина» в Москву, состоявшийся 10 сентября 1930 года, был запланирован в качестве компенсации за прошлогодний отказ удовлетворить настойчивое желание советских властей видеть его над столицей. Это событие произвело настоящий фурор: дирижабль наблюдали десятки тысяч горожан, а встречавшую его делегацию возглавлял начальник УВВС Красной армии и член Реввоенсовета СССР Баранов, хотя формально цеппелин являлся самым обычным гражданским и к тому же частным воздушным судном.

Его прилёт послужил «стартовым выстрелом» для всесоюзной общественной кампании по сбору средств на советское дирижаблестроение. Безусловно, она была подготовлена заранее, согласована на самом верху и, по сути, являлась не общественной, а сугубо государственной: монополия на любые организованные изъятия из карманов советских граждан принадлежала властям.

Уже на следующий день после отбытия воздушного гостя «Правда» призвала делать взносы на постройку советских дирижаблей, к ней присоединились «Красная звезда» и «Комсомольская правда», выступил со своим воззванием Осоавиахим. Публикации дублировались десятками областных и районных газет. Пролетарский поэт Демьян Бедный оперативно отреагировал стихотворением «Хороша Маша, да не наша» [4]:

Москва сегодня вверх глазела,
Чуть не свихнула головы.
Стальная птица пролетела
Над сердцем пламенным Москвы.
Да мы-то что же? Не из жаб ли?
Ужель покажем рачью прыть?
Хочу, чтоб наши дирижабли
Могли немецкие покрыть!
Немецкий гость на цеппелине
Нам оказал большую честь.
Привет! Спокойно всё ж отныне
Уж мне теперь ни спать, ни есть.
Обидно стало мне на крыше:
– Воздушных нам бы кораблей,
Да чтоб они быстрей и выше…
…Вношу на стройку СТО РУБЛЕЙ!

Видимо, насчёт 100 рублей поэт преувеличил: жена Сталина Надежда Аллилуева сообщала мужу, поправлявшему здоровье в Сочи: «По поводу стих[отворца] Демьяна все скулили, что мало пожертвовал, [когда] мы отчислили однодневный заработок» [20, с. 205].

Пятью годами раньше в Германии Эккенер, глава фирмы «Люфтшиффбау Цеппелин», начал свой Spende – публичный сбор пожертвований на постройку «Графа Цеппелина». В этих двух кампаниях заметны как различия, так и схожие черты.

У немецких граждан просил помощи глава частной компании, у советских – государство. Впрочем, в СССР времён первых пятилеток «мобилизация средств населения» на самые разнообразные государственные нужды была обычной практикой.

Психолог по образованию, пришедший в воздухоплавание из журналистики, Эккенер умело играл на патриотических чувствах немцев, их желании вернуть хотя бы часть могущества, утраченного с поражением в войне. Искусство создания цеппелинов, справедливо считавшееся выдающимся чисто немецким достижением, было практически уничтожено Версальским договором, запретившим Германии иметь военное управляемое воздухоплавание. Новому воздушному кораблю, величайшему в мире, предстояло стать символом возрождённого германского национального духа, буквально поднимающегося в небо из пепла послевоенного унижения.

Патриотическая риторика использовалась и в советской кампании, но в меньшей степени и, скорее, в формате «догнать и перегнать Запад». В какой-то мере присутствовала рациональная аргументация: дирижабли нужны как средство связи с труднодоступными окраинами, как дешёвый грузоподъёмный транспорт, как грозное средство обороны. Но главным образом необходимость иметь воздушные корабли выводилась из самого факта наличия громадной территории, а экономическая целесообразность не подлежала публичному обсуждению. Страна была обязана строить дирижабли потому, что так должно быть.

В обоих случаях не обошлось без вызова духов: Эккенер обращался к памяти графа Фердинанда фон Цеппелина, советские сборщики пожертвований апеллировали к Ленину. Оказалось, что тот ещё в 1914 году, узнав об успехах немецких цеппелинов, произнёс: «Подождём, пока у нас будут свои дирижабли». Об этом Ильин внезапно вспомнил в тот момент, когда наблюдал на московском Центральном аэродроме за «Графом Цеппелином» [29]. Надо признать, это произошло очень вовремя. Новообретённое высказывание вождя истолковали как завет, прямое указание потомкам: дирижабли – строить!

Какое-то время кампания шла вразнобой, и деньги собирали в разные фонды. Газета «Правда» и Осоавиахим хотели видеть дирижабли собственного имени, «Красная звезда» – «Клима Ворошилова», колхозники – «Колхозника», а чекисты – дирижабль «ОГПУ». Но порядок навели быстро: централизовали все поступления в едином фонде дирижаблестроения и объявили, что сбор идёт на эскадру больших жёстких дирижаблей имени Ленина, в которую войдут: головной корабль «Ленин», «Правда», «Осоавиахим», «Клим Ворошилов» и «Колхозник». Одно время говорили также о «Сталине», «Старом большевике», «Комсомольской правде № 2», но они так и не появились в списках будущей эскадры.

Охвачены были все без исключения общественные слои и группы. То и дело объявлялись «дни» и «декады дирижабля» с особо усиленными сборами, вызовы и встречные планы, общие собрания с публичной подпиской. Комсомольцы и коммунисты проводили субботники, а колхозники засевали «гектары на дирижабль»: урожай с них предназначался в фонд дирижаблестроения. Кампания быстро приобрела обычный добровольно-принудительный характер: сверху спускались разнарядки сборов, детализированные вплоть до уровня отдельных предприятий и цехов; передовиков поощряли, отстающих позорили на собраниях и в газетах.

В фонд поступали не только рубли, но и валюта и ценные бумаги. Во всенародном деле участвовали даже те, кому решительно нечего было внести. К примеру, в Москве группа стационарных больных Института нервно-психиатрической профилактики изготовила модель жёсткого дирижабля, который назвала «За здоровые нервы» и с сопроводительным адресом передала в дар институтской ячейке Осоавиахима – с тем, чтобы она напоминала «о необходимой всемерной поддержке дела развития дирижаблестроения – серьёзного фактора обороны Советского Союза, оплота мировой революции» [11].

К ноябрю 1931 года в фонде дирижаблестроения удалось аккумулировать около 16 млн, а за всё время кампания принесла 26,4 млн рублей – плюс 25 % к бюджетным ассигнованиям на дирижаблестроение, заложенным в пятилетний план.

Бóльшую часть собранных средств передали Аэрофлоту, и хотя эскадру имени Ленина построить не удалось, в течение первых двух лет Дирижаблестрой существовал на эти народные деньги.

### «Комиссия работала до четвёртого пота…»

Принять принципиальное решение о строительстве дирижаблей оказалось проще, чем определиться с конкретными направлениями и формами его выполнения.

В начале декабря Политбюро рассмотрело вопрос о дирижаблестроении, по которому в повестке дня стоял доклад начальника ВОГВФ, и поручило подготовить соответствующий проект постановления очередной комиссии в составе председателя – главы союзного Госплана Валериана Куйбышева, Лазаря Кагановича, Гольцмана, Ворошилова, Баранова, зампредседателя ВСНХ СССР Ивана Павлуновского и начальника Всесоюзного объединения авиационной промышленности Михаила Урываева. Несколько позднее к ним присоединились Мехоношин, который к этому времени стал председателем Сектора обороны Госплана, Н. Куйбышев и Антипов. Кроме того, состав комиссии пополнил начальник Главного геолого-разведочного управления при президиуме BCHX Фёдор Сыромолотов: стояла задача разведки и скорейшего освоения месторождений гелия, который должен был заменить огнеопасный водород в качестве подъёмного газа для воздушных кораблей.

План Гольцмана, подготовленный для рассмотрения в комиссии, строился на уже известной формуле «5–3 – 2»: до конца пятилетки предлагалось построить 5 жёстких, 3 полужёстких и 2 цельнометаллических дирижабля.

Жёсткие корабли объёмом по 150 тыс. кубометров, составляющие основу советского дирижабельного флота, должны были работать на трёх регулярных маршрутах.

На пассажирской линии Москва – Игарка – Якутск – Николаевскна-Амуре – Хабаровск предусматривалось выполнение двух рейсов в неделю (104 в год). Ожидалось, что услугами воздушных кораблей воспользуются не только путешественники, чей полёт заканчивается в одном из пунктов трассы, но и транзитники, которые далее направляются во Владивосток, на Сахалин, в Китай и Японию. За один рейс дирижабль должен был перевозить 125 пассажиров и 13 тонн ценных грузов и почты.

Преимущественно грузовыми намечались две другие линии: Красноярск – Якутск и Красноярск – Булун – Нижнеколымск с выполнением 100 и 30 рейсов в год соответственно. Здесь каждый корабль вмещал бы 38 тонн груза.

Наземная инфраструктура была представлена дирижабельными базами в Переславле-Залесском (главная) и Красноярске (эксплуатационно-ремонтная), а также шестью швартовыми точками в остальных пунктах линий.

Билеты на дирижабль Москва – Хабаровск собирались продавать по цене 500 рублей – на 80 рублей дороже проезда по железной дороге в международном вагоне, а стоимость грузоперевозок определили в 30 копеек за тонно-километр, что примерно равнялось плате за провоз из Иркутска в Якутск гужевым транспортом. Эти цены обеспечивали безубыточность линий.

Затраты на постройку каждого жёсткого дирижабля оценивались в 5 млн рублей, на каждую из баз отводилось по 13 млн, а все швартовые точки должны были обойтись в 8 млн – итого около 60 млн капитальных вложений[32].

Полужёсткие корабли объёмом по 20 тыс. кубометров предполагалось использовать для учебных целей. Кроме того, говорилось в плане, «они имеют серьёзное значение для военных целей: разведка, конвоирование морских судов и т. п.».

Решение о постройке цельнометаллических дирижаблей откладывалось на будущее и обусловливалось результатами исследовательских и опытных работ: «Строительство этого типа дирижаблей находится пока ещё в экспериментальной стадии. Поэтому использование их должно быть поставлено в зависимость от степени успешности производимых опытов».

Декабрьский план Гольцмана представлял собой не что иное, как несколько изменённый «Дирижабельный Беломорканал», и сохранил его основные черты: представление о регулярных сообщениях как главном предназначении дирижаблей и завидный оптимизм в оценке экономических показателей и сроков.

Применение дирижаблей для ледовой разведки, аэрофотосъёмки, борьбы с пожарами и вредителями лесов и полей, их участие в научных экспедициях и спасательных операциях – обо всём этом план умалчивал, превращаясь, таким образом, в чисто коммерческий проект.

С этим не соглашалась группа членов комиссии во главе с Мехоношиным, которая составила объяснительную записку, где предусматривался существенно более широкий спектр задач для дирижаблей:

> Дирижабли всех 4-х типов имеют своё определённое значение, причём мягкие дирижабли могут с успехом служить для подготовки пилотов, для борьбы с вредителями сельского и лесного хозяйства, для разведывательной службы на море; полужёсткие дирижабли – помимо указанных работ могут быть использованы и для некоторых малых транспортных операций; жёсткие и крупные цельнометаллические дирижабли имеют бесспорное военно-политическое значение, могут быть использованы для больших воздушных магистралей… и не исключается возможность военно-бомбардировочного использования этих кораблей на некоторых слабо защищённых театрах войны и совместно с авиацией даже на главных театрах войны (более спорно)[33].

Кроме того, главную базу предлагалось разместить за пределами центральной части страны – в Поволжье. Гольцман возражал: уход с переславской площадки, частично уже подготовленной, означал бы потерю строительного сезона 1931 года и срыв выполнения плана пятилетки.

Военные, которых на этот раз представлял в комиссии сам наркомвоенмор и председатель Реввоенсовета, соглашались с тем, что основным типом советского дирижабля должен быть жёсткий корабль цеппелиновской конструкции объёмом около 150 тыс. кубометров, имеющий дальность полёта 15 тыс. километров и способный нести 25–30 тонн сбрасываемого груза. Поддержали они и предложение не включать в план постройку цельнометаллических дирижаблей, ограничившись в первой пятилетке научно-исследовательскими и опытными работами по этой теме.

Люди в форме не вдавались в обсуждение мирного применения дирижаблей, предоставляя решение этого вопроса соответствующим гражданским ведомствам, зато считали нужным с самого начала разделить дирижабельный флот и наземную инфраструктуру на гражданскую и военную составляющие. В подчинение военному ведомству, на их взгляд, следовало передать не менее трети кораблей и одну из двух баз, а швартовые точки проектировать так, чтобы их могли совместно использовать гражданские и военные дирижабли.

По общему мнению членов комиссии, постройка жёстких дирижаблей была невозможна без участия фирмы «Люфтшиффбау Цеппелин». Группа Мехоношина, кроме того, предложила привлечь интехпомощь также для изготовления полужёсткого корабля объёмом 20 тыс. кубометров, запланированного на 1931 год, и конкретизировала: это должен быть аппарат итальянской конструкции N-1, и притом не заказанный в Риме, а созданный на советской верфи с участием итальянских инженеров. Таким образом, возможность приглашения в СССР дирижаблестроителей из Италии обсуждалась уже в 1930 году.

Проект постановления, утверждённый для внесения в Политбюро на итоговом заседании комиссии 6 января 1931 года, в целом явился плодом компромисса представленных в ней сил. В вопросе размещения главной базы принимался вариант группы Мехоношина – Поволжье. Разделение дирижаблей на военные и гражданские не предусматривалось, против чего присутствовавший на заседании Ворошилов, по-видимому, не возражал. Переговоры о технической помощи поручалось начать в Германии, Италии и США. Трудно объяснить появление в производственном графике двух цельнометаллических кораблей, постройку которых надлежало закончить к концу пятилетки: это шло вразрез с мнением большинства членов комиссии. Отдельным пунктом устанавливалось распределение бюджетных ассигнований на 1931–1933 годы: соответственно 15, 30 и 55 млн рублей.

Политбюро, рассмотрев проект на заседании 15 января, воздержалось от его принятия, хотя бы и с поправками: видимо, что-то в нём принципиально не устраивало партийное руководство, но что именно – неизвестно. Тем не менее выделение 15 млн рублей на 1931 год было подтверждено, а поручение провести «дальнейшую разработку вопроса о дирижаблестроении» дали комиссии в составе Гольцмана, Тухачевского, Баранова, Мартиновича и нескольких новых участников, представлявших различные ведомства. На это отводилось два месяца.

### Шаг первый, короткий. Борьба двух столиц

В ноябре 1930 года Гольцман создал в структуре своего ведомства Базу опытного строительства и эксплуатации дирижаблей – БОСЭД[34]. Наряду с задачами, определёнными в самом названии нового подразделения, ему предстояло заняться разработкой технологий промышленного дирижаблестроения, изысканиями баз и дирижабельных линий, а также обучением технических и лётных кадров.

Одним из основных вопросов, от которого зависела вся организация работы, было местонахождение главной базы. По-видимому, ещё на этапе предварительных обсуждений декабрьского доклада для Политбюро Гольцман предполагал, что предпочтение с большой вероятностью отдадут Поволжью. Не отменяя подготовки к строительному сезону 1931 года на переславской площадке, он откомандировал специальную комиссию в Саратов. Обосновавшись в гостинице «Астория», она обследовала окрестности города, подыскивая наиболее подходящий участок, который нашёлся на левом берегу Волги, в районе станции Анисовка[35]. В начале декабря Павел Пурмаль, замначальника БОСЭД, телеграфировал в Москву:

> Работа комиссии изыскания площадки успешна местные организации оказывают максимум содействия. Участок близ Покровска станция Анисовка экономические преимущества [перед] Переславлем несравнимы обеспечивают исполнение стройпрограммы этого года полностью. Телеграфьте окончательное решение [о] постройке верфи здесь[36].

Однако ничего «телеграфить» в ответ Гольцман пока не мог: решение находилось в компетенции Политбюро, которое в это самое время поручило вопрос комиссии Куйбышева, а в январе отложило ещё на два месяца.

Ясность отсутствовала не только в размещении базы, но и в направлениях дирижабельных линий и в привлечении интехпомощи. Само задание на постройку воздушных кораблей оставалось сформулированным в общем виде, выраженное лишь их количеством.

Из-за затянувшейся неопределённости дирижаблестроители в начале 1931 года пребывали в сложном положении. Время, и без того крайне ограниченное, неумолимо уходило – это вынуждало идти вперёд. Однако любой шаг, имеющий долгосрочные последствия, мог задним числом войти в противоречие с основополагающими установками, которые рано или поздно должны были поступить из высших инстанций.

Не видя подвижек в течение полугода, начала проявлять беспокойство воздухоплавательная общественность. Её настроения отражает проект документа под названием «Генеральная линия комитета содействия дирижаблестроению»:

> В отношении… развития дирижаблестроения ВОГВФ хранит молчание. И это молчание не может быть объяснено никакими серьёзными мотивами.

> Все наши гиганты индустрии рождались под самым широким контролем пролетариата. Наши гиганты воздуха тоже должны строиться при широкой поддержке общественности.

> Не может быть такого положения, чтобы трудящиеся Союза не знали основных решений ВОГВФ о применении дирижаблей в деле обслуживания нужд народного хозяйства, чтобы они не знали, где, как и когда оказать помощь строительству дирижаблей[37].

Общественность имела право спрашивать: к этому времени в фонд постройки советских гигантов воздуха собрали уже 10 млн рублей, и трудящиеся хотели знать, на что пойдут их деньги.

По-видимому, давление ощущалось не только снизу, но и сверху: в марте истекали два месяца, которые Политбюро отвело на подготовку решения о дирижаблестроении.

Выход, рекомендованный Гольцману советниками, заключался в том, чтобы объявить 1931 год подготовительным этапом, периодом «малого» дирижаблестроения, осуществляемого по отдельной краткосрочной программе с небольшими затратами, без необратимых решений. Это позволяло заниматься делом, сохраняя возможность всё переиграть в случае, если полученные указания будут отличаться от предполагаемых.

Одновременно начальнику ВОГВФ рекомендовали как наилучшее место для «малой» дирижаблестроительной базы Ленинград: на судостроительном заводе им. Андре Марти пустовали два старых корабельных дока, которые можно было использовать для изготовления и сборки дирижаблей объёмом до 25 тыс. кубометров, там же имелось необходимое производственное оборудование. Проектирование первых воздушных кораблей предлагалось организовать силами конструкторского бюро, создаваемого в Ленинградском институте гражданского воздушного флота (ЛИГВФ)[38].

Так в феврале 1931 года московский БОСЭД пал жертвой аппаратных интриг и был ликвидирован, а вместо него в Ленинграде возник Научно-исследовательский институт строительства и эксплуатации дирижаблей (НИИСЭД), который к середине марта подготовил программу и смету «малого» дирижаблестроения на 1931 год. Как и план, представленный Гольцманом двумя месяцами раньше в комиссии Куйбышева, программа предусматривала одновременное проектирование и начало строительства одного мягкого дирижабля, двух полужёстких объёмом в 7,5 тыс. и 20 тыс. кубометров и жёсткого цеппелиновского корабля объёмом не менее 20 тыс. кубометров. Мягкий и меньший полужёсткий дирижабли планировалось сдать уже в 1931 году, два других – в следующем. При этом предполагалось также вести опытные работы по двум цельнометаллическим дирижаблям – каркасному и бескаркасному системы Циолковского. Сумма затрат на предстоящий год определялась в 5,2 млн рублей[39].

Очень похоже, что сторонники дирижаблестроения, готовя свой стомиллионный план для Политбюро, слабо верили в его утверждение, а когда это вдруг случилось, растерялись: не оказалось ни людей, ни иностранных технических партнёров, ни понимания, с чего и как начинать. И если обычно инициаторам бюджетных программ приходится урезáть свои желания, втискивая их в рамки недостаточных ассигнований, то здесь произошло обратное: сами исполнители попросили усечь им план и уменьшить годовой объём финансирования до 5 % суммы, выделенной на трёхлетие.

Более чем скромное денежное измерение «малого» дирижаблестроения не помешало авторам заложить в него параллельную работу над кораблями пяти различных конструкций, из которых лишь одна, самая простая, была знакома советским инженерам. Многотипность, проникшая тогда в планы, уже не покидала их почти до самого конца. Сменявшие друг друга дирижаблестроители были вынуждены год за годом нести этот тяжкий груз, так и не сумев выполнить большей части намеченного.

Постановлением от 20 апреля 1931 года Политбюро одобрило предложения НИИСЭД, доложенные Гольцманом[40]. Вопреки его возражениям главную базу (постоянную верфь) решили строить в низовьях Волги – ориентировочно в районе Саратова.

Торжество «ленинградской партии», добившейся переноса начального этапа дирижаблестроения в город на Неве, было недолгим: оправившиеся «москвичи» переубедили Гольцмана, и уже в мае он распорядился ликвидировать НИИСЭД и учредить в столице БОСЭД-II. Вопрос был окончательно закрыт в июле, когда комиссия из Москвы проверила ход проектирования малого полужёсткого дирижабля конструкторским бюро ЛИГВФ. Оказалось, что законченного проекта даже в основных его частях не имеется, конструктивное решение балочек килевой фермы выбрано самое неудачное, а по качеству проект представляет собой «скорее учебную разработку отдельных вариантов, чем подготовляемый к постройке комплект чертежей». Справедливости ради надо сказать, что у ленинградских проектировщиков было совсем немного времени – каких-нибудь два-три месяца, но выводы комиссии не предполагали обжалования. Впрочем, сохранять в Ленинграде конструкторское бюро, оторванное от опытного производства, в любом случае не было смысла.

Всё, что делалось в колыбели революции в течение четырёх месяцев, оказалось ненужным, а время, потраченное в борьбе столиц, – потерянным для дирижаблестроения. Настоящая работа началась лишь в середине 1931 года.

Казалось бы, создавать новую «малую» базу следовало на переславской площадке, куда уже вложили средства и кое-что сделали, но по разным причинам выбор, как известно, остановили на окрестностях маленькой железнодорожной платформы Долгопрудной, находившейся в 20 километрах к северу от Кремля.

### Нам поможет заграница

Все согласились с тем, что основу советского дирижабельного флота должны составить большие жёсткие дирижабли цеппелиновской конструкции. Привлечение интехпомощи для их постройки явилось первоочередной задачей. Постановление Политбюро не ограничивало круг потенциальных партнёров, но выбор был невелик: в то время технологиями жёсткого дирижаблестроения владели только США, Британия и Германия.

Соединённые Штаты проявили интерес к этой области ближе к концу Первой мировой войны и с тех пор всевозможными способами перенимали немецкий опыт: воспроизвели своими силами один из цеппелинов, попавший к союзникам в ходе боевых действий, уже в послевоенное время заказали в Германии жёсткий дирижабль в счёт военных репараций и создали совместное предприятие с фирмой «Люфтшиффбау Цеппелин», получив доступ к её патентованным технологиям. В Америку прибыло несколько немецких специалистов, сыгравших ключевую роль в американском жёстком дирижаблестроении.

Постройку жёстких дирижаблей с большой дальностью полёта заказывал Военно-морской флот США: командование морской авиации вплоть до второй половины 1930-х годов считало их весьма перспективным средством наблюдения за обширными районами на отдалённых океанских театрах военных действий [89, p. 558]. Трудно представить, чтобы американские адмиралы согласились поделиться секретами создания таких кораблей с Советским Союзом, который становился потенциальным противником Америки на Тихом океане и в Арктике.

Видимо, на это в СССР и не рассчитывали: источники начала 1930-х годов не содержат сведений о каких-либо контактах с Америкой на предмет технической помощи по дирижаблестроению. Позже такая возможность время от времени обсуждалась, а в 1937 году США посетила советская комиссия, которая в числе прочего провела с воздухоплавательными компаниями Goodyear-Zeppelin и Detroit Aircraft Corporation переговоры о возможности получения техпомощи, однако никакого продолжения они не имели.

Британцы сочетали заимствование у немцев и развитие собственных конструкций. К концу первого послевоенного десятилетия они выпустили два жёстких корабля, R100 и R101, вошедших в число крупнейших за всю историю дирижаблестроения. Оба предназначались для регулярных сообщений с колониями – Индией, Австралией и Канадой. Проект так и не стал реальностью: в октябре 1930 года R101, выполняя свой первый дальний полёт, погиб в ужаснувшей мир катастрофе, стоившей жизни 48 аэронавтам и пассажирам. Вскоре дирижаблестроение в стране было прекращено. Однако кадры ещё оставались, и весной 1931 года свои услуги Советскому Союзу предложила группа инженеров, участвовавших в строительстве больших дирижаблей: они заявили, что готовы поехать в СССР и работать по контракту. По просьбе Гольцмана советские представители в Лондоне выяснили, что команда действительно состоит из опытных специалистов, занимавшихся изготовлением и обслуживанием дирижаблей, но ни одного конструктора среди них нет. Впрочем, по чисто политическим причинам британские власти едва ли санкционировали бы полномасштабную техпомощь СССР в создании промышленности управляемого воздухоплавания: следовало ожидать, что Советы в первую очередь поставят её продукцию на военную службу.

Таким образом, помощь можно было получить только в Германии, на родине цеппелинов, подтвердившей свои лидирующие позиции выпуском «Графа Цеппелина», который на момент создания стал самым большим в мире дирижаблем. Возможно, именно во время его однодневного сентябрьского посещения Москвы в 1930 году состоялся первый разговор с немцами на эту тему.

Пока германский воздушный гость стоял на Центральном аэродроме, прилетевшие на нём состоятельные воздушные туристы катались по пролетарской столице, сотни советских специалистов под присмотром хозяев изучали внутренности корабля, а капитана Эккенера пригласили на беседу начальники советских Военно-воздушных и Военно-морских сил – Пётр Баранов и Ромуальд Муклевич.

Обсуждалась уже известная идея регулярного сообщения Москвы с Сибирью и Дальним Востоком на жёстких дирижаблях цеппелиновского типа, с той разницей, что теперь военачальники завели речь о желании Советского Союза с помощью «Люфтшиффбау Цеппелин» начать их производство у себя. Эккенер пообещал подумать и дать ответ.

Ближе к концу года он действительно прислал письмо, в котором сообщил: на его взгляд, линия до Якутска, Хабаровска, Николаевскана-Амуре вполне реальна и его фирма за 5 млн марок готова построить для неё дирижабль с параметрами «Графа Цеппелина», обучить в ходе работы одного-двух инженеров из СССР, а затем и подготовить советский экипаж корабля.

«Люфтшиффбау Цеппелин» также бралась оказать содействие в организации дирижаблестроительного дела в форме консультаций и передачи технологий:

> Мы готовы помочь Вам советом при сооружении верфи, предназначенной для строительства дирижаблей, как относительно выбора места, так и относительно сооружения и оборудования ангара, согласно Вашим желаниям и по мере наших возможностей. То же самое относится и к сооружению аэропортов для дирижаблей, сооружению мачт, газовых заводов и т. д. <…>

> Мы готовы для предполагаемого Вами строительства дирижаблей предоставить Вам при условии заключения лицензионного договора все наши патенты и весь наш опыт как в настоящем, так и в будущем, а также предоставить Вам, поскольку Вы это пожелаете и поскольку это окажется для нас возможным, работников верфи под руководством одного главного инженера на срок примерно в 6 м-цев[41].

В этом духе Эккенер и Гольцман, специально приехавший в Берлин, заключили 20 мая 1931 года предварительный договор, подлежавший ратификации правительствами Германии и СССР. Его условия несколько отличались от изложенных в письме Эккенера. За вознаграждение в общей сумме 5 млн марок «Люфтшиффбау Цеппелин» бралась решить две задачи:

1) за 3,5 млн марок построить в Германии для СССР дирижабль объёмом около 30 тыс. кубометров и

2) оказать советской стороне помощь в налаживании выпуска большого корабля в 150–200 тыс. кубометров за вознаграждение в размере 1,5 млн марок.

Между тем, узнавая из газет о дирижаблестроительных планах Москвы, фирмы из разных стран предлагали свои услуги по проектированию и изготовлению дирижаблей, эллингов, оборудования и приспособлений. Порой предложения смотрелись подозрительно, как, например, присланное неким швейцарским изобретателем:

> Чудо техники!

> Одному механику в Швейцарии удалось сконструировать такой дирижабль, свойства которого состоят в том, что он может с 50-ю пассажирами перелетать самые высокие горы, через страны и моря, не завися от ветра и бури. Если, после нескольких дней, произойдёт утечка газа, и дирижабль начнёт склоняться, то в этот момент происходит ч у д о – весь дирижабль автоматически превращается в громадный парашют[42].

Автор обещал всего лишь за 100 франков поделиться описанием чуда техники, но в Москве, вероятно, сочли это аферой, и дальше дело не пошло. Однако, по-видимому, никакого мошенничества в самой схеме «чудесного спасения» не было: именно так работали парашютирующие аэростаты, которые через несколько лет были благополучно испытаны в СССР. Правда, перевозить полсотни пассажиров через страны и моря они всё равно не могли.

Гольцман, вернувшись в Москву, представил проект договора с Эккенером в Политбюро, которое в начале июня передало его на предварительное рассмотрение Молотова, а ещё через месяц – в комиссию под его же председательством с участием Ворошилова, В. Куйбышева и Гольцмана, дав поручение при отсутствии разногласий утвердить договор от имени Политбюро.

Если только намерения Эккенера были действительно серьёзными, этот момент стал развилкой, на которой советское дирижаблестроение могло свернуть на «цеппелиновский» путь больших жёстких кораблей, и вся его история сложилась бы иначе.

Однако комиссия Молотова не пришла к компромиссу. Скорее всего, именно председателя Совнаркома не устроили денежные условия сделки, ведь он лучше других представлял себе весь масштаб развала государственных финансов, происходившего в это самое время. Безудержная эмиссия, инфляция, омертвление средств в ходе затратной и не слишком эффективной индустриализации – всему этому сопутствовал острый дефицит валюты у государства.

Наркомфин считал каждый цент, каждую марку. Любая трата от нескольких сотен долларов и выше требовала специального постановления Политбюро. На дирижаблях можно было сэкономить: задача не первоочередная. Политбюро решило поторговаться с немцами:

> 1. Согласиться на дальнейшее ведение переговоров с фирмой «Цеппелин» на базе предварительного договора, подписанного тов. Гольцманом и г. Экенером. Предложить тов. Гольцману выехать для продолжения переговоров в Германию.

> 2. Дать т. Гольцману следующие директивы:

> а) Общую сумму наших платежей фирме «Цеппелин» снизить с 5.000.000 марок до 4.000.000 марок.

> б) Валютные платежи текущего года ограничить 150.000 марок.

> в) Срок остальных платежей построить по согласованию с т. Розенгольцем[43] таким образом, чтобы большая часть (не менее 50 %) была нами выплачена после выполнения фирмой основных своих обязательств и, в частности, после постройки в СССР первого большого дирижабля[44].

В августе Гольцман снова отправился в Берлин, где к переговорам подключился советский торгпред в Германии Исидор Любимов. Немцы соглашались уменьшить общую сумму договора до 4,5 млн марок, но уступить ещё больше отказались. Выполнить указание Политбюро Гольцману так и не удалось, и переговоры постепенно заглохли.

Таким образом, с надеждами на получение интехпомощи для постройки жёстких дирижаблей пришлось расстаться. Оптимисты из БОСЭД брались проектировать их своими силами, но было ясно, что дело это небыстрое[45].

Сам ход событий сдвинул жёсткие корабли с текущей повестки дня в неопределённое будущее, а на ближайшие два-три года основным типом для управляемого воздухоплавания в СССР становились полужёсткие аппараты – от их скорейшего создания зависело само существование отечественного дирижаблестроения.

При внимательном взгляде в этих дирижаблях обнаруживалась не только способность решать разнообразные задачи, не связанные с регулярными перевозками, но и ещё одно бесспорное достоинство, особенно ценное для СССР в то время, – сравнительно низкая стоимость изготовления: затраты на постройку полужёсткого корабля в расчёте на кубометр объёма, судя по заграничному опыту, были в полтора-два раза ниже, чем на постройку жёсткого.

Одним словом, полужёсткие дирижабли вполне могли составлять костяк советского дирижабельного флота до тех пор, пока не решится так или иначе дело с жёстким дирижаблестроением. Но и для их постройки требовалась интехпомощь.

Здесь вариантов было ещё меньше: Германия или Италия.

Немцы в 1906–1916 годах выпускали неплохие полужёсткие дирижабли «Парсеваль», называвшиеся по имени их конструктора Августа фон Парсеваля. Кстати, два из них ещё до Первой мировой войны были проданы в Россию, где получили собственные имена – «Гриф» и «Буревестник».

Объём «Парсевалей» не превышал 10 тыс. кубометров, однако в 1916 году из сборочного ангара вышел передовой для своего времени аппарат PL 27, вмещавший 31,3 тыс. кубометров водорода и имевший 157 метров в длину. Он не только стал крупнейшим полужёстким дирижаблем мира на момент постройки, но и обладал очень неплохими лётными качествами: с крейсерской скоростью около 100 километров в час мог нести полезную нагрузку в 18 тонн при общей подъёмной силе 32 тонны, что означало весовую отдачу[46] около 56 %. По этому показателю новый «Парсеваль» входил в число лучших дирижаблей мира, включая жёсткие [96, p. 355]. Даже спустя 10 с лишним лет он послужил бы вполне достойным прототипом для первых советских полужёстких кораблей.

В 1920 году, выполняя требования Версальского договора, немцы разобрали PL 27, а завод, где он был построен, переориентировался на сугубо гражданскую продукцию. Когда в середине 1931 года посланцы Гольцмана разыскали наследников дела Парсеваля[47], те выпускали небольшие гражданские самолёты, воздушные шары и надувные лодки, а в 1929–1930 годах также построили несколько полужёстких дирижаблей объёмом не больше 2,6 тыс. кубометров – один из них носил на оболочке ту самую рекламу шоколада «Трумпф»[48].

У фирмы запросили условия на разработку силами её конструкторского бюро в Германии проекта полужёсткого дирижабля объёмом около 10 тыс. кубометров, с одновременным обучением советского персонала. Изготовить и собрать дирижабль требовалось уже в СССР с участием немецких специалистов. Немцы почти согласились, оценив свою работу в 600 тыс. марок, что вполне устраивало советскую сторону в качестве отправной точки, и переговоры продолжились.

Однако к этому времени, похоже, Москва уже склонилась в пользу Умберто Нобиле. Какие именно соображения способствовали такому выбору – можно только предполагать.

По качествам парсевалевский корабль PL 27 едва ли уступал «Норвегии» и «Италии». В послужном списке «немца» не было ничего особенного; у «итальянцев» имелся впечатляющий трансполярный перелёт, но и не менее известная катастрофа. Для сравнения их безаварийности, экономичности и прочих качеств не хватало налёта, статистики.

Не исключено, что против сотрудничества с немцами сработали перемены во внешнеполитическом курсе Германии с неясными перспективами для двусторонних отношений. Однако, несмотря на явственное ощущение этих процессов, никто в советском руководстве тогда не предполагал, насколько радикальными они окажутся и к чему приведут. Достаточно сказать, что уже в январе 1933 года, за несколько дней до занятия Гитлером поста рейхсканцлера, Гольцман всё ещё продолжал рассчитывать на техническую помощь «Люфтшиффбау Цеппелин» в рамках второго пятилетнего плана дирижаблестроения[49]. А его преемник Уншлихт упоминал о такой возможности в записке Сталину даже в июне 1934 года, когда уже была разгромлена германская компартия, а Гитлера со товарищи советская пресса именовала не иначе как фашистскими поджигателями войны[50].

С немецкой стороны выступала безликая «фирма», а Нобиле был живым человеком, к тому же готовым жить и работать в СССР, где он был бы всегда рядом, в двух шагах от Кремля, под рукой.

Итальянец привлекал и чисто экономически: согласно предварительным договорённостям, вся его группа обходилась бы Стране Советов не дороже 40–50 тыс. долларов в год, включая заработную плату, квартирные и прочие расходы[51].

Наконец, Нобиле был популярен благодаря участию в арктических экспедициях в качестве капитана дирижабля, в том числе и за счет его усилий по продвижению собственной персоны в средствах массовой информации. Кто такой Август фон Парсеваль – помнили специалисты, кто такой Умберто Нобиле – знали все.

Первый советский мягкий дирижабль «Красная звезда». 1921 год

Дирижабль в полёте над зданиями Высшей военно-воздухоплавательной школы на Волковом поле в Петрограде (Ист. илл. 15)

Дирижабль «Красная звезда» у эллинга на Волковом поле. 1921 год (Ист. илл. 15)

Дирижабль «VI Октябрь» выводят из эллинга. Ноябрь 1923 года (Ист. илл. 15)

Газонаполнение оболочки дирижабля «VI Октябрь» в эллинге на Волковом поле. 15 ноября 1923 года (Ист. илл. 15)

Монтаж нижнего стабилизатора к оболочке дирижабля «VI Октябрь». 15 ноября 1923 года (Ист. илл. 15)

Пробное газонаполнение оболочки дирижабля «Московский химик-резинщик» на московском заводе «Каучук». 1924 год (Ист. илл. 3, 15)

Дирижабль «Московский химик-резинщик» выводят из эллинга на Волковом поле в Ленинграде. 1925–1926 годы (Ист. илл. 15)

Члены общества «Аэроарктик»: Эрнст Кольшюттер, Фритьоф Нансен (председатель), Вальтер Брунс (генеральный секретарь). 1926 год (Ист. илл. 9)

Плакат «Возродим воздухоплавание». 1924 год

Общество друзей воздушного флота (ОДВФ, впоследствии вошло в Осоавиахим) пыталось собрать средства на постройку дирижабля «Ильич», но потерпело неудачу.

На плакате «Ильич» выглядит как немецкий цеппелин

Оформление обложки журнала «Аэростат». 1925 год

«Ильич» летит среди льдов – в Арктике. По-видимому, художник изобразил дирижабль именно в этой обстановке под влиянием дискуссий вокруг проекта Брунса (о полярной экспедиции Амундсена на дирижабле тогда ещё не сообщалось)

Плакат «Строй советский дирижабль». Начало 1930-х годов

Американский армейский полужёсткий дирижабль RS-1

Единственный дирижабль этого типа, построенный в США до Второй мировой войны, совершил первый полёт в январе 1926 года. В проектировании корабля деятельное участие принимал Нобиле. Вероятно, под влиянием его идей кабину RS-1 вынесли вперёд, близко к носу, как это было у дирижаблей типа N.

Объём корабля 20,4 тыс. кубометров, длина 86 метров (Ист. илл. 20)

Американский цельнометаллический дирижабль ZMC-2

Единственный в мире успешный проект цельнометаллического дирижабля. Первый полёт совершил в 1929 году, летал до 1939 года в составе ВМС США. Объём 5720 кубометров, длина 45,5 метра, подъёмный газ – гелий (Ист. илл. 20)

Полужёсткий дирижабль объёмом 2750 кубометров, проектировавшийся ЦАГИ в 1930 году (Ист. илл. 5)

Павел Пурмаль, первый начальник Дирижаблестроя. 1931–1932 годы

Фото предоставил Андрей Пурмаль

Плакат, призывающий покупать билеты 5-й лотереи Осоавиахима. 1930 год

Коллаж, посвящённый созданию Дирижаблестроя. Не ранее апреля 1932 года

Гольцман, пилоты Гараканидзе и Оппман, конструктор Фомин (Ист. илл. 3)

Один из вариантов плана развития дирижабельных линий СССР на 1933–1937 годы

Линии, открывающиеся: 1 – в 1934 году; 2 – в 1935 году; 3 – в 1936 году; 4 – в 1937 году; 5 – эпизодические полёты.

а – дирижабельный порт I разряда; б – дирижабельный порт II разряда; в – швартовая мачта

Дирижабль «Комсомольская правда» на стоянке в кунцевском овраге (Ист. илл. 3)

Дирижабль «Комсомольская правда» в полёте (Ист. илл. 3)

### Строй, пролетарий, строй дирижабли!

> Нам для мира и для боя
> Нужен зоркий часовой,
> Двинем в небо голубое
> Дирижаблей мощный строй!
> Пусть звенят офицерские сабли,
> Пусть враги грозятся вдали,
> Строй, пролетарий, строй дирижабли,
> Строй воздушные корабли!

> > Строй дирижабли! Для голоса с фортепиано, слова С. Болотина, музыка В. Рамм. 1931

### N – значит новый

Конструктор, аэронавт и создатель «СССР-В6» Нобиле родился в 1885 году неподалёку от Неаполя в многодетной семье госслужащего. Он получил классическое образование в средней школе, а затем в университете Неаполя, где выучился на инженера-электротехника.

Став свидетелем полётов первых европейских авиаторов, Нобиле решил попробовать свои силы в аэронавтике – в 1911 году выиграл конкурс, объявленный военным министерством, и поступил на курсы авиастроения, которые через год окончил с высшим баллом.

Когда Италия в 1915 году вступила в Первую мировую войну, молодой инженер трижды подавал просьбу о зачислении в армию. По некой причине ему всякий раз отказывали, как физически негодному к военной службе, и вместо фронта отправили на военный завод Stabilimento di Costruzioni Aeronautiche (SCA) в Риме, где строили дирижабли. Уже в 1919 году Нобиле получил назначение на должность директора завода и звание полковника Королевских ВВС.

Развитие дирижаблестроения в Италии началось с наступлением ХХ столетия и шло быстрыми темпами. С 1908-го по 1922 год в стране изготовили не менее 65 дирижаблей различных типов и размеров [45, с. 27]. Сразу несколько талантливых инженеров занимались разработкой собственных конструкций летательных аппаратов легче воздуха. Итальянцы быстро выходили на лидирующие позиции в мире по их производству, им же принадлежит и первенство в военном применении воздушных кораблей: во время войны с турками 1911–1912 годов в Триполитании небольшие дирижабли вели разведку и бомбили военные и гражданские объекты, в том числе караваны верблюдов, доставлявшие грузы на фронт.

В то время главным направлением итальянской инженерной мысли в дирижаблестроении был полужёсткий тип, и Нобиле активно включился в его усовершенствование, привнося собственные оригинальные идеи. Именно он первым предложил придать килю, составленному из шарнирно соединённых секций, трёхгранную форму с обращённой вниз вершиной – с точки зрения механики эта конструкция стала большим шагом вперёд по сравнению с предыдущими.

Впервые её применили в дирижабле Roma, который в 1920 году спроектировала группа единомышленников, состоявшая из воздухоплавателя Челестино Узуэлли, конструкторов Гаэтано Крокко и Эудженио Прассоне, а также Нобиле. Корабль объёмом около 33 тыс. кубометров и длиной 125 метров по сей день остаётся самым большим полужёстким дирижаблем из когда-либо построенных в мире. В 1921 году Roma был продан Военно-воздушным силам США и в ноябре совершил свой первый полёт над Американским континентом, однако прослужил недолго: в феврале следующего года при неконтролируемом снижении дирижабль, наполненный водородом, уже у самой земли задел провода высоковольтной линии и сгорел. Катастрофа унесла жизни 34 из 45 человек, бывших на борту, и на тот момент стала крупнейшей в американском воздухоплавании по числу жертв [94][52]. Тем не менее трагедия никак не сказалась на репутации итальянских создателей дирижабля, в том числе и Нобиле.

Честолюбивый полковник задумал создать полужёсткий корабль собственной конструкции, который не только составит конкуренцию германским цеппелинам, но и превзойдёт их.

В мае 1923 года Нобиле обнародовал проектные характеристики строящегося дирижабля нового типа N[53] [91]. Объём в 19 тыс. кубометров, длина 106 метров, максимальная высота 26 метров и ширина 19,5 метра – эти габариты, которые спустя десятилетие получит «СССР-В6», были продиктованы размерами эллингов для дирижаблей, уже имевшихся в Риме, Милане и Таранто. Снабжённый тремя моторами «Майбах» общей мощностью 750 лошадиных сил, корабль должен был развивать максимальную скорость 100 километров в час. Ожидаемая весовая отдача на уровне 50 % обеспечивала первому представителю типа N весьма достойное место в компании цеппелинов [88].

Тип N образца 1923 года имел несколько характерных черт:

– «фирменный» трёхгранный киль был расширен, и его боковые плоскости в местах соединения с оболочкой образовывали плавное продолжение её поверхностей[54];

– кабину (гондолу), в которой находились рубка управления и пассажирская каюта, спроектировали плотно примыкающей к килю снизу (в других дирижаблях она могла подвешиваться к килю на тросах или размещаться внутри него) и выдвинули ближе к носу корабля, что улучшило обзор для пилотов;

– моторы поместили не в кабине или внутри киля, а во внешних моторных гондолах, отнесённых на некоторое расстояние от килевой фермы, – это снизило пожароопасность, исключило необходимость в сложных механизмах передачи вращения от моторов к винтам, а также уменьшило неудобства для экипажа и пассажиров в кабине.

В марте 1924 года новый корабль, получивший индекс N-1, совершил первые испытательные полёты. Публикуя отчёт о них, создатель дирижабля не скупился на похвалы самому себе, говоря о «замечательнейшем успехе» и «блестящих результатах».

Между тем весовая отдача N-1 оказалась намного ниже ожидаемой: около 36 % – результат довольно скромный. Нобиле объяснял его тем, что по чисто экономическим соображениям ему пришлось изготовить оболочку из имевшихся на складах материй, гораздо более плотных и тяжёлых, чем новые.

Кроме того, внутренние помещения дирижабля отделали с аристократической роскошью: в довольно тесном пространстве кабины – длиной 12 и шириной 1,8 метра – нашлось место не только для рубки управления и центрального салона с двумя рядами кресел и столом, но и для королевской одноместной спальной каюты, как утверждается – впервые в мире устроенной на борту дирижабля, а также буфета, уборной и всей необходимой меблировки и утвари. Эти апартаменты предназначались для короля Италии Виктора Эммануила III, который с удовольствием время от времени совершал прогулки на дирижаблях постройки завода SCA. За удобства для монарха пришлось заплатить излишней массой конструкции.

Тем не менее специалисты согласились с тем, что по своим лётным качествам «…корабль N 1 лежит между довоенными и послевоенными жёсткими воздушными кораблями, значительно превосходя первые… и значительно уступая последним… Что же касается нежёстких кораблей… то корабль N 1 стоит на уровне с лучшими их представителями» [10, с. 19].

Сам же Нобиле выразил уверенность, что вскоре сможет «…горячо пожелать о возможно скорейшей постройке воздушного корабля, способного без остановки перелететь Средиземное море и Атлантический океан, чтобы передать нашим заокеанским братьям привет великого Рима». Инженер был чужд панатлантических взглядов и под заокеанскими братьями понимал не граждан США, а многочисленные итальянские диаспоры в обеих Америках.

Он считал, что его корабли не только будут летать лучше цеппелинов, но и продемонстрируют преимущества, не связанные с лётными качествами, – быстроту, простоту и дешевизну изготовления и сборки, удобство осмотра и ремонта, возможность собрать аппарат вне эллинга, а также быстро разобрать его для хранения и транспортировки. К сожалению, дирижаблей типа N построили слишком мало[55], да и летать им довелось немного, так что убедиться в этих достоинствах на практике не удалось.

Нобиле мог остаться только способным администратором и выдающимся конструктором, известным в профессиональных кругах, однако в 1925 году встреча с Руалем Амундсеном, задумавшим трансполярный перелёт, навсегда изменила его жизнь.

### Две славы Умберто Нобиле

Два полёта в Арктику – в 1926 и 1928 годах – принесли Нобиле всемирную известность, только разного свойства.

В силу ряда причин Амундсен не мог воспользоваться самолётом для трансполярного перелёта, а единственным пригодным для этого дирижаблем был N-1. Как рассказывал полярник, Муссолини охотно предложил предоставить корабль норвежцам безвозмездно – при условии, что экспедиция будет считаться совместной: её успех послужил бы отличной рекламой для Италии и самого дуче. Такой вариант Амундсен отверг, не желая делить славу. В результате дирижабль был куплен за 15 тыс. фунтов стерлингов – ¾ суммы, в которую обошлась его постройка. Однако у Амундсена не было времени на подготовку собственной команды, и он нанял Нобиле в качестве капитана вместе с несколькими механиками-итальянцами.

В апреле – мае 1926 года дирижабль, получивший имя «Норвегия», совершил свой знаменитый перелёт сначала из Италии на Шпицберген с остановками в Британии, Норвегии и Ленинграде, а затем без посадки через Северный полюс на Аляску.

Триумф был омрачён размолвкой между Амундсеном и Нобиле. Первый считал, что нанятый пилот пытается перетянуть на себя слишком много славы, второй же был убеждён, что забирает ту её часть, которая принадлежит ему по праву. Взаимные упрёки и обвинения переросли в затяжной конфликт, сопровождавшийся газетной войной.

Вскоре после возвращения произведённый в генералы Нобиле замыслил собственную полярную экспедицию, приспособив для этого строившийся на его заводе дирижабль N-4, который представлял собой дальнейшее развитие типа N.

В мае 1928 года этот корабль, названный «Италия», совершил с базы на Шпицбергене несколько полётов в приполярные области. В последнем из них он достиг Северного полюса и, не совершая посадки, направился в обратный путь. При аварийном снижении кабина ударилась об лёд и оторвалась, выбросив десятерых дирижаблистов, включая самого командира, а остальные шестеро были унесены остатками корабля в неизвестном направлении. К счастью, на льду оказалась также часть съестных припасов и снаряжения, в том числе палатка, позже выкрашенная в красный цвет, пистолет и радиостанция, позволившая передать сигнал бедствия.

Началась международная спасательная экспедиция, о которой современник писал:

> Намечаются в вполне осязательных формах пассажирские полёты в удобных кабинах из Европы в Японию в течение нескольких дней. Правда, стихия ещё не порабощена окончательно. Она грозно напоминает о себе, и честолюбивый воздушный навигатор железной рукой льда, ветра и холода прибит к земле и находится в бедствии. Но ему спешит на помощь другое чудесное изобретение – радио. Оно шлёт на весь мир сигнал бедствия, трагическое SOS. И по зову его помчались по морям и по воздуху другие смельчаки, которые готовы ценой своей собственной жизни протянуть гибнущему руку спасения [63, с. 5].

Амундсен, отставив прежние обиды, одним из первых включился в поиски и уже не вернулся: его следы теряются в бушующем море, где он исчез вместе со своим небольшим гидросамолётом. Самого Нобиле вывез из ледового лагеря шведский лётчик, а его товарищей советский ледокол «Красин» принял на борт лишь спустя три недели.

Трагедию во льдах многие сочли наглядной демонстрацией неспособности дирижаблей полужёсткого типа работать в Арктике. В октябре 1928 года советский полярный исследователь Владимир Визе, приехав из Берлина, где проходил конгресс общества «Аэроарктик», заявил: «Полёт Нобиле и катастрофа «Италии» доказали, что полужёсткие корабли непригодны для трансарктических сообщений…» [55]

Несмотря на неудачу, вернувшегося в Италию начальника экспедиции поначалу встречали с почестями, однако вскоре у Нобиле начались неприятности.

Видный член фашистской партии Итало Бальбо, занимавший должность госсекретаря по авиации, всецело отдавал предпочтение самолётам и давно настаивал на прекращении дирижаблестроения. Катастрофа дала ему в руки сильный козырь, и завод SCA получил приказ прекратить работы.

В отношении бывшего командира «Италии» возбудили расследование, которое, по его мнению, велось необъективно, с явным обвинительным уклоном. В марте 1929 года специальная комиссия пришла к выводу, что в катастрофе единолично виновен Нобиле, совершивший фатальные ошибки в управлении дирижаблем [80].

Как в Италии, так и в мире у многих вызывало осуждение то обстоятельство, что Нобиле, будучи начальником экспедиции, первым покинул лагерь. Сам же он утверждал, что его убедили в необходимости лично руководить операцией с борта спасательного судна. Поэт Маяковский написал тогда известные уничижительные строки:

Фашистский генерал
на полюс
яро лез.
На Нобиле —
благословенье папское.
Не карты полюсов
он вёз с собой,
а крест[56],
громаднейший крестище…
и шампанское!
Аэростат погиб.
Спаситель —
самолёт.
Отдавши честь
рукой
в пуховых варежках,
предав
товарищей,
вонзивших ногти в лёд,
бежал
фашистский генералишко.

Нобиле считал все обвинения несправедливыми. После Второй мировой войны заключение комиссии дезавуировали, однако защищать свою репутацию ему пришлось всю оставшуюся жизнь. А тогда, весной 1929 года, бывший дирижаблестроитель и аэронавт, в знак протеста уволившийся из ВВС и лишённый генеральского звания, читал лекции в университете и без конца минуту за минутой перебирал в памяти тот роковой полёт.

### Визит советского генерала

Как оценивать приезд Нобиле в СССР и работу в качестве консультанта по дирижаблестроению? Была ли это своего рода плата за услугу, оказанную «Красиным» его соотечественникам, или «русская ссылка», в которую неудачливого аэронавта отправило правительство Муссолини? Может быть, советское руководство приютило гонимого фашистами инженера лишь затем, чтобы воспользоваться его познаниями, или состоялась обычная взаимовыгодная сделка, наём на работу – и ничего больше? Кто сделал первый шаг, кто кому был нужнее?

Контакты советских дипломатических работников с Нобиле имели место как минимум за полтора года до официального приглашения работать на Дирижаблестрое – весьма вероятно, по просьбе начальника УВВС Баранова. Не исключено, что Нобиле, отстранённый от дел после катастрофы «Италии», не только был весьма заинтересован в этом, но и предлагал свои услуги: осенью 1930 года Зарзар[57] сообщал В. Куйбышеву, что «…в своё время Нобиле просился на работу в СССР (об этом хорошо известно т. Баранову)…»[58].

В апреле 1929 года военный атташе советского полпредства в Италии Григорий Силин докладывал своему начальству об одном разговоре с опальным инженером:

> Тов. Курносов, зав. бюро печати, имел свиданье с ген. Нобиле. Он передаёт следующий разговор с Нобиле. Его завод закрыт. На заводе имеется один готовый дирижабль его системы и полный в собранном виде стальной ангар к нему. Имеется также второй недостроенный дирижабль, на который уже затрачено 700.000 лир. Всё находится на заводе без достаточного ухода и даже портится. Готовый дирижабль с ангаром итальянское правительство хотело продать Испании, но почти уже в конце почему-то прекратило переговоры. Дирижабль с ангаром стоят около 3 миллионов лир.

> Нобиле, вероятно, очень хочет, чтобы это было продано, и зондирует почву.

Помощник начальника УВВС Сергей Меженинов поручил председателю Научно-технического комитета УВВС Петру Дубенскому выяснить: не интересует ли нас содержимое римских дирижабельных складов? Тот вскоре ответил:

> Дело это безусловно интересное. УВВС покупать это всё же едва ли стоит. ЦАГИ это интересует, но они такой суммы не получат. Во всяком случае весьма желательно с этим делом познакомиться ближе, т. к. в этой записке сведений мало[59].

Видимо, знакомство с «этим делом» продолжили. Нобиле вспоминал о встрече, состоявшейся осенью 1929 года:

> …мне неожиданно нанёс визит советский генерал[60]. Он пришёл в мою квартиру в Риме в сопровождении главы пресс-службы советского посольства, выступавшего в качестве переводчика, и спросил: не согласился бы я отправиться в Советский Союз, чтобы запустить программу строительства дирижаблей и контролировать её выполнение. Я сказал, что мог бы [93, p. 1].

Возможно, этим генералом был сам военный атташе Силин.

Нобиле заметил своему гостю: в СССР нет ни квалифицированных рабочих, ни инженеров, специализирующихся на строительстве такого рода, поэтому уйдёт много времени на то, чтобы достичь уровня итальянского дирижаблестроения с его двадцатилетним опытом. Для ускорения этого процесса он посоветовал купить у правительства Италии детали дирижабля N-6 – двойника «Италии», лежавшие на складе завода SCA. При желании их можно было использовать и достроить его. Нобиле считал, что итальянское правительство только обрадуется возможности избавиться от бесполезных железяк, а для советских дирижаблестроителей N-6 послужит моделью и отправной точкой в развитии собственного производства дирижаблей.

Однако вышло совсем наоборот: когда спустя несколько месяцев советское торгпредство в Италии действительно обратилось на завод с таким предложением, командованием Королевских ВВС был отдан приказ немедленно уничтожить детали, раздробив их кувалдами до состояния лома. Решение тем более неожиданное, что СССР и Италия в то время довольно оживлённо торговали между собой и сотрудничали, в том числе и обмениваясь визитами военных делегаций. Очевидно, Бальбо, отдавший приказ, имел своё особенное отношение не только к дирижаблям, но и к Советскому Союзу.

Ни генерал, ни другие советские представители больше не появлялись, и Нобиле вскоре оставил мысли о возможной работе на Советскую Россию.

### К Земле Александры

Итальянскому конструктору пришлось ждать до середины 1931 года, пока в Советском Союзе дирижаблестроение не развернулось по-настоящему, а переговоры Гольцмана с иностранцами о технической помощи не вступили в самую активную фазу. Тогда пришло время вспомнить и о Нобиле.

В июне его римскую квартиру посетил известный геолог, профессор, президент Академии наук СССР Александр Карпинский. Он приехал на международный геологический конгресс и заодно выполнил просьбу товарищей то ли из УВВС Красной армии, то ли из ведомства Гольцмана: пригласить Нобиле в Советский Союз для обстоятельной беседы. «Мы в Москве нуждаемся в вас. Мы хотим строить дирижабли такого же типа, какими были дирижабли «Норвегия» и «Италия», – сообщил советский гость.

Нобиле ответил, что был бы рад поехать в Россию, но сначала желал бы принять участие в походе на ледоколе «Малыгин» к Земле Франца-Иосифа, запланированном на вторую половину лета. Карпинский согласовал вопрос в Москве и передал утвердительный ответ. По возвращении из этой экспедиции Нобиле должен был остаться в Советском Союзе на несколько недель и основательно проконсультировать начинающих советских дирижаблестроителей.

На поезде через Финляндию он приехал сначала в Ленинград, а затем отправился в Москву, где 15 июля впервые встретился с Гольцманом, внешность которого – «тёмный цвет его лица и волос, его жёсткие вьющиеся как у негра волосы и блестящие глаза, светящиеся интеллигентностью» – произвела на Нобиле изрядное впечатление [42, с. 145]. Быть может, руководитель гражданской авиации подкупил итальянца сходством с его соотечественниками-средиземноморцами?

Уже через два дня Нобиле уехал в Архангельск, к месту отправления «Малыгина». Стремясь в это плавание, он втайне надеялся получить хотя бы крупицу сведений, могущих пролить свет на судьбу пропавших членов экипажа «Италии». Если дирижабль упал где-то неподалёку от места катастрофы, его обломки могло принести дрейфующими льдами к побережью Земли Александры – одного из крайних западных островов Земли Франца-Иосифа. Шансы были ничтожны, но они были. Однако чуда не произошло – к острову не удалось даже подойти из-за сплошного льда. Спустя годы Нобиле с горечью вспоминал:

> Я думал об этом в течение целого месяца. Там была возможность найти следы нашего дирижабля, следы шести наших товарищей, которых я видел исчезающими в небе Арктики три года тому назад. В самом деле, я никогда не осмеливался сформулировать мысль, даже себе самому, о том, что была некоторая реальная надежда иметь возможность прояснить тайну их судьбы. Но была только эта возможность, и я чувствовал себя обязанным прийти туда и посмотреть там, даже если имелся к тому лишь один шанс из миллиона, чтобы разыскать что-нибудь [42, с. 160].

После неудачи у берегов Земли Александры плавание утратило для него всю свою привлекательность. «Оставшийся один на один со своим чувством унижения» Нобиле проделал обратный путь и к 20 августа был уже в Москве.

Кстати, на ледоколе он встретил Папанина. «Низкорослый, но крепко сложённый, с круглым, румяным, улыбающимся лицом, с живыми, сверкающими умом глазами», «…весёлый южанин из Севастополя, был, несомненно, самой привлекательной и романтической фигурой на борту…» [42, с. 150].

Как и было условлено, после возвращения в Москву Нобиле пробыл в СССР до 30 сентября. Всё это время он провёл в совещаниях и встречах с советскими инженерами, которых консультировал по части конструирования и производства дирижаблей различных типов, перспективным планам дирижаблестроения, строительству дирижабельных баз и вообще по всем вопросам, связанным с воздухоплаванием и дирижаблестроением.

Обсудив с сотрудниками БОСЭД проект генерального плана и производственной части «малой» базы на Долгопрудной, он нашёл выбор места неудачным – по причине бездорожья и слишком глинистых почв. Однако работы уже начались, и обратного пути не было. К тому же вокруг Москвы имелось не так много свободных земель, и перед тем как предпочесть долгопрудненский вариант, дирижаблестроители осмотрели около двух десятков участков, которые в принципе можно было получить.

Инженерам ЦАГИ Нобиле дал ценные советы относительно двух проектируемых мягких дирижаблей; в МАИ прочёл несколько лекций для студентов и инженеров; побывал и на заводе «Каучук», где объяснил работникам баллонного цеха тонкости производства прорезиненной материи для оболочек.

Итальянский гость честно и щедро делился знаниями – его беседы, консультации и лекции оценивались как исключительно подробные и содержательные, тщательно стенографировались.

Кажется, он уже принял решение ехать на работу в СССР и демонстрировал будущим работодателям, насколько может быть полезен. Советские товарищи по достоинству оценили способности итальянца. В небольшом отчёте, направленном в Политбюро, Гольцман резюмировал итоги пятинедельного пребывания Нобиле следующим образом:

> Вся его работа выявила огромную ценность его как конструктора, эксплуатационника и организатора дирижаблестроительного дела во всех его частях. Все принципиальные указания даны в письменном виде, причём отличаются ясностью, точностью и конкретностью[61].

По просьбе Гольцмана Нобиле письменно сформулировал условия, на которых согласился бы провести три года в СССР в качестве технического консультанта по дирижаблестроению. Он предложил два варианта: на постоянной основе с выплатой 1200 долларов в месяц или «вахтовым способом» – по шесть месяцев в году с ежемесячным вознаграждением в 600 долларов. В том и другом случае подлежали возмещению бытовые расходы, связанные с пребыванием в СССР, что добавляло к заработной плате около 1000 рублей.

После долгих колебаний Нобиле устно озвучил и третий вариант, более предпочтительный, чем два первых. В изложении инженера Мориса Лейтейзена, близко общавшегося с Нобиле, эти условия были такими:

> В настоящее время в Италии его имя и его положение после неудачного полёта с «Италией» является сильно скомпрометированным, и если бы мы предоставили ему возможность полностью себя реабилитировать, то он согласился бы работать у нас при постоянном пребывании его в России за оплату, равную половине указанной им в первом решении, ибо, по его словам, моральное его удовлетворение было бы настолько велико, что он легко примирится со всякими жертвами. Конкретно дело здесь заключается в том, чтобы на дирижабле, построенном под его руководством и по его системе в СССР, совершить воздушную полярную экспедицию в 1933 году, причём – что в данном случае является наиболее важным – он должен быть назначен начальником экспедиции[62].

Быть может, Нобиле и оставил мысль о том, чтобы найти следы пропавших товарищей, но продолжал страстно желать собственной реабилитации в качестве конструктора, создателя и пилота дирижаблей. Куда и с какой целью он собирался отправиться? Снова на Северный полюс? Пересечь полярную шапку в обратном направлении, с Аляски в Европу? Или облететь вокруг всей Арктики вдоль 80-й параллели?

Гольцман окончательно определился в выборе партнёра и вскоре обратился в Политбюро, прося разрешения нанять итальянца на работу. Сам начальник ВОГВФ склонялся в пользу третьего варианта условий, рассчитывая, что при этом «Нобиле приложит все усилия к тому, чтобы корабль вышел с наилучшими показателями и мог бы выдержать условия арктической экспедиции».

Отъезд будущего технического консультанта в Италию наметили на 30 сентября. Накануне в «Гранд-отеле», где он останавливался, устроили прощальный ужин, а на следующий день Гольцман и Нобиле подписали предварительное соглашение, распространявшееся на 1932–1934 годы. Оно основывалось на третьем варианте условий и обозначало контуры предстоящей арктической экспедиции, в которой Нобиле была обещана должность начальника.

> …В 1933 году или, в случае неготовности к этому времени дирижабля, в последующем 1934 году Советским Правительством будет организована в Арктику воздушная экспедиция с дирижаблем, который пробудет там не менее 5-ти последовательных месяцев как с целью изучения самой Арктики, так и для установления возможности применять дирижабли для обслуживания Арктики. К этому времени должна быть построена в Арктике специальная база с эллингом нормального типа[63].

> Начальником воздушной Арктической экспедиции будет назначен инж. Нобиле. Длительность, программа, маршруты и научные участники экспедиции будут установлены Советским Правительством, включая сюда научного руководителя экспедиции. Технические участники будут точно так же выбраны Советским Правительством по представлению инж. Нобиле из советских подданных.

> …Для выбора места, где будет установлен эллинг, и для перевозки материалов, необходимых для самой постройки, летом 1932 года будет организована Арктическая экспедиция, в которой инж. Нобиле примет участие в качестве руководителя работ по организации базы[64].

Пять месяцев полётов на дирижабле в Арктике? Никто в мире не замышлял ничего хотя бы отдалённо похожего. Советский Союз и Нобиле планировали предприятие грандиозное и явно фантастическое. В самом деле, коллеги из БОСЭД не имели в активе ещё ни одного построенного корабля, хотя бы и самого простого, мягкого. На Долгопрудной – почти ничего, кроме нескольких десятков гектаров неподатливой почвы и перелесков. Но при этом рассчитывали за два года создать производственную базу, а также спроектировать и построить арктический дирижабль, способный не просто совершить полёт в Арктику, а работать там непрерывно в течение пяти месяцев. Пожалуй, обширные познания и опыт бывшего итальянского генерала чрезмерно воодушевили подчинённых Гольцмана.

Затея как нельзя лучше отвечала интересам самого Нобиле: полярный реванш был его личной «Землёй Александры» – призрачной, сокровенной, и доставить его туда мог только созданный им самим советский дирижабль. После неудачи с «Италией» такого шанса не дала бы аэронавту никакая другая страна. Работа за полцены мало заботила Нобиле: он не был беден, к тому же в соглашении присутствовала оговорка о восстановлении половинной оплаты до полной за всё время его действия в том случае, если по чрезвычайным обстоятельствам арктическая экспедиция в ближайшие три года не состоится.

Соглашение подлежало ратификации правительствами СССР и Италии. Вопреки опасениям Муссолини не стал тянуть, и уже через две недели советские «высокоуважаемые инженеры» получили от итальянского коллеги письмо о том, что в Риме не имеют возражений против его соглашения с ВОГВФ. А вот в Москве с этим возникли неожиданные сложности: по каким-то причинам Совнарком больше месяца не давал своего согласия. Не исключено, что нужная бумага попросту застряла где-то в бюрократических жерновах. В конце концов группа дирижаблистов-коммунистов обратилась напрямую к Сталину и Молотову с просьбой помочь в преодолении трудностей, и 23 декабря долгожданное решение приняли в Политбюро. В дом № 4 на римской улице Феррари отправилось приглашение прибыть в январе в Москву, чтобы окончательно оформить отношения.

Ожидая выполнения формальностей советской стороной, Нобиле подобрал в Италии небольшую группу технических специалистов, которые строили вместе с ним «Норвегию» и «Италию» и изъявили принципиальную готовность поехать на работу в СССР. Гольцман ответил утвердительно, и в 1932 году в Москву прибыл не только консультант Нобиле, но и ещё около 10 итальянцев, в том числе конструктор Феличе Трояни.

Состав «итальянской диаспоры» на Долгопрудной не был постоянным: время от времени кто-то отправлялся домой, другие приезжали на смену. Видимо, не все итальянцы имели прямое отношение к Нобиле, а кое-кто не имел касательства и к дирижаблестроению. Среди таких иногда встречались любопытные личности.

К примеру, одно время переводчиком на Дирижаблестрое служил Джованни Бертони, уроженец области Эмилия-Романья. В прошлом итальянский боевик-антифашист, заочно приговорённый за убийство полицейского к 25 годам заключения, он бежал в СССР и вскоре стал сотрудником ОГПУ, а затем работал в советской внешней разведке под оперативным псевдонимом Марко.

Трояни вспоминал, как жизнерадостный, любящий поесть Бертони разыгрывал вновь прибывших соотечественников, на полном серьёзе уверяя, будто он и его товарищи съели в Москве всех кошек, которых эти странные русские, несмотря на голод, не считали съедобными [84, p. 27].

Тем временем ещё до конца 1931 года БОСЭД переименовали, дав название «Дирижаблестрой», которое база советского управляемого воздухоплавания носила больше четырёх с половиной лет.

### Мечтатели с Кузнецкого Моста

Сам Нобиле писал, что прибыл в СССР в начале мая 1932 года, однако уже 2 апреля Пурмаль, ставший первым начальником Дирижаблестроя, подписал приказ о приёме итальянского консультанта на работу считая с 1 марта, то есть задним числом:

§ 1. Вследствие выявившейся необходимости теснее увязать между собой работу чисто технических секторов Дирижаблестроя, особенно в связи с возрастающими темпами развёртывания советского дирижаблестроения, создать Технический отдел Дирижаблестроя, включив в него Конструкторский, Эксплуатационный и Производственный сектор с находящимися в ведении последнего Механическими и Баллонно-бодрюшными мастерскими.

§ 2. Начальником Технического отдела назначаю инженера У. В. Нобиле с окладом 1100 руб., считая с 1 марта с. г. … [65]

Итальянской группе отвели на Долгопрудной двухэтажный домик – обычный засыпной, зато отдельный. Кстати, он простоял около четверти века и ещё долгое время после отъезда южных гостей назывался в народе «Итальянским».

Самогó же начальника технического отдела Дирижаблестроя разместили в центре Москвы, на Мясницкой улице. Так было удобно и Гольцману, чья контора располагалась на Никольской, и чекистам. Вероятно, квартира просто принадлежала этому ведомству, со всеми вытекающими последствиями. Сам Нобиле прекрасно понимал, что жил «непосредственно под благожелательным пристальным взглядом ОГПУ».

В таком выборе места жительства был и другой смысл, сугубо производственный. Долгопрудная в то время представляла собой настоящий остров, в тёплое время года отрезанный от материка непролазными грязями, зимой – снежными заносами. Поначалу база даже не имела с Москвой телефонной связи, и чтобы передать туда самые простые указания, приходилось ехать на автомобиле или поезде, который ходил три-четыре раза в день. Отправить Нобиле в «долгопрудненскую ссылку» означало надолго потерять его как наставника для советских инженеров.

Подразделения Дирижаблестроя поначалу были разбросаны по случайным временным пристанищам в разных частях Москвы. Конструкторское бюро располагалось в Черкизове, а руководство – на Кузнецком Мосту, в двух шагах от квартиры Нобиле, что позволяло коллегам часто общаться с ним.

Из ВСНХ на Дирижаблестрой пришёл инженер Воробьёв – на него легла главная ответственность за производственную часть выпуска первых советских воздушных кораблей. Об условиях, в которых приходилось работать этому человеку и его коллегам, можно судить по рапорту, поданному в январе 1932 года, причём это было далеко не первое подобное обращение.

> В.[есьма] срочно 28/I 32

> Вр. нач. произв. сектора

> Зам. нач. Дирижаблестроя Козлову

> Производств. сектор не имеет никакого определённого места в помещении на Кузнецком мосту, 20. Начальник сектора и его заместитель путешествуют с одного чужого стола на другой, нося бумаги в портфеле, ибо их положить некуда. Так продолжается уже с момента переезда Дирижаблестроя на Кузнец. мост, 20. Сегодня меня попросили с последнего стола, у которого я было пристроился. Я Вам лично докладывал об этом примерно 1 раз в 5–10 дней, обращался по В.[ашему] указанию к коменданту – в результате имею обещание т. коменданта, что к 20 февраля получу помещение в освобождающейся от слепых комнате.

> Между тем, уже сейчас пр.[оизводственный] сектор состоит из 5 человек (нач., зам., инженер, техник по безопасности, секретарь), а к тому времени будет в составе 7 человек.

> В виду всего изложенного заявляю, что в таких условиях больше работать не в состоянии, и если к завтрашнему дню у меня и моего заместителя не будет определённо зафиксированного места в помещении Дирижаблестроя, где я мог бы спокойно работать вместе с моим заместителем и секретарём, то я буду вынужден подать рапорт нач-ку Дирижаблестроя об освобождении меня вообще от службы, т. к. в таких невыносимых условиях я её продолжать не могу, да и коэффициент полезного действия при этом у меня (как и у всякого на моём месте), безусловно, понижается, и, кроме того, я вообще не могу себе представить – каким образом из большой площади, занимаемой Дирижаблестроем на Кузнецком, до сих пор не может быть выделена для важнейшей – производственной – работы хотя бы минимальная площадь.

> Врид. нач. произв. сектора Б. Воробьёв [66]

Неизвестно, получил ли проситель на следующий день подходящее место, но он никуда не ушёл и оставался на Дирижаблестрое ещё несколько лет[67].

Не хватало не только помещений, но и конструкторских столов с чертёжными приборами и даже просто бумаги – первое время чертили на обратной стороне старых географических карт. Молодые инженеры-аэромеханики, прикомандированные к конструкторскому бюро, горели желанием работать, но совершенно не имели практики. Квалифицированных рабочих, которым можно было доверить изготовление деталей дирижаблей, разыскивали по всем заводам Москвы. Ни мастерских, ни оборудования, ни материалов – в таком положении Нобиле застал формирующийся Дирижаблестрой.

В его воспоминаниях говорится о невероятных прожектах, которые тогда давали ему на согласование Пурмаль и Лейтейзен, например, о «425 дирижаблях всех типов и размеров, которые предполагалось построить в СССР в течение ближайших пяти лет!» Трудно сказать, действительно ли такой план существовал или Нобиле за давностью лет невольно преувеличил масштабы. Самым впечатляющим из того, что автору доводилось видеть лично, был план второй пятилетки дирижаблестроения общей стоимостью в восемь Беломорканалов – 468 млн рублей, в который заложили «всего» 59 дирижаблей.

Люди с Кузнецкого Моста, молодые ребята, приходившие из Московского авиационного института, из Воздухшколы Осоавиахима, конечно же, были мечтателями. Они верили в пророчества Циолковского о плывущих в небесах выше птиц громадных дирижаблях объёмом в миллион кубометров, перевозящих тысячи пассажиров и сотни тонн груза. Видели, как наяву, эскадру, на которую страна собирала деньги, да не одну, а две, три, десять дирижабельных эскадр, рассылающих свои краснозвёздные корабли во все концы страны и в другие края, к иным континентам и полюсам. Они продолжали верить в это даже тогда, когда видели, что всё получается вдвое медленнее, в пять раз дороже, а бóльшая часть задуманного не получается совсем.

Нобиле скептически относился к «громадью планов», составляемых дирижаблестроевцами. Говорил им о законах организации производства, технологического развития, а они возражали: «то, что признаётся невозможным для капиталистических стран, является вполне достижимым в Советском Союзе, где время может быть ускорено по нашей воле».

В то же время он был достаточно наблюдателен, чтобы заметить: в некоторых областях амбиции и голый энтузиазм, охватившие советскую молодёжь, как будто приводили к серьёзным достижениям. Что, если подобное случится и здесь, на Дирижаблестрое? В конце концов, Нобиле был не чужд авантюризма, о чём говорит хотя бы проект арктической экспедиции, и с интересом наблюдал за ходом необычного эксперимента, в котором сам играл одну из первых ролей.

### 18500 – в план!

Нобиле вспоминал: «В сентябре 1932 года мы решили построить полужёсткий дирижабль объёмом 19000 м3. Он был спроектирован по типу «N»…» [43, с. 25]

Виды на этот корабль появились у дирижаблестроевцев много раньше – ещё в начале 1932 года, вскоре после подписания окончательного соглашения с иностранным консультантом. Он ещё только собирал чемоданы, чтобы ехать в СССР, а на Кузнецком Мосту уже рассчитывали на новые дирижабли, которые построят по итальянским лекалам, и корректировали планы в сторону увеличения их количества.

Гольцман докладывал зампреду Госплана СССР Уншлихту:

> …Наличие в системе Дирижаблестроя группы итальянских инженеров и мастеров во главе с инженером-конструктором Нобиле даёт возможность перейти от плана медленного освоения малых кубатур дирижаблей мягкого и полужёсткого типа к производству дирижаблей 7–18.000 куб. метров объёмом в 1932 году и проектированию дирижаблей полужёсткой системы 37–40.000 куб. метров…

> Так как инженером Нобиле будут привезены с собой разработанные и уже опробованные проекты дирижаблей 7–18.000 куб. метров… [это] даст возможность закончить в 1932 году корабль полужёсткой системы 7000 куб. метров и на 50 % осуществить производством корабль 18.000 куб. метров[68].

Будущий «СССР-В6», получивший неофициальное название «корабль 18500»[69], включили в производственный план Дирижаблестроя на 1932–1933 годы. На заседании коллегии Аэрофлота, прошедшем 26 марта 1932 года, Пурмаль объявил: новый корабль будет построен быстро, уже к следующему Первомаю.

В Москве пребывали в полной уверенности, что Нобиле привезёт с собой готовые рабочие проекты, включая детальные чертежи, и потому никаких конструкторских работ по новым кораблям не потребуется – на них даже не заложили средств в бюджет 1932 года.

Сейчас уже нельзя сказать, каким образом это получилось. То ли Гольцман и Нобиле неправильно поняли друг друга, то ли кто-то выдал желаемое за действительное, но рабочего проекта дирижабля 18500 в чемодане у Нобиле не оказалось. Правда, было много чертежей общих видов и некоторых деталей итальянских кораблей типа N, а также размеры, геометрические и весовые данные оболочки и металлических конструкций. Это позволило руководству Дирижаблестроя ограничиться сдвигом графика лишь на полгода. В материалах к заседанию коллегии Аэрофлота 20 мая 1932 года говорилось:

> Работа по 18000-му дирижаблю будет в основном сводиться к созданию уже разработанного инж. Нобиле типа, и объём конструкторской работы по этому объекту чрезвычайно невелик, включая в себя только восполнение отсутствующих детальных чертежей и некоторых модификаций, основывающихся на имеющемся опыте эксплуатации 18000 корабля[70].

Спроектировать новый дирижабль планировали за 2 месяца (в июне – июле 1932 года), изготовить детали – за 10 месяцев (с августа 1932-го по май 1933 года), собрать – за 4 месяца (с июня по сентябрь 1933 года) и за полтора месяца провести лётные испытания, предъявив готовый корабль к ноябрю 1933 года. Очевидно, как и многое другое в стране, это событие приурочивалось к годовщине Октябрьской революции.

Забегая вперёд, нужно сказать, что в действительности одни только проектные работы по «СССР-В6» заняли примерно год, а весь производственный цикл, окончившийся с завершением испытаний и доделок, составил около двух с половиной лет вместо запланированных полутора. Планирование на Дирижаблестрое тогда вообще отличалось нереалистичностью, но в случае с дирижаблем 18500 задержку вызвало ещё и то, что Нобиле вопреки нетерпеливым ожиданиям не стал сразу же браться за его проектирование. Счёл ли он, что у Дирижаблестроя ещё недостаёт условий и сил, или самому конструктору потребовалось освежить навыки после пятилетнего перерыва – неизвестно, но первым продуктом итальянской конструкторской мысли на советской земле стал другой корабль.

### «Карлик» успел подрасти

Советское полужёсткое дирижаблестроение начали с изделия меньших размеров и более простой конструкции – «в качестве первого эксперимента для ознакомления советских инженеров с итальянским типом конструкции дирижабля».

К проектированию корабля объёмом 1750 кубометров на Дирижаблестрое приступили в июле 1932 года. Его оболочку заказали московскому заводу «Каучук», а изготовление металлических деталей, в отличие от предыдущих дирижаблей, решили не поручать ЦАГИ, а освоить сами. Как вспоминал Нобиле, это происходило «…на Долгопрудной, в грязном деревянном сарае, в котором были установлены как придётся токарные станки и другие устройства, какие только мы сумели получить».

Когда конструкторское бюро под руководством итальянских инженеров почти закончило работу, выяснилось, что из-за ошибок в расчётах дирижабль получается слишком тяжёлым, и его пришлось удлинить, увеличив объём до 2100–2200 кубометров. Понадобились внесение серьёзных исправлений в чертежи и переделка уже готовых деталей, из-за чего сроки сорвались, и сборку смогли начать только в феврале 1933 года. Её вели в необорудованном, плохо освещённом временном деревянном эллинге, где температура временами опускалась до –15 °C. Из подъёмных приспособлений имелись только простейшие люльки: даже обычные пожарные лестницы были в дефиците.

Первый советский полужёсткий дирижабль, собранный на Долгопрудной, получил опознавательный знак «СССР-В5» и поднялся в небо 27 апреля 1933 года. Фотографии обнаруживают его внешнее сходство с итальянским кораблём Mr[71] объёмом около 1 тыс. кубометров, который выпустили на заводе SCA в 1924 году, – он и по сей день остаётся самым маленьким полужёстким дирижаблем в мире и одним из самых миниатюрных дирижаблей вообще. Не исключено, что именно Mr послужил отправной точкой для проекта «В5», хотя в их конструкциях имелись заметные различия.

Долгопрудненский «карлик» не только увеличился в размерах и потребовал для постройки намного больше времени, чем ожидалось. Самым неприятным сюрпризом стало значительное превышение сметы: первоначально на создание «СССР-В5» отпускали не больше 250 тыс. рублей, тогда как фактические затраты составили около 830 тыс.

С высоты современных знаний ситуация не кажется чем-то экстраординарным. Перерасход бюджетов при разработке новых образцов техники – явление столь же неизбежное, сколь и распространённое, независимо от общественного строя и системы производства. Яркий пример из наших дней – пассажирский самолёт «Боинг 787 Dreamliner»: как известно, стоимость программы его создания в процессе реализации выросла с 6 млрд до 32 млрд долларов.

Однако в Советском Союзе 1930-х годов, где господствовали тотальное планирование и директивное распределение всего и вся, более чем трёхкратный рост затрат на «СССР-В5» произвёл сильное впечатление. Этот факт привлёк внимание не только руководства Аэрофлота, но и контрольных органов – начальник Дирижаблестроя Илья Фельдман, который в ноябре 1932 года сменил на этом посту Пурмаля, вынужден был давать объяснения в Наркомфине.

Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что к 1933 году народные деньги, собранные на «нашу Машу», то есть эскадру дирижаблей имени Ленина, кончились. Дирижаблестрой перевели на чисто бюджетное финансирование, а государственные средства всегда выделяли неохотно, да и к неумеренным тратам относились весьма неодобрительно.

Нобиле не смог объяснить удорожание, но уверял, что при постройке первого экземпляра дирижабля нового типа это совершенно нормальное явление. Между тем как минимум одна причина известна: те самые ошибки проектирования, которые привели к необходимости увеличить размеры корабля, выполнить новые расчёты и переделать часть чертежей и деталей.

Похоже, Нобиле вообще мало интересовался финансовой стороной дела. В самом начале при обсуждении грандиозных дирижаблестроительных планов он искренне недоумевал и спрашивал, откуда возьмутся многие сотни миллионов рублей, необходимые для их реализации. Дирижаблестроевское начальство уверило его в том, что о деньгах думать не нужно, они найдутся в любых количествах. Итальянец поверил советским товарищам и успокоился, хотя, как опытный руководитель, много лет возглавлявший дирижаблестроительный завод, как бизнесмен-капиталист, он отлично умел считать и экономить. Свидетельством тому служит история о шарнирах.

### Удачная комбинация

Для строившегося корабля N-6, воспроизводившего конструкцию «Италии», на заводе SCA в своё время изготовили комплект шарнирных узлов, соединяющих подвижные элементы киля. В 1928 году, после ликвидации итальянского дирижаблестроения, шарниры вместе с другими деталями попали на склад, а когда позже его содержимое отправили в металлолом, лишь бы не продавать Советам, каким-то чудом уцелели.

Находясь в Москве после плавания на «Малыгине» летом 1931 года, Нобиле рассказал об этом товарищам из ВОГВФ. Именно такие детали предстояло использовать в будущем советском дирижабле типа N – корабле 18500, постройка которого обсуждалась уже тогда. Сырьём для них служила дорогостоящая специальная сталь, но дело было не только в деньгах: сложное устройство шарниров требовало специального оборудования и особой квалификации рабочих, а потому воспроизведение их в СССР могло затянуться на долгое время. Нобиле предложил выкупить готовые детали в Италии и получил согласие, а также соответствующие полномочия.

Однако попытка сделать это официальным путём привела лишь к тому, что заводу приказали немедленно продать шарниры на переплавку по цене металлолома. У Нобиле имелись не только недоброжелатели, но и друзья, с помощью которых ему удалось выяснить, куда именно отправились драгоценные детали. Не теряя времени, он последовал за ними, сумел перехватить их буквально перед заслонкой плавильной печи и выкупил – вдвое дороже, чем стоил лом, но в тысячу раз дешевле, чем обошлись бы готовые изделия. Впоследствии шарниры были вывезены в СССР и использованы по назначению.

Этой своей операцией Нобиле не без оснований гордился:

> …Система шарнирных узлов не была изменена. Эти узлы были нам присланы из Италии… <…> Они изготовлены из никелевой стали, обладающей большой прочностью. Цена этих узлов очень повышена – почти 50 руб. золотыми на 1 кгр., но благодаря удачной комбинации мы сумели их заполучить за 5 коп. килограмм. Комплект этих узлов почти весь находится в наличии, остаётся только проверить эти узлы. Проверка произойдёт в наших мастерских на Долгопрудной. Преимущества шарнирных узлов – большие, в особенности если брать во внимание сборку. Кроме этих преимуществ, эти узлы необходимы для частей кормы и носа[72].

Благодаря настойчивости итальянского консультанта Дирижаблестрой выиграл время, а частичка итальянского N-6 всё же поднялась в небо, встроенная в конструкцию советского дирижабля.

### Тонкие линии чертежей

Набор чертежей и данных по кораблю 18500, который привезли с собой итальянцы, позволил избежать повторений на начальном этапе, но дальше пришлось развернуть полноценное проектирование, как бы ни хотелось дирижаблестроевскому начальству считать это «только восполнением отсутствующих детальных чертежей». Конструкторское бюро под руководством Нобиле приступило к этой работе осенью 1932 года.

Уже тогда в дирижаблестроении проявился разрыв между планами и возможностями, который останется его хронической болезнью во все последующие годы. Руководство Дирижаблестроя жаловалось на «чрезвычайно большие затруднения… обусловленные отсутствием фондируемых материалов[73], необходимых для производственных процессов, неукомплектованностью инженерно-технической и рабочей силой, отсутствием пригодного для производства помещения, некомплектностью технического и машинного оборудования и, наконец, отсутствием собственной моторной базы для строительства дирижаблей»[74]. Однако вместо того, чтобы сконцентрировать усилия и ограничиться двумя-тремя проектами, на Долгопрудной одновременно занимались множеством разнообразных дирижаблей.

Помимо решения текущих практических задач, конструкторские силы отвлекались на разработку концепций аппаратов, о производстве которых в ближайшие годы речь не могла идти в принципе. Одним из них, например, был корабль, весьма сомнительный даже чисто теоретически: объёмом в 100 тыс. кубометров, неслыханно огромный для полужёсткого типа, он задумывался как «стратосферный» – с высотой полёта 4,6 километра и потолком в 11 километров. Непонятно, шли ли подобные эксперименты на пользу молодому советскому дирижаблестроению.

В работе над кораблём 18500 трудности порой вынуждали конструкторов отказываться от общепринятых приёмов и искать новые решения, как это было, например, с гидростатическими испытаниями.

Для того чтобы окончательно спроектировать оболочку корабля и сопряжённые с ней детали килевой фермы, необходимо достаточно точно знать ту форму, которую оболочка примет после наполнения газом. При одинаковом раскрое исходных полотен эта форма может заметно меняться в зависимости от конкретной ткани. Для 18500 предстояло использовать отечественную прорезиненную материю, свойства которой были весьма нестабильны и ещё недостаточно изучены.

Теоретические расчёты требовали сложных вычислений, к тому же натурный эксперимент всё равно давал более точные результаты. Поэтому задача всегда решалась при помощи гидростатических испытаний: сделанную из той же ткани модель оболочки в масштабе 1:30 подвешивали на специальных измерительных станках, наполняли водой и изучали. Полученные данные по специальной методике пересчитывали для реальных размеров.

Чертежи станков, предназначенных для испытания модели оболочки корабля 18500, Нобиле подготовил и передал на Дирижаблестрой ещё до приезда в СССР, в марте. Однако изготовление их шло чрезвычайно медленно и завершилось бы не раньше декабря.

Ждать так долго было невозможно: начальство давило, требуя ускорить проектирование, и главный конструктор нашёл решение. Те соединения килевой фермы, которые у итальянских кораблей были жёсткими, он сделал подвижными, шарнирными – чтобы потом, уже при сборке корабля, подогнать металлические части к действительной форме оболочки. Находка оказалась весьма удачной, и такую конструкцию приняли на будущее как типовую.

С изготовлением кабины, а также моторных гондол проблем не возникло: его поручили ЦАГИ, с которым в декабре подписали соответствующий договор.

Дороговизна импортных материалов заставляла максимально использовать местные. Итальянские конструкции адаптировали, подстраиваясь под характеристики имевшихся в наличии металлов, резины, тканей, – таким образом, чтобы не потерять в прочности критически важных узлов и не слишком утяжелить корабль. Некоторые специальные стали и сплавы, которым не нашли замены, всё же пришлось заказывать за границей, однако их доля в общей массе дирижабля, не считая моторов, не должна была превысить 5 %.

Понимая, что детали из советского сырья при той же прочности в среднем весят больше, инженеры искали всевозможные способы облегчения корабля. В целом удалось не только остаться на уровне итальянских показателей, но и получить положительный эффект.

Этот вопрос имел сугубо практические значение: для корабля 18500 каждый выигранный килограмм массы конструкции в среднем прибавлял дополнительный километр к максимальной дальности полёта.

Там, где это возможно, сталь заменяли более лёгкими кольчугалюминием и дюралюминием. Килевую ферму вместо труб из углеродистой стали, соединённых путём обмотки проволокой, пропаянной оловом, решили сварить из тонкостенных хромомолибденовых труб. Это не только увеличило прочность, но и позволило отыграть 120–150 килограммов массы фермы. Правда, выросла и стоимость: в США трубы из хромомолибденовой стали в среднем обходились в полтора раза дороже углеродистых [1, с. 102], а в СССР, где их только недавно начали производить, разница, по-видимому, была ещё больше.

Как и многое другое, найти такие трубы оказалось непросто. ЦАГИ, которому заказали изготовить из них балочки, получал материалы по линии оборонного ведомства, но и он не сумел достать трубы в Москве и обратился за помощью на Долгопрудную. Главный снабженец Дирижаблестроя предпринял экспедицию в Днепропетровск, где на одном из заводов[75] и отыскал дефицитную продукцию. На эту «операцию» ушёл месяц драгоценного времени.

Улучшения касались не только замены материалов, но и размеров деталей. В частности, основываясь на опыте эксплуатации кораблей типа N, Нобиле посчитал возможным существенно уменьшить размеры купола носового усиления – в сочетании с частичным применением кольчугалюминия это дало экономию в 200 килограммов.

Пилот Иван Мейснер предлагал любопытное новшество, которое могло бы сократить экипаж дирижабля и дать существенный выигрыш в грузоподъёмности: отказаться от мотористов в каждой гондоле и вывести управление всеми тремя моторами в специальную рубку внутри киля, где с ним управился бы единственный механик[76][38]. По-видимому, это требовало новых серьёзных расчётов, на которые не было времени, или же просто сказалась нетерпимость Нобиле ко всяким вмешательствам в его технические решения, даже позитивным. Так или иначе, предложение не прошло.

На некоторых участках справиться с ростом массы не удалось. Так, из-за худшего качества советских тросов, применяемых для расчалок, их пришлось спроектировать более толстыми, и киль прибавил 50 килограммов, ещё 235 килограммов дала оболочка – за счёт более тяжёлой материи.

Пытаясь облегчить бензопровод, оставили только один из двух коллекторов, идущих внутри киля от баков к моторам. Однако масса детали не только не уменьшилась, но и выросла примерно на 20 килограммов: итальянские медные трубы имели толщину стенок в полмиллиметра, а лучшие советские, которые удалось найти, – не меньше 1 миллиметра.

Заметно увеличилась в размерах кабина. Если на «Норвегии» и «Италии» её уменьшали при подготовке к арктическим полётам, то корабль 18500 строился как пассажирский, и по настоянию дирижаблестроевского начальства его кабину удлинили с 12 до 15 метров и слегка расширили. Несмотря на это, увеличение массы по сравнению с итальянской конструкцией не превысило 10 %.

Итог «борьбы за килограммы» оказался следующим: по расчётам, собственная масса дирижабля не должна была превысить 11,2 тонны – против 11,8 тонны у «Норвегии», которая перед полётом на полюс была максимально облегчена, а в первоначальном виде со всей своей роскошной обстановкой тянула на 13,4 тонны. Обогнать «Италию», весившую те же 11,2 тонны, не удалось. Фактическая масса «СССР-В6» составила 11,7 тонны, но и это было очень хорошим результатом.

На совместном заседании коллегии Аэрофлота и Технического совета Дирижаблестроя, прошедшем в январе 1933 года, Нобиле выступил с обширным докладом о положении дел с проектированием нового дирижабля. Он подробно рассказал об изменениях, внесённых в его конструкцию, и сообщил, что выполнено уже 1750 чертежей, а оставшуюся небольшую часть можно закончить в течение февраля.

В заключение прозвучали похвала в адрес конструкторского бюро, возглавляемого самим докладчиком, за «огромное дело, выполненное в короткий срок» и предупреждение: работа над детальными чертежами продлится вплоть до окончания приёмных испытаний корабля и будет часто сопряжена с внесением исправлений и изменений – это совершенно естественно, и по-другому быть не может.

Однако производственники то и дело возвращали в конструкторское бюро десятки и даже сотни чертежей, требующих переделки вовсе не по «естественным», а по совсем другим причинам: из-за ошибок, допущенных в спешке, по небрежности, ввиду низкой квалификации инженеров и чертёжников, отсутствия элементарной дисциплины.

К примеру, в феврале 1933 года главный инженер Верфи[77] Воробьёв жаловался Нобиле:

> До 1/II – с. г. Техотделом было спущено за соответствующими подписями в механические мастерские 368 чертежей по дирижаблю 18.500 м3.

> Приступив к проверке этих чертежей, мы вынуждены были все эти чертежи изъять из мастерских, ввиду множества недоделок, неправильностей, отсутствия размеров, неясности и т. д. Из этого числа 150 чертежей для исправления и нанесения этих исправлений на кальку были переданы непосредственно в контрольный отдел Конструкторского бюро, проверка остальных производится с нашим отделом подготовки производства. В исправлениях, дополнениях и пр. нуждаются 95 % этой группы чертежей.

Далее следовали длинный перечень дефектов, обнаруживаемых в чертежах, и призыв:

> Всё это заставляет обратиться к Вам с настоятельной просьбой – дать распоряжение по Констр. отделу Конструкторского бюро, чтобы чертежи выпускались им без вышеперечисленных дефектов, т. к. их наличие совершенно дезорганизует работу производственных отделов Верфи, вызывает крайнее её удорожание, вызывает излишние накладные расходы и проч. [78]

В апреле того же года специальная проверка выявила, что 75 % чертежей кабины корабля 18500 нуждалось в исправлениях и если бы они были переданы в производство, то не меньше 30 % деталей оказались бы бракованными.

В мае пришлось в срочном порядке переделывать 600 чертежей – около 15 % полного комплекта по кораблю.

Жалобы на ошибки и неточности, постоянное запаздывание с передачей чертежей в цеха продолжались до самого окончания постройки 18500.

Справедливости ради надо сказать, что и в производственных подразделениях, бывало, чертежи попросту теряли или изготавливали детали по каким-то своим представлениям, далёким от конструкторской документации.

Завершить проектирование в феврале 1933 года конструкторскому бюро не удалось по обстоятельствам, от него не зависящим: Нобиле серьёзно заболел.

Технического руководителя Дирижаблестроя экстренно прооперировали 28 февраля в Кремлёвской больнице, и несколько дней он находился между жизнью и смертью. Всё было настолько плохо, что в какой-то момент к нему даже пригласили из французского посольства католического священника. Однако, как и пять лет назад в Арктике, смерть отступила, и в начале мая Нобиле вернулся к работе.

К августу конструкторы партию за партией передали в производство более чем 3500 чертежей – бóльшую часть рабочего проекта. Только тогда проектирование можно было считать законченным, но лишь в основном: даже к концу года объём невыполненных конструкторских работ всё ещё составлял около 10 %.

Вместо двух месяцев, запланированных прошлой весной, проектирование заняло двенадцать. О том, чтобы выпустить дирижабль к намеченной дате – 1 октября, нечего было и говорить, и срок сдвинули на 1 октября следующего, 1934-го года.

В отчёте за 1933 год дирижаблестроевское начальство делало вид, что дела идут в целом неплохо:

> Основным и положительным качеством производства является переход строительства дирижаблей от системы мягких дирижаблей на полужёсткие и цельнометаллические значительных кубатур[79].

Оценка руководства Аэрофлота была совсем другой: выполнение производственной программы признали неудовлетворительным, выявили ряд нарушений финансовой дисциплины, за что Фельдману собирались объявить выговор, однако ограничились постановкой на вид.

### На буржуев смотрим свысока

Хотя сам Нобиле в своих мемуарах не касался этой деликатной темы, в Аэрофлоте и на Дирижаблестрое отношение к нему и в целом к итальянскому присутствию было неоднозначным.

Большинство уважало Нобиле как профессионала, чьи заслуги и авторитет бесспорны, и училось у него. Но у кого-то сквозила «собственная гордость», порой переходящая в открытое неприятие.

Уже в августе 1932 года, всего через несколько месяцев работы группы Нобиле в СССР, Гольцман был вынужден провести специальное заседание коллегии Аэрофлота, посвящённое интехпомощи. Пригласили всё руководство Дирижаблестроя и его основных подразделений, около 30 человек: дело было серьёзное. По итогам обсуждения приняли решение:

> Комфракция ВКП(б) Коллегии ГУГВФ совместно с ком. активом организации «Дирижаблестроя», исходя из того, что использование иноспециалистов (группа Нобиле) происходит в недостаточной степени удовлетворительно, постановляет:

> 1/ Поручить Дирижаблестрою внести полную ясность в организационные взаимоотношения итальянских специалистов с различными органами Дирижаблестроя, в частности, установить права и обязанности каждого иноспециалиста в отдельности и их связь с соответствующими группами совспециалистов и рабочих.

> 2/ [Партийные] Ячейки на местах и администрация должны добиться беспрекословного и в срок исполнения технических распоряжений итальянских, а также советских руководителей. <…>

> 3/ Комфракция осуждает тенденцию игнорирования иностранцев, комчванство по отношению к их работе, мнения будто «наши» инженеры уже больше знают, чем Нобиле и его сотрудники… будто мы их обучаем, а не они нас, и т. д. <…>

> 4/ Осудить также случаи отказа инженеров в К. [онструкторском] бюро от конструкторско-чертёжной работы, предложенной Нобиле за некомплектом конструкторских кадров. Впредь поступать по отношению к лицам, отказывающимся от исполнения распоряжений технических руководителей, по всей строгости Дисциплинарного устава ГВФ. <…>

> 7/ Обязать ячейки ВКП(б) на местах повести разъяснительную работу среди беспартийных сотрудников органов Дирижаблестроя… о значении иностранной технической помощи для дирижаблестроения в СССР и об отношении советских специалистов к итальянской группе Нобиле. Разъяснение вести в духе данного решения[80].

Нобиле отмечал, что «национальная гордость» советских людей очень велика, однако сам иногда невольно пересекал тонкую грань, за которой эта гордость оказывалась задетой. Вот, к примеру, фрагмент его выступления на январском заседании коллегии Аэрофлота и Техсовета Дирижаблестроя в 1933 году:

> Нашему Конструкторскому бюро было указано: выполнить быстро, что мы и сделали. И считаем, что хорошо сделали. Требуем теперь, чтобы другие, от кого зависит исполнение, сделали бы так же.

> Мы уже давно указали, кому следует, каковы те средства, которые мы считаем необходимыми для реализации конструкции нашего первого дирижабля: помещения, машины, оборудование, материалы, эллинги. Эти средства необходимо дать вовремя потому, что будет очень печально, если нам придётся отказаться от надежды видеть наш дирижабль к концу этого года, выполняющим серию полётов, намеченных Гражданским воздушным флотом[81].

«Мы требуем, мы указали» и т. п. – эта лексика была бы воспринята нормально, прозвучи она из уст какого-нибудь высокого партийного руководителя, вроде начальника Политуправления Аэрофлота, да и то лишь в случае, если «мы» означало «партия». Но исходившие от Нобиле, иностранца, «фашистского генералишки», эти слова даже со скидкой на погрешности перевода могли вызвать закономерное раздражение.

В самом конце речи Нобиле от частного вопроса дирижабля 18500 перешёл к материям принципиальным:

> Пусть мне будет разрешено говорить с полной откровенностью. У нас здесь в прошлом рассматривались с чрезвычайной лёгкостью различные вопросы, связанные с выпуском дирижаблей, так, что часто создавалось впечатление, что в некоторых кругах считают всерьёз, что можно построить большие современные дирижабли, не имея необходимых средств, что можно импровизировать их постройку, что можно их создать почти из ничего, чудом.

> Но теперь, к счастью, как будто всё это радикально изменилось, поскольку всё больше выдвигается более реальное представление о проблемах, связанных с постройкой дирижаблей.

> Наконец, признано, что бесполезно составлять план производства, если в то же время не составляется и не приводится в исполнение план организации самих средств производства.

> Выполняя полученные распоряжения, наше Конструкторское бюро выполнило свой долг. Теперь нужно, чтобы те, от кого это зависит, выполнили трудную задачу устранения серьёзных и многочисленных трудностей, которые встают или могут встать на пути превращения в действительность нашего проекта.

> Мы просим, чтобы это было сделано быстро. Чтобы упорный труд, энтузиазм наших молодых инженеров быстро бы увенчался выполнением. Мы хотим увидеть, с нетерпением ждём того момента, как над Москвой в октябре месяце будет летать советский воздушный корабль – близнец единственных во всём мире кораблей, достигших и перелетевших Северный полюс[82].

Этими «некоторыми кругами», в которых утверждались планы постройки больших современных дирижаблей, были Совнарком и Политбюро. И нанят был Нобиле для реализации этих планов, а вовсе не для публичной критики. Стенограмму доклада, между прочим, направили в Комиссию обороны, где с ней имело возможность ознакомиться высшее руководство страны.

Очевидно, Нобиле, вообще мало искушённый в политике, по наивности переоценивал советскую демократию, принимал декорацию за действительность и заходил слишком далеко, в том числе и в отношениях с коллегами по Дирижаблестрою. Это не осталось без внимания бдительных наблюдателей, и информация очень скоро дошла до контрольных органов. В феврале 1933 года Н. Куйбышев, начальник Военно-морской инспекции НК РКИ, докладывал Сталину:

> …для Нобиле созданы такие условия, при которых он имеет возможность беспрепятственно выступать в роли защитника рабочего класса. Против кого – очевидно, против органов Советской власти. «Ваша страна – самая революционная страна в мире. У вас есть профсоюзы, обязанные защищать ваши интересы. Требуйте у них улучшения своего материального положения», – вот смысл одного из его выступлений. Имеется также приказ Нобиле, которым организуется специальная комиссия с участием в ней секретаря парторганизации, с задачей проработки вопросов улучшения быта рабочих и служащих. Знаменательно и то, что считается совершенно нормальным, когда советские инженерно-технические работники ищут у Нобиле защиты своих прав или удовлетворения своих претензий. Одним словом, в Дирижаблестрое фашист-генерал Нобиле превратился из технического консультанта в политического руководителя[83].

Нобиле повезло: тремя-четырьмя годами позже он получил бы обвинение в контрреволюционной деятельности. Но тогда, видимо, всё ограничилось строгим внушением Гольцману и самому Нобиле, и наверх доложили: «Решениями Президиума ЦКК[84] и МК ВКП(б) это политически недопустимое положение выправлено». Больше «фашист-генерал» не лез в советскую политику.

В личном общении Нобиле не всегда был прост и ровен. С одной стороны, работавшие с ним отмечали неизменную приветливость, внимание к собеседнику, простоту и доступность. «У Нобиле можно было многому поучиться: как себя вести, как себя поставить, а это, между прочим, очень важно. Это то, что мы называем внешней культурой обращения с людьми», – вспоминал конструктор-дирижаблист Владимир Шевырёв, лично общавшийся с Нобиле [9]. Коллег-конструкторов тот приглашал к себе домой на итальянскую пасту и валютный рислинг из Торгсина. Частенько заглядывали к нему на Мясницкую и шахматисты, которые порой засиживались за игрой допоздна и убегали на последний поезд метро.

В то же время были заметны его невнимание к молодёжи, если её приходилось учить, и болезненная реакция на любые попытки даже не критиковать, а просто чуть глубже поинтересоваться его инженерными решениями, уточнить детали: «Что вы, меня хотите проверять, что ли?»

Настороженность, недоверие, даже отторжение, которые порой проявлялись в отношении советских коллег к Нобиле, не всегда имели в основании его личные или профессиональные качества. В начале 1930-х годов в Москве находился Уго Гоббато, будущий исполнительный директор компании «Альфа Ромео», руководивший группой итальянских специалистов на строительстве Первого государственного подшипникового завода. Он вспоминал, как технологии, внедряемые иностранными инженерами, наталкивались на скептицизм и недоверие, их инструкции и указания часто игнорировали, их время и усилия расходовались впустую. Гоббато предполагал, что дело в своеобразном советском комплексе неполноценности, а также в естественной подозрительности по отношению к специалистам из фашистской Италии и ко всему, что они несли с собой [85, pp. 170–171]. Те же проблемы случалось испытывать многим «не фашистским» иностранцам, работавшим тогда в СССР по договорам о технической помощи.

Технический руководитель Дирижаблестроя покинул СССР в 1936 году, незадолго до того, как НКВД привлёк его бывших сотрудников-инженеров к ответственности за «связь» с ним, выполнение его шпионских поручений и ведение вместе с ним контрреволюционной фашистской деятельности среди рабочих. Именно это случилось в 1937 году с конструкторами-дирижаблестроителями Борисом Гарфом, Михаилом Канищевым, Вадимом Штрангелем, Владимиром Катанским [13]. Верхом абсурда явились обвинения в передаче итальянцу секретных сведений об устройстве советских дирижаблей.

Такова горькая ирония судьбы: в СССР поначалу считали, что на родине Нобиле подвергся преследованию фашистов, но в конце концов его самого объявили фашистским бандитом. К счастью для него, «бандит» к этому времени был уже далеко.

### Эллинг из Бердичева

Дирижаблестроители, как и корабелы, называют эллингом специальное сооружение для сборки, стоянки и ремонта дирижаблей и аэростатов. Слово «эллинг» не случайно звучало на Дирижаблестрое чаще многих других: именно в нём проходит заключительная стадия изготовления воздушного корабля – наполнение оболочки газом, монтаж металлических конструкций, подгонка друг к другу тысяч деталей, образующих сложный организм, балансировка, регулировка многочисленных механизмов.

Нобиле явно переоценивал возможности своих кораблей, когда рассчитывал собирать их на открытом воздухе, под лёгким временным тентом. Пожалуй, он расстался с этими надеждами ещё до приезда в СССР, но здешний климат должен был развеять остатки сомнений и окончательно убедить его в том, что без эллинга не обойтись.

По стоимости эллинги для больших дирижаблей были сопоставимы с самими летательными аппаратами. Так, один из крупнейших в мире американский жёсткий дирижабль «Акрон» обошёлся казне в 5,38 млн долларов, его двойник «Мэкон» – в 2,45 млн. Для них выстроили огромный эллинг объёмом около 1,5 млн кубометров, стоивший 2,2 млн долларов образца 1929 года, или около 30 млн в сегодняшних ценах.

На Долгопрудной выпуск дирижаблей больших размеров намечался не раньше 1933 года, на который и запланировали постройку двух эллингов объёмом 350 тыс. кубометров каждый. Сборку первых небольших полужёстких кораблей предполагали вести в двух существующих эллингах, первоначально находившихся в Сализи под Ленинградом и в Бердичеве: их предстояло разобрать и перевезти на Долгопрудную. Оба строения, доставшиеся в наследство ещё от царской России, прежде служили для размещения русских дирижаблей, а в начале 1930-х годов использовались военным ведомством в качестве складов.

Бердичевский эллинг построили до Первой мировой войны. Рассказывают, что его стальные опорные фермы изготовили в Германии на заводах Круппа. Дефицитный металл понемногу шёл в дело, и к моменту, когда эллинг понадобился Дирижаблестрою, он оказался с обеих сторон основательно укорочен: от первоначальных 180 метров длины осталось 100.

Работы по разборке и перевозке начались во второй половине 1931 года. Воздвигнуть эллинг на новом месте и ввести его в строй сначала планировали к 1 августа 1932 года, но вскоре срок отодвинули на 15 декабря. Для хранения трёх мягких дирижаблей, изготовленных в первой половине года[85], пришлось здесь же на площадке построить небольшой временный деревянный эллинг, однако он был слишком мал для корабля 18500, расчётная длина которого составляла около 105 метров.

По мере приближения к концу 1932 года становилось ясно, что и новый срок сдачи эллинга выдержать не удастся. В нём, как в капле воды, отражались проблемы, общие для всего строительства базы на Долгопрудной. Подводили подрядчики: как и большинство строительных организаций, они работали с весьма невысоким качеством, с трудом согласовывали друг с другом планы и графики. Колоссальный размах индустриализации в стране привёл к дефициту сырья и материалов – крупные стройки нуждались во всём, от цемента и кирпича до болтов и заклёпок. В полуофициальном порядке практиковался бартерный обмен. Как и в гораздо более поздние времена, ценились снабженцы, умевшие договориться, достать, добыть. Но никакие ухищрения не помогали, когда речь шла о таких вещах, как сортовой и листовой прокат, кровельное железо: их буквально по тоннам распределял Совет труда и обороны.

Ещё летом 1931 года все стройки ВОГВФ, включая Дирижаблестрой, были отнесены к категории ударных, то есть поставлены в один ряд с такими стратегическими объектами, как Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, Днепрострой, Нижегородский автозавод, Турксиб[86]. С этого момента в квартальных балансах стройматериалов страны появилась отдельная строка «Гражданская авиация», на которую приходилась своя положенная доля металлов, леса, цемента, огнеупоров, стекла, олифы, гвоздей и прочих необходимых вещей. Но у Наркомата путей сообщения по-прежнему не всегда хватало вагонов, и выбитые авиаторами с великим трудом грузы могли неделями лежать на складах у поставщиков, в тупиках промежуточных станций.

Победить хроническую болезнь дефицита, поразившую всё хозяйство Советского Союза, было не под силу даже такому хорошему организатору, как тогдашний начальник Дирижаблестроя Пурмаль. С помощью ударничества, встречных планов и «мобилизации масс», этих универсальных методов социалистической экономики, можно было заставить людей работать сутками, но не раздобыть цистерну нефтебитума для заливки крыши эллинга или простую пожарную лестницу.

На ситуации сказывалось ещё и отсутствие у инженеров Дирижаблестроя достаточного опыта работы с арочными сооружениями такого типа: раньше в СССР эллингов не строили. Поэтому проекты, уже отданные в работу, многократно исправлялись и переделывались.

Кроме того, на Долгопрудной сооружали не только эллинг: если судить по строительному плану базы на 1932 год, даже после его урезки плановиками ВОГВФ это действительно был «мини-Фридрихсхафен».

1/ Эллинг – сборочный деревянный…

2/ Переброска Салюзского эллинга.

3/ Переброска Бердичевского эллинга.

4/ Постройка механических мастерских.

5/ Постройка баллонных мастерских (без бодрюшных), что составляет 40 % от общих мастерских.

6/ Постройка сборочного цеха при баллонной.

7/ Газовый завод.

8/ Коллекторное помещение.

9/ Радиостанция.

10/ Склад воздушного имущества.

11/ Склад горючего.

12/ Конструкторское бюро.

13/ Воздухоплавательная школа.

14/ Постройка временного эллинга.

15/ Постройка временного склада водородных труб.

16/ Временный склад горючего.

17/ Постройка временного склада подсобного воздушного имущества.

18/ Постройка временного склада для машин и аппаратов.

19/ Жилые дома 8-ми квартирные 10 шт.

20/ Надстройка для квартир ИТР в Москве.

21/ Жел. – дор. ветка.

22/ Шоссейные дороги.

23/ Пожарное депо.

24/ Столовая и кухня.

25/ Баня-прачечная.

26/ Водонапорная башня.

27/ Водопровод и канализация – 50 % от всей наружной сети.

28/ Временные сооружения стройорганизаций.

Всё вместе взятое составляет сумму 4.497.000 руб. [87]

В феврале 1933 года к сборке эллинга всё ещё не приступили, зато развернулась дискуссия: а достаточно ли его высоты в 32,45 метра для проектируемого корабля 55000, имевшего расчётную высоту 30,7 метра, и не следует ли, пока не поздно, нарастить метр-другой? Нобиле, по чьей просьбе высоту эллинга уже увеличили примерно на два метра, считал, что делать ничего не нужно, да и поздно. Были и другие точки зрения, в том числе неожиданные: профессор Канищев предложил эллинг не увеличивать, зато сплюснуть сам дирижабль, сохранив его общий объём за счёт удлинения корпуса. Идея не прошла.

Понимая, что с такими темпами на постройку эллинга уйдёт вся оставшаяся пятилетка, Гольцман в начале 1933 года внёс в Совнарком проект решения, призванного форсировать строительство. После рассмотрения комиссией под председательством Валерия Межлаука 5 марта вышло постановление «О строительстве эллинга»[88] – расписанный по дням, тоннам и вагонам свод поручений различным ведомствам с назначением персонально ответственных, который должен был увенчаться к 1 июля завершением постройки первых 110 метров эллинга и к 1 ноября – его полной готовностью, включая отепление и ворота с электроприводом.

Но даже такая грозная бумага помогала не всегда. Вернувшись в мае 1933 года после двухмесячной болезни на Дирижаблестрой, Нобиле обнаружил, что металлические фермы эллинга всё ещё разбросаны по полю, да и сами фундаменты под них не закончены. Стало ясно, что ни о какой сборке корабля 18500 в этом году речи быть не может.

Впрочем, и корабль 18500 не торопился в сборку: ещё не завершилось даже его проектирование.

В ноябре новый начальник Аэрофлота Уншлихт вновь воззвал к Совнаркому, прося выделить недостающие для стройки эллинга транспорт, механизмы, стройматериалы и вагоны, помочь рабсилой, привлечь к работам другие ведомства, и лишь при этом условии обещал сдать объект к 1 июня 1934 года. Госплан возражал против такой чрезвычайщины, резонно замечая, что дирижабельная база ничем не отличается от других крупных московских строек. В результате Совнарком от новых решений воздержался, предоставив Уншлихту разбираться с проблемой самостоятельно.

Эллинг к началу 1934 года довели до 68 %-й готовности, а в августе сдали, хотя и не без недоделок, – весь процесс его переезда на Долгопрудную занял около трёх лет.

Первый металлический дом для дирижаблей оказался прочным и простоял десятилетия. Он остался в одиночестве в 1970-е годы, когда все его более поздние собратья были разобраны. Прошёл через запустение 1990-х, чуть было не рухнул, но устоял. Несколько лет назад на месте знакомой всем долгопрудненцам коробочки, уютно обшитой потемневшим деревом, с портретом Ильича на обращённом к городу торце выросла свежевыкрашенная безликая конструкция, ничем не напоминающая о прошлом. Но мы-то знаем, что там внутри всё ещё живут и, быть может, иногда вздрагивают, будто при вздохе, стальные крупповские рёбра того переселенца из Бердичева.

### К военной службе не годен

Несмотря на неопределённость позиции оборонного ведомства в вопросе о военном применении дирижаблей, установленный порядок требовал проектировать и строить их таким образом, чтобы гражданский воздушный корабль после некоторого переоборудования мог быть использован для решения военных задач. В июне 1932 года Научно-испытательный институт ВВС РККА разработал тактико-технические требования к кораблю 18500, однако вскоре выяснилось, что дирижаблестроевцы не спешат их выполнять.

На заседании коллегии Аэрофлота в январе 1933 года Нобиле докладывал:

> …Предусмотрена возможность того, что в исключительных случаях дирижабль сможет применяться… для военных целей: как для разведочной службы, так и для бомбардировки. Имея в виду именно эти возможности, и была установлена необходимость увеличить помещение пассажиров так, чтобы в случае необходимости дирижабль быстро можно было бы переоборудовать в военный дирижабль. Этого можно достичь, сняв всё оборудование для пассажиров, и установить по бокам гондолы и на верху дирижабля определённое количество пулемётов, а вдоль киля некоторое количество бомбосбрасывателей. Они будут распределены вокруг центра объёма таким образом, что сбрасывание бомб не особенно нарушит статическое равновесие дирижабля[89].

При ближайшем рассмотрении оказалось, что бомбодержатели и пулемётные площадки в действительности не предусмотрены расчётами и не заложены в проект, а освобождение пассажирской каюты от мебели само по себе не превратило бы корабль 18500 в военный. Инженеры НИИ ВВС дали отрицательный отзыв о качестве дирижабля, одновременно указав, каким образом исправить положение:

> Полужёсткий дирижабль объёмом 18500 м3… тактико-техническим требованиям НИИ ВВС… не удовлетворяет.

> Вследствие чего перед этим дирижаблем может быть поставлена только часть задач, перечисленных в требованиях НИИ, а именно:

> 1) разведка моря,

> 2) охрана побережья,

> 3) розыск и уничтожение подводных лодок противника,

> 4) конвоирование морских судов и

> 5) транспортировка людей и военных грузов.

> Использование этого дирижабля как бомбардировщика на сухопутном театре, вследствие небольшой полётной его высоты, исключается.

> В целях возможности выполнения этим дирижаблем вышеперечисленных задач необходимо до сдачи проекта в производство доработать его в отношении возможности использования дирижабля для военного применения, исходя из следующих соображений:

> 1) Дирижабль должен иметь стрелковое вооружение, состоящее из крупнокалиберных и 3-х линейных [90] пулемётов, в целях самообороны, в количестве, достаточном для обстрела верхней и нижней полусфер дирижабля.

> 2) Помимо стрелкового вооружения, должна быть обеспечена возможность подвески к дирижаблю бомб до 3-х тонн.

> 3) Должна быть предусмотрена возможность, взамен бомб и части горючего, размещения на дирижабле воинской вооружённой команды до 50 чел. и

> 4) Подвеска к дирижаблю сосредоточенного груза до 5 тонн.

> Для чего необходимо разработать схему вооружения дирижабля, спроектировать и построить на дирижабле пулемётные гнёзда, шахты выхода к пулемётам, расположенным на верху оболочки дирижабля, связь между командиром корабля и пулемётчиками и бомбардирами, приспособления для подвески бомб и размещения людей с возможностью выбрасывания последних на парашютах в течение 20 секунд.

Всё перечисленное следовало не просто предусмотреть теоретически, а реально осуществить, иначе Наркомвоенмор отказывался принимать дирижабль на государственные испытания. Кроме того, в НИИ ВВС считали недопустимым устанавливать на корабль импортные моторы, если возможность их замены советскими даже не закладывается в проект.

Для выполнения поставленных условий нужно было не просто «доработать проект», а фактически спроектировать дирижабль заново, внеся существенные изменения в конструкцию, что отодвинуло бы его выпуск на год, а то и на два. Вопрос с моторами вовсе не имел решения: отечественного двигателя, специализированного для использования на дирижаблях, на тот момент не существовало не только как серийного изделия, но даже как законченного проекта.

Сложилась тупиковая ситуация: авторы отзыва, следуя букве закона, были непреклонны и обещали жаловаться в Реввоенсовет, если дирижаблестроители продолжат «игнорировать вопросы приспособления строящихся дирижаблей для военного использования». Требовалось решение на самом верху, чтобы в порядке исключения освободить корабль 18500 от «военной повинности», и оно, очевидно, было принято: дирижабль продолжили строить без изменений, в первоначально задуманном виде – непригодным для устройства пулемётных гнёзд, перевозки бомб и десанта. Так «СССР-В6» оказался ненужным Наркомвоенмору ещё до ввода в строй.

В декабре 1933 года военные ещё раз обратили внимание на дирижабли: специалисты кафедры ВВС Военно-морской академии изучили возможность применения для нужд Военно-морских сил РККА полужёсткого корабля объёмом 50 тыс. кубометров, проектируемого на Дирижаблестрое, и пришли к неутешительным выводам:

> …Дирижабль Нобиле в 50000 м3 может выполнять задачи дирижаблей III-го класса (разведка в море с заходом на территорию противника, разведка морских баз противника) и частично IV-го класса (производство бомбовых ударов, минных постановок, перевозка десантов, выполнение диверсионных задач и т. п.), но его малая высота полёта вместо потребных 6000–8000 м., за исключением редких благоприятных условий, неминуемо при заходе его на территорию противника повлечёт за собой гибель от средств ПВО противника. Таким образом, дирижабль Нобиле в 50000 м3 по причине малой высотности для намечаемых задач непригоден. Он и мало нужен как опытный дирижабль по той же причине малой высотности.

На сей раз моряков не устраивал не просто конкретный проект дирижабля, а сам полужёсткий тип: по их мнению, будущее принадлежало большим жёстким кораблям, на которых и следовало сконцентрировать усилия:

> Создание дирижабля объёмом в 50000 м3 характеризует новый этап постройки в СССР дирижаблей больших кубатур, но создание их полужёсткой системы не есть путь подлинного строительства больших дирижаблей, т. к. применение нежёсткой системы как для рассматриваемого дирижабля, так, тем более, для больших кубатур, невыгодно, нерентабельно, бесполезно и может быть объяснено лишь личными стремлениями инженера Нобиле провести в жизнь проект, разработанный им ещё в Италии, но там не осуществлённый.

> Советскому Союзу постройка этого дирижабля даже вредна, т. к. задержит переход к жёстким конструкциям и к строительству дирижаблей больших объёмов. В этом смысле постройка дирижабля Нобиле в 50000 м3 есть топтание на месте, потеря времени (самое дорогое для нас), выброшенные деньги. <…> Удовлетворяя интересам инж. Нобиле, она идёт вразрез с интересами развития советского дирижаблестроения. <…>

> Строительство полужёстких дирижаблей больших кубатур отвлекает советское дирижаблестроение от намеченного исторического пути развития и постройки больших дирижаблей, вызывает непроизводительные расходы средств и преступную потерю времени[91].

В 1934 году работы по этому дирижаблю прекратили, однако едва ли решающую роль сыграла именно позиция военных: в самом Аэрофлоте уже осознавали, что Дирижаблестрой неспособен и дальше нести груз многотипности и настало время отказываться от самых сложных и дорогостоящих проектов, не имеющих ближайшей перспективы. К этому времени на корабль 50000 потратили около 300 тыс. рублей, а его ожидаемая общая стоимость выражалась астрономической суммой в 6,5 млн рублей – за эти деньги Красная армия могла получить целый полк из 100 лёгких танков Т-26 со всеми вспомогательными службами.

Несмотря на отказ от больших полужёстких дирижаблей, в программу дирижаблестроения на 1936–1939 годы всё же вошли три транспортных корабля ДП-25 данного типа объёмом 25 тыс. кубометров. При этом военные в очередной раз продемонстрировали свою непоследовательность, не только поддержав это решение, но и предложив увеличить количество ДП-25 до четырёх, хотя ещё двумя годами ранее объявили такие дирижабли бесполезными в военном отношении.

### Тучи над Долгопрудной

За событиями на Долгопрудной пристально следили шефский комитет Осоавиахима по строительству эскадры имени Ленина и редакции центральных газет. Воздухоплавательная общественность уже в 1932 году обратила внимание на то, что темпы работ отстают от намеченных, и всеми доступными способами подстёгивала дирижаблестроителей. Обращения и заметки в прессе сменялись призывами к прокуратуре наведаться в «город дирижаблей».

Но у Гольцмана на тот момент было чем отвечать на критику. Во-первых, шёл ещё начальный период, время становления. Во-вторых, его изделия уже показывали себя народу, работали на позитивный имидж дирижаблестроения и его командиров.

Во время первомайской демонстрации 1932 года в Москве над колоннами трудящихся кружили дирижабли «Комсомольская правда» и «Первое мая»[92] – небольшие, но свои, советские. Правда, в марте обещали, что их будет три, но хватило и двух – узрев в небесах образ близкого будущего, газеты поместили восторженные репортажи.

> В беспредельных просторах воздушного океана плывут корабли. Раз, два… пять… восемь! Флотилия! Караван! Корабли бороздят воздух. Тысячи километров пути и тонны груза для них нипочём. И пассажиры предпочитают воздушные корабли, их плавный ход, удобства, безопасность и сверхскорость полёта. Мерная качка серых громад в воздушном океане вселяет доверие к ним, к их несокрушимой силе.

> С таким же чувством встретили колонны первомайских демонстрантов рейд советских дирижаблей над Москвой. <…> В этом многообещающая сила и мощь последнего слова аэротехники – дирижаблестроения [58].

Летом дирижабли регулярно появлялись над Центральным парком культуры и отдыха, пролетали над переполненными стадионами, привлекая всеобщее внимание.

А 7 ноября, в день 15-летия революции, над центром Москвы и самой Красной площадью, над головами сотен тысяч жителей и гостей столицы прошли уже целых четыре советских мягких дирижабля, наглядно продемонстрировав: Дирижаблестрой действует, флот растёт, а значит, среди облаков обязательно будет реять и Ленинская эскадра. Можно не сомневаться, что это небесное действо наблюдали и из кремлёвских окон.

К концу 1932 года «представления» с участием маленьких мягких дирижаблей перестали производить прежнее впечатление, страна ждала большего. Дирижаблестрой проверили по партийной и хозяйственной линиям и обнаружили, что дела далеко не в порядке. В итоговом постановлении ЦКК и НК РКИ говорилось:

> II. Отдельные успехи в работе, достигнутые Дирижаблестроем (выпуск 3-х учебных мягких дирижаблей малой кубатуры), не соответствуют размерам затраченных средств.

> III. План работ 1932 г. Дирижаблестроем не выполнен.

> IV. Строительство дирижабельной базы на ст. Долгопрудная… протекало без генерального плана и без проектов и было сорвано как по срокам, так и по качеству работ.

> V. Контроль над строительством со стороны Главного управления гражданского воздушного флота и Дирижаблестроя был неудовлетворительным. <…>

> VII. Иностранная техническая помощь использовалась недостаточно; освоение иностранного опыта ИТР и рабочими не обеспечено[93].

Результаты обследования доложили Сталину, сопроводив их следующим резюме:

> …На сегодня у руководства Гражданского воздушного флота нет никакой ясности в общих вопросах развития дирижаблестроения в СССР, в вопросах применения дирижаблей в транспорте, в освоении Арктики, в сельском хозяйстве, в военном деле, в вопросах типов и размеров кораблей и т. д. и т. п., другими словами, если нет ясности в целом для чего и что строить, то естественно и соответствующее внимание и качество руководства этим новым и сложным делом.

> На дирижаблестроение затрачено несколько десятков миллионов рублей, тратится валюта на иностранную техническую помощь, содержится специальный аппарат, а результат – 3 мягких корабля малых кубатур и убогая по своему оборудованию, строящаяся без генерального плана (до сих пор не знают, не то это будет учебная база, не то производственная база, не то порт) и до сих пор не достроенная дирижабельная база. Результаты, явно не соответствующие затраченным средствам[94].

В том же духе был выдержан доклад НК РКИ о работе Аэрофлота, представленный в Политбюро в феврале 1933 года.

Между тем построенный с огромным перерасходом средств первый «итальянский» дирижабль «СССР-В5» не показал никаких особых успехов. Скорейший выпуск корабля 18500 приобретал всё большее значение: он должен был оправдать все ожидания, доказать, что затраты не напрасны. В июне Фельдман провёл с итальянскими инженерами совещание, на котором говорил:

> Основной [корабль] в 18500 м3, этот корабль решает всё, этого корабля все ждут. По этому кораблю будут судить о нашей работе, и выпустить этот корабль с очень большим запозданием или плохого качества – значит нанести очень серьёзный ущерб делу дирижаблестроения, ибо синьор Нобиле должен понимать, что больших друзей у дирижаблестроения довольно мало, в особенности после последних событий с иностранными кораблями. Мы, с одной стороны, должны во что бы то ни стало дать достаточно хороший по своему качеству корабль, а с другой – не чрезмерно затягивать это дело[95].

Слова «последние события с иностранными кораблями» означали гибель американского «Акрона», который 4 апреля 1933 года попал в шторм над Атлантикой и затонул, забрав с собой жизни 73 человек. В числе жертв был и контр-адмирал Уильям Моффетт – один из главных сторонников применения дирижаблей на флоте. Советские воздухоплаватели с классовых позиций убедительно доказали, что подобные неприятности угрожают исключительно буржуазным дирижаблям, но в Политбюро всё равно призадумались: слишком впечатляющим был страшный конец гиганта, казавшегося сверхнадёжным.

На Долгопрудной разрывались между полужёсткими и жёсткими дирижаблями различных конструкций и объёмов, количество которых приближалось к десятку. Работа по 18500 шла медленно, но это не помешало начальству включить в производственный план 1933 года закладку второго такого же корабля. Кроме того, Дирижаблестрою поставили задачу изготовить в этом же году 12 сферических аэростатов разных размеров и 64 газгольдера[96]. Часть ресурсов приходилось тратить на ремонт уже имеющихся дирижаблей, которые изнашивались намного быстрее, чем ожидалось.

Тем не менее поворот к реальности в планировании, о котором говорил Нобиле, постепенно происходил. Отчёт Дирижаблестроя за 1933 год констатировал:

> Подходя к оценке… [производственной] программы, становится совершенно ясно, что авторы таковой подошли к её составлению кабинетно, без учёта реальных возможностей производства, темпов строительства основных производственных объектов[97].

Уже в течение 1933 года из программы исключили несколько кораблей, а плановые сроки готовности оставшихся изменили на более разумные. Начали работу по новому полужёсткому дирижаблю «СССР-В7» объёмом 9150 кубометров, однако на этапе проектирования это не требовало от Дирижаблестроя отвлечения сил: задачу в качестве своего рода дипломного проекта поручили группе студентов Дирижаблестроительного учебного комбината (ДУКа) под руководством Трояни, который не сошёлся с Нобиле во взглядах на организацию конструкторской работы.

Очередную порцию упрёков в медлительности, ошибках, болезненных перебоях и срывах дирижаблестроевцы получили на первом открытом заседании осоавиахимовского шефского комитета, прошедшем в середине июня. Приглашённые на мероприятие Фельдман и Нобиле оправдывались, сетуя на нереальные производственные планы, и заверяли: после того как советские инженеры на примере «СССР-В5» овладели техникой постройки полужёстких кораблей, дела пойдут гораздо быстрее. Председатель комитета старый большевик Ильин сурово напомнил, что Дирижаблестрой, израсходовав 90 % ресурсов, выполнил годовой план лишь на 50 %, и потребовал в кратчайшие сроки ликвидировать отставание.

Фельдман справедливо замечал, что у советского дирижаблестроения не много друзей. Их стало меньше 5 сентября 1933 года: в числе погибших пассажиров самолёта, разбившегося недалеко от Подольска, был не только Гольцман, но и начальник Глававиапрома[98] Баранов и член президиума союзного Госплана Зарзар – оба последовательно поддерживали и пропагандировали строительство и применение дирижаблей ещё с конца 1920-х годов. Потеря столь влиятельных сторонников не способствовала укреплению позиций управляемого воздухоплавания.

Должность начальника Аэрофлота занял бывший высокопоставленный чекист Уншлихт, в последнее время служивший заместителем наркомвоенмора Ворошилова. Войдя в курс дела, он обнаружил то, что уже было известно контрольным органам, Политбюро и лично генсеку: советские хозяйственные и военные органы не имеют ясного понимания, какие нужны дирижабли и в каких количествах.

> Сознание лишь того, что дирижабль может быть мощным средством транспорта и обороны, привело к созданию специальной организации для развития дирижаблестроения, организации явно опытного порядка, без ясно очерченных перспектив и возможностей. При организации Дирижаблестроя сюда не было брошено необходимого количества высококачественного людского состава, не было обеспечено достаточного количества материальных средств. Вследствие этого работа шла, в значительной степени, самотёком, мало организованно, с небольшой эффективностью[99].

Чтобы исправить положение, новый шеф советских дирижаблестроителей считал нужным резко активизировать работу: выделить в ближайшие три года 50 млн рублей дополнительных капиталовложений на постройку большой базы, привлечь мощную интехпомощь и обеспечить выпуск не одних лишь опытных образцов, а серий по три – пять аппаратов в каждой.

Пытаясь заручиться поддержкой военного ведомства, Уншлихт в октябре 1933 года предлагал своему бывшему начальнику совместно внести проект соответствующей программы на рассмотрение высшего руководства. Однако Ворошилов, судя по всему, от выступлений воздержался, что лишний раз косвенно подтверждает: считать его горячим сторонником военного применения дирижаблей нет оснований.

### Год 1934-й, решающий

К началу 1934 года производственная готовность корабля 18500 оценивалась в 60 %, а на его проектирование и изготовление деталей потратили уже больше 2 млн рублей – ещё ни один летательный аппарат не обходился стране в такую сумму.

Ведущим инженером по строящемуся дирижаблю назначили молодого конструктора Михаила Кулика, двумя годами ранее окончившего МАИ, – ему предстояло перенимать у Нобиле опыт руководства проектированием и строительством.

В марте жизнь Дирижаблестроя разнообразила необычная экспедиция. Чтобы спасти экипаж парохода «Челюскин», высадившийся на лёд Чукотского моря после гибели судна, Страна Советов мобилизовала все средства, в том числе и дирижабли, – это была первая попытка привлечь их к решению реальной задачи. Мягкие корабли «СССР-В2» и «СССР-В4»[100] разобрали и вместе с группой дирижаблестроевцев на поезде отправили во Владивосток, где погрузили на небольшой пароход «Совет». В Петропавловске-Камчатском экспедиция перебралась на «Сталинград», взявший курс на бухту Провидения, где наметили устройство базы.

Внести свой вклад в спасательную операцию дирижаблям не довелось: когда обитателей ледового лагеря уже вывезли самолёты, «Сталинград» даже не дошёл до места назначения – скитался по Берингову морю, зажатый дрейфующими льдами, и только к концу мая добрался до Камчатки, где и встретился со спасёнными челюскинцами. Эпопея, прославившая лётчиков, не способствовала росту доверия к дирижаблям.

Надо сказать, что дирижаблистам повезло: случись им всё же вылететь в море – без опыта, карт, специального снаряжения, с одними лишь магнитными компасами, крайне ненадёжными в высоких широтах, – страна уже тогда могла потерять своих лучших воздухоплавателей.

На пленуме Центрального совета Осоавиахима 25 марта Ильин негодовал:

> Мы категорически заявляем горячий протест против того, что постановление правительства о выпуске первого дирижабля в 18,5 [тысяч] кубометров на сегодня ещё не выполнено. С горечью мы должны констатировать, что если бы дирижабль был готов, то челюскинцы были бы в Москве. Это единственный корабль того типа, на котором Нобиле летал в Арктику, который мог бы осуществить эту миссию[101].

Ильин упрекал дирижаблестроевцев напрасно: совершить на «СССР-В6» беспосадочный перелёт из Москвы на Чукотку или доставить его туда по морю в разобранном виде, чтобы затем собрать, было абсолютно нереально. Помогла бы только цепочка из двух-трёх промежуточных баз, но на её создание не хватало времени. Однако вступать по этому поводу в дискуссии и пререкания не следовало: старый большевик вовсе не был безобидным сборщиком членских взносов, который между делом интересовался дирижаблями. Известно, что он время от времени писал напрямую Сталину, В. Куйбышеву, Орджоникидзе от имени «воздухоплавательной общественности», чтобы обратить внимание на положение дел в дирижаблестроении, а те встречались с ним, чтобы выслушать. Жалобы Осоавиахима на особо нерадивых исполнителей с вниманием рассматривали в прокуратуре, партийных и советских контрольных органах. Одним словом, недооценивать Ильина и обострять с ним отношения было небезопасно.

Ещё по весне готовность корабля 18500 в очередной раз перенесли – на 7 ноября. Первоначально намеченный срок выпуска прошёл полтора года назад, и сдвигать его дальше было нельзя. Все понимали: если корабль не полетит и к 17-й годовщине Октября, то полетят головы дирижаблестроевского начальства. Могло не поздоровиться и самому Уншлихту. Казалось бы, все силы следовало бросить на этот главный, «парадный» дирижабль.

Между тем Нобиле утверждал, что руководство Верфи фактически приостановило работу по кораблю 18500 ещё в октябре прошлого года и тешило себя иллюзиями, будто его сборка займёт пару месяцев. Технический руководитель напоминал: не меньше четырёх месяцев, да и то при условии, что уже готовая оболочка будет наполнена газом не позже 20 июня, но сначала её предстоит проверить в эллинге и подготовить, на что уйдёт почти месяц.

Нобиле обвинял Фельдмана, теперь уже бывшего начальника Дирижаблестроя, чуть ли не в умышленном срыве работы.

> Мне ясно, что тот, кто стоит во главе Дирижаблестроя /Фельдман/, только голословно утверждал, что 18500 будет летать в ноябре 1933 года, а потом 1 мая 1934 года, а потом 7 ноября 1934 года, а в действительности ничего не сделал, чтобы выдержать эти сроки и разрешить создающиеся трудности. Наоборот, он сам лишь увеличивал затруднения, давая распоряжения верфи приостановить работы по 18500 и делать экспериментальные работы для другой конструкции. Очевидно, что такой дух пассивности передавался всем работникам организации.

> Этим объясняется такое беспорядочное и небрежное выполнение работ по 18500. Почему так небрежно относятся к уже изготовленным частям: моторная гондола покрывается пылью, пассажирская гондола загрязнилась. Детали, которые надо смазывать, не смазываются. Ящики с оболочкой поставлены в холодное и сырое помещение. Самый шаблон оболочки разломан и разбросан по полу… Подвески баков сложены одна на другую в таком состоянии на складе, что их, конечно, придётся переделывать.

> Как определить и назвать всё это? Я бы это просто назвал саботажем, хотя и невольным, но всё же саботажем постройки первого большого советского дирижабля[102].

Итальянец справедливо опасался, что его личная репутация, и так основательно испорченная после катастрофы 1928 года, пострадает ещё сильнее. Что, если подробности происходящего станут известны у него на родине? Если в римских и неаполитанских газетах напишут: этот неудачник Нобиле разбил в Арктике свой дирижабль и уехал в СССР, чтобы выстроить там такой же, но вот уже два года не может этого сделать? Как будут злорадствовать недруги, что съязвит на этот счёт Бальбо?

В начале апреля Нобиле писал исполняющему обязанности начальника Дирижаблестроя Матсону:

> Позор уже и то, что В-6 не полетел к 1 мая с. г. Если же случится, что он не будет выпущен и к ноябрю с. г., то это будет невыносимый стыд. Я должен стремиться избежать этого всеми своими силами.

> Эта опасность существует. Более того, ясно, что корабль не поднимется в воздух в этом году, если, как я ранее сказал, работы не будут тотчас же восстановлены по всему фронту. <…>

> Я не приехал в Россию, чтобы терять время и предавать свои обязательства. 18500 мог быть выпущен уже несколько месяцев назад. <…>

> Я не могу более компрометировать свою репутацию конструктора и, в особенности, я не могу и не должен выносить, чтоб с работой советских и итальянских инженеров, которую они выполняли месяцами, так недостойно обращались, и чтобы постройка первого большого советского дирижабля была совершенно опозорена[103].

Положение усугублялось тем, что и эллинг для сборки 18500 всё ещё не был готов. Смежники почти на три месяца задержали поставку поворотных механизмов, тележек и рельсовых путей для 32-метровых эллинговых ворот. Сами дирижаблестроевцы трижды или четырежды меняли проект фундаментов под них. В результате огромные створки подняли и смонтировали только к концу мая.

В июне командование Аэрофлота, Дирижаблестроя и осоавиахимовцы провели совместное совещание. В числе прочего постановили из «народных» денег, которые ещё оставались у Осоавиахима, выделить в помощь постройке флагманского дирижабля 200 тыс. рублей, а также – «кораблю В-6, как первому большому кораблю, организованному и построенному на средства Осоавиахима, – присвоить наименование „Осоавиахимовец“». Впоследствии суффикс отсекли, и на оболочке корабля, в дополнение к опознавательному знаку, появилась надпись: «Осоавиахим».

На Долгопрудной побывали Уншлихт и замначальника Главсевморпути Георгий Ушаков, а вскоре стройку посетил нарком обороны. Осмотрел площадку, эллинги, мастерские, рабочий посёлок, отметил низкое качество строительства, антисанитарное состоянии территорий. Но главная претензия главы военного ведомства и ближайшего соратника вождя состояла в том, что «…Дирижаблестроем израсходовано большое количество денег при малой полезной отдаче государству».

Высокопоставленному гостю показали в работе единственный корабль, на тот момент способный летать, – «СССР-В1». Рискуя разбить, его выводили при сильном ветре скоростью до восьми метров в секунду, который к тому же дул перпендикулярно оси эллинга, что при внезапном порыве грозило ударом о стену и повреждением оболочки. Продемонстрировав в воздухе ряд манёвров, дирижабль ещё несколько километров сопровождал уже отбывшего с площадки Ворошилова над Дмитровским шоссе.

В числе прочих указаний нарком велел снабдить дирижаблистов парашютами, без которых летать запрещалось. В течение всего полёта каждому члену экипажа полагалось иметь на груди парашютный ранец – по крайней мере, какое-то время так было положено. Нобиле, летавший на «СССР-В6» в качестве шеф-пилота, наотрез отказался подчиниться, и для иностранца сделали единственное исключение.

Временно исполняющий должность начальника Дирижаблестроя Александр Флаксерман 15 июля телефонировал Уншлихту: заднюю часть нового эллинга очистили от строительных лесов и мусора и внесли в него оболочку корабля 18500.

Работы по достройке эллинга с одновременной сборкой «СССР-В6» приобрели авральный характер. В практику ввели символические красные и чёрные доски, помещавшиеся в цехах и на первой полосе дирижаблестроевской многотиражки, где регулярно обновлялись фамилии передовиков и отстающих. Постоянно звучали призывы:

> Немедленно принять меры к максимальному развёртыванию соцсоревнования и ударничества, организуя строгий контроль выполнения соревнующимися взятых на себя обязательств, беспощадно разоблачая лжеударников, лжесоревнователей, болтунов и бездельников, одновременно выявляя и отмечая лучших людей производства [57].

Казалось, сам воздух наэлектризован до предела, и не в нём ли возникла та искра, от которой под вечер 16 августа вспыхнул старый деревянный эллинг, прослуживший два года? Очевидцы рассказывали о молнии, и это была молния невероятной силы: удар почувствовали во всех зданиях на Долгопрудной, сильный разряд прошёл через электрическую и телефонную сети, из розеток посыпались искры.

Пожар разгорался в нескольких десятках метров от нового эллинга, где корабль 18500 уже «стоял под газом», то есть с наполненной водородом оболочкой, к которой в это время присоединяли части киля. Именно так – сверху вниз – собирали дирижабли.

Плод двухлетних трудов итальянских конструкторов, советских инженеров и сотен рабочих был на волосок от гибели, но несчастья не случилось. Флаксерман докладывал:

> Через 3–5 мин. по возникновении пожара ветер дул в направлении на металлический эллинг, и была опасность, что летящими недогоревшими осколками и небольшими головешками будет зажжён металлический эллинг. К моменту, когда я успел добежать до промежутка между металлическим и деревянным эллингами, загорелся край кровли металлического эллинга. Мною были посланы на эллинг 5 работников Дирижаблестроя, каковые и ликвидировали данное положение. Вскоре подошли и пожарные части для обеспечения безопасности металлического эллинга[104].

По счастью, никто из работавших в старом эллинге не пострадал. Но пожар уничтожил стоявший в нём полностью готовый «СССР-В7», который должен был на следующий день выйти в первый испытательный полёт, и хранившиеся тут же металлические части кораблей «СССР-В4» и «СССР-В5».

Пару недель на Долгопрудной царили мрак и уныние. Сгоревший дирижабль стоил около 1,5 млн рублей, примерно 350 тыс. в своё время потратили на эллинг, но жалко было не денег, а вложенного труда и душевных сил.

Ждали арестов, НКВД пытался найти в происшедшем вредительство, поджог, но всё было слишком понятно:

> Следствием о причинах пожара эллинга установлено, что противопожарная защита эллинга находилась в безобразном состоянии. Громоотводным устройством эллинга никто никогда не интересовался, не проверял состояния его, а многие из руководящих работников дирижабельного порта, в ведении которого находился эллинг, даже не знали, имеются ли на нём громоотводы.

> Здание эллинга было снабжено 3-мя громоотводами, явно негодными. Провода громоотводов и заземление было заведено внутрь здания. Таким образом, в случае попадания молнии разряд был бы заведён внутрь здания.

> Деревянный эллинг сам по себе представлял спичечную коробку, которую заполнили большим количеством очень легко воспламеняющегося материала. Сборку корабля в этом эллинге вообще проводить было явно преступно[105].

Не все на Дирижаблестрое считали темпы сборки корабля 18500 недостаточными. В числе работников, награждённых по случаю Дня воздушного флота 18 августа, был и ведущий инженер «СССР-В6» – в приказе утверждалось, что благодаря его энергии «сроки по сборке такого большого и сложного корабля выдерживаются», в связи с чем комсомольца Кулика премировали патефоном.

Предвидя круглосуточную работу, в конце августа вокруг эллинга, не имевшего электроосвещения, установили несколько десятков мощных прожекторов, свет которых через окна проникал внутрь: это позволяло не останавливаться и ночью.

При тотальном дефиците инструментов и оборудования в проблему могла превратиться самая обычная задача. К примеру, чтобы достать во временное пользование две пожарные лестницы для сборки, Ильин собирался обращаться лично к председателю Моссовета Николаю Булганину. Начальнику Аэрофлота чуть ли не ежедневно приносили на подпись обращения в самые разные организации с просьбой выделить то или иное оборудование, приспособления, материалы для Дирижаблестроя.

Дело порой тормозилось из-за ошибок и нелепых случайностей.

Так, в начале сентября сборщики обнаружили, что трос внутренней подвески протёр материю воздушного баллонета и воздух из него начал проникать в оболочку, смешиваясь с водородом. Специальная комиссия выяснила, что причиной послужил недостаток самой конструкции в месте прохождения троса через обшивку баллонета.

Спустя какое-то время с верхнего мостика, проходившего под потолком эллинга, упал строительный инструмент, пробив сразу и оболочку, и баллонет. К счастью, происшествие вовремя заметили и быстро заклеили почти метровый прорыв. Случись это ночью или окажись работники менее внимательными – дирижабль мог лишиться значительной части газа, и потребовалась бы новая подгонка киля к оболочке.

Совершенно неожиданную проблему создали… вороны, которые беспрепятственно влетали в эллинг через огромные ворота и вентиляционные отверстия. Видимо, что-то привлекательное для птиц было в запахе или вкусе баллонной материи – разгуливая по хребту дирижабля, они беспрестанно клевали оболочку, грозя продырявить. Для отпугивания непрошеных посетителей назначили специального дежурного с трещоткой, который постоянно разгуливал по мостику у самой крыши.

К счастью, ничего серьёзного не произошло. Ценой невероятного напряжения и круглосуточного штурма к началу ноября дирижабль удалось в целом подготовить к выходу в свет.

Летать на лучшем корабле Страны Советов хотели многие, и отбор провели на конкурсной основе. Ещё в конце сентября были объявлены два состава кандидатов в экипаж «СССР-В6». Для претендентов организовали специальные занятия по конструкции и оборудованию корабля, пилотированию, аэронавигации, радиосвязи и другим дисциплинам общим объёмом более 100 часов. Накануне окончания сборки комиссия под председательством замначальника Дирижаблестроя Флаксермана провела окончательный отбор достойных и сформировала экипаж, которому предстояло впервые вывести дирижабль в небо, начав заводские испытания[106].

Экипаж «СССР-В6», назначенный в первый полёт

Шеф-командир Умберто Нобиле

2-й командир корабля – пилот Паньков И. В.

1-й помощник командира – пилот Устинович В. А.

2-й помощник командира – пилот Лянгузов В. Г.

Штурман Мячков Г. Н.

Старший бортмеханик Жеглов И. И.

Помощник старшего бортмеханика Буланкин В. Н.

Бортмеханик Новиков К. П.

Бортмеханик Шмельков К. А.

Бортмеханик Ефименко М. К.

Штурвальный пилот Мазалов Н. Д.

Штурвальный пилот Василевский М. В.

Штурвальный пилот Белкин А. П.

1-й бортрадист Сидоров В. А.

2-й бортрадист Славутинский В. А.

Мастер-такелажник Гузеев И. В.[107]

В состав комиссии по испытаниям корабля под председательством Флаксермана вошли: главный инженер Центрального порта дирижаблей Бенфельд, Нобиле, ведущий инженер корабля Кулик, командир Паньков, старший инженер Харабковский, начальник научно-исследовательского отдела Рудык, начальник ОТК Голышев и начальник спецотдела Поляничко.

Первый полёт «СССР-В6» состоялся 5 ноября и продлился немногим дольше полутора часов. Во втором, 8 ноября, его решились показать Москве. Главная газета страны «Правда» опубликовала сдержанно-одобрительный репортаж о первом появлении нового достижения советской техники над столицей.

> «Дирижабль «Граф Цеппелин», посетивший нашу пролетарскую столицу, напомнил нам о том значении, которое имеют для нашей страны с её огромными задачами и громадными пространствами воздушные корабли такого типа. Отдалённые окраины СССР, таящие в себе неизведанные ресурсы, ждущие крепкой помощи, оторванные от пролетарских центров, должны быть накрепко связаны в один неразрывный узел. Советские дирижабли – вот могучее средство для борьбы с пространством».

> Так писал в 1930 году коллектив правдистов, начавший сбор на постройку первого мощного советского дирижабля.

> И в ответ на окраине Москвы, на вчерашнем пустыре, вырос город, имя которому Дирижаблестрой.

> В середине города – эллинг.

> Медленно раскрываются огромные, во всю высоту здания, ворота, и люди осторожно выводят воздушный корабль. Семиэтажная туша лениво покачивается на поясных верёвках. Корабль пользуется каждым рывком ветра, чтобы оказать сопротивление десяткам людей, волокущим его на старт. Но вывели. Завели моторы. Всё в исправности.

> И мы плавно уходим вверх на этом большом океанском корабле. Да, именно корабль. Таковы масштабы. Так выглядит и командирская рубка со штурвальными. Так выглядит и уютная, светлая каюта с голубой мебелью.

> В рубке у штурвалов, у газовых рычагов: Умберто Нобиле, тов. Флаксерман, командир корабля тов. Паньков и его помощники.

> Начиная от командира, команда корабля – из молодёжи. Люди только в самые последние годы кончили наш дирижаблестроительный институт. Тов. Паньков тоже недавно сошёл с вузовской скамьи. Но он уже в качестве командира совершил рейс Севастополь – Москва на небольшом учебном дирижабле «В-1». Его ближайшие помощники – комсомольцы Устинович и Лянгузов. У одного в руках – штурвал направления, у другого – штурвал высоты.

> Молодёжь проектировала и строила дирижабль. С нами в каюте – ведущий инженер по сборке «В-6», один из людей, о котором восторженно говорит синьор Нобиле. Это – комсомолец Миша Кулик. Ему 26 лет.

> Да, мы уже имеем свои кадры в области дирижаблестроения. У нас уже есть база строительства больших кораблей. У нас готовится проект корабля в несколько раз больше, чем тот, на котором мы летим. Но и этот не мал. Начав три года назад со строительства мягких дирижаблей объёмом 2–3 тысячи кубометров, мы выстроили большой полужёсткий корабль. Длина – 105 метров, высота – 26 метров. Фактический объём 20 000 кубометров. Три мотора. Грузоподъёмность 8,5 тонн. Мы сделали шаг к постройке мощных жёстких дирижаблей.

> И в сумме этих слагаемых – смысл появления в холодных голубых просторах над праздничной Москвой серебряного корабля.

> Сделав несколько кругов над Дирижаблестроем, берём курс на город, на его многолюдные площади, большие рабочие окраины. Мы летим и разговариваем по радио с редакцией «Правды». На корабле – радиостанция конструкции инженера Дирижаблестроя тов. Денисова. Радиус действия станции – 1 500 километров.

> Отдалённый гул моторов не мешает вести в кабине оживлённую беседу. Мы завтракаем и пьём горячий чай.

> После пятичасового полёта подходим спокойно к земле. Выбрасываем гайдроп, который подхватывает команда на аэродроме. Внизу улыбающийся тов. Бирнбаум. Он полон забот о том, чтобы поосторожнее приняли корабль, не помяли его.

> Первый, но не последний, большой испытательный полёт закончен. А после испытаний корабль становится на регулярный рейс: Свердловск – Москва [36].

В качестве конечного пункта первой дирижабельной линии называли то Свердловск, то Магнитогорск, однако ни в одном из городов пока ещё не имелось условий для приёма дирижабля.

Не был готов к регулярным перевозкам и сам «СССР-В6»: несмотря на то что первые показательные полёты были выполнены, очень многое предстояло доделать, устранить огрехи, допущенные при изготовлении деталей и сборке. Требовалось также проверить работу итальянской конструкции с немецкими двигателями в условиях русской зимы, и здесь дирижаблестроителей ждали сюрпризы. В третьем испытательном полёте 4 декабря остановились сразу оба боковых мотора – выяснилось, что сливные шланги закупорились льдом. Предвидеть подобные проблемы было невозможно, их приходилось выявлять опытным путём.

Советских дирижаблей было ещё очень немного и стало ещё меньше после августовского пожара, однако выпуск «СССР-В6» в Аэрофлоте сочли добрым предзнаменованием, залогом будущих успехов и сформировали новое подразделение, громко названное Эскадрой дирижаблей Гражданского воздушного флота.

Умберто Нобиле в форме Королевских ВВС Италии с фокстерьером Титиной. 1920-е годы (Ист. илл. 1)

Умберто Нобиле в форме Королевских ВВС Италии. Конец 1928 года

Фото с дарственной надписью шведскому лётчику Эйнару Лундборгу, вывезшему Нобиле из ледового лагеря после катастрофы дирижабля «Италия» в 1928 году (Ист. илл. 7)

Феличе Трояни

Итальянский конструктор-дирижаблестроитель, коллега Нобиле, приехавший в СССР вместе с ним. Руководил группой проектировщиков дирижабля «СССР-В7» (Ист. илл. 16)

«Стандартные» засыпные дома на Долгопрудной. Около 1937 года

В одном из таких домов жила итальянская группа Нобиле (Ист. илл. 3)

Принципиальная схема полужёсткого дирижабля типа N:

1 – вид сбоку; 2 – поперечный разрез; 3 – вид снизу.

а – газовая оболочка; б – воздушный баллонет; в – килевая ферма

Чертёж общего вида дирижабля N-1. 1924 год (Ист. илл. 18)

Временный деревянный эллинг (фрагмент коллажа)

Не считая одного ряда маленьких окон в нижней части стен, эллинг не имел естественного освещения, в том числе и верхнего

Перенос оболочки дирижабля «СССР-В6» из баллонного цеха в эллинг. Июль 1934 года (Ист. илл. 3)

Монтаж опорных ферм металлического («бердичевского») эллинга (Ист. илл. 3)

Баллонный цех Дирижаблестроя. Работа над оболочкой

Предположительно, проклеивание швов (Ист. илл. 3)

Баллонный цех Дирижаблестроя. Работа над оболочкой

Предположительно, сшивание полотнищ. Справа начальник цеха Семён Лившиц (Ист. илл. 3)

Взвешивание оболочки дирижабля «СССР-В6» в эллинге. Июль 1934 года (Ист. илл. 3)

Баллонный цех Дирижаблестроя. Работа над оболочкой На дальней стене – эмблема Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ) (Ист. илл. 3)

Оболочка дирижабля «СССР-В6», разложенная в эллинге и подготовленная к газонаполнению. Июль 1934 года (Ист. илл. 3)

Сборка дирижабля «СССР-В7». 1934 год

В отличие от дирижаблей типа N, трёхгранный киль ориентирован вершиной вверх, а не вниз – он узкий в верхней части, поэтому бензиновые баки подвершены к шпангоутам не парами, а по одному, в шахматном порядке. Шпангоуты собраны из четырёхгранных балочек, покрытых дюралевой листовой обшивкой; круглые отверстия в ней снижают массу и повышают жёсткость. Стрингеры состоят из трёхгранных балочек. Внизу посередине проложен трёхгранный мостик с дюралевыми поперечными пластинами-диафрагмами (Ист. илл. 16)

Первая публикация в России

Оболочка дирижабля «СССР-В6» в процессе газонаполнения, удерживаемая фашами. Июль – август 1934 года (Ист. илл. 3)

Сборка дирижабля «СССР-В7». 1934 год

Дирижабль во временном деревянном эллинге, вид спереди (Ист. илл. 16)

Первая публикация в России

Сборка дирижабля «СССР-В7». 1934 год

Кабина имеет длину около 6 метров и максимальную ширину 2 метра (Ист. илл. 16)

Первая публикация в России

Сборка дирижабля «СССР-В7». 1934 год

Нижний стабилизатор с рулём направления. Две боковые вертикальные плоскости, прикреплённые к рулю, – надкрылки Флетнера, выполняющие функцию аэродинамической компенсации (Ист. илл. 16)

Первая публикация в России

Механизм действия надкрылков Флетнера:

1 – руль в нейтральном положении; 2 – руль отклонён.

L – L – продольная ось; а – краевая часть стабилизатора; б – руль; в – надкрылки; г – набегающий поток воздуха

Давление набегающего потока на руль и надкрылок, находящийся с противоположной стороны относительно продольной оси, создаёт относительно оси вращения руля разнонаправленные моменты – соответственно M и m. Это уменьшает общий момент, стремящийся вернуть руль в нейтральное положение, и снижает усилия на тросах управления и штурвале

Оболочка дирижабля «СССР-В7 бис», наполненная газом и подготовленная для монтажа киля и оперения. 1935 год Обращает на себя внимание характерный раскрой оболочки внизу – под киль с вершиной, обращённой вверх, а не вниз, как на кораблях типа N (Ист. илл. 3)

Долгопрудненский эллинг. Наши дни

Фото автора

Сборка полужёсткого дирижабля Roma. 1921 год

Первый дирижабль, в котором была применена «нобилевская» килевая ферма треугольного сечения вершиной вниз. Доставлен в разобранном виде из Италии в США. Оболочка, уже наполненная водородом, удерживается тросами на блоках, закреплённых в полу эллинга. Идёт монтаж килевой фермы. Слева на полу – подготовленный к монтажу купол носового усиления (Ист. илл. 10)

Сборка полужёсткого дирижабля Roma (увеличенный фрагмент предыдущего снимка)

Выделена одна секция киля в сборе: сплошные линии – шпангоуты, пунктирные – балочки стрингеров. Левее находится ещё одна такая же. Точечной линией вверху показан внешний катенарный пояс— вшитый в кромку оболочки стальной трос, проходящий через кольца в узлах киля

Итальянский шаровой шарнир

Такие шарниры использовались в дирижаблях типа N для соединения балочек стрингеров и шпангоутов в узлах киля:

а – продольная ось (стрингеров); б и в – оси балочек шпангоута (поперечная плоскость); слева и справа – концевые болты стрингерных балочек

Сборка полужёсткого дирижабля Roma. 1921 год

Заканчивается монтаж киля и носового усиления

Фото предоставил Ричард Тредвей / Photo courtesy of Richard C. Treadway

Сборка дирижабля Roma. 1921 год. Вид в сторону кормы

Механик занимается монтажом одного из двух передних двигателей Ansaldo мощностью 450 лошадиных сил (всего дирижабль имел три пары таких двигателей). Сзади него видна лопасть винта, далее – четыре окна пассажирской каюты, расположенной внутри киля, впереди – прямоугольный радиатор водяного охлаждения, ориентированный навстречу набегающему потоку воздуха

Фото предоставил Ричард Тредвей / Photo courtesy of Richard C. Treadway

Первый полёт дирижабля Roma в США. 15 ноября 1921 года

Хорошо видны очертания киля и носового усиления, трёх винтомоторных групп и кабины управления, находящейся внутри киля (Ист. илл. 10)

Дирижабль Roma заходит на посадку (увеличенный фрагмент исходного снимка) (Ист. илл. 1)

Дирижабль N-1 до переоборудования для арктического перелёта. 1924–1925 годы

Стоит обратить внимание на кабину, занимающую в длину четыре с половиной секции киля. Впоследствии, при подготовке к арктическому перелёту, она была существенно укорочена.

Можно различить очертания человека, вылезшего на оболочку из люка в передней верхней части.

С итальянской почтовой открытки 1960 года

Дирижабль «Норвегия» (N-1) выводят из эллинга на римском аэродроме Чампино. Конец марта – начало апреля 1926 года

Виден открытый люк в передней верхней части оболочки. Хорошо заметно, что боковые плоскости киля плавно продолжают поверхность оболочки, в отличие от дирижабля Roma (Ист. илл. 1)

Дирижабль N-1 переоборудован для арктического перелёта, но пока ещё летает под итальянским флагом (расположен на корме). 1925 – начало 1926 года (Ист. илл. 1)

Дирижабль N-1 на римском аэродроме Чампино

Переоборудование для арктического перелёта ещё не завершено: кабина уже уменьшена, но в её передней части сохраняется много высоких окон – вскоре бóльшую их часть заменили круглыми иллюминаторами. На оболочку пока не нанесли название «Норвегия» (Ист. илл. 6)

Propriety of Italian Air Force Museum

Дирижабль N-2 выводят из эллинга. 1925 – начало 1926 года

С итальянской почтовой открытки 1960 года

Церемония передачи дирижабля «Норвегия» (N-1) норвежцам на римском аэродроме Чампино. 29 марта 1926 года

В центре – Муссолини, за столом – Рольф Томмессен, председатель Норвежского аэроклуба, выступившего покупателем дирижабля. Справа спиной стоит Нобиле.

На заднем плане – небольшой полужёсткий дирижабль Mr, построенный в 1924 году (Ист. илл. 9)

Король Италии Виктор Эммануил III поднимается на борт дирижабля «Норвегия» (N-1) на римском аэродроме Чампино. 26 марта 1926 года (Ист. илл. 6)

Propriety of Italian Air Force Museum

Дирижабль «Норвегия» (N-1) приземляется на авиабазе в Пулхэме (Англия). 10 апреля 1926 года

Наверху оболочки хорошо виден обтекатель переднего правого газового клапана (Ист. илл. 1)

Дирижабль «Норвегия» (N-1) пришвартован к причальной мачте в пригороде Осло. 14 апреля 1926 года (Ист. илл. 9)

Схема моторной гондолы дирижабля N-1. 1924 год

Бортмеханик (моторист) сидит в передней (на схеме – левой) части гондолы лицом к двигателю и, соответственно, спиной по направлению движения (Ист. илл. 19)

Схема устройства носового усиления дирижабля N-1. Вид с кормы

Дирижабль «Норвегия» (N-1) подходит к причальной мачте в пригороде Осло. 14 апреля 1926 года (увеличенный фрагмент исходного снимка)

Хорошо виден круто переложенный влево (по ходу движения) руль направления (Ист. илл. 9)

Дирижабль «Норвегия» (N-1) подходит к причальной мачте в Ню-Олесунне (Шпицберген). 7 мая 1926 года

Хорошо различим человек на мостике, ведущем в правую боковую моторную гондолу (Ист. илл. 9)

Дирижабль «Норвегия» (N-1) над пригородом Осло. 14 апреля 1926 года

Снимок сделан с причальной мачты, к которой дирижабль подходит для швартовки.

Впереди надпись: Stabilimento di Costruzioni Aeronautiche ROMA – название завода в Риме,

где был изготовлен дирижабль. В открытое окно справа по борту выглядывает Нобиле.

Стоит обратить внимание также на массивный амортизатор под днищем кабины и механиков на мостиках, ведущих из киля в мотогондолы (Ист. илл. 9)

Дирижабль «Норвегия» (N-1) подходит к причальной мачте в Ню-Олесунне (Шпицберген). Май 1926 года

Моторы остановлены – винты неподвижны (Ист. илл. 9)

Эллинг в Ню-Олесунне (Шпицберген) обшивают материей, готовя к прилёту дирижабля «Норвегия» (N-1). 1926 год

В этом же эллинге в 1928 году останавливался дирижабль «Италия», а в 1937 году намечалась стоянка «СССР-В6» (Ист. илл. 9)

Чертёж общего вида дирижабля объёмом 51 000 куб. м

Над созданием этого корабля Нобиле работал с 1925 года, в 1927 году проект был закрыт. Проект постройки аналогичного дирижабля в СССР также был свёрнут в 1934 году.

1 – вид сбоку; 2 – вид снизу; 3 – поперечное сечение

Предполагалось использовать уже не трёх-, а пятигранную килевую ферму, несущую пять моторных гондол

Схема устройства кормового развития дирижабля N-2. Вид от носа в сторону кормы: 1 – шпангоуты; 2а, 2б и 2в – соответственно левый, правый и нижний стрингеры;

3 – кормовое развитие; 4а и 4б – левый и правый боковые (горизонтальные) стабилизаторы;

5а и 5б – левый и правый рули высоты; 6 – подкосы (наклонные стержни, поддерживающие стабилизаторы снаружи оболочки) Справа внизу – поперечное сечение в районе кормового развития.

Стабилизаторы крепятся не только к оболочке, как у более ранних дирижаблей Нобиле, но и главным образом к жёсткой V-образной конструкции, собранной на килевой ферме из призматических секций, соединённых такими же шарнирами, которые использованы во всех узлах киля. Это обеспечивает неизменность положения рулей высоты и управляемость корабля независимо от формы оболочки. На всех последующих дирижаблях типа N, включая «СССР-В6», кормовое развитие имело аналогичную конструкцию

Принципиальная схема газонаполнения оболочки полужёсткого дирижабля (киль ещё не присоединён):

1 – газовая оболочка; 2 – фаши (широкие матерчатые полосы), удерживающие оболочку; 3 – подача водорода по трубам; 4 – грузы, подвешенные к фашам; 5 – внешний катенарный пояс; 6 – грузы, привязанные к узлам киля через систему блоков (полиспастов); 7 – пространство внутри баллонета, заполняемое воздухом; 8 – подача воздуха в баллонет из вентилятора

Схема устройства килевой фермы полужёсткого дирижабля типа N:

1 – конструкция трёхгранной балочки «итальянского» типа; 2 – шпангоут, вид по продольной оси корабля; 3 – вид сбоку.

а – балочки шпангоута; б – шарнирные узлы; в – дополнительные стойки, укрепляющие шпангоуты, к которым подвешены бензобаки; г – бензобаки; д – краны, перекрывающие ток горючего в бензопровод; е – бензопровод, идущий вдоль нижнего стрингера; ж – стрингеры; з – стальные тросы – расчалки

Дирижабль «Норвегия» (N-1) вводят в эллинг в Ню-Олесунне (Шпицберген). 7 мая 1926 года (Ист. илл. 9)

Дирижабль «Норвегия» (N-1) готовится к вылету в направлении Северного полюса со Шпицбергена. 11 мая 1926 года (Ист. илл. 9)

Нобиле смотрит в иллюминатор дирижабля «Норвегия» (N-1), вылетевшего в направлении Северного полюса со Шпицбергена. 11 мая 1926 года (Ист. илл. 1)

Дирижабль «Норвегия» (N-1) вылетает в направлении Северного полюса со Шпицбергена. 11 мая 1926 года (Ист. илл. 9)

Нобиле в кабине дирижабля N-4 «Италия» на римском аэродроме Чампино. 19 марта 1928 года (Ист. илл. 6)

Propriety of Italian Air Force Museum

Дирижабль «Норвегия» (N-1) готовится к вылету в направлении Северного полюса со Шпицбергена. 11 мая 1926 года В дверях кабины – Нобиле и спонсор экспедиции американец Линкольн Эллсворт (Ист. илл. 9)

Дирижабль N-3 (был продан в Японию, где получил название «Военно-морской дирижабль № 6») вводят в эллинг в Касумигауре. 1927 год (Ист. илл. 1)

Дирижабль N-3 («Военно-морской дирижабль № 6») в эллинге. 1927 год (Ист. илл. 1)

Дирижабль «Италия» (N-4) в немецком Штольпе (ныне Слупск, Польша) во время промежуточной остановки по пути из Италии на Шпицберген. 16 апреля 1928 года

В дверях Нобиле со своей неизменной спутницей – фокстерьером Титиной (Ист. илл. 13)

Дирижабль «Италия» (N-4) в немецком Штольпе (ныне Слупск, Польша) во время промежуточной остановки по пути из Италии на Шпицберген. 16 апреля 1928 года (Ист. илл. 13)

Группа дирижаблестроевцев на крыльце. 1932–1933 годы В центре Илья Фельдман. Слева за его спиной Байбаков (Ист. илл. 3)

Дирижабль «Италия» (N-4) пролетает над Стокгольмом по пути на Шпицберген. 3 мая 1928 года (Ист. илл. 14)

Работники и работницы баллонного цеха, ударно трудящиеся на изготовлении оболочки корабля 18500. Сентябрь 1933 года

В первом ряду крайний справа начальник цеха Семён Лившиц, в центре Почекин (Ист. илл. 3)

Экспедиция на ледоколе «Малыгин» к Земле Франца-Иосифа. 1931 год Нобиле в каюте (Ист. илл. 6)

Propriety of Italian Air Force Museum

Экспедиция на ледоколе «Малыгин» к Земле Франца-Иосифа. 1931 год Нобиле прогуливается по палубе с немецким журналистом Зибургом (Ист. илл. 6)

Propriety of Italian Air Force Museum

Группа дирижаблистов в экспедиции по спасению челюскинцев на палубе парохода «Сталинград». Весна 1934 года

Слева направо: Суслов, Ассберг, Новиков (вверху), Паньков, Ободзинский (внизу с кругом), неизвестный, Почекин (вверху), Гудованцев (Ист. илл. 3)

### На воздушных путях

> И всё доступно,
> Всё открыто,
> И ничего ещё не жаль.
> И надо мной плывёт, как рыба,
> Огромный сонный дирижабль.
> Куда он плыл светло и прямо —
> На дальний полюс, на парад, —
> Забытый, вымерший, как мамонт,
> Несовершенный аппарат?

> > А. Жигулин. Дирижабль. 1966

### В небо, пилоты!

Конструкцией «СССР-В6» мало отличался от итальянских прототипов, зато своими качествами, как считал Нобиле, превосходил их:

> Дирижабль В-6 мог рассматриваться как усовершенствованный вариант дирижабля «Италия», который до того времени оставался непревзойдённым среди полужёстких дирижаблей данного объёма. Русский дирижабль выявил превосходство над своим итальянским прототипом как по своей форме, так и по полётным характеристикам. Действительно, крейсерская скорость была увеличена с 90 до 104 км/ч. При этом гондола управления была увеличена в расчёте на размещение 20 пассажиров. <…> Можно считать, что достигнутый прогресс был действительно примечательным. Советские инженеры очень гордились этим, а я гордился ещё больше, видя успех, увенчавший два года работы при наличии большого количества возникавших трудностей [43, с. 45].

В результате «борьбы за килограммы» корабль получил высокую весовую отдачу, достигшую 45 %, – один из лучших показателей среди полужёстких дирижаблей, вполне сопоставимый с характеристиками цеппелинов. Согласно расчётам, без пассажиров он мог подняться на 4,5 тыс. метров и пролететь, не дозаправляясь, больше 5,5 тыс. километров – расстояние от Москвы до Благовещенска.

Для любителей техники в приложении приведены подробное описание конструкции и технические характеристики этого корабля, ставшего лучшим дирижаблем типа N и первым серьёзным достижением советского дирижаблестроения. Имея столь завидные качества, на лётной работе «СССР-В6» определённо мог бы сделать намного больше, чем ему позволили сложившиеся обстоятельства.

Заводские испытания корабля, начавшиеся в ноябре 1934 года, затянулись. Параллельно с полётами дирижаблестроевцы на ходу занимались устранением многочисленных недоделок.

Ещё в конце апреля 1934 года Дирижаблестрой расстался с Фельдманом, около года управлялся временными руководителями – и лишь в марте 1935 года получил постоянного. Им стал 44-летний Сергей Хорьков, первый и единственный из всех командиров советского дирижаблестроения, кто имел авиационное образование и воздухоплавательный опыт. До этого назначения он успел послужить начальником штаба УВВС РККА и Военно-воздушной академии, но из-за проблем по партийной линии его с понижением перебросили на Дирижаблестрой.

Тем временем командир «СССР-В6» Паньков учился пилотированию у Нобиле, без которого не проходил ни один полёт. О том, был ли итальянский аэронавт хорошим пилотом, есть разные мнения, но с ролью учителя он явно справлялся не всегда. В марте 1935 года Паньков жаловался Хорькову и командиру Эскадры дирижаблей Эрнсту Бирнбауму:

> Нобиле с обязанностями шеф-командира не справляется. Положительного в пилотаже и в кораблевождении от него нечего взять, в полёте его как шеф-командира не чувствуется. В полёте распоряжений нет – всё делает сам. Мне, как командиру, ничего не доверяет, поэтому прошу Вашего распоряжения снять Нобиле с шеф-командира и дать мне, соответственно занимаемой должности и ответственности, права[108].

Паньков приводил примеры действий Нобиле, которые он считал неадекватными и ошибочными, и утверждал, что последствия для корабля могли быть самыми печальными. Хорьков отреагировал, предложив техническому руководителю ускорить подготовку Панькова и одновременно с завершением заводских испытаний выпустить его для самостоятельных полётов на корабле[109].

Не всё нравилось и пилоту Алексею Померанцеву – однажды он даже пошёл на конфликт и отказался от полёта с итальянским шеф-пилотом. Было ли это проявлением той самой тенденции игнорирования иностранцев, с которой упорно боролось аэрофлотовское начальство, или простым желанием поскорее вырваться из-под опеки и летать самим?

При всех недостатках Нобиле, действительных или мнимых, у молодых дирижаблистов Эскадры не было других наставников. Большую пользу принесла бы стажировка наших пилотов, штурманов, бортмехаников на каком-нибудь действующем крупном дирижабле. Таким образом можно было освоить не только искусство управления и обслуживания корабля, но и всю систему организации полётов и наземной службы. Однако если о загранкомандировках для конструкторов на Дирижаблестрое время от времени задумывались, то пилотам предоставлялось дойти до всего самим. К тому же после гибели американского «Акрона», вслед за которым в феврале 1935 года отправился его двойник «Мэкон», единственным в мире большим дирижаблем остался «Граф Цеппелин», а отношения с немцами уже не позволяли заводить разговор о техническом сотрудничестве.

К середине апреля пришло время заканчивать с короткими полётами вокруг Долгопрудной. Для первого рейса средней дальности, недолго думая, выбрали Ленинград: туда уже неоднократно летали мягкие дирижабли, и только там, в Сализи, имелось некое подобие дирижабельного порта, где «СССР-В6» теоретически мог приземлиться в случае крайней необходимости.

Помимо экипажа и обязательного шеф-пилота, 21 апреля на борт корабля поднялись Хорьков, Бирнбаум и инженер Кулик. Около полудня «СССР-В6» взлетел, покружил несколько часов над Москвой, напомнив москвичам о существовании Дирижаблестроя, и взял курс на Северную столицу, куда прибыл ближе к полуночи.

Приземление в план не входило. Экипаж по радио передал приветствие Ленинградским обкому и горкому ВКП(б), Леносоавиахиму, после чего направился в Сализи, чтобы пролететь над ЛЕНПОДИ – так сокращённо называли Ленинградский порт дирижаблей[110]. На случай аварийной посадки там ждали причальная команда и несколько инженеров. Но всё шло хорошо, и дирижабль, пролетев над эллингом, лёг на обратный курс.

Подойдя к долгопрудненскому лётному полю к 9 часам утра, он не стал садиться сразу, а до вечера кружил в окрестностях, проверяя работу оборудования в длительном полёте, и приземлился только к 18 часам.

Хорьков дал «Комсомольской правде» интервью, в котором описал детали корабельной жизни:

> Экипаж дирижабля был разбит на две смены. Вахту несли по два и четыре часа. Усталости не чувствовали никакой. В кабине было тепло, светло и весело. Играл патефон. Команда выпускала стенную газету «Осоавиахимовец». Обсуждали помещённые заметки, смеялись над карикатурами. Пели песни. Пытались танцевать, но мешала небольшая площадь гондолы.

> Пищи на дирижабле было достаточно. В термосах был припасён горячий чай, кофе и какао [70].

В заключение начальник Дирижаблестроя сообщил: слетав в Ленинград, «СССР-В6» тем самым прошёл испытание на продолжительность, а после майских праздников ему предстоит второе – на высоту. Затем корабль пустят в пробную эксплуатацию на линию Москва – Свердловск.

Полёт с патефоном и песнями не отличался ни особой протяжённостью, ни длительностью, но состоялся в нужное время, ведь «СССР-В6» не появлялся за пределами Долгопрудной почти полгода, что вызывало резонные вопросы.

Тем временем руководство поменялось и в Аэрофлоте. Уншлихта сменил Иван Ткачёв, имевший немалый опыт политработы, но весьма скромные познания в авиации, куда он впервые попал двумя годами раньше с должности командира стрелкового корпуса [73, с. 46–48].

При передаче дел Совнарком оценил работу ведомства как неудовлетворительную, и поэтому маленький успех советского дирижабля пришёлся очень кстати. Вскоре последовали поощрения: за отличную работу месячным окладом содержания наградили командира Панькова, его помощников Устиновича и Ободзинского, старшего бортмеханика Жеглова, его помощника Буланкина, бортмехаников Новикова и Ефименко, штурвального Мозгалёва и ведущего инженера Кулика. За хорошую организацию испытаний получил благодарность Хорьков.

Меньше чем через месяц, 16–18 мая, состоялся второй дальний полёт, в котором за 40 часов «СССР-В6» прошёл по маршруту Москва – Архангельск – Москва протяжённостью около 2200 километров. К порогу Арктики дирижабль прилетел в середине дня и кружил над городом около полутора часов. Тысячи архангелогородцев наблюдали в небесах воздушный корабль, на который так долго собирали деньги.

В ходе испытательного высотного полёта 23 мая дирижабль провёл в воздухе шесть часов и поднялся до высоты 3300 метров. Тщательный послеполётный осмотр не выявил скрытых неисправностей, и испытания сочли законченными.

26 мая корабль официально передали в опытную эксплуатацию Эскадре дирижаблей, однако на деле мало что изменилось, только полёты стали называться не испытательными, а учебно-опытными. Никаких реальных задач для «СССР-В6» пока что не было.

При возвращении из Арзамаса 19 июня случился инцидент, напомнивший, что даже такой передовой дирижабль не менее уязвим, чем маленькие мягкие корабли, которые бросает вверх и вниз воздушными потоками.

Во время посадки на Долгопрудной «СССР-В6» сильным порывом ветра внезапно вырвало из рук причальной команды. Случалось, в подобных ситуациях срабатывал эффект домино: чувствуя, как огромная туша неумолимо тащит верёвку вверх, кто-то первым пугался и бросал её, чтобы самому не взмыть в небо. Нагрузка на оставшихся увеличивалась, и вот уже не выдерживал следующий, за ним ещё и ещё. Иногда дирижабль утаскивал за собой не успевших вовремя отпустить верёвку, и те разбивались, падая с высоты[111].

В тот день «СССР-В6» унёс и поднял на 400 метров стартовика Орищенко. Однако тот не потерял самообладания, привязался к канату, пролетел на нём за 25 минут около 15 километров и благополучно сбросился в пруд. За своё героическое поведение Орищенко был премирован [60]. Примечательно, что экипаж либо не заметил висящего внизу человека, либо не сумел ни поднять его к себе, ни снизиться на безопасную высоту, чтобы тот мог спрыгнуть на землю.

Впервые без шеф-пилота Нобиле дирижабль ушёл в воздух 23 июля. Паньков, отныне полноценный командир, взял курс на Смоленск, затем на Брянск. Через 19 часов, пройдя сквозь дожди около 1000 километров, корабль вернулся на Долгопрудную.

В конце лета Дирижаблестрой предпринял первую попытку продвинуться на восточном направлении дальше Арзамаса: вечером 31 августа «СССР-В6» вылетел в Казань, где оказался рано утром следующего дня, прошёл на 130 километров восточнее, до Вятских Полян, и к полуночи вернулся на базу. По складывающейся традиции над Волгой с борта дирижабля отправили радиограмму:

> Экипаж корабля «СССР В-6» Осоавиахима приветствует трудящихся советской Татарии, усиленно работающей под руководством коммунистической партии над созданием нового социалистического общества.

> Наш полёт является началом освоения первой в Союзе беспосадочной линии на дирижабле Москва – Свердловск [63].

В 1935 году заслуживает упоминания полёт 27–28 сентября по маршруту Москва – Брянск – Чернигов – Киев – Чернигов – Калуга – Москва, а также выполненный 4–5 октября перелёт до Харькова и обратно.

Имея годовой план в 500 часов, «СССР-В6» налетал 213,5 часа. Но рейсы по Свердловской линии так и не начались.

### Красавица Южной долины

Калужский пророк Циолковский однажды писал о тех временах, когда небо будут населять сонмы гигантских дирижаблей:

> Везде рассеяны дирижабли, они стоят, дожидаясь пассажиров и грузов, их сотни тысяч. Каждый гигант поднимает свыше тысячи человек. Сколько есть роскошных стоянок в ущельях гор, в оврагах, в долинах рек и речушек. Это – будущие гавани дирижаблей. Если бы вся земля была изрезана бесчисленным множеством никогда не замерзающих, глубоких и широких каналов, то и тогда её жители не имели бы тех преимуществ, которые даёт бездорожной земле цельнометаллический дирижабль [72].

В публичных дискуссиях начала 1930-х годов внимание на вопросе о наземных сооружениях для дирижаблей предпочитали сильно не заострять. Людям, далёким от воздухоплавания, могло казаться, что воздушному кораблю не нужны посадочная площадка и какие-то специальные причальные приспособления: он сядет где угодно, чтобы спустить на землю и принять на борт пассажиров, почту и грузы, может встать на стоянку у большого дерева или в овраге. Неудивительно, что это воспринималось как важное преимущество перед самолётом. Двухлетнее пребывание «Комсомольской правды» в кунцевском «естественном эллинге» будто бы подтверждало справедливость таких представлений. В действительности дело обстоит иначе.

Дирижабль очень чувствителен: его масса, центровка, подъёмная сила и другие аэродинамические свойства реагируют на самые малые вариации давления, температуры и влажности воздуха, на лёгкие осадки, туман, набежавшие облака. Даже в хорошую погоду плавающий в воздухе корабль с его большим корпусом-«парусом» иной раз ведёт себя непредсказуемо, не говоря уже о неблагоприятных метеоусловиях, когда шквалистый ветер может внезапно бросить его в любом направлении на десятки и сотни метров.

Больше всего дирижабль подвержен риску у земли и на земле. По имеющимся данным, от 50 до 80 % аварий и катастроф с дирижаблями происходило вовсе не в полёте, а во время взлёта, посадки и стоянки [83, p. 30].

Поэтому ни о каких приземлениях «в ущельях или долинах», о базировании на открытом воздухе не может быть и речи, если только речь не идёт о единичных случаях или чрезвычайных обстоятельствах. В конечных пунктах регулярных линий, по которым курсируют большие дирижабли, необходимы причальные мачты, более или менее многочисленные стартовые команды, на базах – дорогостоящие эллинги. Нужны ремонтные мастерские, хранилища горючего, газовые установки, источники энергии, радиосвязь, обслуживающий персонал.

Во всех странах наряду с постройкой самих кораблей обязательно предусматривали создание этой инфраструктуры, имевшей не меньшую стоимость, чем сами дирижабли. Не был исключением и СССР.

Согласно ранним дирижаблестроительным планам предстояло в короткие сроки создать флот из десятков кораблей – под стать ему проектировалась и сеть наземных сооружений. В 1931–1934 годах изыскательские партии Дирижаблестроя побывали во множестве пунктов по всей стране, намечавшихся в качестве дирижабельных портов и швартовых точек. Архангельск, Майкоп, Уфа, Славянск, Казань, Иркутск, Петрозаводск, Мурманск, Магнитогорск, Харьков, Симферополь, Челябинск, Новосибирск, Красноярск, Тюмень, Игарка, Черемхово, Караганда, Ташкент, Ташауз, Владивосток, Ашхабад, Гурьев, Якутск, Алдан и даже монгольские Улан-Батор и Кобдо – такова неполная география этой бурной деятельности. В одном только 1934 году дирижаблестроители осмотрели целых 67 участков.

Неутомимый Фёдор Ассберг, начальник группы изысканий Дирижаблестроя, мотался из одной командировки в другую, и не его вина, что с таким охватом и бешеным темпом, заданными начальством, работы велись с весьма невысоким качеством и бóльшая часть собранных материалов впоследствии оказалась бесполезна.

В «изысканных» пунктах ничего не происходило, однако Свердловск стал редким исключением – здесь развернулось масштабное строительство.

Поначалу столица Урала не входила в будущую обширную сеть дирижабельного сообщения. По планам 1932 года швартовая точка с мачтой должна была появиться в Челябинске. Однако уже в середине 1934 года докладная записка о перспективах развития дирижаблестроения, составленная Уншлихтом для Сталина, содержала в числе прочего и упоминание об опытной линии Москва – Свердловск, обслуживаемой дирижаблями объёмом 18 500 кубометров. Крупный промышленный центр отделяло от Москвы около 1500 километров – примерно половина расчётной максимальной дальности полёта дирижабля с пассажирами в летнее время, а значит, он мог летать туда и обратно без дозаправки.

Изысканиями и работами в Свердловске руководил Ассберг. Место для порта он наметил к юго-востоку от города – по Челябинскому тракту в районе посёлка Нижне-Исетского. Надо отдать должное свердловчанам: горсовет без проволочек официально закрепил выбранный участок за Дирижаблестроем, а облисполком распорядился помочь автотранспортом и выделить из областных фондов дефицитные стройматериалы – лес, кирпич, кровельное железо и прочее.

Главным сооружением порта должна была стать 40-метровая причальная мачта четырёхгранной формы, самая высокая в Европе. Внутри металлической решётчатой конструкции запроектировали лифт, доставляющий пассажиров на верхнюю площадку, и коммуникации для заправки дирижаблей горючим, маслом, водой и газом. Рядом собирались разместить аэровокзал, метео- и радиостанции, бензинохранилище и прочие службы.

В январе 1935 года чертежи мачты, выполненные проектным отделом Дирижаблестроя и трестом «Стальмост», передали в Свердловск. К лету на заводе «Уралмаш» изготовили металлоконструкции, и вскоре 45-тонный каркас, предварительно собранный на земле, поставили вертикально. Красавица Южной долины, как поэтически именовали мачту журналисты, принялась вглядываться в даль, откуда к ней должен был прилететь дирижабль.

Но дальше дело застопорилось. Аэрофлоту не хватало средств на обычную авиацию – самолёты, моторы, аэродромы, и недостроенная мачта в Свердловске отодвигалась на второй и третий план.

К финансовым проблемам добавились инженерные. Опыта строительства подобных сооружений в СССР не имели, поэтому и предугадать те сложности, которые выявились вскоре, было нельзя.

Подводили смежники. Для оборудования мачты требовались детали со сложной отливкой и специфической обработкой, изготавливаемые на специальных станках. Их заказали на нескольких заводах, и все они затягивали выполнение.

В июле 1936 года стройку посетил Ткачёв, но это мало помогло делу. К тому же вскрылись серьёзные ошибки, допущенные при проектировании не только мачты, но и порта в целом.

Сам участок в спешке выбрали неудачно – с плохим обзором и неблагоприятной розой ветров. Строительство вели на глазок, без генерального плана, а когда задним числом план составили, оказалось, что реальное расположение дорог и построек порта с ним не совпадает.

В июне 1937 года врио начальника Свердловского порта Осокин докладывал:

> Наиболее крупный объект – это мачта… <…> Построили скелет, он таит в себе целый ряд неприятных неожиданностей для монтажников. На сегодняшний день в нашем порту стоит, он стоит не один год, покрашен, но не совсем хорошо, и ржавеет кое-где. Возможно, что тут сознательно оттягивается это дело с монтажом, потому что при монтаже кое-что обнаружится нехорошее. Например, для того, чтобы вставить лифт в шахту, не обойдётся без того, чтобы ломать стены подмачтового здания. В январе месяце у нас был инженер, который вообще предлагал снять кабину и сверху засовывать на 45-метровой высоте. Но всё равно тоже и при этом придётся резать конструкцию мачты. Тут в самой технологии что-то неладное. Мачта, как и все производственные сооружения, смещена, стоит не там, где нужно[112].

Более того, выяснилось, что мачта вообще не годится для причаливания таких кораблей, как «СССР-В6». Кулик, в то время исполнявший обязанности командира Эскадры дирижаблей, говорил:

> Действительно, эти высокие мачты являются вредительством. Спроектированы мачты для корабля в 50 тысяч, но корабль этот законсервирован, для В-6 эти мачты не подходят: носом не может подойти, килем бьётся о мачту… [113]

Когда в сентябре 1937 года «СССР-В6» впервые добрался до Свердловска, причаливать ему было некуда. Очевидцы вспоминали, что корабль просто привязали канатами к опорам мачты, как к обычному дереву [14, с. 47].

Известный лётчик, Герой Советского Союза Маврикий Слепнёв, в 1937 году успевший три месяца побыть командиром Эскадры, предлагал «большевистский подход» – летать в Свердловск без мачты, несмотря ни на что:

> Надо что-то делать, нельзя так пребывать в неделании всё время, будем летать, и будем летать в Свердловск. Не так это просто сказать – обсудим, обсосём всё как следует, посмотрим людей, выгоним половину, поставим необходимых людей и полетим. Полетим сначала без посадки, потом посадку сделаем на красноармейцев [114] , потом пойдём дальше, заинтересуются общественные организации. Есть два способа строительства, один из них большевистский… [115]

Однако все понимали, что это не имеет ничего общего с нормальной эксплуатацией регулярной линии.

Строительство Свердловского порта, в который вложили больше полумиллиона рублей, не считая текущих расходов на содержание, в конце концов прекратили. Причальную мачту острословы Дирижаблестроя окрестили «печальной». Красавица Южной долины так и осталась скелетом, памятником поспешности, граничащей с авантюризмом. Позже её разобрали, но бетонный фундамент, говорят, сохранился до сих пор.

Во всех остальных пунктах, где проводились изыскания, не построили и мачт – дирижабль даже не к чему было привязать.

В хозяйстве Дирижаблестроя имелся Ленинградский порт, но он существовал больше на бумаге: там не было электричества, радиостанции, внутренней телефонной связи, нормальных подъездных путей. Сам старый эллинг в Сализи принадлежал военным, которые, несмотря на неоднократные просьбы, не хотели отдавать его дирижаблистам. Впрочем, это сооружение было мало даже для корабля «СССР-В8», имевшего длину 77 метров, не говоря уже об «СССР-В6». Но и при наличии эллинга организовывать регулярное пассажирское сообщение с Ленинградом на дирижаблях не имело никакого смысла.

Само по себе отсутствие оборудованных швартовых точек, конечно, не мешало «СССР-В6» летать чаще, однако полёты, обречённые быть исключительно беспосадочными, утрачивали смысл. Долететь, покружить, порадовать людей, сбросить вымпел, передать по радио приветственную телеграмму – можно было продолжать в том же духе и дальше, благо городов в стране хватало, только с какой целью?

Каждый полёт обходился Эскадре в немалую сумму. Вместо налёта часов только ради отчёта от дирижаблистов ждали реальной работы – первых десятков пассажиров, первых тонн коммерческих грузов, первых тысяч рублей выручки. Но именно это и было невыполнимо, ведь единственный в стране эллинг, куда помещался «СССР-В6», стоял на Долгопрудной, а из множества запроектированных причальных мачт не действовала ни одна.

### Водородная экономика

Дирижаблестроителей регулярно упрекали в «малой отдаче при больших вложенных средствах», но что конкретно означали эти слова, как измерить отдачу и могла ли она быть выше?

В 1930-е годы не только советская пресса, но и серьёзные научные работы предпочитали обходить стороной экономические аспекты применения наших дирижаблей. Такие показатели, как капитальные вложения, себестоимость, рентабельность, не обнародовались и не обсуждались – тем любопытнее взглянуть на эту сторону дирижаблестроения спустя много лет. В системе, где основные ресурсы распределялись административным способом, цены носили весьма условный характер, а их соотношения могли не отражать никаких реалий, однако некоторые наблюдения всё же можно сделать.

Всюду в мире дирижаблестроение относилось к числу недешёвых удовольствий. Самыми дорогими были большие жёсткие корабли, которых в период между двумя мировыми войнами построили всего лишь 17[116]: в ценах, приведённых к уровню 2015 года, затраты на постройку такого дирижабля находились в диапазоне от 20 млн до 60 млн долларов[117]. Это, конечно, не сравнится с «Титаником», на который потратили около 400 млн долларов в сегодняшних деньгах, но довольно близко, например, к лёгкому морскому крейсеру и в десятки раз больше, чем стоимость любого самолёта в то время. Правда, те дирижабли меркнут на фоне нынешних истребителей, не говоря уже о бомбардировщиках, чья стоимость исчисляется сотнями миллионов.

Полужёсткие корабли, конструктивно более простые, обходились дешевле. По сведениям, которые приводил Нобиле, «Норвегия» и «Италия» стоили по 250 тыс. рублей золотом, что соответствовало 125 тыс. долларов образца 1932 года, а в современных условиях примерно эквивалентно 6 млн долларов.

По данным дирижаблестроевской бухгалтерии, на проектирование и постройку «СССР-В6» затратили в общей сложности 3 422 500 рублей, из которых бóльшая часть пришлась на производство, то есть изготовление деталей и сборку корабля.

> Затраты на постройку дирижабля «СССР-В6» (1932–1935), руб. [118]

> Проектирование 801 200

> Производство 2 478 400

> Доделки в период заводских испытаний (1934–1935) 142 900

> Всего 3 422 500

Эту сумму следует считать заниженной: в неё вошли только прямые затраты, без учёта расходов на довольно обширные научно-исследовательские и опытные работы Дирижаблестроя, которые по экономическим законам следовало бы пропорционально распределить между всеми построенными дирижаблями.

Велик соблазн сравнить стоимость отечественных и иностранных дирижаблей, однако дело это неблагодарное: советский рубль был полностью неконвертируем, и обоснованно пересчитать рублёвые затраты в другую валюту нельзя.

Невозможно ответить и на вопрос о том, дорого или дёшево обошлась постройка флагмана Эскадры: для первых советских дирижаблей не существовало ни стоимостных ориентиров, ни нормативов. Фактические затраты, выяснявшиеся постфактум, отличались от первоначальных сметных оценок, причём всегда в бóльшую сторону.

Ожидаемые и фактические затраты на постройку советских дирижаблей, тыс. руб. [119]

Несложно заметить, что по мере постройки новых кораблей, чья конструкция уже была освоена в производстве («В1», затем «В2» и «В3»), коэффициент этого превышения уменьшался, тогда как при переходе к другому, более сложному типу (полужёсткие «В5» и «В6») – резко увеличился.

Это могло быть случайным совпадением или проявлением закономерности, которую впервые обнаружили в авиастроении и назвали «эффектом кривой обучения». Она заключалась в том, что благодаря накоплению опыта и совершенствованию производственных процессов с каждым очередным типовым самолётом трудозатраты снижались. Позже этот интуитивно понятный эффект был обнаружен и во многих других отраслях. Именно им объясняется общеизвестный факт: серийные изделия всегда дешевле первых опытных экземпляров. Удешевление проявляется в полной мере при производстве любой техники, выпускаемой большими сериями, – от утюгов и телевизоров до самолётов и автомобилей, но дирижаблестроение не вписывается в эту закономерность. За исключением германских цеппелинов времён Первой мировой войны и небольших мягких кораблей, нигде в мире не строили больше двух-трёх дирижаблей одной и той же конструкции. По существу, все они оставались опытными, штучными экземплярами, и эффект кривой обучения просто не успевал сказаться сколько-нибудь заметно.

В относительном выражении небольшие мягкие дирижабли по стоимости примерно равнялись двум-трём десяткам тракторов или трём-четырём военным самолётам массовых серий, а полужёсткие были сравнимы с пятью – десятью более дорогими самолётами и небольшими подводными лодками.

Главный вопрос дирижаблестроительной экономики заключался не в стоимости кораблей как таковой, а в окупаемости вложений в их постройку.

В 1930-е годы «Граф Цеппелин» и «Гинденбург» выполняли пассажирские рейсы из Европы в Южную и Северную Америку – по некоторым сведениям, это было «почти прибыльным» делом, однако точных данных на этот счёт в открытом доступе нет. В целом мировой опыт регулярных коммерческих перевозок при помощи дирижаблей слишком невелик, чтобы обоснованно судить об их экономической эффективности.

В Советском Союзе с самого начала дирижаблестроения считалось, что средние полужёсткие и большие жёсткие дирижабли предназначены в первую очередь для работы на пассажирских линиях. Именно поэтому руководство Аэрофлота, подгоняемое более высоким начальством, из месяца в месяц, из года в год требовало начать полёты «СССР-В6» по магистрали Москва – Свердловск. Для неё же строились новые корабли. Насколько рентабельными могли быть эти перевозки?

Достаточно произвести несложный расчёт. По итогам 1937 года себестоимость одного лётного часа «СССР-В6» составила примерно 3000 рублей: именно столько стоили труд, водород, горючее, материалы и прочие ресурсы, которые Эскадра дирижаблей тратила на то, чтобы обеспечить один час пребывания этого корабля в воздухе.

Предположим, что на борту флагмана из Москвы в Свердловск отправились 16 пассажиров. При скорости 60 километров в час этот полёт займёт сутки и обойдётся перевозчику в 24 × 3000 = 72 000 рублей. Значит, каждый из путешественников должен заплатить за билет не меньше чем 72 000: 16 = 4500 рублей. Эта цена обеспечивала лишь возмещение текущих затрат, а ведь ещё необходимо было окупать огромные капитальные вложения в постройку самих дирижаблей и наземной инфраструктуры размером в десятки миллионов рублей. Оценить полную экономически обоснованную стоимость перевозки едва ли возможно, однако ясно, что в расчёте на одного пассажира она исчислялась бы многими тысячами рублей.

Стоимость некоторых гражданских и военных технических изделий в СССР (тыс. руб.)

Для сравнения: заработная плата командира дирижабля в середине 1930-х годов составляла около 500 рублей

Уже с 1931 года по тому же маршруту курсировали рейсовые пассажирские самолёты. В 1937 году можно было около 5 часов утра вылететь из Москвы, в 9 часов сделать промежуточную посадку в Казани с получасовой стоянкой, а к 14 часам быть в Свердловске, заплатив за билет лишь 200 рублей. Разница в стоимости очевидна.

Безусловно, рост количества воздушных судов в Эскадре при их регулярных полётах привёл бы к снижению себестоимости лётного часа, но никак не в 10 раз. Дороговизна в эксплуатации была фундаментальным, неустранимым свойством советских дирижаблей.

Нужно учитывать ещё и такое обстоятельство, как удобство. В пассажирской каюте «СССР-В6» на каждого обитателя приходилось не больше 0,5 квадратного метра площади. Это ненамного меньше, чем в современных лайнерах, – скажем, около 0,6 квадратного метра на одного человека в «Боинге 737–800». Но авиапассажиров сегодня «спасают» удобные кресла с откидывающейся спинкой и длинный, довольно широкий проход, где можно прогуляться или просто постоять, в то время как каюта дирижабля была коротка и узка – даже подросток мог коснуться стен, разведя в стороны руки. Находиться в таком «пенале» на протяжении суток – суровое испытание. Самолёты – современники «СССР-В6» имели ничуть не более просторные салоны, однако они каждые три-четыре часа совершали промежуточные посадки, благодаря чему авиапутешествие, даже с ночёвкой, было куда более комфортным.

Так что же могло заставить пассажира платить в 20 раз дороже за полёт в «воздушном каземате» дирижабля продолжительностью в два-три раза больше, чем на самолёте? Разве что единственный бесспорный плюс в сравнении с самолётом – тишина? Но она едва ли компенсировала высокую стоимость и прочие минусы.

Экономическое положение дирижабельных линий мог бы поправить некий коммерческий груз – компактный, с настолько высокой стоимостью перевозки, чтобы выручка позволила удешевить, дотировать билеты для пассажиров. В этом качестве рассматривались золото, платина, экспортная пушнина. Однако к моменту, когда был построен «СССР-В6», самолёты уже возили подобные грузы быстрее и дешевле.

Не оправдались надежды на то, что услугами Эскадры на коммерческой основе будут активно пользоваться для аэрофотосъёмки, ледовой разведки, патрулирования лесов и прочих хозяйственных задач. И в этих областях самолёты успели продемонстрировать свою высокую эффективность, не оставив места дирижаблям.

Последний вариант – государственные дотации, однако в период индустриализации, поглощавшей огромные объёмы ресурсов, рассчитывать на них не приходилось: при стабильно работающем авиационном транспорте запуск дирижабельных перевозок лишь ради самого этого факта никак нельзя было отнести к числу первоочередных задач.

Дирижаблисты примеряли к своим воздушным кораблям и весьма нетрадиционные задачи. К примеру, пилот Померанцев предлагал катать туристов вдоль канала Москва – Волга и считал, что это не только позволит заработать, но и дисциплинирует воздухоплавателей.

> Я считаю, что полёты над каналом, хотя бы на таком корабле, как В-3, на 20 человек, дали бы 500 тысяч чистой прибыли. Мы сейчас варимся в собственном соку, тогда бы мы имели лучших контролёров нашей работы – пассажиров. В прошлом году авиация выполнила план и стала работать по-стахановски. Тов. Ткачёв сам летал проверять, как обстоит дело, писались заметки, и начальники портов стали подтягиваться. И пассажиры стали идти больше на самолёт, а у нас нет таких контролёров. А ведь пассажиры придут, с ними деликатно придётся обращаться, говорить придётся на иностранном языке, а мы к этому не готовимся. Когда придёт пассажир, облик Долгопрудной совсем другой будет. Лётный состав должен быть вежлив, образован, культурен. Если вы будете при пассажире заливать бензин, масло или запускать моторы по 30 минут, а то и по полтора часа, то ведь это не понравится пассажиру, он долго ждать не любит[120].

Удивительно, но Ткачёв поддержал идею и даже распорядился с 1 июля 1937 года начать пробные воздушные экскурсии. Был ли выполнен хоть один такой рейс, неизвестно. При сложившейся себестоимости полётов двухчасовой тур над великой стройкой коммунизма обходился бы каждому пассажиру в 300 рублей – для советского человека недоступно, а демонстрировать стратегический объект интуристам не позволили бы чекисты и военные.

Таким образом, Эскадра дирижаблей как коммерческое воздухоплавательное предприятие, выполняющее регулярные грузо-пассажирские перевозки, не имела ни настоящего, ни будущего.

Сама жизнь подталкивала к тому, чтобы вернуться к другим областям, где дирижабли имели бесспорные преимущества перед самолётами. Тем не менее, словно бродя в кем-то очерченном заколдованном кругу, плановики Аэрофлота и начальство Дирижаблестроя вновь и вновь твердили о скором открытии пассажирских линий. Трудно представить, чтобы никто не понимал, сколь далеки эти планы от реальности. Здравомыслящие люди были. Например, в 1934 году дирижаблестроевский инженер Катанский открыто писал в официальном органе Дирижаблестроя:

> Дирижабельная линия с её крупными капитальными сооружениями основных и промежуточных баз, газовым хозяйством, дорогостоящим и быстро амортизирующимся «подвижным составом» сможет конкурировать с другими средствами наземного и воздушного транспорта только при определённых, специфических условиях данной линии. Смешно организовать регулярное (не опытное) сообщение на дирижаблях не только по линии Москва – Ленинград, но и хотя бы по линии Москва – Свердловск – Новосибирск, где наличие оборудованной самолётной трассы не даст возможности для дирижабля получить выигрыш ни во времени, ни в стоимости по сравнению с самолётами [32, с. 47].

Однако о «бритве Ольденборгера» прочно забыли, и редкие разумные доводы повисали в воздухе.

### Мурманский сценарий

В числе множества нереализованных вариантов регулярных линий был один, который мог сыграть в судьбе «СССР-В6» особую роль.

Согласно пятилетнему плану Дирижаблестроя образца 1932 года в первую очередь предстояло открыть регулярную пассажирскую линию Москва – Ташкент. Следом, в августе 1934 года, рейсовый дирижабль 18500 должен был начать рейсы по маршруту Москва – Петрозаводск – Мурманск.

Выбор этого направления обосновывался необходимостью «ознакомления с условиями полёта на Север, где чрезвычайно изменчивые метеорологические условия Мурманского побережья дадут хорошую закалку лётно-подъёмному составу», и уверенностью в том, что «связь Москвы с центром Карельской АССР – Петрозаводском и Мурманском, с его одним из крупнейших незамерзающих портов СССР и громаднейшими рыбными богатствами, вполне обеспечит загрузку линии пассажирами, почтой и ценными грузами»[121].

К 1933 году в окрестностях Мурманска планировали построить дирижабельный порт стоимостью больше 6 млн рублей, ещё почти 800 тыс. собирались потратить на швартовую точку в Петрозаводске.

Летом 1932 года в обоих городах побывала изыскательская партия Дирижаблестроя, которая подобрала подходящие участки, хотя власти поначалу отказали в их предоставлении. Аэрофлот так или иначе добился бы отвода земель, но планы дирижабельных сообщений вскоре поменялись, и Петрозаводск с Мурманском из них исчезли.

Создатели проектов трансполярного сообщения на дирижаблях не случайно придавали такое значение Мурманску: этот форпост, выдвинутый далеко в Арктику и соединённый с центром железной дорогой, и в самом деле был расположен чрезвычайно выгодно для авиационных или дирижабельных операций, ориентированных на Север. Если бы тогда, в начале 1930-х, от этой идеи не отказались, история советских дирижаблей могла бы пойти другим путём. Правда, на берегах Кольского залива следовало разместить не линейный дирижабельный порт, а нечто другое.

Корабль с характеристиками «СССР-В6» был экономически непригоден к регулярным пассажирским перевозкам, зато с успехом мог бы использоваться в качестве специального транспортного, разведочного и спасательного судна для работы, например, в западном секторе Советской Арктики. В Мурманске следовало разместить опорную базу для одного или нескольких таких дирижаблей.

Имея дальность полёта свыше 5 тыс. километров, они перекрывали бы акватории Баренцева и Карского морей от Шпицбергена на западе до Северной Земли на востоке. Мореплавание и хозяйственная деятельность в этом огромном районе становились всё более оживлёнными. Здесь нужны были связь с зимовками и метеостанциями, доставка сменных команд и срочных грузов, вывоз тяжелобольных, спасение на море, ледовая разведка, помощь пограничникам, рыбакам и промысловикам, участие в научных исследованиях – дирижабли не остались бы без работы.

Пойди события по этому сценарию – и к середине 1930-х годов Эскадра имела бы оборудованную и облётанную трассу от Москвы до мурманской базы, швартовые точки где-нибудь в Амдерме, на Шпицбергене и Диксоне, Новой и Северной Земле. Дирижаблисты приноровились бы к метеоусловиям района и освоили бы навигацию, усовершенствовали бы техники приводнения, посадки на лёд, приёма людей в режиме зависания. И ждали бы своего часа, который пробьёт, когда окажутся бессильны морские суда и авиация, как это случилось с папанинцами. Не исключено, что дирижабли привлекли бы и к высадке дрейфующей станции на полюс, а история февраля 1938 года имела бы совсем другой конец.

### Синдром «Челюскинца»

В июле 1935 года в воздух над Долгопрудной поднялся дирижабль «СССР-В7 бис», построенный по тому же проекту и с теми же характеристиками, что и «СССР-В7», годом раньше сгоревший в эллинге. Даже собственное имя новый корабль получил такое же – «Челюскинец».

Осенью он должен был участвовать в манёврах Балтийского флота: возможно, это была очередная попытка Ткачёва заинтересовать военное ведомство и получить от него заказ на постройку дирижабля.

Чтобы подготовиться к действиям на море, «СССР-В7 бис» под командованием Владимира Устиновича временно перебазировался в Ленинградский порт дирижаблей. За две недели экипажу предстояло выполнить несколько опытных полётов и отработать посадку на воду.

Утром 23 октября дирижабль вылетел из Сализи в направлении на Волховстрой – Петрозаводск и через шесть часов прибыл к Онежскому озеру, где благополучно приводнился и провёл на волнах полчаса. Уже на этом отрезке маршрута стало ясно, что из-за сильного встречного ветра расход горючего на километр пути – больше, чем ожидалось.

Возвращались в темноте. Ветер изменился, снова став встречным, и путевая скорость катастрофически упала. В районе Мги, за 60 километров до порта, командир понял: горючего не хватит – и решил наметить озеро для посадки, чтобы дождаться утра на воде. Но в этот самый момент моторы остановились, и полёт перешёл в неуправляемый. Продрейфовав около 10 километров, «СССР-В7 бис» уже после полуночи оказался вблизи села Никольского[122], задел провода высокого напряжения и загорелся, упав на территории Ульяновского завода по производству пороха и взрывчатых веществ, в 200–250 метрах от производственных помещений и динамитных складов. Из 10 членов экипажа 9 спаслись, выпрыгнув с парашютами из горящего корабля, а штурвальный пилот Скрынник погиб. Дирижабль стоимостью 1,7 млн рублей был полностью уничтожен.

Катастрофа вызвала большой резонанс, на неё обратили особое внимание не только в Ленинградском обкоме, но и в ЦК ВКП(б) и в СТО СССР. О случившемся доложили лично Сталину, и тот распорядился поставить вопрос в повестку заседания Комиссии обороны СССР.

Расследование, которое велось под контролем генпрокурора Вышинского, выявило невысокий уровень организации лётной службы в Эскадре.

Начальство фактически предоставило молодого, малоопытного командира корабля самому себе. Он сам решил, когда и куда лететь, выбрал маршрут, сам себе подписал полётный лист. В авиации трудно представить, чтобы экипаж сел в самолёт и полетел куда ему вздумается, а в случае с «СССР-В7 бис» произошло именно это. Следствие сочло, что штурман слабо проработал маршрут, а начальник порта устранился от своих обязанностей: не контролировал подготовку корабля, не препятствовал вылету без его разрешения. В результате дирижабль вышел в полёт на дальность, близкую к предельной, без необходимого резерва горючего.

Непонятно, почему для тренировки посадки на воду понадобилось лететь за 380 километров, ведь в окрестностях Сализи достаточно водоёмов, например, озеро Ильмень в 150 километрах или Ладога, куда предлагал лететь начальник порта, до которой не больше 80 километров. Но длительный полёт был выгоден всем: Эскадре он помогал выполнять план по налёту часов, экипажу давал хорошие лётные надбавки.

Специальным постановлением СТО Устиновича, штурмана Бориса Кобусова и начальника дирижабельного порта Сализи Льва Крыжевского отдали под суд. В декабре 1935 года Военная коллегия Верховного Cуда СССР приговорила Устиновича к двум годам лишения свободы, Кобусов и Крыжевский получили по полтора года[123]. Начальника Дирижаблестроя Хорькова и командира Эскадры Бирнбаума подвергли дисциплинарному аресту, а последний, кроме того, лишился должности.

Однако дирижаблестроевцы привели свидетельства того, что при испытаниях дирижабля его технические характеристики были определены неверно: расход горючего занизили, а скорость, наоборот, завысили. Бензина в полёт взяли меньше только потому, что положились на эти данные, а вовсе не по небрежности экипажа. Дело пересмотрели, и Устиновича освободили.

Для остальных кораблей и экипажей катастрофа имела не самые приятные последствия. В дополнение к тягостным переживаниям и чувству неопределённости люди остались без нормальной работы. Полёты приостановили, и в декабре 1935 года ни один из дирижаблей, в том числе «СССР-В6», в воздух не поднимался. Ткачёв, прежде не особо интересовавшийся делами Эскадры, запретил выходить в более или менее продолжительные маршрутные полёты без его личного разрешения. А разрешения выдавал крайне неохотно, боясь новых происшествий: пусть лучше дирижабли стоят в эллингах от греха подальше!

Вновь начать летать разрешалось лишь после выполнения многочисленных мероприятий по снижению аварийности – правильных по сути, но с трудом реализуемых. Для этого требовалось серьёзно поднять уровень всей организации работы Эскадры, улучшить обеспечение снаряжением, оборудованием и приборами, увеличить финансирование.

Для дирижаблистов вводилось интенсивное обучение с «жёстким строевизированным распорядком дня (лётного и нелётного)». Внутри Аэрофлота, уже милитаризованного, Эскадра дирижаблей переходила на своего рода военно-поселенческий режим. Месяцы с января по апрель отводились преимущественно на классные и лабораторные занятия и работу в эллинге, а с мая по октябрь – на учебные полёты.

Эскадра не имела классов и наглядных пособий для занятий, которые порой сводились к повторению уже изученных теоретических дисциплин. Но самое главное – обучение само по себе не прибавляло лётной практики, к тому же после возобновления полётов их интенсивность снизилась. Если по итогам 1935 года Эскадра выполнила план по налёту часов примерно наполовину, то в 1936 году буквально провалила его: корабли провели в воздухе лишь 30 % от времени, предусмотренного заданием. Остались на бумаге многие из намечавшихся мер по обновлению навигационных приборов, наземного и бортового радиооборудования, совершенствованию метеослужбы. Катастрофа должна была послужить толчком к качественным улучшениям в Эскадре, но эту возможность использовали далеко не полностью.

### Приглашение в Арктику

На Долгопрудной и на московской улице 25 Октября[124], в штаб-квартире Аэрофлота, понимали, что на фоне немалых сумм, потраченных на Дирижаблестрой, его успехи смотрятся более чем скромно. Это не могло продолжаться вечно. И пусть закрывать дирижаблестроительную программу немедленно никто не собирался, упрёки в адрес исполнителей раздавались всё чаще.

Ещё в середине 1934 года Н. Куйбышев обращал внимание Сталина и Кагановича:

> …дирижаблестроение у нас в стране продолжает оставаться на зачаточной стадии развития. <…> …В тени, находясь на задворках деятельности Гражданского воздушного флота, влача жалкое существование и варясь в собственном соку[125].

В проекте постановления СТО СССР, которое он же подготовил спустя полгода, содержалась крайне нелестная оценка работы Аэрофлота по части дирижаблестроения:

> Констатировать, что дирижаблестроение в системе гражданского воздушного флота не занимает места, соответствующего его значению как мощного воздушного транспорта. Состояние «Дирижаблестроя», имеющего некоторые достижения в научно-исследовательской и опытной работе и в подготовке конструкторских и инженерно-технических кадров, в целом неудовлетворительно. Несмотря на значительные капиталовложения за ряд последних лет, «Дирижаблестрой» ещё не дал стране ни одного транспортного дирижабля. Строительство опытных конструкций значительно запаздывает. Пожаром и авариями уничтожено 3 дирижабля. Внутренний распорядок и дисциплина всей организации неудовлетворительны. Строительство Подмосковной базы ведётся бесхозяйственно и медленно[126].

Недовольство перерастало в сомнения: а нужно ли вообще продолжать в таких масштабах это затратное дело, не дающее прямого эффекта? Зампредседателя Совнаркома и одновременно председатель Госплана Валерий Межлаук, возглавлявший в 1936 году комиссию по вопросу о дирижаблестроении, высказывался обтекаемо, но вполне определённо:

> …мы не имеем достаточных оснований для развёртывания на ближайшие годы большой программы строительства дирижабельного флота.

> Наркомат обороны не может привести убедительных данных, обосновывающих необходимость строительства дирижаблей с точки зрения военного их применения.

> Равным образом не обладает такими данными в области мирного применения наш Гражданский воздушный флот[127].

Дирижаблестрой могли если не ликвидировать, то сократить до минимума. К примеру, оставить два-три дирижабля, опытно-конструкторское бюро и несколько исследовательских лабораторий, присоединив их к ЦАГИ. Бортмеханики Эскадры нашли бы себе работу в авиации, а вот пилотам с их редчайшей профессией оставалось бы разве что поступить в Осоавиахим – учить молодёжь летать на «сфериках»[128]. Это была безрадостная перспектива, и дирижаблисты рвались в небо, чтобы продемонстрировать достижения, показать, что государственные средства тратятся не зря.

Однако успехов на регулярных линиях не имелось по причине отсутствия этих линий. Альтернативой могло быть нечто разовое, но яркое, сопряжённое с риском и требующее смелости, даже героическое – какая-нибудь спасательная операция, научная экспедиция, первопроходческий перелёт.

Сам воздух, в котором летала советская гражданская авиация середины 1930-х, был пропитан духом первопроходчества и героизма, а самые важные события происходили тогда на Севере. Открытие новых полярных авиатрасс, эпопея челюскинцев, к которой краешком прикоснулись и воздухоплаватели, первые герои Советского Союза – лётчики, чьи имена узнал весь мир, работа полярной авиации Главсевморпути на ледовых разведках и зимовках, эвакуация с Чукотки американца Маттерна нашим Леваневским и его же попытка совершить трансполярный перелёт – всё это должно было подсказывать дирижаблистам: Арктика – то место, где подвигов хватит на всех, где и они смогут проявить себя.

Между тем в феврале 1936 года приобрёл официальный статус проект арктической воздушной экспедиции: Политбюро одобрило предложение Отто Шмидта создать в следующем году в районе Северного полюса радио- и метеостанцию на льду[129].

Один из пунктов этого решения звучал так:

> Поручить тов. Шмидту обсудить совместно со строителями 18 тыс. куб. мтр. дирижабля и воздухоплавателями возможность использования его в Арктике и внести свои предложения в СТО.

Кому-то – вероятно, Ткачёву – удалось добиться, чтобы данное поручение появилось в постановлении по вопросу, не связанному непосредственно ни с авиацией, ни с воздухоплаванием, хотя на рассмотрении СТО в это время находился очередной проект программы строительства дирижаблей на 1936–1938 годы – по бюрократической логике именно в него следовало включить всё, что касалось их применения.

Так или иначе, за два года до кандалакшской катастрофы на одной странице с грифом «Совершенно секретно» сошлись будущие папанинцы и дирижабль, который полетит их спасать. Как будто и сам «СССР-В6», и все те люди, что соберутся и станут его последним экипажем, оказались тогда на самом краю огромной воронки событий, которая захватила и понесла их с собой, неумолимо втягивая, сначала медленно, а затем всё быстрей и быстрей, чтобы на самом своём дне бросить на тот заснеженный склон.

В апреле Шмидт изложил Ткачёву своё видение вопроса: он предлагал начать с малого – с проверки возможностей корабля 18500.

> 1) Организовать в первой половине мая с/г испытательный перелёт дирижабля В-6 по маршруту Москва – Архангельск – Вайгач – Диксон и обратно. Окончательному решению о проведении этого перелёта должен предшествовать 60-часовой тренировочный полёт В-6 в первой половине апреля с. г. в зонах более южных, населённых.

> 2) Организовать во второй половине августа с/г испытательный перелёт В-6 по маршруту Москва – Архангельск – Югорский Шар – Диксон – Дудинка – Игарка и обратно, с предварительной доставкой в Игарку нужных запасов водорода, горючего и частей.

> 3) Подготовиться к завозу в наступающую навигацию технического снабжения, требуемого для опытных операций В-9 и В-6, в более широких размерах, в 1937 г.

> 4) Приступить к разработке общего, развёрнутого плана применения дирижаблей в Арктике, с расчётом на обсуждение этого плана (и сметы на 1937 г.) после выяснения результатов упоминаемых двух испытательных перелётов[130].

Дирижаблистов такой подход вполне устраивал. Ткачёв, вдохновлённый заинтересованностью Шмидта, поручил своим подчинённым подготовить решение СТО о развитии дирижаблестроения, где учитывались бы новые арктические перспективы.

Подобные документы во множестве рождались в недрах совнаркомовских комиссий под руководством Власа Чубаря, В. Куйбышева, Межлаука, которые начиная с 1933 года занимались будущим дирижаблестроительной программы. В них разнились количество, типы и объёмы дирижаблей, сроки их постройки и суммы отпускаемого финансирования, но вариант, который устраивал бы всех, никак не находился. Дирижаблестрой жил планами, утверждаемыми не больше чем на год вперёд, не имея чётких ориентиров даже в среднесрочной перспективе.

Проект постановления, который Ткачёв в скором времени внёс на рассмотрение СТО, рисовал внушительную картину работы дирижаблей на северном и тихоокеанском побережьях в интересах Главсевморпути и Наркомата обороны. Для этого предлагалось развернуть сеть арктических и дальневосточных дирижабельных линий, опирающихся на базы в Архангельске (обслуживание сектора Мурманск – Карское море), Игарке или Дудинке (сектор Карское море – устье Лены) и в Николаевске-на-Амуре (линии в бухту Нагаева[131] и Петропавловск-Камчатский).

Северные базы предстояло оборудовать плавучими эллингами, базу на Амуре – стационарным. Как полагается, в смету входили причальные мачты, склады, газовые установки, ремонтные мастерские и прочая инфраструктура общей стоимостью 51 млн рублей. На постройку одного жёсткого полярного дирижабля объёмом 100 тыс. кубометров закладывалось 12 млн рублей, при их общем количестве не меньше 6, а лучше 12 штук. Общий бюджет программы оценивался примерно в 150 млн рублей.

Пожалуй, впервые на уровне правительства был всерьёз поставлен вопрос применения дирижаблей не на регулярных пассажирских линиях, а для решения специальных задач на окраинах страны, в том числе в Арктике.

Беда в том, что Аэрофлот, как это уже не раз случалось прежде, разработал очередной «мегапроект», не соотносящийся с реалиями, выходящий далеко за пределы конструкторских и производственных возможностей Дирижаблестроя.

Кроме того, Политбюро давно перестало раздавать ассигнования столь же щедро, как делало это пять лет назад, во времена комиссии Рудзутака. Денег не хватало, и не только их. Как и в начальный период дирижаблестроения, проблемой были самые обычные стройматериалы. Не случайно в тот же проект решения СТО Ткачёв заложил гарантии поставок на долгопрудненскую стройку металлоконструкций, кабеля, фанеры, цемента и прочей дефицитной продукции. Дирижаблестрой, как и Аэрофлот в целом, по формальным признакам не считался промышленной организацией и потому продолжал испытывать трудности с фондируемыми материалами, к которым относилось практически всё. Поставщики не стеснялись надолго откладывать заявки авиаторов, отодвигать их в нижнюю часть списка, когда находились более важные просители.

Единственный дирижаблестроительный центр вот уже пятый год не могли толком достроить из-за нехватки средств и фондов – на этом фоне планы с арктическими базами и гигантскими эллингами выглядели прожектёрством.

Пугали и колоссальные затраты. На те деньги, что просил Аэрофлот, можно было построить для того же Дальнего Востока пять новых эсминцев и столько же подводных лодок в придачу.

По-видимому, нереалистичность проекта мало заботила Шмидта, и тот поддержал Ткачёва. Деньги могли выделить, а в борьбе за освоение Советской Арктики пригодились бы любые союзники и средства. В середине мая канцелярия Совнаркома зарегистрировала отзыв Главсевморпути:

По представленному т. Ткачёвым проекту постановления СТО о развитии дирижаблестроения в 1936–38 г.г. сообщаю:

> 1. Предложение об организации на Севере дирижабельных линий и соответствующих земных сооружений… с тем, что в начальный, освоительный период эти линии будут обслуживаться кадрами Дирижаблестроя, – Главсевморпуть поддерживает.

> 2. В целях предварительной проверки работы дирижаблей в условиях Севера, Главсевморпуть считает целесообразной организацию в августе текущего года перелёта дирижабля «В-6» по маршруту Москва – Архангельск – Югорский Шар – о. Диксон – Игарка и обратно (с выполнением некоторых грузовых операций на участке Дудинка – Норильск) – при условии, что до совершения этого полёта будут устранены конструктивные дефекты у «В-6» и будет накоплен достаточный эксплуатационный опыт у его экипажа[132].

Перспективы одобрения 150-миллионного плана дирижаблестроения были более чем сомнительны, но как минимум разрешить «СССР-В6» выполнение серии испытательных полётов в Заполярье Политбюро вполне могло. Сама судьба давала дирижаблистам шанс, однако воспользоваться им не удалось по досадной причине: именно в это время флагману Эскадры – главному действующему лицу арктической пьесы – пришлось встать на капремонт.

### Вынужденный отпуск

Необходимость основательной починки «СССР-В6» стала ясна ещё в начале 1936 года, хотя после окончания испытаний прошло каких-то шесть-семь месяцев.

Прежде всего, требовала замены оболочка: из-за низкого качества баллонной материи она стала катастрофически пропускать водород, причём случилось это гораздо раньше, чем ожидали. С протечками пытались бороться при помощи разнообразных ухищрений – наклеивали дополнительный верхний слой прорезиненной ткани, лакировали, парафинировали, но это мало помогало. Даже будучи новой, оболочка выпускала около 1,5 % газа в сутки, что в несколько раз превышало показатели итальянских материй, а к моменту постановки дирижабля на капремонт скорость утечки достигла совершенно неприемлемой величины в 4 % объёма – каждые 24 часа терялось 700–800 кубометров драгоценного водорода. Исправить дело могла только полная замена оболочки[133].

Требовались и некоторые другие капитальные работы.

Хорьков 22 апреля 1936 года подписал приказ о прекращении полётов дирижабля и передаче его на Верфь для разоружения, то есть выпуска газа и отсоединения оболочки от килевой фермы[134].

Коль скоро корабль пришлось поставить в эллинг и фактически разобрать, этим решили воспользоваться, чтобы в преддверии возможных полётов на Север провести не просто капремонт, а модернизацию дирижабля, приспособить его к арктическим условиям. В план заложили несколько серьёзных переделок:

– изготовление оболочки по новому проекту – с увеличением числа диафрагм и баллонетов – с тем, чтобы улучшить управляемость корабля;

– переделка носовой части киля и носового купола, устройство носового причала, что должно было повысить прочность конструкции и дать возможность стоянки на причальной мачте;

– усиление кормовой части киля и кормового развития;

– переделка бензиновой магистрали, газовых и воздушных клапанов, рулевого управления, оборудования кабины и моторных гондол[135].

Нобиле уже не принимал участия в проектировании этих новшеств. Он всё ещё был в Советском Союзе[136], но отношение к нему на Дирижаблестрое к тому времени сделалось весьма прохладным. Окрепла уверенность в том, что новые полужёсткие корабли советские инженеры построят и сами, что итальянец больше не нужен. Подверглась ревизии оценка его профессиональных качеств в целом, а также той конкретной пользы, которую он принёс на этапе становления советского дирижаблестроения.

На одном из закрытых совещаний в июне 1936 года Хорьков ретроспективно весьма невысоко оценил работу Нобиле:

> …Нобиле был очень неважным конструктором. Он у себя в Италии конструктором никогда не был, а был только администратором, у которого в подчинении был целый ряд конструкторов, поэтому себя на конструкторской работе он на протяжении четырёх лет [в СССР. – А. Б.] не проявил. Его роль заключалась в том, что он привёз ряд специалистов: инженера Трояни, который работал с нами, как главный конструктор, привёз чертежи и материалы. По этим чертежам, не отступая от них ни на йоту, он строил корабль В-6. Большими серьёзными конструкторскими работами он не занимался, причём, когда молодые инженеры, желая научиться на постройке этого корабля, просили его указаний при проверочных расчётах этого корабля, он заявил, что «корабль летает и будет летать, и посему бесполезно заниматься расчётами. Что вы, меня хотите проверять, что ли?» Это привело к тому, что взаимоотношения у молодёжи с Нобиле были паршивыми. Трояни был человек другого склада, хотя он был фашистом, но он занимался внимательно подготовкой нашей молодёжи, учил их, и от него наша молодёжь научилась многому, от Нобиле же выучилась немногому. Во всяком случае, не настолько, сколько стоил сам Нобиле с точки зрения монеты. Тогда, когда в прошлом году мы занялись кораблём специального назначения [137] , Нобиле нельзя было поручить этот корабль. По указаниям свыше нужно было Нобиле оставить на ограниченном участке и перевести его по подготовке лётных кадров, поскольку он в области конструирования перестал давать то немногое, что он давал… [138]

Ещё в 1935 году Нобиле фактически отстранили от конструкторской работы, но, так как контракт с ним ещё не кончился, поручили заняться теоретической подготовкой пилотов-дирижаблистов. Кстати, Хорьков признавал, что с этой задачей тот справлялся хорошо – вопреки критической оценке Панькова и Померанцева.

Очевидно, посвящать Нобиле в вопросы подготовки «СССР-В6» к арктическим полётам не хотели ещё и по соображениям секретности: до объявления его «фашистским бандитом» оставалось совсем немного времени.

Таким образом, вся модернизация «СССР-В6» проводилась уже только советскими инженерами.

Закончить работы и собрать обновлённый корабль планировали к 15 июня, потратив на всё меньше двух месяцев, однако в который раз подвело снабжение. Трудности возникли с тем, чтобы получить баллонную материю для оболочки – перкáль, которого требовалось около 100 тыс. квадратных метров.

Матерчатую основу перкаля изготавливали на Богородско-Глуховской мануфактуре в г. Богородске (ныне Ногинск). Затем ткань отправляли на московский завод «Каучук», где она проходила прорезинивание.

В лучшем случае от заказа до получения готового материала Дирижаблестроем проходило не меньше двух месяцев. Но это лишь в лучшем случае, а на деле получалось много дольше: скромные заявки дирижаблестроителей на перкаль терялись в огромных заказах Аэрофлота на разнообразные ткани – от технических материй до портянок и рогожи на кителя. Аэрофлотовским снабженцам куда важнее было заполучить портянки и рогожу: ведь их ждали живые люди, а перкаль дожидался где-то в хвосте общей очереди. Изготовители тоже не слишком спешили, и чуть ли не каждую тысячу метров ткани приходилось выбивать через самого Ткачёва.

Изготовление оболочки, сборку и газонаполнение дирижабля завершили только в октябре. Из-за неопределённости и сдвига сроков ремонта испытательные полёты на Север, о которых договорились со Шмидтом, ещё в июле перенесли на следующий год.

Характеристики и сведения о лётных качествах обновлённого корабля автору разыскать не удалось. Стал он легче или тяжелее, грузоподъёмнее, быстрее, выиграл или проиграл в аэродинамическом сопротивлении, в расходе горючего – неизвестно.

Модернизация стоила государству 1,255 млн рублей[139] – в такую же сумму обошлась бы закупка для ВВС трёх тяжёлых бомбардировщиков ТБ-3. Подобные сравнения не могли не приходить в голову специалистам Госплана, членам Совнаркома и Политбюро. Воздушные корабли поглощали деньги, но никак не хотели по-настоящему летать.

Дирижаблистам предстояло исправить положение, и теперь было совершенно ясно, где именно это сделать. Арктика не просто приглашала, а настойчиво звала к себе.

### Дирижаблестроя больше нет

В то время как на Долгопрудной занимались модернизацией «СССР-В6», в жизни Дирижаблестроя произошло, пожалуй, второе по значимости событие после его создания.

После нескольких лет раздумий, обсуждений, рассмотрения десятка вариантов на самом верху определили судьбу советского управляемого воздухоплавания. Собравшись на заседании Комиссии обороны 27 июля 1936 года, Сталин, Ворошилов, Орджоникидзе, Каганович и Межлаук постановили:

> Комиссии в составе тт. Межлаука В. И. (председатель), Ворошилова, Орджоникидзе, Ягода, Тухачевского, Алксниса, Орлова, Урицкого, Слуцкого, Куйбышева Н., Ткачёва, Туполева и Хорькова в декадный срок разработать предложения на основе следующих установок:

> 1. Признать необходимым продолжать строительство дирижаблей.

> 2. Основное назначение дирижабля во время войны – работа в глубоком тылу по переброске войск и боевых грузов на дальние расстояния, применение в благоприятных условиях при ночных бомбардировках, использование для нужд морских сил и ПВО.

> 3. Большие дирижабли строить дальностью 8–10 тыс. клм.

> 4. Комиссии определить количество, типы подлежащих строительству дирижаблей и сроки их готовности.

> 5. Передать дирижаблестроение из ГУГВФ в НКТП.

> 6. При разработке основных направлений эксплуатационных линий считать важнейшими Москва – Владивосток, Ленинград – Одесса.

> 7. Комиссии определить, каким Наркоматам и какие типы дирижаблей передать в эксплуатацию[140].

Уместно вспомнить слова старого большевика Ильина: это решение приняли по указанию Сталина.

Не прошло и шести лет после выпуска сентябрьского постановления Политбюро 1930 года, как верховная власть снова обратила внимание на дирижаблестроение и дала ему очередные установки.

Что сделал Дирижаблестрой за эти годы, чем мог похвастаться?

Израсходовали не меньше 70 млн рублей.

Выпустили восемь дирижаблей, из них три мягких, остальные полужёсткие. Из мягких в строю оставался только «СССР-В1», неоднократно отремонтированный. Три полужёстких сгорели – «СССР-В5», «СССР-В7» и «СССР-В7 бис», один стоял на капремонте («СССР-В6»), и лишь один, построенный недавно, мог летать («СССР-В8»), но пока ещё только в рамках заводских испытаний.

В работе на тот момент находилось ещё восемь дирижаблей разной степени готовности, в которые вложили 7,6 млн рублей, причём два уже законсервировали.

Построили два эллинга, один из которых уничтожил пожар. Шло строительство ещё трёх. Имелись цеха, мастерские, склады и прочее хозяйство на Долгопрудной, там же – рабочий посёлок. Недостроенная мачта в Свердловске, условно работающий порт в Ленинграде.

Успели пригласить на работу Нобиле и расстаться с ним.

Не получили за всё время ни одного заказа на постройку дирижабля.

Не открыли ни одной регулярной линии.

Результаты неоднозначные. Но «кремлёвская пятёрка» оценила их и решила продолжать эксперимент. Длительных дискуссий не возникло, и ровно через две недели, 10 августа, вышло детализированное постановление СТО о развитии дирижаблестроения в 1936–1939 годах.

Самым важным в нём были не типы и объёмы кораблей, предусмотренные новым планом, а разделение Дирижаблестроя на части. Его производственный комплекс передавали в Наркомтяжпром, где он вскоре оформился в завод № 207. Сами же корабли и необходимое для их эксплуатации имущество оставались в Аэрофлоте, в структуре которого предписывалось создать Управление эксплуатации воздухоплавательных линий (фактически появилось Управление воздухоплавания).

На переходе в Наркомтяжпром настаивало в первую очередь само дирижаблестроевское начальство, доказывая, что оставление дела в системе Аэрофлота, который руководит им «технически беспомощно», не имеет собственных материальных фондов, производственной базы, кадров и опыта, будет означать «бесцельное проедание государственных денег и дальнейшее топтание на месте».

Были и другие доводы в пользу решения разделить производство и эксплуатацию: когда заказчик и изготовитель относятся к разным ведомствам, строже контроль, меньше злоупотреблений. Именно так и была в основном устроена советская промышленность: Аэрофлот не изготавливал самолёты самостоятельно, как и Наркомпуть – тепловозы, Наркомвод – морские суда, а Наркомат обороны – пушки и танки. Эти и другие ведомства заказывали всю сколько-нибудь сложную технику и оборудование Наркомтяжпрому, а сами лишь занимались эксплуатацией. Теперь таким же образом предстояло поступать с дирижаблями и аэростатами.

Однако исторически Дирижаблестрой создавался как единый комплекс, без разграничения производственной и эксплуатационной частей, и всё в нём было общим: дороги и коммуникации, водопроводы и котельные, цеха и склады. Один и тот же эллинг служил как для сборки, так и для стоянки дирижаблей, в одних и тех же цехах изготавливали детали при их постройке и при ремонте.

Всё это хозяйство пришлось резать по живому. Позже раздел имущества в той форме, в которой он был произведён, назвали «вредительским, рассчитанным на разрушение созданной производственно-эксплуатационной базы»[141]. Единственный эллинг отошёл в Наркомтяжпром, к заводу, а электропроводка и пожарная сигнализация в нём остались за Аэрофлотом. Телефонную станцию передали заводу, оставив Аэрофлоту телефонную сеть. Линия раздела прошла и по людям: домá, где жили работники Эскадры, стали заводскими. Конечно, никто не выгонял дирижаблистов на улицу, но возникшее напряжение беспокоило и отнимало душевные силы. Отдали Наркомтяжпрому и магазин на Долгопрудной, куда со временем перестали пускать дирижаблистов – как сотрудников другого ведомства.

Разделение Дирижаблестроя можно оценивать по-разному, но главное в том, что количество дирижаблей от этого не выросло, а имевшиеся не стали летать больше и лучше.

Реорганизация ничего не дала Эскадре, которая не получила нового навигационного и радиооборудования, зато обзавелась бюрократической надстройкой в виде Управления воздухоплавания. Решение СТО определило основным предназначением дирижаблей в мирное время транспортную работу на регулярных линиях: между Москвой и Владивостоком, Свердловском и Тифлисом, Ленинградом и Одессой. Но ни в одном из пунктов так и не появились причальные мачты: на них не выделяли денег.

Не строились и новые дирижабли: камнем преткновения был и оставался «квартирный вопрос». Государственного финансирования для постройки ещё одного большого эллинга не хватало, а в старом стояли существующие дирижабли – он был заполнен под завязку. И потому завод ничего не мог бы сделать, даже располагая средствами на новые корабли: их негде было бы собирать. Выставить же дирижабли на улицу означало уничтожить их.

### Проблемы производственной базы и линейной инфраструктуры так и не удалось решить до самого конца дирижаблестроения
Ну, здравствуй, Игарка?

Когда стало ясно, что в 1936 году «СССР-В6» из-за затянувшегося ремонта не полетит не только на Север, но и вообще никуда, на Дирижаблестрое разработали план полёта на 1937 год, цель которого заключалась в решении нескольких задач:

> 1. В изучении условий летания воздушных кораблей в условиях Арктики.

> 2. В изучении полётных качеств полужёстких кораблей средних кубатур при длительных полётах в условиях Севера.

> 3. В тренировке экипажа на длительные полёты. <…>

> 4. В проверке приспособленности дирижабля полужёсткой системы к грузовым операциям в Арктике.

> 5. В проверке особых достоинств дирижабля в области ледовых и других океанографических наблюдений и исследований[142].

Конечным пунктом наметили Игарку – быстро развивающийся порт по вывозу экспортного леса. Маршрут должен был пройти через Архангельск, проливы Югорский Шар и Малыгина, Енисейский залив. Из-за высотного препятствия в виде Уральского хребта вариант полёта по прямой отвергли: он был слишком затратным.

На последнем обстоятельстве стоит остановиться подробнее. Дело здесь не в дополнительном расходе горючего при наборе высоты, а в газе. Подъёмная сила в воздушной среде дана водороду от природы, и в этом смысле для дирижабля она «бесплатна». Зато сам газ был достаточно дорогим: его доля в прямых расходах[143] на один лётный час дирижабля могла составлять от 30 до 50 % и даже больше. Например, в 1935 году «СССР-В6» израсходовал водорода на 257 тыс. рублей (53 % прямых расходов), в 1937 году – на 236 тыс. (37 %). Это было сравнимо со всей зарплатой экипажа, включая лётные надбавки, и многократно превышало стоимость использованного за год горючего.

Водород не только улетучивался через «прозрачные» оболочки кораблей, но и расходовался при подъёмах. Согласно законам физики при наборе высоты атмосферное давление падает, а давление водорода в оболочке дирижабля остаётся практически неизменным – разница между ними растёт. Сверхдавление газа грозит разорвать оболочку, что для мягкого или полужёсткого корабля почти равносильно гибели[144]. Поэтому начиная с некоторого момента приходится безвозвратно расставаться с частью водорода – травить, выпуская через газовые клапаны. За преодоление значительных возвышенностей приходится платить сотнями и тысячами кубометров водорода, вылетающего в буквальном смысле в трубу. Драгоценный газ старались беречь, в том числе выбирая маршруты с минимальными перепадами высот.

Лететь в Игарку вдоль побережья решили ещё и затем, чтобы легче ориентироваться по береговой линии и хорошо узнаваемому устью Енисея, в то время как над сплошной однообразной тайгой несложно было заблудиться.

Наконец, Главсевморпуть уже неплохо освоил арктические территории вдоль намечаемой трассы полёта: там жили своей круглогодичной жизнью посёлки и зимовки, работала сеть радиостанций и радиомаяков, а в прибрежной полосе курсировали суда и летали самолёты полярной авиации, готовые в случае аварии дирижабля прийти на помощь. Сделать это в бескрайних болотах Западно-Сибирской равнины между Уралом и Енисеем было бы неизмеримо труднее.

Промежуточную остановку «СССР-В6» должен был сделать в Архангельске, чтобы пополнить запас горючего и при необходимости переждать непогоду на следующем участке перелёта. В Игарке, помимо ёмкостей с горючим, требовалась походная газодобывающая установка, производящая водород щёлочно-алюминиевым способом.

Аварийные посадочные точки решили разместить в посёлке Амдерма и на острове Диксон – предстояло забросить туда запасы горючего и установить там автопричалы, позволявшие обойтись без наземной команды[145].

Маршрут несостоявшегося полёта «СССР-В6» через Архангельск в Игарку, 1937 год (схематично):

1 – возможный маршрут по кратчайшей линии; 2 – фактически намечавшийся маршрут

Маршрут через Архангельск и полярные моря (4200 километров) в полтора раза длиннее кратчайшего (2800 километров). Его выбрали не только для изучения условий полётов в арктических областях, но также из-за меньшего расхода газа (благодаря отсутствию возвышенностей) и более надёжной ориентировки – по береговой линии и устьям больших рек

В качестве расчётных условий принимался полёт на двух моторах при встречном ветре в 20 километров в час. Путь от Москвы до Архангельска дирижабль прошёл бы за 50 часов, а весь перелёт туда и обратно занял бы 136 лётных часов. При этом из Москвы в Архангельск можно было перевезти до 20 пассажиров и 1,5 тонны груза, а на участке Архангельск – Игарка взять на борт 5 пассажиров и 200 килограммов почты.

С чисто экономической стороны вся эта операция заведомо не приносила ничего, кроме убытка. В 1935 году себестоимость одного лётного часа «СССР-В6» достигла астрономической суммы в 5850 рублей[146]. Это значит, что только один рейс в Игарку стоил бы почти 800 тыс., – такие затраты невозможно компенсировать никакими сколько угодно дорогостоящими грузами. Но экономические соображения не были главными, ведь речь шла о государственных интересах.

Основное оборудование и расходные материалы предстояло забросить в Игарку, Амдерму и на Диксон морским путём ещё до конца навигации 1936 года, и в этом же году нужно было начать обустройство швартовых точек, чтобы закончить все приготовления весной следующего. Сам полёт планировали на апрель – май.

На Долгопрудной затаривали бочки горючим и маслом, вязали тюки и заколачивали ящики с балластными мешками, шлангами, тросами, газовыми коллекторами, запчастями и инструментами, сигнальными полотнищами и фонарями «летучая мышь», баграми и топорами.

В коридорах дирижаблестроевской конторы зазвучали нездешние слова: коносамент, стивидор, навигация – словно повеяло ледяным, солёным арктическим ветром. Казалось, вглядевшись с платформы Долгопрудной в горизонт, дирижаблисты могли увидеть узкую серо-стальную полоску полярного моря.

Проделав положенный путь по железной дороге, грузы с Дирижаблестроя отправились морем куда следовало: две тонны в Амдерму поехали на пароходе «Герцен» из Архангельска, а из Мурманска пароход «Беквортс» повёз две тонны на Диксон и двадцать три в Игарку. Чтобы проследить за выполнением правительственного задания, туда командировали дирижаблиста Арона Белкина, который и сдал ценное имущество под расписку на хранение директору совхоза «Полярный», принадлежащего Главсевморпути.

Наступила осень, а вскоре и новый, 1937 год.

### Горячие пирожки Папанина

К концу января Главсевморпуть закончил подготовку к высадке дрейфующей станции, и 10 февраля 1937 года Шмидт доложил Сталину и Молотову: самолёты оборудованы, подобраны лётчики и зимовщики, ждём только сигнала. Вылет из Москвы он просил разрешить 10–15 марта и планировал отправиться с острова Рудольфа в направлении полюса не позже 15–20 апреля.

Через четыре дня Политбюро одобрило экспедицию и утвердило её основных участников. Так четверо полярников, известных каждый под своей фамилией, навсегда стали ещё и папанинцами.

Писать в газетах о предстоящем прыжке на полюс строго запрещалось, но шила в мешке не утаишь – сама эта идея витала в воздухе, а осоавиахимовец Ильин, очевидно, имел доступ к секретной информации. Старый большевик воспользовался случаем и попытался пристроить своих подопечных дирижаблистов к серьёзному делу. Понимая, что доставка людей и грузов именно самолётами – дело совершенно решённое и пересмотру не подлежит, в письме Сталину и Молотову от 8 марта 1937 года он предлагал нечто другое:

> В настоящее время, как нам стало известно, ведётся подготовка к полёту самолётов на Северный полюс. Эта экспедиция является очень трудной и сложной, но возможной.

> Однако, имея в виду, в порядке страховки, те неожиданности, которые возможны в условиях неизведанного ещё Северного полюса, в интересах абсолютного обеспечения благоприятного исхода экспедиции дирижабельная общественность Осоавиахима СССР считает необходимым поставить заблаговременно вопрос об использовании в этом трудном деле нашего дирижабля В-6 «Осоавиахим» объёмом 18500 куб. м с тремя моторами Майбах.

Ильин считал нужным поручить Наркомоборонпрому и Аэрофлоту срочно начать подготовку дирижабля к полёту на Северный полюс, а Главсевморпути – обустроить промежуточную базу на Шпицбергене[147]. Знали дирижаблисты об этой идее или нет – неизвестно, но она бы им понравилась: здесь были и первопроходчество, и отвага, граничащая с героизмом.

Однако Шмидт предложение отверг:

> Участие дирижабля в операции этого года совершенно исключается, так как – с чем соглашается и сам т. Ильин – оно требует заблаговременной и тщательной подготовки. В частности, необходимо иметь базу для дирижабля на Шпицбергене или Земле Франца-Иосифа, что требует нескольких месяцев работы.

> Кроме того, должен сказать, что дирижабль вряд ли оказался бы полезным «в порядке страховки», что имеет в виду т. Ильин. Дирижабли этого типа («Норге», «Италия») действительно летали над полюсом, но там не приземлялись и приземляться не могут.

Главный полярник напомнил, что его ведомство вовсе не отказывается от услуг дирижаблей, но прошлогодняя договорённость о пробном полёте в Игарку до сих пор не реализована, и отнюдь не по вине Главсевморпути. Испытание должно состояться, и если «СССР-В6» успешно выполнит задачу, то можно будет говорить о планах на будущее[148].

На Долгопрудной и готовились к тому полёту, который запланировали в прошлом году. В то же время Управление воздухоплавания запрашивало в Главсевморпути карты западного сектора Советской Арктики и отдельно – Шпицбергена, интересовалось навигационной обстановкой в районе этого архипелага, расположением метео- и радиостанций.

Главсевморпуть охотно делился информацией:

> 1. Навигация на о. Шпицберген нормально открывается в мае месяце, закрывается в октябре, в текущем году уже открыта.

> 2. Для причала воздушного корабля может быть привлечено от 200 до 300 человек с угольных копей «Баренцбург», «Грумант-сити» и «Адвент-фьорд» (наше хозяйство)[149].

> 3. В Кингсбее пристань Ню-Олесунн в Конгсфьорде имеется причальная мачта металлическая и эллинг, последний требует некоторого ремонта, т. к. на одной стороне его части обшивка повреждена. Причальная мачта и эллинг требуют осмотра на месте и компетентного заключения о рабочем их состоянии.

> При этом надо учесть, что Кингсбей принадлежит Норвежскому правительству и отстоит от наших копей в 5–6 час. морского пути, для переброски людей в Кингсбей, по причалу воздушного корабля, имеются следующие плавсредства: катера (не морские) и кунгасы, кои при бурной погоде несостоятельны.

> На копи «Баренцбург» имеется рация, связанная с Мурманском[150].

Что подумал бы Нобиле, если бы узнал о планах поставить советский дирижабль, сконструированный им по образу и подобию «Италии», в тот самый эллинг, откуда он без малого 10 лет назад выводил «Италию» в последний полёт? Да, поистине замысловатые петли выписывает порой история… Однако итальянец к тому времени уже перебрался в США, где заведовал кафедрой воздухоплавательной техники в Иллинойсе [86], и едва ли был в курсе того, о чём и в Аэрофлоте знали немногие.

Между тем 22 марта самолёты с папанинцами стартовали с Центрального аэродрома на Ходынке в направлении Архангельска, 30 марта перебрались в Нарьян-Мар, а к 19 апреля собрались на острове Рудольфа, самом северном в архипелаге Земли Франца-Иосифа, перед решающим перелётом на полюс.

Примерно в эти дни замначальника Управления воздухоплавания Иосиф Адамович обобщил результаты проведённых изысканий и составил докладную записку на имя Ткачёва. Из неё понятно, куда и зачем собирались отправить «СССР-В6»:

> Согласно Вашего распоряжения относительно использования дирижабля СССР В-6, в случае необходимости, для полёта на Северный полюс, нами проработан этот вопрос, в результате чего мы пришли к следующему:

> Дирижабль СССР-В-6 объёмом в 18500 м3 имеет все данные для полёта на Северный полюс. <…>

> Маршрут полёта нами выбран следующий: Москва – Мурманск – Шпицберген – Северный полюс – Шпицберген – Мурманск – Москва. <…>

> Материальная часть корабля может быть подготовлена в течение 20 дней.

> В этот же срок (20 дн.) может быть подготовлено всё необходимое наземное оборудование.

> Самую большую работу по кораблю вызовет замена радиостанции, существующей в настоящее время на корабле, – на более современную типа «Онега» (станцию «Онега» и пеленгатор необходимо срочно достать в ГУСМП).

> Если с 25 апреля с. г. приступить к усиленной подготовке корабля к Арктическому полёту, то всю работу можно закончить к 15 мая.

> Расстояние от Москвы до Северного полюса по выбранному маршруту равно 3970 клм.

> Маршрут разбит на три этапа:

> 1. Москва – Мурманск – 1470 клм.

> 2. Мурманск – Шпицберген – 1250 клм.

> 3. Шпицберген – С. П. – Шпицберген – 2500 клм.

> Базы для посадки должны быть подготовлены в Мурманске и Шпицбергене.

> В случае благоприятных условий полёта корабль из Москвы может идти без посадки до Шпицбергена (2720 клм.). <…>

> В случае необходимости корабль может произвести посадку на полюсе и взять на борт человек 5.

> Кратковременная посадка может быть произведена с помощью спец-якоря и моторизированной лебёдки, устанавливаемой на корабле. Оборудование для посадки на воду корабля – также предусматривается.

> Полёт дирижабля В-6 на Северный полюс целесообразно организовать даже в том случае, если полёт наших Героев Советского Союза на самолётах закончится благополучно[151].

Значит, дирижабль всё же решили держать наготове – в порядке страховки, на случай неприятностей с экспедицией Шмидта. Едва ли здесь сыграло решающую роль письмо Ильина: в Главсевморпути и так отлично понимали, что в критической ситуации, сложись она в районе полюса, любая соломинка может оказаться спасительной.

В конце апреля Ткачёв провёл совещание по подготовке полёта. Главсевморпуть на нём представлял Сергей Бергавинов, начальник Политуправления и человек номер два в полярном ведомстве, а в отсутствие Шмидта, улетевшего на Север, – и вовсе номер один. Уже одно это говорит о том, какое значение полярники придавали возможности задействовать дирижабль. От Эскадры на совещании были и. о. командира Кулик, командир «СССР-В6» Паньков, флаг-штурман Мячков и парторг Егоров.

Предложения Адамовича в целом одобрили, поручив подготовить дирижабль к полёту не позднее 20 мая.

Подготовка – дело важное, но по традиции в дни первомайских праздников «СССР-В6» всё же выполнил несколько круговых полётов над Москвой, показывая себя трудящимся.

На имя секретаря Мурманского окружкома ВКП(б) ушло письмо, подписанное Адамовичем и Слепнёвым: на Кольский полуостров командировался инженер Эскадры дирижаблей Ободзинский – для выбора и подготовки места посадки дирижабля, летящего на Северный полюс. Аналогичное письмо отправилось в Архангельск, куда должен был ехать инженер Абрамович: видимо, и этот город рассматривали в качестве возможного промежуточного пункта на маршруте.

В это время самолёты-разведчики полярной экспедиции раз за разом вылетали с острова Рудольфа, приближаясь к полюсу: отыскивали ледовые поля для посадки тяжёлых самолётов, изучали поведение навигационных приборов, следили за погодой. Лётчик Павел Головин 5 мая пролетел прямо над местом, где сходятся меридианы, – после дирижаблей «Норвегия» и «Италия» его двухмоторный АНТ-2 стал третьим летательным аппаратом, прошедшим через эту точку.

Что думал в эти дни командир Паньков, что чувствовали его коллеги по экипажу «СССР-В6»? Конечно же, как и все дирижаблисты, желали лётчикам Шмидта удачи, мягкой посадки на полюсе и благополучного возвращения. Но, пожалуй, испытывали ещё и белую зависть, и горечь. Каково это – наблюдать, как полюс покоряют авиаторы, и знать, что на их месте вполне мог быть ты?

Самолёт Михаила Водопьянова приземлился на макушке планеты 21 мая, доставив туда четвёрку папанинцев. Полюс был взят, высадка экспедиции состоялась – по этому поводу разлили в 13 кружек припасённую бутылку коньяка. Только через две недели собрались все остальные самолёты отряда, последним прилетел Илья Мазурук.

С материка полярников поздравил Бергавинов, не забыв сообщить и кое-что очень личное, волновавшее одного из участников экспедиции:

> Северный полюс – Шмидту, Шевелёву [152] , Догмарову [153]

> Рады прилёту Мазурука, соединению всего полюсного колхоза, замечательно. Нетерпением ждём возвращения Рудольф Москву. Дома всё порядке. Жене Ширшова организовал консультацию дальнейшем помощь Санупра Кремля, конечно, будет сын, она вполне здорова [154] . <…>

> Привет Бергавинов

Самолёты улетели 6 июня, оставив четвёрку дрейфовать по направлению к славе. А 19 июня прямо над льдиной прошёл АНТ-25 Валерия Чкалова, летевший из Москвы в Ванкувер через полюс. Папанинцы слышали шум моторов, но экипаж самолёта их не увидел. Начальник станции радировал в Москву:

> Полёт Чкалова обслуживали метеосообщениями, также следили по радио наравне с другими станциями. Рады, что нам удалось услышать шум мотора над нами. Станция на полюсе, перелёт Чкалова – это логическое развитие всей работы по освоению Арктики. Несомненно, в самые ближайшие годы такие перелёты наши самолёты будут совершать регулярно. <…> Не сомневаемся, что в ближайшие годы на острове Рудольфа, а также на полюсе будем продавать горячие пирожки транзитным пассажирам[155].

С каким удовольствием дирижаблисты купили бы у Папанина горячих пирожков! Но поучаствовать в работе по освоению Арктики им не удавалось: необходимости в полёте на полюс не возникло. По каким-то причинам отменили и полёт в Архангельск – Игарку. Быть может, уже тогда в Политбюро решили не рисковать единственным советским дирижаблем, способным долететь до льдины с папанинцами, приберегая его на крайний случай?

Воронка событий, словно карусель, вот уже второй раз пронесла «СССР-В6» мимо Арктики. И второй же раз в планах дирижаблистов появлялся Мурманск. Но прислушался ли кто-то к этому сигналу?

### «Прежде всего служба безопасности кораблевождения»

Именно это справедливо считал главным предназначением службы связи Эскадры Анатолий Тубин, назначенный её начальником весной 1937 года. Он нашёл как наземное, так и бортовое радиооборудование далеко не в лучшем состоянии.

Собственную радиостанцию дирижаблисты начали строить ещё в 1932 году, и с тех пор она так или иначе позволяла дирижаблям обмениваться сообщениями с базой. Корреспондентов, бывавших в полётах, впечатляла возможность вести прямые переговоры по радио с редакциями газет, а для простых граждан с борта дирижабля передавали поздравления с революционными праздниками. Однако за всем этим, как считал Тубин, никто не занимался технически правильной организацией службы связи, определением её места в системе эксплуатации кораблей. Сказывались не только нежелание или неумение, но и нехватка средств и современного оборудования. Как следствие, через пять лет радиохозяйство на Долгопрудной пришло в упадок.

Руководство Аэрофлота в феврале 1937 года назначило обследование, в ходе которого специальная комиссия выявила «полную недооценку службы связи и сигнализации со стороны командования эскадры, а именно: имеющийся передатчик КВК-1 пришёл в негодность, здание радиостанции занято не имеющими отношения к радиосвязи отделениями эскадры; склад-мастерская ликвидирована, оборудование связи передано строительству. Выделенные в 1936 г. очень ограниченные средства на связь израсходованы не по прямому назначению»[156].

Ткачёв не только предписал наказать виновных и устранить недостатки, но и помог делом: по его личному указанию Управление воздухоплавания должно было получить дополнительные 100 тыс. рублей на установку в Московском и Ленинградском портах резервных коротковолновых передатчиков МРК-0,1. В апреле и мае проверки показывали, что больших сдвигов не произошло: помещения службы связи всё ещё были заняты другими подразделениями Эскадры, а финансисты Аэрофлота тянули с выделением обещанных средств.

Помещения в конце концов были освобождены, а аварийные передатчики установлены, но это не решало проблему в целом: требовались новая наземная радиостанция взамен устаревшей коротковолновой, агрегаты автономного электропитания, новое здание радиоцентра, новые штатные единицы. Управление связи и сигнализации Аэрофлота год за годом «забывало» включить объекты связи Эскадры в титул капитального строительства и выделить оборудование, дирижаблисты жаловались начальству, однако к концу 1937 года вопрос всё ещё не был решён.

Не лучше обстояли дела с коротковолновыми бортовыми радиостанциями дирижаблей. Командование Эскадры характеризовало их как «полукустарные» устройства на устарелых лампах, которые слишком тяжелы, имеют ограниченный диапазон, недостаточную дальность и не позволяют пользоваться телефонным режимом.

Летать с таким оборудованием в Арктике было невозможно, как и выполнять задачи в интересах военного ведомства на море: радиооборудование подводных лодок и малых судов, с которыми предстояло взаимодействовать дирижаблям, работало на длинных волнах.

Очевидно, благодаря подготовке «СССР-В6» к возможному полёту на полюс удалось добиться обновления радиоаппаратуры – к лету 1937 года дирижабль получил современную радиостанцию отечественного производства «Онега», которая имела дальность связи в телеграфном режиме около 1500 километров и позволяла работать в диапазоне волн длиной от 25 до 1200 метров[157].

Самым больным местом службы связи была радионавигация: в этом Эскадра безнадёжно отставала от своих собратьев по небу – лётчиков.

С наступлением 1930-х годов в советской авиации началось внедрение радиотехнических средств самолётовождения. Основой радионавигационной сети гражданского воздушного флота должны были стать радиомаяки, которые устанавливались в узловых точках авиатрасс. Первую цепочку таких устройств запустили в 1934 году на линии Москва – Арзамас – Казань – Янаул – Свердловск. С этого момента Аэрофлот постоянно строил новые маяки, протягивая радиофицированные участки всё дальше от Свердловска в сторону Владивостока, а также из Москвы в Ленинград, Ташкент, Киев, Одессу, Тбилиси.

Одновременно с этим самолёты медленно, но планомерно оснащались приборами для полётов по радиомаякам. Дирижаблисты же оставались в стороне: их корабли продолжали летать по старинке, без всяких средств радионавигации, которыми озаботились лишь в конце 1935 года, после громкой катастрофы «Челюскинца». Тогда безопасностью полётов на дирижаблях занялся транспортный отдел ЦК, предложивший комплекс мер по снижению аварийности, оформленный приказом Ткачёва в начале 1936 года. В числе прочего начальника Дирижаблестроя обязали к 15 апреля оборудовать все корабли установками для ориентировки по радиомаякам, а выполнять продолжительные маршрутные полёты дирижаблям разрешалось исключительно по трассам гражданских авиалиний.

Такой подход вполне соответствовал известному представлению, ставшему аксиомой: воздушные корабли нужны прежде всего для регулярных пассажирских перевозок. А ещё аэрофлотовскому начальству, боявшемуся новых неприятностей с дирижаблями, так было спокойнее: пусть ходят по тем же трассам, что и лётчики, – будут целее.

Эскадра получила радиомаячные приёмники В-2 – такие же, как на самолётах, правда, работавшие на лампах старого образца и уже успевшие технически устареть. В полном соответствии со своим назначением эти приборы позволяли лишь двигаться по прямой от одного маяка к другому.

Это был путь в никуда: привязанные к авиатрассам, дирижабли совершенно утрачивали своё главное конкурентное преимущество – способность к дальним перелётам в неосвоенных районах, а соперничать с самолётами на авиалиниях были неспособны экономически.

Если их всё же собирались использовать на Севере и Дальнем Востоке, то требовались приборы для ориентирования по радио вне всяких авиатрасс. Такую возможность давали бортовые пеленгаторы – автоматические радиокомпасы и работавшие в полуавтоматическом режиме радиополукомпасы, способные на расстоянии в многие сотни километров определять направление, с которого приходят радиоволны. Это позволяло не только выдерживать правильный курс, но и узнавать местоположение воздушного судна путём пеленгования мощных наземных передатчиков – например, вещательных радиоцентров, уже появившихся во многих крупных городах Советского Союза, и специально выделенных станций. Именно последнее качество, особо ценное при отсутствии других ориентиров, в малоизученных районах, резко повышало степень свободы самолётов и дирижаблей.

Во второй половине 1930-х годов самолётные пеленгаторы в СССР проходили по разряду редких технических новинок. Появлялись первые отечественные опытные разработки, закупались радиополукомпасы иностранных фирм – немецкой «Телефункен»[158], американской «Фэйрчайлд»[159], но в очень небольших количествах. Импорт сдерживала острая нехватка валюты, а порой и политические обстоятельства: к примеру, в 1935 году власти США крайне неодобрительно отнеслись к продаже «Фэйрчайлдов» в Советскую Россию, посчитав их секретным военным оборудованием, и даже возбудили специальное расследование против фирмы-производителя [90]. Тем не менее несколько экземпляров успели приобрести.

Дефицитные приборы доставались лишь лучшим из лучших: прославленным асам-рекордсменам, работавшим на престиж страны, ведущим пилотам полярной авиации – для самых ответственных полётов. Первые три десятка обычных самолётов гражданской авиации собирались в опытном порядке оборудовать пеленгаторами лишь в 1938 году. Дирижабли не попали и в эти планы, уже в который раз оставшись «на задворках ГВФ».

Когда «СССР-В6» готовили к полётам в Игарку и на полюс, где обойтись без пеленгатора нельзя, предлагалось позаимствовать прибор у Главсевморпути, что никак не помогало решить задачу обеспечения дирижаблистов собственными современными средствами радионавигации. Весь 1937 год руководство Эскадры добивалось, чтобы на флагманский корабль установили один из первых советских радиопеленгаторов РСПК-1, выпуск которых уже начался. Начальник связи Тубин просил о поддержке Слепнёва, занимавшего должность начальника Управления воздухоплавания, тогда как и. о. командира Эскадры Кулик даже пытался найти сторонников за пределами своего ведомства – обращался к военным, апеллируя к той роли, которую дирижабли могли бы сыграть в системе противовоздушной обороны Москвы:

> Эскадра дирижаблей является единственным в СССР владельцем мощных воздушных кораблей. Дислоцирование Эскадры в московском гарнизоне предопределяет максимальное использование дирижаблей в схеме ПВО столицы. <…>

> Тем тяжелее констатировать, что электрорадиооборудование в существующих кораблях находится на весьма невысоком уровне, устарело технически и является прямым тормозом эффективного использования возможностей кораблей.

> Это явилось результатом того, что до сего времени дирижабельное хозяйство недооценивалось с оборонной точки зрения, и по непонятным причинам укомплектовывалось заведомо несовершенными средствами радиосвязи и радионавигации[160].

> Кулик просил не выделить деньги или сами пеленгаторы, а лишь помочь в том, чтобы должным образом «осветить эти вопросы перед высшим командованием».

Настойчивый Тубин напрямую вышел на руководство горьковского оборонного НИИ, производившего радиополукомпасы, и договорился о продаже прибора, но дело упёрлось в 40 тыс. рублей, которые негде было взять: средства на это в бюджете Аэрофлота отсутствовали.

Благодаря очередному вмешательству Ткачёва деньги в конце концов нашлись, и в декабре договор об оборудовании «СССР-В6» радиополукомпасом был подписан – со сроком выполнения в марте следующего года. Так и получилось, что лучший советский дирижабль к началу того рокового февраля имел лишь старый приёмник, годный для полётов по авиатрассам.

### Рандеву в Свердловске

Летом 1937 года «СССР-В6» вместо полюса летал в Казань (22 июня), Пензу (5 августа), Арзамас (10 августа) и Вологду (18 августа) – все эти полёты считались тренировочными перед открытием трассы Москва – Свердловск. Всё было так, как будто красавица Южной долины держала дирижабль на незримой привязи и соглашалась отпустить в Арктику лишь после того, как он нанесёт ей визит.

Рано утром 8 сентября корабль под командованием Панькова поднялся с Долгопрудной. Покружил, устраняя девиацию компасов[161], и взял курс на восток. На сей раз было твёрдо решено во что бы то ни стало сделать в Свердловске посадку, первую за всю историю Дирижаблестроя. По такому случаю вместе с экипажем на борт поднялись корреспонденты «Правды» и «Авиационной газеты». Ради дорогих гостей взяли с собой и завели в воздухе патефон.

Экипаж «СССР-В6» в полёте в Свердловск

8–11 сентября 1937 года

Командир корабля Паньков

Первый пом. командира Дёмин

Корабельный инженер Кулагин

Штурман Зубов

Штурвальный (пилот) Белкин

Штурвальный (пилот) Мозгалёв

Штурвальный (пилот) Голиков

Старший бортмеханик Шмельков

Бортмеханик Ефименко

Бортмеханик Бурмакин

Бортмеханик Никитин

Бортмеханик Соловьёв

Младший бортмеханик Степанов

Бортрадист Сидоров

Учлёты Бурлуцкий, Алёшин

Стажёр Егоров

Весь путь рассчитывали пройти за 20 часов. Оставив позади Шатуру, муромские леса, Арзамас, на скорости около 90 километров в час дирижабль к 16 часам дошёл до уже знакомой Казани, восточнее которой, за Волгу, он ходил единственный раз в 1935 году.

В каких-нибудь 250 километрах к югу вниз по реке стояло родное село командира Панькова. Появилось ли у него желание когда-нибудь долететь туда, сделать пару кругов, опуститься пониже и помахать рукой из кабины, чтобы удивить родню?

Через четыре с половиной часа после Казани – Янаул. С наступлением темноты портилась погода, и скорость упала – теперь корабль делал 70 километров в час, а затем и того меньше – около 40. Возле Красноуфимска примерно в 1:30 дирижабль попал в полосу циклона, сопровождавшегося сильным дождём и ветром.

До Свердловска оставалось меньше 200 километров, но именно они оказались непреодолимым препятствием. В слепом полёте, при болтанке, имея лишь примитивные средства навигации, Паньков и штурман Зубов плохо понимали, где они находятся, и только выдерживали общее направление – на восток.

Ближе к рассвету непогода стала утихать, но Свердловска всё не было. Внизу проплывали перелески, поля, деревни, но что это за местность? Никто не знал в точности, где и какими путями мотало дирижабль всю ночь. Бортрадист Сидоров наконец установил связь со Свердловским портом, где прибытия корабля дожидались местная причальная команда и высланная ей на помощь бригада из Московского порта во главе с начальником корабельной группы Константином Лаврентьевым. «Где вы?» – вопрошал тот. Но как тут ответишь? «Мчимся над лесом в направлении восток-северо-восток»?

Наконец решились на отчаянный шаг. Снизившись насколько возможно над каким-то посёлком покрупнее, расположившимся на берегу петляющей реки, сбросили вымпел для начальника железнодорожной станции. В записке – просьба: срочно молнировать в Свердловск, в дирижабельный порт Лаврентьеву, сообщить ему название станции и просить радировать на борт дирижабля её координаты. Пожалуй, начальник станции не один десяток раз пересказывал детям эту весьма необычную историю.

Получив в ответ радиограмму, Паньков и Зубов были, мягко говоря, удивлены. Оказалось, что мимо Свердловска они промахнулись и ушли аж на 250 километров дальше к северо-востоку, а станция называется Туринск.

Ближе к 14 часам «СССР-В6» показался над Свердловском, потратив на этот путь в полтора раза больше времени, чем планировалось. Сделал несколько приветственных кругов, чтобы порадовать высыпавших на улицы горожан, прошёл над Уралмашем, сбросил вымпел и отправился на свидание в Южную долину. Там он пробыл до темноты – на радость местным ребятишкам, восхищённо разглядывавшим огромный баллон, усыпанный разноцветными огнями, и около часа ночи тронулся в обратный путь.

Дорога в Москву обошлась без неожиданностей. Разве что из-за сильного встречного ветра скорость не поднималась выше 40 километров в час. Около 2 часов пополудни 11 сентября дирижабль приняла стартовая команда на лётном поле Долгопрудной. Рейс туда и обратно занял 80 часов – вдвое больше ожидаемого.

Корреспондент-правдист Богорад, описывая явно провальный перелёт, щадил дирижаблистов, подчёркивал плюсы и отмечал «некоторые недочёты», «мелочи» и «небрежность». Сглаживала углы и «Комсомольская правда»: по её версии, дирижабль заставили пройти мимо Свердловска облачность и сильный ветер, а в Туринске он просто дожидался прояснения [23]. Зато журналист Шур из «Авиационной газеты» поместил разгромный отчёт:

> Командование эскадры дирижаблей уже давно заверило общественность, что всё готово к освоению первой дирижабельной трассы. Времени для тренировки экипажа корабля «СССР-В6» и подготовки наземной базы в Свердловске было вполне достаточно. Однако все заверения и рапорты оказались лживыми. Организация этого важнейшего перелёта велась наспех, скомканно. Не были подготовлены карты, приборы. Штурманская служба неудовлетворительна. <…>

> Плохо была подготовлена и наземная база. В Свердловске не хватило газа для пополнения дирижабля, посадочная площадка была плохо освещена. Швартовая точка Свердловского дирижабельного порта законсервирована, кроме каркаса причальной мачты ничего нет.

Как ни парадоксально, далее следовал оптимистический итог:

> Перелёт дирижабля «СССР-В6» показал, какое огромное и блестящее будущее принадлежит этому новому виду транспорта в народном хозяйстве нашей страны. Большое количество пассажиров и грузов в короткие сроки могут быть переброшены дирижаблями из Москвы за Уральский хребет [76].

Кажется, перелёт ясно показал совершенно обратное: летать в Свердловск на дирижаблях бессмысленно. Обычный пассажирский самолёт за время этого рейса «СССР-В6» успел бы дважды обернуться по тому же маршруту, а о сравнительной стоимости было сказано раньше.

Поневоле приходится предположить, что делать подобные выводы вопреки очевидным фактам заставляли либо особенное магическое очарование дирижаблей, либо негласная, но твёрдая политическая установка.

На техническом совещании Эскадры полёт разобрали по косточкам, попеняли экипажу, покритиковали руководство, которое в ответ дежурно пообещало бороться за безаварийную эксплуатацию дирижаблей. Приказом по Аэрофлоту экипажу объявили благодарность «за проведение сложного перелёта… потребовавшего напряжения и выдержки».

Казалось бы, всё обошлось, но флаг-штурман Мячков взял под защиту своего подчинённого Зубова, которому ставили в вину потерю ориентировки, да к тому же, не удержавшись, позволил себе неодобрительно высказаться в адрес газетчиков. Те в ответ обрушились уже на самого Мячкова:

> Почему же так яростно встретил критику руководитель штурманской службы эскадры? Ларчик открывается просто. Мячков фактически развалил учёбу и подготовку штурманов к регулярным полётам. В эскадре не практикуются специальные штурманские разборы полётов, хотя, как выяснилось, штурманы часто во время рейсов допускают ошибки. Мячков не организовал изучения астрономической ориентировки и радиовождения [то есть радионавигации. – А. Б.] дирижаблей. Штурманы заявляют, что до сего времени они не освоили техники радиовождения и ориентировки по небесным светилам.

> Способен ли Мячков руководить штурманской службой эскадры, если он проповедует вредные «теории» о неизбежности аварий? Такие люди только дезорганизуют работу [75].

В 1937 году за подобной заметкой могло последовать увольнение, а то и нечто более серьёзное: повсюду искали троцкистов, шпионов, вредителей.

Ещё в мае в системе Аэрофлота началась реализация «Плана мероприятий по ликвидации и предупреждению шпионско-вредительской деятельности по Гражданскому воздушному флоту»[162], утверждённого Ткачёвым.

Одним из важнейших участков этой борьбы, естественно, объявлялись кадры. В трёхмесячный срок, то есть до конца лета, должны были быть изгнаны со службы «троцкисты и все элементы, способные на диверсионно-вредительскую работу». Лица, имевшие судимость за аварии, не подлежали приёму в Аэрофлот, а с теми, кто уже находился в штате, предписывалось расставаться при малейшем подозрении в нелояльности.

Мячков был дважды, а то и трижды неблагонадёжен. Сын казака, беспартийный и даже никогда не состоявший в комсомоле, судившийся за аварию, хотя и досрочно освобождённый, знавший английский и французский языки – слишком много для одного человека. В чёрных списках Политуправления Аэрофлота флаг-штурман намечался к увольнению, но его терпели, потому что лучшего штурмана было не найти. Оставили без последствий и конфликт с корреспондентом.

Надо признать, что, несмотря на политическую окраску, антивредительский план Ткачёва содержал массу полезных мероприятий. В частности, запрещался выпуск гражданских самолётов без полного комплекта аэронавигационных приборов и радиооборудования, обеспечивающего связь с землёй, радиовождение по маякам и безопасный слепой полёт. Делался упор на радиофикацию трасс, совершенствование метеослужбы. Последнее для дирижаблистов было не менее актуально, чем радиосвязь: метеослужба Московского порта имела право давать прогнозы не дальше 300 километров.

В потоке нововведений Эскадра была подобна маленькому островку, остающемуся сухим посреди бурной реки: «…все те законы и положения, которые издаются Аэрофлотом, они исключительно сводятся к обслуживанию полётов самолётов, для дирижаблей ничего нигде не говорится»[163], – сетовал Давид Градус, возглавлявший метеостанцию Эскадры.

Казалось бы, свердловское фиаско должно было наконец встряхнуть начальство и заставить действовать энергичнее, однако гром пока не грянул, и воздухоплаватели продолжали пребывать на положении пасынков гражданской авиации.

### Рекорд без медалей

Дирижаблисты рвались в Арктику, но попасть туда не удавалось. Тем временем атмосфера рекордсменства в стране становилась всё более насыщенной: газеты взахлёб рассказывали о папанинцах, полёте Чкалова, рекордном по дальности перелёте Громова через полюс в Калифорнию, лыжных и автомобильных пробегах через всю страну, рекордных надоях и урожаях, Стаханове, Изотове… Быть простым работником становилось как будто неловко.

В последний день сентября на имя Сталина, Андреева[164] и Молотова поступило письмо Ткачёва:

> Для определения возможности работы дирижабля в условиях наблюдения очень важным является полёт на максимальную продолжительность нахождения дирижабля в воздухе. В настоящее время к этим полётам подготовлен дирижабль В6.

> 29 сентября дирижабль В6 вылетел в длительный полёт без посадки по определённому маршруту.

> Если условия полёта будут благоприятны, В6 может пробыть в воздухе свыше 100 часов. Таким образом, этот полёт может явиться в известной мере рекордом по продолжительности полёта для дирижаблей[165].

Слово «вылетел» Ткачёв вписал от руки поверх зачёркнутого машинописного «вылетает»: печатали текст ещё до старта дирижабля, а подписали уже после того, как факт свершился. Оставалось ждать, окажутся ли условия полёта благоприятными.

«СССР-В6» ушёл из порта ранним утром, имея на борту усиленный экипаж – с расчётом на сменную работу во время длительного полёта: два штурмана, два корабельных инженера, бортсиноптик.

Экипаж «СССР-В6» в рекордном полёте 29 сентября – 4 октября 1937 года

Командир корабля Паньков

Первый пом. командира Дёмин

Корабельный инженер Устинович

Корабельный инженер Кулагин

Штурман Мячков

Второй штурман Зубов

Пилот Белкин

Пилот Мозгалёв

Пилот Голиков

Старший бортмеханик Шмельков

Бортмеханик Ефименко

Бортмеханик Бурмакин

Бортмеханик Никитин

Бортмеханик Соловьёв

Бортрадист Сидоров

Бортсиноптик Градус

Сначала двинулись на запад: Волоколамск, потом станция Охват на железнодорожной ветке Великие Луки – Бологое. Редкие очевидцы могли наблюдать, как на высоте не больше 100 метров медленно полз перегруженный корабль. Горючее не только залили под завязку, но и экономили, поэтому от самого порта шли на одном моторе. Однако второй всё же пришлось включить: сквозь «пятнистую», рваную облачность то и дело проглядывало и снова пряталось солнце, и водород в оболочке то разогревался, то остывал. В том же ритме скакала подъёмная сила, дёргая дирижабль вверх-вниз. Болтанку приходилось парировать рулями высоты, а для этого требовалась скорость повыше.

От Охвата свернули на север, к озеру Ильмень, пересекли его, удивив зрелищем многочисленных рыбаков, и вышли к Новгороду. Оттуда командир повёл корабль на Белозерск, закручивая маршрут по часовой стрелке вокруг Москвы, и к 10 утра следующего дня дирижабль был над Вологдой, затем последовали Вичуга, Иваново, Калинин, Вязьма. Где-то за Брянском начались четвёртые сутки полёта. За это время дирижаблисты побывали в ливне, поборолись с жестоким боковым и встречным ветром, зато после Курска повеяло теплом. В 14 часов 2 октября был пройден Воронеж. Ночью подошли к Пензе, где над большим освещённым пунктом штурманы промерили угол сноса ветром и скорректировали курс. Корабль направился к Васильсурску, откуда повернул на запад к Москве.

Когда на пятые сутки полёта, 3 октября, «СССР-В6» около 4 часов пополудни подошёл к Московскому дирижабельному порту, он провёл в воздухе непрерывно около 105 часов. Оставалось совсем немного до неофициального мирового рекорда, принадлежавшего Dixmude, французскому цеппелину немецкого происхождения, – 118 часов 40 минут. Экипаж попросил разрешения продлить полёт на сутки и, получив его, двинулся на север.

Сделав малую петлю через Дмитров, Переславль, Иваново, Владимир и вновь Переславль, на следующий день дирижабль подошёл к порту, но сразу садиться не стал, а потратил ещё час, чтобы триумфально пройти над Москвой: пролетел по лучу Дмитровского шоссе до центра, над штаб-квартирой Аэрофлота, редакцией «Правды» и наконец в 16:30 завис над посадочным «Т»[166], выложенным на лётном поле Долгопрудной. В воздухе его сопровождал ветеран «СССР-В1», внизу ждала причальная команда, а в некотором отдалении толпились многочисленные встречающие.

Начальство, трибуна с флагами, оркестр, море цветов – букеты хризантем протягивали снизу в окна опускающейся кабины, совали в руки рекордсменам. Но выйти они не спешили: если экипаж просто сойдёт на землю, корабль, разом потеряв тонну с лишним веса, начнёт изо всех сил рваться вверх, и стартовикам будет нелегко его удержать. Поэтому сначала внутрь забрались члены запасной команды – живой балласт, но не простой: если вдруг порывом ветра дирижабль вырвет из рук и унесёт в небо, эти люди смогут посадить его.

Убедившись, что корабль надёжно держится у земли, дирижаблисты попрыгали вниз и выстроились тут же, не снимая парашютов, с осунувшимися, измученными лицами, но улыбающиеся. Встречал их сам Ткачёв, произнёсший короткую речь. После ответного слова Панькова все поспешили по домам.

Радости не было предела: наконец-то получилось что-то дельное! Пусть не полюс, не Арктика, но не хуже. Ведь это не очередное свидание с «печальной» мачтой, не упрёки газетчиков и разборы на технических совещаниях, а мировой рекорд – 130 часов 27 минут, при этом пройдено больше 4800 километров.

После проверок и подсчётов – не вышло ли какой ошибки – газеты 9 октября опубликовали рапорт на имя Сталина, Кагановича, Молотова, Ворошилова и Калинина: задание по максимальной продолжительности полёта советского дирижабля в различных метеорологических условиях выполнено, дирижаблисты, согретые сталинской заботой, полны сил для выполнения новых, более сложных заданий.

На следующий день Ткачёв обратился в ЦИК и Совнарком с представлением о награждении экипажа. В список он включил также главного инженера Управления воздухоплавания Кулика, который отлично подготовил корабль к полёту, и радиотехника Палилова, обеспечившего бесперебойную радиосвязь. Правда, несколько перестарался с формулировкой, записав в проекте постановления «за героизм», что всё же было преувеличением.

Командира Панькова предлагалось наградить орденом Ленина, а остальные делились на две группы. «Красную Звезду» Ткачёв просил для дирижаблистов, безупречных во всех отношениях: Дёмина, Зубова, Кулагина, Мозгалёва, Белкина, Голикова, Бурмакина, Никитина и Кулика. Во вторую группу входили Мячков, Устинович, Шмельков, Соловьёв, Сидоров, Градус, Ефименко и Палилов, их заслуга измерялась наградой рангом ниже – орденом «Знак Почёта».

Дело попало к зампреду Совнаркома Чубарю, подключился транспортный отдел ЦК, где кандидатов тщательно проверили на предмет прошлых грехов и нынешней благонадёжности, после чего выдвинули два предложения. Во-первых, понизить общую планку: Панькову вручить орден Красной Звезды, его коллегам из первой группы – «Знак Почёта», а из второй – грамоту союзного ЦИК. Во-вторых, товарищи из ЦК сочли, что грамоты достойны только Градус и Палилов. К награждению остальных имелись разного рода препятствия: кому-то когда-то объявляли выговор, кто-то, как Устинович, был судим, хотя и освобождён впоследствии, а у радиста Сидорова брат жил в Америке – разве можно допустить, чтобы такой человек получил советскую награду?

Чубарь поступил точно так, как рекомендовали в ЦК. Правда, ещё и вычеркнул из преамбулы «героизм», после чего отправил материалы в секретариат Молотова, где по каким-то причинам дело застряло навсегда. Возможно, там решили, что подобное награждение будет выглядеть странно: летали вместе, а ордена и грамоты получают не все – уж лучше никто, так спокойней.

Всё ограничилось денежными премиями рекордсменам по линии Аэрофлота. Командир корабля Паньков получил 1500 рублей, все остальные – по месячному окладу содержания.

Чувство горечи усугубилось тем, что достижение дирижаблистов не было формально признано как мировой рекорд, а ведь перелёт задумывался не только для проверки дирижабля в экстремальных условиях, но и как спортивный. На борту имелись опечатанные барографы, ленты которых хранили информацию о высоте на всём протяжении полёта, а в контрольных точках маршрута сбрасывались специальные вымпелы, подтверждающие их прохождение.

Но то ли заявку в Международную авиационную федерацию не подавали вовсе, то ли там по каким-то причинам её отклонили. Так или иначе, полёт «СССР-В6» и по сей день числится рекордным лишь неофициально.

### Флагман поневоле

До постройки больших жёстких кораблей, которые должны были последовать за «СССР-В6» и превзойти его, дело так и не дошло.

Проектировать первый такой дирижабль объёмом 100–125 тыс. кубометров начали ещё в 1933 году при участии Нобиле. Одновременная работа над несколькими разнотипными объектами вынуждала часто перебрасывать конструкторские силы с одного участка на другой, при этом корабль 125000, представлявший собой весьма отдалённую перспективу, отодвигался на самый задний план. Работу над ним возобновили в 1934 году, но всё равно занимались недостаточно – за два года в проектирование этого корабля, получившего индекс ДЖ-1, вложили ничтожную сумму – 75 тыс. рублей. В 1935 и 1936 годах дела пошли быстрее, и к началу 1937 года удалось на 85 % выполнить технический проект и на 10 % подготовить рабочий.

Однако дело было не только и не столько в количестве часов, затрачиваемых конструкторским бюро. В нём день и ночь трудились десятки хороших инженеров, но путь к жёсткому кораблю оказался слишком сложен, чтобы его можно было пробежать за два-три года.

Дирижаблестроители увязли в разрастающемся ворохе задач, которые требовалось решить до начала проектирования. Следовало разработать методику расчётов по кораблю и исследовать работу его конструкций и узлов при различных нагрузках, выработать новые типы газонепроницаемых баллонных материй и найти технологии их производства, научиться флегматизации[167] водорода, управлению тепловым балансом корабля, предотвращению аварий из-за грозовых разрядов – отвечать на эти и многие другие вопросы на ходу не удавалось. Не случайно после передачи Дирижаблестроя Наркомоборонпрому проект жёсткого корабля, представленный конструкторским бюро, был возвращён на доработку: по существу, многое было сделано впустую.

Техническое руководство дирижаблестроением усилили, назначив главным конструктором и главным инженером завода № 207 крупного авиаконструктора Александра Путилова. Перебросили туда сильные группы инженеров и производственников, заложили в план необходимые научно-исследовательские и опытные работы. Дело поручили контролировать Туполеву, к тому времени занявшему должность замначальника 1-го (самолётного) главного управления Нарком-оборонпрома.

Этот уровень резко отличался от того, на котором дирижаблестроение пребывало в системе Аэрофлота, и проектные работы по жёсткому дирижаблю, по-видимому, были бы в конце концов благополучно завершены. Но беда заключалась в том, что его совершенно негде было бы строить. Единственный бердичевский эллинг занимали уже имеющиеся корабли Управления воздухоплавания, а на постройку нового не хватало средств. По плану капиталовложений на 1937 год Аэрофлот получил на всё строительство эксплуатационных сооружений для дирижаблей, включая эллинги, базы, причальные мачты, всего лишь 3 млн рублей, в то время как большой эллинг требовал не меньше 20 млн. Не имел таких денег и Наркомоборонпром. В бесплодной переписке проходил месяц за месяцем, но решение не находилось.

Тем временем становилось всё более ясно, что большой жёсткий дирижабль… никому не нужен.

Военные, которые поначалу как будто проявляли заинтересованность, выдвигали совершенно нереальные технические требования, в том числе потолок в 8000 метров, до которого не добирались даже максимально облегчённые немецкие цеппелины времён Первой мировой войны[168]. Туполев же мог пообещать, что проектируемый корабль сможет достичь потолка в 3200 метров лишь после прохождения 10 тыс. километров и соответствующего облегчения за счёт расхода горючего, а при взлёте и вовсе не поднимется выше 500 метров. Для уничтожения такого аппарата не был нужен истребитель – хватало обычной зенитной пушки или пулемёта. Военных это не устраивало, а гражданские ведомства не нуждались в столь дорогостоящем транспортном средстве. Вопрос жёсткого дирижаблестроения повисал в воздухе.

Заменить «СССР-В6» на почётной должности флагмана могли бы другие, более крупные полужёсткие дирижабли. В планы третьей пятилетки (1938–1942) Управление воздухоплавания включило целую эскадрилью из шести таких кораблей объёмом 25 тыс. кубометров. Они должны были работать на линиях Москва – Мелитополь – Сухуми – Тбилиси и Москва – Свердловск с продолжением до Красноярска, Усть-Кута и Якутска[169].

Однако это, очевидно, было планированием ради самого планирования. Только инфраструктура двух новых линий обошлась бы более чем в 140 млн рублей, и Ткачёв должен был понимать, что таких денег ему не дадут, да и смысла в этом нет. К концу 1937 года он уже открыто признавал, что создавать регулярные дирижабельные линии нецелесообразно, и докладывал Молотову и Ворошилову: потребности в грузо-пассажирских перевозках между крупными городами эффективней удовлетворят самолёты, а в целом транспортные возможности дирижаблей весьма ограниченны из-за дороговизны наземных сооружений. Даже по весьма скромному варианту в ближайшие четыре-пять лет в строительство дирижабельного флота и линейной инфраструктуры требовалось вложить 150–180 млн рублей – плюс ежегодно тратить 30–35 млн на эксплуатацию[170].

Тупиковое положение, в котором оказалось дирижаблестроение, стало очевидным. Требовалось радикальное решение, но как произнести это вслух, кто осмелится объявить, что семь лет и десятки миллионов рублей потрачены почти впустую?

Не побоялся открыто выступить против «священной коровы» нарком оборонной промышленности Рухимович, который обратился с обстоятельной докладной запиской к Молотову.

> Развёрнутые работы по постройке мягких и полужёстких дирижаблей и экспериментальные работы по большому кораблю в настоящий момент пришли в безвыходное положение. Причина этому следующая.

> Ко всем заказанным дирижаблям заказчики не проявляют никакой заинтересованности из следующих основных соображений:

> 1. Тов. Алкснис (УВВС) не считает дирижабль боевым средством и в применении не заинтересован.

> 2. Противовоздушная оборона… не проявляет тоже никакой заинтересованности. Очевидно, не придавая этому средству какой бы то ни было ценности.

> 3. ГУГВФ не принимает уже готовые дирижабли, находящиеся в настоящее время в эллингах Дирижаблестроя, так как сам не имеет готовых эллингов для размещения этих дирижаблей.

> 4. Запроектированный Д-100 (100.000 кб. м.) при детальной проработке не может удовлетворить технические требования, предъявляемые Военным ведомством… <…>

> 5. Производимые Дирижаблестроем полужёсткие дирижабли кубатурой 25000 мтр3 могли быть построены в небольшой серии, но поставленный нами вопрос перед гражданской авиацией об изготовлении в течение 1937–38 г.г. серии дирижаблей в количестве 5–10 шт. для проверки эксплуатационной готовности таких дирижаблей разрешения со стороны ГУГВФ НКОП не получил по двум соображениям:

> 1) Отсутствие эллинговых площадей для эксплуатации у ГУГВФ.

> 2) Такие дирижабли, ранее строившиеся за границей, в настоящий момент строительством прекращены, как нерентабельные.

> Естественно, что при этих условиях разворачивать строительство дирижаблей для Первого главного управления НКОП не представляется возможным.

> Учитывая:

> 1. Отсутствие эллинговых площадей для хранения и эксплуатации имеющихся в настоящее время полужёстких кораблей;

> 2. Необходимость при дальнейшем развитии дирижаблестро-ения развёртывания очень больших работ по строительству эллинговых помещений, требуемых для хранения, эксплуатации построенных и сборки вновь строящихся кораблей;

> 3. Необходимость для этого строительства очень больших капиталовложений и длительного периода постройки;

> 4. Отсутствие заказчика как со стороны Военного, так и Гражданского флота;

> 5. Полную бесполезность военного применения дирижаблей как боевого средства,

> НКОП считает рациональным работы по дирижаблестроению прекратить, и завод № 207 (ДУК) использовать для строительства самолётов[171].

Нет, дирижаблестроение не ликвидировали сразу же по прочтении этой записки, зато спустя месяц арестовали самого наркома Рухимовича. Связывать эти два события, конечно, нельзя, однако в результате недруг советских дирижаблей оказался выведен из игры. Его преемник Михаил Каганович не позволял себе лишних рассуждений и старался выполнять решения правительства, в том числе и о дирижаблестроении. Правда, делу эта исполнительность никак не помогала. К тому же через неделю после ареста Рухимовича за ним последовал Туполев.

В 1938 году на заводе № 207 по инерции всё ещё продолжали проектировать жёсткий корабль 100000 и строить первый полужёсткий объёмом 25 000 кубометров, однако ни тот, ни другой не были завершены.

Вот так «СССР-В6» и остался флагманом, одиноким ящером, чьи потомки не родились. Именно на него было обращено внимание оставшихся сторонников дирижаблестроения. Ряды их редели, но надежда продолжала жить.

### Звезда пилота Гудованцева

Будучи ещё совсем молодым пилотом-дирижаблистом, Гудованцев в обычной служебной автобиографии уделил добрых полстраницы происхождению своей фамилии, что не слишком характерно для таких документов. По-видимому, собственная родословная вызывала у него неподдельный интерес.

Родом будущий командир Эскадры дирижаблей был с маленькой сибирской железнодорожной станции, прилепившейся к Транссибу на краю Барабинской степи. В 1928 году он поступил в Омский индустриальный техникум, а оттуда по линии Осоавиахима был командирован в московское Высшее аэромеханическое училище. Вместе с другими студентами строил в кунцевском овраге «Комсомольскую правду», летал на ней, а после института пошёл на Дирижаблестрой.

В конце 1935 года получил орден Красной Звезды за героизм, став первым и последним дирижаблистом-орденоносцем. На аэродроме в Сталино (Донецке), куда он прилетел на «СССР-В2» в качестве командира, дирижабль налетевшим шквалом сорвало с привязи. Гудованцев успел ухватиться за уносящийся в небо канат, рискуя жизнью, добрался до кабины и влез в неё, после чего завёл моторы, взял полёт под контроль и после нескольких часов скитаний в грозовом небе посадил корабль.

Говорили, будто в Эскадре долго думали, представить его к награде или отдать под суд за то, что ушёл из кабины, оставив дирижабль без командира на хлипких штопорных якорях. Решили наградить, но в той истории было что-то неясное. Один обиженный член экипажа позже жаловался в инстанции, утверждая, что ни в какую кабину никто не влезал и вообще всё было не так. Другой написал какой-то едкий памфлет. Но это всё, возможно, от зависти или от обиды: Гудованцев бывал нервным, не слишком легко сближался с людьми, мог кого-то задеть.

И было отчего нервничать, бояться за репутацию: когда умер отец, на его попечении оказалось шестеро младших братьев и сестёр с матерью-инвалидом. Хорошая должность и полётные надбавки нужны были инженеру-пилоту Гудованцеву не из одного только честолюбия, но и чтобы содержать семью. За работу он держался крепко, за что и получал в секретных политдонесениях характеристику: «толковый работник, но высокомерный, самолюбивый и карьерист, готовый «на всё» в целях личной славы и денег»[172].

В июле 1936 года его назначили командиром нового корабля «СССР-В8», на чём возможности роста в Эскадре закончились: это был корабль второй величины, а первым и лучшим дирижаблем «СССР-В6» с самого начала командовал Паньков. Все понимали, что новые корабли появятся ещё не скоро, если их вообще смогут построить такими темпами.

Кажется, тогда Гудованцев принял для себя решение – идти вверх и вперёд. В декабре 1936 года постановлением Совнаркома его ввели в состав Совета при начальнике ГУГВФ. В этом совещательном органе заседали герои Советского Союза – Водопьянов, Молоков, Леваневский, Чкалов, Громов, практически все ведущие пилоты, сам Ткачёв и его заместители, начальники территориальных подразделений Аэрофлота, словом, весь цвет гражданской авиации. От Управления воздухоплавания в него вошли только трое: начальник Гроза, парторг Эскадры Потеряйло и Гудованцев. Не командир Эскадры, не Паньков или Кулик, а именно он получил возможность здороваться за руку со знаменитыми лётчиками, беседовать с Ткачёвым и начальником Политуправления Троянкером, выступать в прениях и с докладами.

На первом же заседании Совета в январе 1937 года Гудованцев взял слово. Говорил хорошо, и было видно, что он глубоко понимает все стороны работы Эскадры, а не один только свой корабль, мыслит критически. Ещё в молодости, в Омске, он начал писать злободневные заметки в газету, в МАИ был корреспондентом студенческой многотиражки и словом владел неплохо. Вежливо, но твёрдо спорил с Ткачёвым, когда тот во время выступления перебивал его и подшучивал, а свою речь закончил призывом: «Я считаю, что необходимо командованию Аэрофлота больше обращать внимания на эскадру»[173]. После того заседания остался групповой снимок на память: один из сидящих – Гудованцев, у него за спиной демократично стоит Ткачёв.

Через две недели выступление в сжатом виде вышло в «Авиационной газете» – главном рупоре Аэрофлота, правда, с несколько другой концовкой, как будто с намёком: Эскадре «не хватает лишь одного – большевистского руководства» [19]. В апреле имя Гудованцева снова появилось в печати: молодой перспективный пилот дал интервью, вскрывая недостатки в работе Эскадры [53]. А в июле, после перелёта Чкалова в Америку, «Правда» опубликовала подборку поздравлений – одно из них, от имени воздухоплавателей, озвучил он же [17]. Возможность выступить по такому поводу в главной газете страны была знаком особого доверия.

Наконец в карьере энергичного орденоносца произошла подвижка: с 1 сентября 1937 года Ткачёв назначил его исполняющим обязанности командира Эскадры. А уже через две недели новоиспечённый комэск обрушился на своего шефа с открытым критическим письмом в газете. Рассказав о многочисленных безобразиях в Эскадре, он перешёл в атаку на Ткачёва лично:

> Аэрофлот… по-прежнему стоит в стороне от воздухоплавания. Командование Аэрофлота недопустимым образом отгородилось от Эскадры дирижаблей. Вы, т. Ткачёв, не уделяете воздухоплаванию никакого внимания. Поражает полная неосведомлённость командования Аэрофлота и самого Управления воздухоплавания об общем состоянии эксплуатации дирижаблей. <…>

> Дальше мириться с таким положением нельзя. Хотелось бы получить от Вас, т. Ткачёв, прямой и ясный ответ: когда Аэрофлот займётся, наконец, вопросами воздухоплавания? [16]

Пожалуй, за весь 1937 год на страницах аэрофлотовской газеты не появлялось другого выступления, столь же серьёзного как по существу обвинений, так и по резкости тона. Случай неординарный, и Ткачёв был вынужден отвечать – ему пришлось также через газету оправдываться и доказывать, что сделано и много хорошего, а плохое не обязательно исходит лично от него.

В декабре последовало назначение Гудованцева на должность командира Эскадры на постоянной основе.

Но инженеру-пилоту, похоже, было мало Эскадры, в которой лучшим кораблём командовал кто-то другой. Неизвестно, какими способами и путями, но в начале ноября он добился, чтобы Ткачёв отдал приказание: командиру Эскадры дирижаблей, то есть ему – Гудованцеву, ежемесячно проводить два самостоятельных полёта на дирижабле «СССР-В6» в качестве командира. А в середине декабря его официально назначили командиром флагманского корабля Эскадры. Этим пилот-орденоносец нажил себе недоброжелателей, в том числе и в Политуправлении Аэрофлота: кое-кто считал, что Панькова отстранили от должности командира дирижабля незаслуженно.

Примерно в это же самое время в кремлёвскую канцелярию поступило «письмо четырёх», которое подписали конструкторы-дирижаблестроители Рудых, Харабковский, Кулик и инженер-пилот, кандидат в члены ВКП(б) Гудованцев. Обращаясь к Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу, они горячо отстаивали советское дирижаблестроение, клеймили врагов народа, долгое время орудовавших в недрах Аэрофлота и вредивших этому важнейшему делу. Вновь и вновь приводили аргументы в пользу дирижаблей: грузоподъёмность, дальность, возможность применения в оборонных целях – для выброски десантов, а также в качестве авианосцев, бомбардировщиков и транспортов, способных перевозить на огромные расстояния лёгкие танки и пушки, автомашины и самолёты в разобранном виде. Рисовали перспективы линий Москва – Владивосток и Москва – Нью-Йорк, а также больших арктических дирижаблей. Аргументация была не нова, новым был сам одинокий голос «за», когда многие считали, что дирижаблестроение обречено. Осоавиахимовец Ильин приобрёл в лице авторов письма новых достойных соратников.

На их взгляд, следовало придать делу комплексное разрешение, озаботиться постройкой наземной инфраструктуры, привлечь интехпомощь, вымести из Наркомоборонпрома остатки вражеской нечисти, подобной арестованным Туполеву и Чернышёву, и действовать. Между строк читалось: «Доверьте это нам».

> Правительство и партия своим постановлением от 10 августа 1936 года оказали нам высокое доверие и наложили на нас высокую ответственность. К сожалению, враги, окопавшиеся в Первом главном управлении НКОП, и продолжающиеся сейчас сомнения у некоторых товарищей в возможности реализации этого постановления привели к тому, что прошедший год ничего не дал в выполнении постановления правительства.

> Мы обращаемся к Вам с горячей просьбой положить предел продолжающимся сомнениям и колебаниям и ещё раз решить вопрос в окончательной форме, ибо опыт показал, что существование завода, без твёрдых и ясных перспектив, приводит в значительной мере к пустой трате средств, и в этом случае лучше совершенно прекратить его существование, как завода по постройке дирижаблей.

> Со своей стороны мы были бы рады возможности с цифрами в руках отвести все доводы против правительственного постановления от 10 августа 1936 г., которые основаны, по-видимому, на недостаточном знакомстве с делом.

> Если нам будет подтверждена необходимость реализации постановления правительства от 10 августа 1936 года, то мы заверяем Вас, дорогие товарищи, что всё, что от нас потребуется для того, чтобы сделать наши советские дирижабли достойными нашей страны, – будет сделано[174].

Пока наверху четвёрка адресатов размышляла о судьбах дирижаблестроения, держа в одной руке письмо, а в другой – записку наркома Рухимовича, дирижаблестроители, судя по всему, замыслили впечатляющий полёт. Он должен был продемонстрировать, что, несмотря на пессимизм и происки врагов, немногочисленные советские дирижабли вполне боеспособны, а значит, будущее у них всё же есть.

Единственный пригодный для дальних полётов корабль «СССР-В6» в первой половине декабря начали готовить к перелёту в Новосибирск. Утверждалось, будто «основная цель полёта – освоить трассу, по которой в 1938 году будут совершаться регулярные грузовые и пассажирские рейсы» [22]. Но почему вдруг Новосибирск, а не привычный Свердловск, где имелась хотя бы «печальная» мачта? Быть может, всё дело в том, что на маршруте Москва – Новосибирск – Москва протяжённостью 5700 километров можно было попытаться побить мировой рекорд дальности полёта, принадлежавший «Графу Цеппелину», который в 1928 году по пути из США в Европу сделал 6385 километров без посадки? И именно зимнее время, когда подъёмная сила водорода в плотном холодном воздухе намного больше, чем летом, подходило для такого рекорда как нельзя лучше.

В начале декабря подсвеченный прожекторами «СССР-В6» ночами курсировал над Москвой, неся огромные полотнища с портретами Сталина и Молотова: это была агитация перед первыми выборами в Верховный Совет СССР.

А 22 декабря корабль отправился на восток, дошёл до Свердловска, покружил над ночным городом и лёг на обратный курс – возможно, это была тренировка перед новосибирским перелётом. Как и в сентябре, часть пути пришлось пройти слепым полётом, однако с курса не сбились благодаря работавшим авиационным радиомаякам.

В этом рейсе, который стал последним в уходящем 1937 году, кораблём командовал уже Гудованцев. Он сделал свою ставку: у него была Эскадра, был лучший дирижабль Советского Союза и решительное письмо, написанное Сталину коллективом единомышленников. Оставалось дождаться шанса, чтобы проявить себя, и не упустить этот шанс.

### Неприятности в Гренландском море

Советские граждане за полгода уже привыкли к регулярным радиограммам с дрейфующей станции, где буднично-героически работала четвёрка всенародных любимцев. В декабре их льдина начала входить в пролив Фрама, разделяющий Гренландию и Шпицберген.

Некоторые западные газеты предрекали исключительные трудности при снятии экспедиции. В одной из секретных сводок ТАСС, которые регулярно готовились для высшего руководства по материалам иностранной печати, появился перевод статьи из лондонской «Таймс», где говорилось:

> Положение 4-х советских полярников станции… в настоящее время исключительно опасно. Если станция будет продолжать дрейф к побережью Гренландии, где «ледяные поля как будто перемалываются, превращаясь в бесформенные массы битого льда, то для советских учёных спасение было бы чудом. Если же дрейф продолжится по направлению к Шпицбергену, то перспектива не менее безотрадна. Солнце появится только в начале марта. К тому времени они могут достигнуть побережья только благодаря счастливой случайности. В предшествовавших случаях при проведении спасательных работ в Арктике применение самолётов оказывалось возможным. Не исключено, что и в данном случае применение самолётов будет успешным, несмотря на трудности, связанные с посадкой на ледяные торосы. Не исключена другая возможность: спасение на корабле в случае, если лагерь достигнет открытой воды. Было бы безгранично жаль, говорит корреспондент, если бы совершилось несчастье с этими 4-мя храбрыми людьми науки»[175].

Триумфальная высадка на полюсе и последующая работа станции были предметом особой гордости Страны Советов, и на самом верху следили за развитием событий. Молотов переправил материал Шмидту с вопросом: «В чём тут дело? Какие меры Вы предпринимаете по этому вопросу? ЦК интересуется этим»[176].

Ответный доклад главного полярника был выдержан в спокойном тоне. План Главсевморпути состоял в том, чтобы обеспечить полный годичный цикл работы станции, то есть снять её весной 1938 года. Эта задача возлагалась на мощный ледокол «Ермак» – его выход из Ленинграда намечался на 1 апреля. Предполагалось, что льдина будет двигаться дальше в средней части пролива и к моменту снятия может оказаться в районе, близком к Гренландии и недоступном для судна, на расстоянии до 200 километров от кромки льда. В таком случае ледоколу предстояло подойти к ней как можно ближе, а двум самолётам, которые он понесёт на борту, долететь до станции и перебросить к судну её персонал и имущество.

Менее вероятным считалось, что льдина отклонится к востоку, в сторону Шпицбергена, и уж совсем нереальным – уход на запад, к берегам Гренландии. Однако в январе наступившего 1938 года стало понятно, что происходит именно это. Впереди на пути станции лежала горловина Датского пролива между Гренландией и Исландией – «ледорубка», выбрасывающая молотый арктический лёд в Атлантику. Дрейф сильно ускорился, и за один только первый месяц 1938 года льдина прошла расстояние, сравнимое с проделанным за всё предшествующее время путём, при этом постоянно приближаясь к гренландскому берегу.

В конце января, чтобы не пугать людей, Шмидт продолжал говорить в газетных интервью, что торопиться со снятием зимовки незачем, лучшее время для этого – конец февраля или даже март: «Зная прекрасно состояние группы Папанина и её выдержку, мы не будем форсировать операцию по её снятию со льдины, а спокойно, с выдержкой и уверенно будем выполнять намеченный план» [30; 77].

Тем не менее подготовка эвакуации полярников шла полным ходом. «Ермак», сильно потрёпанный в навигацию 1937 года, с начала января стоял в ленинградских доках. Вместо него основным спасательным судном назначили ледокол «Таймыр». На нём примерно 10 февраля из Мурманска должен был выйти Шмидт: Политбюро поручило ему лично руководить снятием папанинцев.

В качестве резервного средства готовились два самолёта ЦКБ-30, на которых при необходимости попыталась бы добраться до льдины группа лётчика Ивана Спирина.

Обострение произошло 1 февраля: в результате шестидневного шторма ледовое поле в районе станции разорвало огромными трещинами, и полярники, отрезанные от баз и технического склада, оказались на обломке размером 300 на 200 метров, но и там под жилой палаткой уже наметилась трещина. Телеграмму, в которой Папанин докладывал о случившемся, 2 февраля опубликовали все газеты.

Внешнему благодушию пришёл конец: положение из напряжённого стало критическим, по крайней мере, в глазах простых людей. Все пребывали в уверенности, что судьба героической четвёрки под контролем, что всё идёт по плану многоопытного Шмидта, но ситуация вдруг изменилась на противоположную: снятие экспедиции, оставшейся на крохотном обломке льдины посреди бушующего моря, становилось вопросом жизни и смерти. Даже «Правда» вынуждена была сдержанно признать: «Разрыв льдины дрейфующей станции вносит в работу по снятию некоторые осложнения…» [40]

Заброска и дрейф станции «Северный полюс – 1» (схематично)

В тот же день Политбюро приняло решение «О мерах для снятия со льдины т. Папанина»[177]:

> 1. Ледоколу «Таймыр» выйти не позднее утра 3 февраля. Руководство этой частью операции возложить на т. Остальцева А. В., в качестве заместителя т. Шмидта по экспедиции[178].

> 2. Включить в операцию ледокол «Ермак». Поручить т.т. Жданову [179] , Тевосьяну [180] и Шмидту обеспечить скорейшее окончание самого необходимого ремонта «Ермака».

> 3. Т. Шмидту выехать в Ленинград и выйти в экспедицию на «Ермаке».

> 4. Т. М. М. Кагановичу и Ушакову ускорить подготовку двух самолётов ЦКБ-30, выделенных для экспедиции т. Спирина, с тем, чтобы вылет из Москвы был не позднее 18 февраля.

> 5. Предложить Наркому Военно-Морского Флота немедленно передать Главсевморпути ледокольный пароход «Мурман» для оборудования баз экспедиции т. Спирина на Шпицбергене и на острове Ян-Майен.

По мере того как положение на льдине становилось всё более тревожным, организации и простые люди забрасывали Политбюро и Совнарком описаниями различных способов снятия полярников.

Группа инженеров Института авиационного моторостроения предлагала отправить к льдине две-три подлодки в сопровождении быстроходного крейсера с запасом топлива и лёгким гидросамолётом или амфибией на борту. Профессор-астроном Михаил Набоков – сбросить с самолёта ёмкость с газом и оболочку аэростата, надув которую полярники поднимутся к самолёту и постепенно переберутся в него.

Инженер-архитектор Семён Песельник придумал схему отправки самолёта, ведущего на буксире дирижабль. Он же выразил настроения советских людей, с тревогой следивших за ходом операции:

> Тягчайший моральный удар, который перетерпела бы наша родина при потере любимейших наших папанинских героев – острейшей болью поразил бы советские наши сердца, и вызвал бы бурю злорадства фашистского лагеря, который оценил бы это как нашу организационную слабость.

> Наше горе послужило бы врагу на усиление[181].

Главсевморпуть, помимо морских судов и самолётов, собирался задействовать автожир, позаимствованный у Наркомоборонпрома. Этот небольшой аппарат мог пролететь до 600 километров со скоростью 150 километров в час, работать на колёсах и лыжах, а взлететь с площадки длиной не больше 60–70 метров.

Даже дети отправляли товарищам Сталину и Молотову трогательные рисунки, изображавшие краснозвёздные самолёты, корабли, аэростаты и прочие аппараты, которые при помощи хитроумных приспособлений снимают со льдины четырёх маленьких советских человечков.

Папанинцев и в самом деле любили – мужественных и самоотверженных до жертвенности полярников, веривших, что советский народ их обязательно спасёт, и в то же время скромно просивших не беспокоиться, «если вдруг что случится».

### Беды никто не ждал

Вся страна жадно следила за сводками, прислушивалась к репродукторам, расхватывала газеты. Ситуация на льдине как будто стабилизировалась, в Гренландском море улучшалась погода, и новый шторм в ближайшее время метеорологи считали маловероятным.

Папанин исправно присылал радиограммы с координатами станции и метеосводки. В море 3 февраля вышел ледокол «Таймыр». Шмидт на «Красной стреле» прибыл в Ленинград, чтобы контролировать ремонт «Ермака», который вели круглосуточно. Курсом на льдину шёл «Мурман», чьи ледокольные качества были выше, чем у «Ермака».

Надежда на спасение горячо любимой четвёрки крепла. Газета «Правда» 8 февраля вышла с ободряющим сообщением: «Восьмые сутки живут на обломке льдины в Гренландском море отважные зимовщики станции «Северный полюс». Мужество, присутствие духа, спокойствие не покидают славных советских храбрецов». А рядом, как гром среди ясного неба, вот это:

> О катастрофе дирижабля «СССР В-6»

> Вечером 5 февраля дирижабль «СССР В-6» под командованием т. Гудованцева вылетел из Москвы в пробный, тренировочный полёт по маршруту Москва – Мурманск – Москва с тем, чтобы в случае удачи этого полёта и испытания материальной части дирижабля «СССР В-6» решить вопрос о направлении его для снятия экспедиции Папанина, о чём экипаж дирижабля возбудил особое ходатайство перед правительством.

> Следуя по маршруту и имея регулярную связь по радио с Москвой, Ленинградом и др. пунктами, дирижабль благополучно проследовал над Петрозаводском, Кемью и к 19 часам 6 февраля приближался к станции Кандалакша (277 клм. до Мурманска).

> Продвижение дирижабля по маршруту регистрировалось по радиограммам т. Гудованцева, а также наблюдениями с земли, причём в 18 час. 56 мин. 6 февраля был зафиксирован полёт дирижабля в районе ст. Жемчужная (39 клм. до Кандалакши).

> После получения в 18 ч. 56 мин. радиограммы т. Гудованцева о благополучном ходе полёта, работа радиостанции «СССР В-6» внезапно оборвалась, и на вызовы наземных радиостанций дирижабль не отвечал.

> На участке пути до Яндозеро дирижабль шёл на высоте 300 метров, в нижней кромке облаков, затем – до Кеми – в облаках, и приближался к Кандалакше – при снегопаде, что в условиях наступившей темноты ухудшило видимость.

> Около 20 часов поступили тревожные сообщения от местных жителей, наблюдавших около 19 часов полёт дирижабля в районе ст. Белое море (19 клм. до Кандалакши). Жители слышали какой-то сильный гул, после которого прекратилась слышимость шума моторов дирижабля, и сам он исчез из поля зрения.

> В район предполагаемой аварии немедленно были направлены поисковые группы из местных граждан и военнослужащих частей РККА на оленях и лыжах.

> Одновременно был усилен и непрерывно вёлся поиск радиостанции дирижабля в эфире, не давший, однако, положительных результатов.

> На рассвете 7 февраля одна из поисковых групп обнаружила, что дирижабль «СССР В-6» действительно потерпел катастрофу в 18 клм. западнее ст. Белое море.

> По предварительным данным, катастрофа наступила вследствие того, что дирижабль «СССР В-6» задел вершину горы вследствие недостаточной высоты полёта и плохой видимости, при безотказной работе материальной части во всё время полёта.

> Из общего состава экипажа дирижабля «СССР В-6» в 19 человек в результате катастрофы погибло 13 человек, трое легко ранены и трое – невредимы.

> При катастрофе убиты товарищи: Гудованцев Н. С. – первый командир дирижабля «СССР В-6», Паньков И. В. – второй командир, Дёмин С. В. – первый помощник командира, Лянгузов В. Г. – второй помощник командира, Кулагин Т. С. – третий помощник командира, Ритслянд [182] А. А. – первый штурман, Мячков Г. Н. – второй штурман, Коняшин Н. А. – старший бортмеханик, Шмельков К. А. – 1-й бортмеханик, Никитин М. В. – бортмеханик, Кондрашев [183] Н. Н. – бортмеханик, Чернов В. Д. – бортрадист, Градус Д. И. – бортсиноптик.

> Легко ранены: Почекин В. И. – четвёртый помощник командира, Новиков К. П. – бортмеханик, Бурмакин А. Н. – бортмеханик.

> Невредимы – Устинович В. А. – корабельный инженер, Матюнин И. Д. [184] – бортмеханик и Воробьёв – инженер-радист.

> На место катастрофы из Мурманска направлена правительственная комиссия в составе: командира Н-ской авиаэскадрильи – т. Кирсанова, начальника Конструкторского дирижаблестроительного бюро – т. Харабковского, старшего стартёра Московского дирижабельного порта – т. Байбакова, т.т. Тощенко и Порудко.

> Тела погибших товарищей будут доставлены для похорон в Москву.

> Похороны погибших приняты на государственный счёт. О дне похорон будет сообщено дополнительно.

> Правительством решено выдать семьям погибших воздухоплавателей по 10 000 рублей единовременного пособия и установить повышенное пенсионное обеспечение.

> > (ТАСС)

Вместо долгожданного выхода на первую регулярную линию – лучший советский дирижабль погиб?! Эффект был тем более силён, что газеты ничего не рассказывали о включении корабля в операцию, о его подготовке, вылете. Все знали о «Ермаке» и «Таймыре», о «Мурманце» и «Мурмане», о траулерах «Лосось» и «Гольфштрем», направленных в море для поддержки радиосвязи, о самолётах Спирина. Обо всём, что касалось спасения папанинцев, кроме «СССР-В6».

Быть может, дело в том, что всё произошло слишком быстро? Дирижабль стартовал поздно вечером и уже через сутки разбился – дать информацию в прессу просто не успели? Однако при желании для срочного сообщения всегда нашли бы место в утренней «Правде» или выпуске последних известий Всесоюзного радио. Поэтому более правдоподобным кажется другое: наверху были настолько не уверены в успехе, что решили держать полёт в тайне до тех пор, пока он тем или иным образом не закончится. Именно так было в 1937 году: Политбюро запретило давать какие бы то ни было публикации о заброске папанинцев на полюс до её завершения.

Однако замалчивать катастрофу, как это нередко происходило в подобных случаях, посчитали неправильным: о взрыве в Заполярье знали сотни людей, и по стране поползли бы самые невероятные слухи. Могла обеспокоиться загадочным событием вблизи своих границ Финляндия, что было совершенно ни к чему. В Политбюро тщательно подбирали слова – правки в проект сообщения ТАСС вносил лично Молотов.

Результаты работы правительственной комиссии по расследованию катастрофы опубликованы не были. Первое сообщение осталось единственным касавшимся существа дела, и предварительные данные повисли в воздухе. Все материалы, касавшиеся гибели флагмана, засекретили, и реконструкция событий стала возможна лишь спустя десятки лет.

Конструктивная схема полужёсткого дирижабля «СССР-В6»:

1 – оболочка; 2 – внутренний катенарный пояс; 3 – газовые клапаны; 4 – диафрагмы; 5 – тросы внутренней подвески; 6 – горизонтальный стабилизатор; 7 – верхний стабилизатор; 8 – руль высоты; 9 – руль направления; 10 – нижний стабилизатор; 11 – кормовая моторная гондола; 12 – бензиновые баки; 13 – потолочное полотнище баллонета; 14 – боковая моторная гондола; 15 – кабина (гондола); 16 – внешний катенарный пояс; 17 – маслобак; 18 – купол носового усиления

Эллинг в Сализи

Видна корма дирижабля – это «СССР-В7 бис» или «СССР-В8» (Ист. илл. 3)

Сравнительные размеры транспортных средств:

1 – самый большой грузовик – карьерный самосвал БелАЗ-75710; 2 – первый дирижабль, построенный на Дирижаблестрое, – «СССР-В1»; 3 – самый большой в мире самолёт – советский Ан-225; 4 – самый большой советский дирижабль «СССР-В6»; 5 – самый большой в мире дирижабль LZ 129 «Гинденбург»; 6 – «Титаник», самый большой в мире корабль на момент спуска на воду; 7 – самый большой корабль из когда-либо построенных – танкер Seawise Giant

Дирижабль «СССР-В1» совершает посадку, сброшен гайдроп (Ист. илл. 3)

Дирижабль «СССР-В2» (Ист. илл. 15)

Фото предоставил Сергей Михальцов

Дирижабль «СССР-В3» (Ист. илл. 15)

Фото предоставил Сергей Михальцов

Дирижабль «СССР-В3» (Ист. илл. 3)

Вывод из эллинга дирижабля «СССР-В4 Комсомольская правда» (Ист. илл. 15)

Фото предоставил Сергей Михальцов

Дирижабль «СССР-В4 Комсомольская правда» в полёте. Не позднее марта 1934 года

В правой части снимка временный деревянный эллинг (Ист. илл. 3)

Вверху: итальянский дирижабль Mr. 1924 год. Внизу: «СССР-В5». 1933 год – первый советский полужёсткий дирижабль, построенный Нобиле (Ист. илл. 17, 3)

Дирижабль «СССР-В5» (Ист. илл. 3).

Лёгкая плетёная мебель в пассажирской каюте дирижабля «СССР-В2»

Такой же мебелью с голубой обивкой была обставлена пассажирская каюта «СССР-В6» (Ист. илл. 3)

Ввод дирижабля «СССР-В6» в эллинг. Не позднее конца апреля 1936 года

На оболочке ещё нет крупной эмблемы Осоавиахима, которая появилась после её замены в ходе капремонта 1936 года. Хорошо виден ряд газовых клапанов у хребта оболочки (Ист. илл. 15)

Фото предоставил Сергей Михальцов

Дирижабль «СССР-В6» на лётном поле Долгопрудной. Не позднее конца апреля 1936 года

Фото предоставил Павел Паньков

Дирижабль «СССР-В6» в воздухе. Не ранее конца января 1937 года

Фото предоставила Людмила Коняшина

Фотографирование дирижаблистов с руководством Аэрофлота 9 октября 1935 года по случаю награждения Гудованцева орденом Красной Звезды

Сидят справа налево: Хорьков, Гудованцев, Ткачёв, начальник Политуправления Аэрофлота Доненко. Во втором ряду: третий справа Кондрашов, второй слева Градус. В третьем ряду: третий справа Дёмин, пятый Паньков, слева от него Коняшин.

Лица людей, впоследствии объявленных врагами народа, зачёркнуты (так нередко поступали в те времена), однако изображение Доненко, который также был репрессирован, не тронуто (Ист. илл. 3)

Публикуется впервые

Фёдор Ассберг, начальник службы изысканий Дирижаблестроя. 1928 год

Фото предоставил Лев Фридман

Владимир Ольденборгер, начальник информационного отдела Дирижаблестроя. 1920-е годы

Фото предоставила Татьяна Киселёва

Будни воздухоплавания. Фёдор Ассберг с попутным транспортом возвращается на базу после полёта на свободном аэростате. 11 ноября 1928 года (Ист. илл. 3)

Один из составов экипажа дирижабля «СССР-В6»

Сидят (слева направо): неизвестный, Паньков, Ободзинский, Суслов, Жеглов, Мячков. Стоят в первом ряду: Ховрина, Никитин, Голиков, Новиков, Ефименко. Во втором ряду: Василевский, Сидоров, Бурмакин, Белкин, Кондрашов, Ярош (Ист. илл. 3)

Один из составов экипажа дирижабля «СССР-В2». 1932–1933 годы Сидят (слева направо): Устинович, Гудованцев, Оппман, Чернышёв. Стоят: Мазалов, Берзуп, Новиков

Фото предоставил Георгий Новиков

Один из составов экипажа дирижабля «СССР-В2» у эллинга в Сализи. 1933 год

Справа налево: Гудованцев, Бенфельд, Мейснер, Оппман (командир корабля), Устинович, Новиков, Сундиков (Ист. илл. 3)

Экипаж дирижабля «СССР-В1» в Славянске. 1 августа 1933 года

Слева направо: Кондрашов (бортмеханик), Коняшин (бортмеханик), Устинович (помощник командира, сидит вверху), Чернышёв (врид инженера по моторам), Паньков (командир корабля), Белов (штурвальный). Справа видны мешочки с балластом, привязанные к поручням кабины, слева на заднем плане газгольдер с водородом

Фото предоставил Андрей Кондрашов

Обед перед полётом

Слева направо: Гудованцев, Ободзинский, Паньков, Устинович (Ист. илл. 3)

Группа дирижаблистов у гондолы «СССР-В3». 1932 год

Крайний слева во втором ряду Куприянов. В третьем ряду слева направо: Гарф, неизвестный, Берзуп, Шнейдерман, Померанцев, Лянгузов, Жеглов (Ист. илл. 3)

Один из составов экипажа дирижабля «СССР-В3»

Слева направо: Померанцев, Маляревский, Раевский, Шмельков, Шнейдерман, Корнеев.

Стоит обратить внимание на целлулоидные окна или экраны от солнца, сдвигающиеся вверх (Ист. илл. 3)

Владимир Лянгузов и Иван Паньков. 1932 год

Фото предоставили Наталья Орешкова (Лянгузова) и Павел Паньков

Дирижаблестроевцы собрались в импровизированном зале заседаний для подписки на очередной государственный заём. Весна 1934 года (Ист. илл. 3)

Подписка идёт под пристальными взорами коллег и политорганов (Ист. илл. 3)

Причальная мачта в Свердловске в процессе строительства. 1935 год (Ист. илл. 4)

Газовый клапан дирижабля Такую же конструкцию имели газовые клапаны «СССР-В6». Позднее фото – по-видимому, военных лет (Ист. илл. 3)

Производство водорода на временной газовой установке (Ист. илл. 3)

Производство водорода на передвижной (полевой) газовой установке

Справа на заднем плане – два газгольдера (Ист. илл. 3)

Здание временной газовой установки Дирижаблестроя у железнодорожной платформы Хлебниково. 1930-е годы Слева газгольдеры, в которые вливается водород (Ист. илл. 3)

Доставка реагентов для производства водорода на временную газовую установку Дирижаблестроя у железнодорожной платформы Хлебниково. 1930-е годы (Ист. илл. 3)

Газовая установка Шукерта (Германия) по производству водорода

Установка такого типа работала на Дирижаблестрое до ввода в действие газового завода (Ист. илл. 3)

«СССР-В6» встречают на лётном поле Долгопрудной после рекордного полёта. 4 октября 1937 года

Фото предоставил Павел Паньков

«СССР-В6» приземляется после рекордного полёта; в небе его встречает «СССР-В1». 4 октября 1937 года. Рули высоты находятся в положении на взлёт

Фото предоставил Павел Паньков

«СССР-В6» приземляется после рекордного полёта; причальная команда из вохровцев. 4 октября 1937 года

Фото предоставил Павел Паньков

«СССР-В6» вернулся из рекордного полёта: митинг на лётном поле. 4 октября 1937 года

Фото предоставил Павел Паньков

После возвращения «СССР-В6» из рекордного полёта. 4 октября 1937 года

Слева направо: Паньков, Дёмин, Шмельков, Кулагин, Мячков, Зубов, Сидоров, Голиков, Мозгалёв, Белкин, Бурмакин, Градус, Никитин, Устинович. На заднем плане причальная команда из вохровцев держит кабину дирижабля за поручни

Фото предоставил Павел Паньков

После возвращения «СССР-В6» из рекордного полёта. 4 октября 1937 года Слева направо: Паньков, Мозгалёв, Градус

Фото предоставил Павел Паньков

Дирижаблисты

На переднем плане справа – Кулагин. Во втором ряду крайний слева Паньков, рядом с ним Градус, крайний справа Белкин. В последнем ряду в центре Мячков, справа от него Сергей Попов

Фото предоставил Павел Паньков

Арон Белкин (Ист. илл. 3)

Николай Гудованцев (Ист. илл. 3)

Экипаж дирижабля «СССР-В7 бис Челюскинец»

Слева направо стоят: Кобусов (штурман), Корнеев, Раевский, Скрынник, Шмельков. Сидят: Шнейдерман, Устинович (командир корабля), Чернышёв, Беляев (Ист. илл. 3)

Воздухоплаватели на отдыхе

Справа налево: Кулик, его жена, Лейзерах, Попов (Ист. илл. 3)

Иван Паньков с женой Александрой в Сочи. Декабрь 1935 года

Фото предоставил Павел Паньков

Иван Паньков на отдыхе

Фото предоставил Павел Паньков

### Рейс вне расписания

> Мчится быстро гигантский корабль,
> Режет воздух холодный, колючий;
> То послушный рулю дирижабль
> Обгоняет кудрявые тучи…

> > Е. Цветаев. 1925

> …Воздушный корабль, которому вверяется судьба предприятия и жизнь участников, производит внушительное впечатление только до тех пор, пока он стоит в эллинге. Когда же он окажется в безбрежном воздушном океане над необозримыми льдами полярного бассейна, то превратится в микроскопический матерчатый мешок с водородом, борющийся с ветром при помощи трёх маленьких моторов, хотя и являющихся венцом человеческой техники, но в действительности очень далёких от конструктивного идеала.

> > Н. Шпанов. 1926

### Экипаж возбуждает ходатайство

Весьма резко высказался вскоре после катастрофы русский эмигрантский журнал «Клич»:

> Не имея в своём активе никаких достижений, преступная власть отыгрывается на героизме русских людей, посылая их в интересах саморекламы на гибель.

> Пропал вместе с экипажем своего аэроплана Леваневский при своём полёте через Северный полюс в Америку. Настоящая драма – плавание на льдине в Ледовитом океане папанинцев. Погиб с большинством экипажа сов. дирижабль, готовившийся отправиться на помощь к последним.

> Гибнут народные деньги, гибнут выдающиеся и смелые русские люди, благодаря самодурству и жажде славы нового красного фараона – Сталина [62].

Кто, когда и каким образом принял решение о введении дирижабля в спасательную операцию? Действительно ли это была просьба самих дирижаблистов – или приказ, которому они вынужденно подчинились?

Если верить сообщению ТАСС, направить дирижабль для снятия полярников просил экипаж. «Экипаж» – повторяют современные исследователи:

> Экипаж В-6 обратился к начальнику Главного управления Гражданского воздушного флота В. С. Молокову с ходатайством об участии дирижабля в спасательной операции [26, с. 66].

> 2 февраля командир эскадры дирижаблей Николай Гудованцев от имени экипажа дирижабля «СССР В-6» обращается к начальнику Главного управления Гражданского воздушного флота В. С. Молокову с рапортом о разрешении полёта на дирижабле для спасения папанинцев [5, с. 281].

Но дело в том, что экипажи дирижаблей довольно часто менялись, а в каждый особо ответственный полёт формировались индивидуально. Документы свидетельствуют: в последний рейс на «СССР-В6» отправился совсем не тот экипаж, который был назначен в начале ноября 1937 года, при последнем по времени распределении лётного состава по кораблям. Очевидно, его специально подобрали только для этого задания и утвердили одновременно или уже после принятия решения об отправке корабля. Но кто же в таком случае обращался с ходатайством в правительство, когда решения ещё не было?

Ситуацию проясняет рассказ Виктора Почекина:

> …когда мы прочитали в газетах сообщение о том, что на льдине у Папанина очень плохо, то я и тов. Кулагин и тов. Коняшин решили написать письмо тов. Сталину с предложением использовать дирижабль. К этому мы привлекли ещё целый ряд товарищей: Дёмина, Гудованцева, Устиновича, Новикова, и письмо тов. Кулагин отвёз в ЦК. 4/II ночью я работал по кораблю, т. Гудованцев приехал и сказал, что полёт состоится[185].

Значит, с предложением вышел всё же не экипаж, а неформальная группа служащих Эскадры – несколько товарищей, объединившихся вокруг общей идеи. Не исключено, что идею кто-то подсказал, но дело не в этом. Важно, что решение о полёте действительно приняли по инициативе снизу, а не навязали сверху вопреки мнению и желанию самих воздухоплавателей. «Их посылали на гибель» – эта эмоциональная версия не находит подтверждения.

Экипажи «СССР-В6»

Примечания

* Замена произведена Приказом по Эскадре без даты № 9 не ранее 10 и не позднее 14 декабря 1937 г.

** После пребывания в составе временного экипажа «СССР-В6», сформированного для участия в мероприятиях 7 ноября, оставлен в составе экипажа (Приказ по Эскадре от 9 ноября 1937 г. № 3).

Стоит заметить, что партийное руководство Эскадры не было вовлечено в обсуждение возможного полёта, как видно из рассказа секретаря парткома Егорова:

> 2, примерно, февраля, когда в газете было опубликовано сообщение об ухудшении положения в лагере Папанина, я встретился с Никитиным, который высказал мысль о том, что нужно бы организовать полёт дирижабля для помощи лагерю Папанина. <…>

> Я в это время ещё вообще точно ничего не знал о полёте и пользовался только слухами[186].

В предложении инициативной группы соединились разнородные стремления.

На первом месте, безусловно, стояло чувство советского товарищества, братства, желание прийти на помощь своим соотечественникам, стоящим на краю гибели.

Во-вторых, полёт был тем настоящим делом, о котором дирижаблисты долго мечтали. В нём сплавились воедино и реальная благородная задача, и дерзкий замысел, и риск, и красота, и Арктика. Пролететь в труднейших условиях тысячи километров, найти льдину, поднять с неё людей и вернуться обратно – можно ли было представить себе цель более достойную?

В-третьих, успех дал бы новое признание и новые перспективы советскому дирижаблестроению, пребывавшему в крайне шатком положении, а оно для служащих Эскадры являлось любимым делом и источником заработка, смыслом существования.

В-четвёртых, именно в таком предприятии нуждался лично Николай Гудованцев, честолюбивый, стремящийся к продолжению карьеры командир Эскадры. Это был его звёздный час, его шанс, выпадающий раз в жизни.

В Долгопрудном позже говорили: «летели за орденами», впрочем, без тени осуждения. Действительно, в Политбюро придавали исключительное значение спасению папанинцев, и в случае успеха экипаж дирижабля не был бы обойдён самыми высокими наградами. На это рассчитывали не только дирижаблисты, о чём красноречиво свидетельствуют подробности заключительного этапа морской спасательной операции, о которых поведали пилот Иван Черевичный и бортмеханик Михаил Чагин, шедшие со своими самолётами соответственно на «Мурмане» и «Таймыре».

В последние несколько суток, когда оба судна находились уже недалеко от льдины, между ними развернулось ожесточённое соперничество, принявшее нездоровые и даже уродливые формы:

> Кто скорее подойдёт, кто снимет лагерь первым, не считаясь ни с чем, лишь бы оказаться впереди. Пусть соревнующийся попадёт даже в беду, потерпит бедствие, нанесёт материальный ущерб делу – неважно; быть первым во что бы то ни стало, и любыми, безразлично какими средствами – вот основной стимул, который руководил командирами кораблей, а в частности и начальником экспедиции на л/п «Таймыр» т. Остальцевым. <…>

> Если подробно остановиться на том, как сложилась картина плавания, то вы себе и представить не можете, как в условиях советской действительности два советских корабля вели себя так, что без возмущения нельзя было смотреть маленьким работникам, как мы. Как могут большие работники вести себя так на корабле?

> Они друг друга называли пиратами, «Мурман» называл «Таймыр» разбойниками, жуликами, «Таймыр» его, наоборот, – пиратами. <…>

> Командование кораблями «Таймыр» и «Мурман» выполняло задание, руководствуясь «кто кого обманет», а, следовательно, раньше снимет Папанина.

> Результатом этого является оставленный самолёт Ш-2, за которым «Мурман» не захотел идти, опасаясь опоздания к льдине Папанина.

> В ночь на 18 февраля «Мурман» сообщил, что он в 5-ти милях от лагеря. «Таймыр» оказался позади. Не желая оставаться последним, начал бить лёд, вместо осторожного обхода льдин, пробил себе нос, результатом чего явилась гибель всего груза, находящегося в трюме. Также и «Мурман» пробил себе носовую часть, благодаря наличию «Таймыра» в выполнении одного и того же задания[187].

Договаривались, что ночь будут стоять рядом друг с другом, а «Мурман» вместо этого тихо снимался и уходил, не зажигая огней, чтобы опередить конкурента. «Таймыр» не оставался в долгу: радировал на льдину, будто «Мурман» – не больше чем его плавучая угольная база и на разговоры с ним не стоит тратить время. В результате Папанин перестал отвечать на вызовы «Мурмана».

Это весьма своеобразное соцсоревнование продолжалось даже тогда, когда люди с обоих судов уже пришли по льду к лагерю папанинцев.

> [Остальцев] во время жеребьёвки, определявшей, кто из папанинцев и на какой корабль должен пойти, выругался так, что многие слышали, выражая своё недовольство тем, что т. т. Папанин и Кренкель должны были пойти на «Мурман» [то есть не к нему, Остальцеву, на «Таймыр», а к «конкурентам». – А. Б.][188].

Одним словом, и там «плыли за орденами», а потому совали друг другу палки в колёса, помяли носы кораблям, погубили грузы, бросили на льду самолёт с людьми и даже исторический момент встречи ознаменовали постыдной сценой.

Рядом с благородством и героизмом часто идут тщеславие и корысть, и в случае с дирижаблистами не нужно сбрасывать со счетов карьерный мотив, желание славы и наград.

О дальнейшей судьбе ходатайства, подписанного в Эскадре, можно судить по мини-докладу, который управляющий делами Совнаркома Николай Петруничев набросал от руки и 3 февраля передал Молотову:

> Вячеслав Михайлович!

> Дирижабль В6 был подготовлен к полёту в Новосибирск. Сейчас т. Широкий из ГУГВФ просил передать Вам просьбу экипажа корабля о разрешении вылететь для снятия т. Папанина с льдины. Дирижабль по сообщению ГУГВФ может вылететь послезавтра утром. Летать без посадки он может 120 часов.

> Н. Петруничев

> 3/II 1938 г. [189]

Таким образом, письмо всё же повезли не через голову начальства в ЦК, а в Аэрофлот. К этому времени Ткачёв был уже арестован, а назначение его преемника Василия Молокова находилось ещё в процессе оформления: соответствующее решение Политбюро датировано именно 3 февраля. Поэтому просьбу дирижаблистов передал Петруничеву не он, а замначальника Аэрофлота комдив Иван Широкий, временно исполнявший обязанности руководителя ведомства.

На послании Петруничева рукой Молотова, его любимым синим карандашом начертано: «Где записка экипажа?» Очевидно, вскоре письмо с Долгопрудной легло на стол к главе советского правительства. Оно составлено на бланке Управления воздухоплавания ГУГВФ, даты и исходящего номера нет, входящего номера тоже: писали в спешке, не заботясь о формальностях, и передавали из рук в руки, минуя канцелярию[190]:

> В ЦК ВКП(б) тов. Сталину

> Совнарком СССР тов. Молотову

> Положение группы тов. Папанина исключительно серьёзное. По последней радиограмме посадка самолётов затруднена из-за малой площади льдины. Подход «Таймыра» вплотную к станции также будет чрезвычайно затруднён.

> Есть возможность послать, для снятия со льдины папанинцев, дирижабль «СССР В-6», который находится в полной готовности к полёту на расстояние до 7000 клм. без посадки (корабль был подготовлен к полёту по маршруту: Москва – Новосибирск – Москва, без посадки в Новосибирске).

> Всё оборудование дирижабля, горючее и смазочное приспособлено для совершения полёта при температуре до –45 °C.

> Дирижабль «СССР В-6» может снять зимовщиков, не производя посадки. Операции по подъёму людей и грузов с земли, без посадки корабля, производились неоднократно и полностью отработаны.

> В случае необходимости, дирижабль легко может произвести посадку на небольшом разводье.

> Посадки на воду так же неоднократно и успешно производились. Однако, самый надёжный, удобный и простой способ снятия людей и имущества – это подъём их на дирижабль без приземления последнего.

> Дирижабль может пойти до дрейфующей станции без посадки, но для возвращения необходимо будет сделать промежуточную остановку в Мурманске. Организация этой посадки не представляет никаких трудностей в отношении её подготовки, так как место уже подобрано и необходимые люди там имеются[191].

> Кроме того, организация в Мурманске точки позволит дирижаблю «СССР В-6» длительное время отстаиваться в естественном эллинге, в случае особо неблагоприятных метеоусловий.

> Экипаж корабля укомплектован и подготовлен к совершению такого полёта. Нужен только полярный штурман, имеющий опыт полётов в Арктике.

> Просим Вашего разрешения на совершение указанного полёта.

> Командир Эскадры дирижаблей, инженер-пилот Гудованцев

> Секретарь парткома Эскадры, корабельный инженер Кулагин [192]

> Командир дирижабля «СССР В-9» Дёмин

> Командир дирижабля «СССР В-10» Устинович

> Командир корабля «СССР В-8» Лянгузов

> Старш. пом. командира дирижабля «СССР В-8» Почекин

> Старш. бортмеханик дирижабля «СССР В-6» Коняшин

> Старш. бортмеханик дирижабля «СССР В-8» Новиков

Обращают на себя внимание сразу несколько натяжек-преувеличений. Самая главная – способность лететь 7 тыс. километров без посадки. В действительности расчётная максимальная дальность полёта «СССР-В6» со снаряжением и экипажем из 18 человек, трёхдневным запасом питьевой воды и провизии, а также водяным балластом массой в 500 килограммов при нулевой температуре воздуха составляет около 4300 километров, что с учётом 10 %-го удлинения пути из-за неизбежных отклонений от курса даёт расстояние в 3900 километров по прямой[193]. Работоспособность дирижабля при низких температурах основательно не проверялась: зимние полёты проходили в европейской части страны с относительно мягким климатом. Равным образом нет свидетельств того, что подъём людей и грузов с земли, а также посадка «СССР-В6» на воду действительно «многократно и успешно» отрабатывались. Не могло быть и речи о сколько-нибудь длительной стоянке на открытом воздухе в Мурманске: намеченные там посадочные площадки представляли собой не «естественные эллинги», а открытые пространства. В среднем же около половины февраля составляли дни с сильным ветром скоростью свыше 10 метров в секунду. Однако нужно помнить, что все эти заверения были продиктованы не хвастовством или корыстью, а стремлением убедить адресатов в способности лучшего советского дирижабля выполнить задачу, добиться его назначения в полёт – ради спасения людей.

Из письма понятно, кто конкретно обратился к правительству – ведущие сотрудники Эскадры, её костяк, командиры кораблей, лучшие пилоты и бортмеханики. Они не писали впрямую, но между строк читалось: «Просим в экипаж назначить нас».

Всё это были давно знакомые друг с другом люди, почти все – однокашники по МАИ, по Дирижаблестроительному институту, соратники ещё со времён «Комсомольской правды», которую они вместе собирали в кунцевском овраге.

В числе подписавших обращение нет Ивана Панькова: он в эти дни догуливал свой полуторамесячный отпуск. Один из лучших пилотов Эскадры лишился своего корабля и переживал непростое время. Умом он понимал, что бессменных командиров, как и персональных дирижаблей, не бывает, но это слабо облегчало расставание с любимой машиной, которой он управлял с самого первого полёта на протяжении трёх лет.

Уехав в сочинский санаторий Аэрофлота, Паньков бродил по пустынным набережным, дышал тропическим воздухом и не знал, чтó с ним будет дальше, после возвращения. После списания с «СССР-В6» нового назначения не последовало. Что, если его вовсе отстранят от лётной работы и отправят «на землю», к Ободзинскому в дирижабельный порт, – ходить по Долгопрудной и собирать народ в стартовую команду?

Разрешения на полёт к гренландским берегам следовало ждать от Политбюро, но в доступных протоколах февральских заседаний высшего партийного органа такого решения нет, как и сведений о том, что вопрос ставился в повестку дня. Быть может, всё решили на уровне Совнаркома?

В документах Молотова сохранился машинописный проект постановления следующего содержания:

> Постановление СНК Союза ССР

> Считать целесообразным привлечение к работам по снятию группы Папанина с дрейфующей льдины дирижабля СССР В-6.

> Утвердить командиром дирижабля СССР В-6 и начальником экспедиции командира Эскадры дирижаблей т. Гудованцева Н. С.

> Утвердить общий штат участников экспедиции на дирижабле СССР В-6 – 16 человек.

> Создать правительственную комиссию для оперативного руководства экспедицией дирижабля СССР В-6:

> Председателем комиссии утвердить т. Микояна.

> Членами комиссии:

> т. т. Ежова, Ушакова,

> Героя Советского Союза т. Слепнёва,

> Нач. ГУГВФ т. Молокова,

> Комдива т. Широкого И. Ф.,

> Нач. 1-го Главного управления НКОП т. Ильюшина С. В.,

> Нач. радиотехнического узла связи Наркомсвязи т. Семёнова С. И.,

> Директора завода № 207 т. Хорькова С. Г.

> Отлёт дирижабля СССР В-6 из Москвы назначить на 5-ое февраля[194].

Рукой Молотова на документе карандашом проставлены дата и инициалы: «4/II 38 г.», «В. М.».

Существовал и другой вариант решения, подготовленный в Главсевморпути[195] и отличавшийся от «молотовского» в части организации руководства перелётом.

Во-первых, вне состава экипажа дирижабля вводилась самостоятельная должность начальника экспедиции, занять которую должен был Слепнёв, на тот момент являвшийся начальником Главной инспекции Аэрофлота.

Во-вторых, для оперативного руководства экспедицией создавалась не правительственная комиссия, а просто штаб. В него предлагалось включить тех же людей, что и в комиссию, за исключением Микояна и Ежова, а также новоиспечённого начальника Аэрофлота Молокова, – вместо него в состав штаба вводился начальник Политуправления Титов.

Разделение функций командира корабля и начальника экспедиции было обычной практикой. Первому предоставлялось полностью сосредоточиться на управлении транспортным средством и экипажем, второй должен был видеть картину событий в целом, контролировать и координировать их ход, не замыкаясь в узких рамках морского судна, самолёта, дирижабля.

Когда «Норвегия» в 1926 году совершала полярный перелёт, экспедицией руководил Амундсен, а дирижабль вёл Нобиле. Кстати, причиной конфликта между ними отчасти послужило разное понимание тонкой границы между этими двумя ролями. Тот же Нобиле в своё время отступил от проверенного правила: в полёте на «Италии» он соединил обе функции в одних руках – своих – и в результате почти совершенно лишил себя сна. Быть может, именно за это погибшие в катастрофе заплатили жизнями, а командир корабля – собственной репутацией?

Вариант Главсевморпути не только предусматривал более профессиональную структуру управления, но и был менее «парадным» по руководящему составу. В самом деле, не было никакой нужды привлекать сразу двух наркомов к командованию перелётом дирижабля в рамках комплексной спасательной экспедиции, начальником которой ранее уже назначили Шмидта, формально являвшегося подчинённым по отношению к обоим. У наркомов и без того хватало важных дел, особенно у Ежова.

Полярники 4 февраля официально направили свой проект с сопроводительным письмом за подписью Ушакова[196] в ЦК и Совнарком – соответственно Сталину и Молотову.

Что произошло с обоими вариантами дальше, остаётся неизвестным: автору не удалось обнаружить подписанное постановление об отправке дирижабля ни в открытых, ни в бывших секретных делах Политбюро и Совнаркома. Это выглядит странно, если учесть, что во всех остальных аспектах спасательной экспедицией руководили с самого высокого уровня и не просто в общих чертах, а в деталях: определяли, какие задействовать суда и самолёты, кому ими командовать, когда именно им выходить и вылетать, кому за что отвечать на земле, на море и в воздухе, – решения по всем этим вопросам принимались даже не в Совнаркоме, а в самом Политбюро. Возможно ли, чтобы лучший в стране дирижабль, равный по стоимости десятку тяжёлых бомбардировщиков, улетел к берегам Гренландии, не имея официального правительственного разрешения?

Вероятно, решение о полёте «СССР-В6» по сей день лежит в одной из папок, на которых всё ещё сохраняется гриф секретности, и шанс найти его предоставляется будущим исследователям.

Так или иначе, именно 3 февраля в руководстве страны приняли принципиальное решение готовить полёт. Быть может, ещё не определились окончательно, лететь или нет, но указание начать подготовку было отдано. События пошли по схеме, заложенной в «молотовском», а не в «ушаковском» сценарии, то есть с правительственной комиссией, наркомами Микояном и Ежовым, а вместе с последним – и с привлечением НКВД, что наложило свой отпечаток на всю подготовку операции.

Проекты постановлений, хоть они и не подписаны, убедительно свидетельствуют о том, что полёт вовсе не планировался как «пробный, тренировочный»; это подтверждает и весь ход его выполнения. Надо думать, что такую легенду придумали уже после катастрофы, пытаясь смягчить, приуменьшить горечь неудачи, как бы говоря читателям газет: в ходе тренировки случается всякое, вот и затея дирижаблистов не удалась. Но совершенно понятно, что в действительности всё готовилось сразу по-настоящему, без права на вторую попытку.

### Семнадцать плюс два

Утверждение состава экипажа дирижабля, предложенного Политуправлением Аэрофлота, являлось прерогативой Политбюро. Решение об этом, по-видимому, находится там же, где и постановление об отправке корабля: обнаружить его пока не удалось. Однако существует список кандидатур, направленный высшему партийному руководству 4 февраля. За фамилией и годом рождения в нём следует графа «партийность», и лишь затем указаны должности – фактически занимаемая в Эскадре и предполагаемая в предстоящем полёте. Преданность делу партии ценилась не меньше, а возможно, и больше профессиональных качеств.

Судя по всему, выбор первого лица экипажа не вызвал дискуссий. Командиру Эскадры, орденоносцу, члену Совета при начальнике Аэрофлота, соавтору «письма четырёх» не было альтернативы. Гудованцев летал на «СССР-В6» от силы три-четыре раза, но это не стало препятствием. Любопытно, что впоследствии Нобиле оценил как ошибку назначение командиром пилота более молодого, чем Паньков, к тому же не имевшего опыта управления именно этим дирижаблем [93, p. 146].

Политуправление неохотно согласилось с кандидатурой штурмана Мячкова – по уже известным причинам: сын казака, воспитанник кадетского корпуса, беспартийный, судимый за аварию. Парторг Эскадры Егоров говорил о Мячкове: он же был в банде Дутова![197] Правда, когда дутовцы в январе 1919 года оставили Оренбург, кадету Мячкову не исполнилось ещё и 14 лет, но ведь он в самом деле был там, и этого хватало для подозрений. Однако заменить лучшего штурмана Эскадры было некем.

Сомнения возникли относительно Владимира Лянгузова, который уже больше года не летал на «СССР-В6». Но это не помешало назначению, и Лянгузов, командир дирижабля «СССР-В8», приготовился встать на вахту в роли второго помощника командира «СССР-В6» – по существу, обычного пилота-штурвального.

Вместе с Лянгузовым пришёл с «СССР-В8» и Почекин. Сначала вместо него почти решили отправить парторга Эскадры Егорова, но передумали: Почекин имел лучшую техническую подготовку, и при всём уважении к партии этот довод перевесил. Вести идеологическую работу поручили Тарасу Кулагину, который, кроме того, мог выполнять функции корабельного инженера и штурвального.

Необходимость наличия в экипаже парторга не обсуждалась. Советский человек даже в небе не должен был оставаться без внимания партии и общественности, а потому в ответственных полётах на дирижаблях создавали временный «треугольник», состоявший из командира, парторга и комсорга. К числу обязательных атрибутов относились также бортовая стенгазета и общее собрание коллектива, то есть экипажа. Собрания на борту в своё время немало удивили Нобиле: в испытательном полёте до Архангельска он в какой-то момент вдруг заметил, что его команды, отдаваемые в мотогондолы, перестали выполнять. Не испортился ли машинный телеграф? Поднявшись в киль, шеф-пилот обнаружил, что там проходит sobranie, в котором участвуют и мотористы, оставившие свои места в гондолах [93, p. 129].

В парткоме Эскадры 3 февраля появился Иван Паньков. Друзья дозвонились ему в сочинский санаторий: Иван, собираются лететь, только не в Новосибирск, а за папанинцами, и без тебя, конечно. Бывший командир «СССР-В6» сел в самолёт и примчался на Долгопрудную. Заручился поддержкой Кулагина, а тот поставил вопрос ребром в Политуправлении Аэрофлота. На его сторону встал Егоров: пилот, первым поднявший дирижабль в небо, заслуживал участия в его историческом полёте. Так в экипаже появился второй командир.

Ещё два человека в списке не являлись служащими Эскадры и вообще не имели отношения к дирижаблям.

Радиоинженер Арий Воробьёв попал на борт «СССР-В6», в общем-то, случайно. Буквально в последние часы дирижабль решили оборудовать радиопеленгатором, а времени, чтобы испытать прибор и обучить пользоваться им кого-то из экипажа, уже не оставалось. Дирижаблистам пришлось просить НИИ связи и сигнализации Аэрофлота выделить специалиста, который выполнит эту работу в воздухе, между Москвой и Мурманском, где и покинет борт корабля.

Воробьёва 4 февраля командировали на Долгопрудную для проверки радиоаппаратуры, установленной на дирижабль, а в ночь на 5 февраля поставили перед фактом: на следующий день ему предстоит отправиться в полёт.

Недоставало лишь полярного штурмана. Его нашли в Главсевморпути, остановив выбор на Алексее Ритсланде, одном из лучших в полярной авиации, – его вызвали из очередного отпуска.

Видимо, до последнего момента в правительственной комиссии не могли окончательно решить, пойдёт ли начальником экспедиции Слепнёв. Уже 6 февраля Иван Ободзинский, руководивший бригадой дирижаблистов, отправленной из Москвы в Мурманск для организации приёма «СССР-В6», отдавал радиограмму: «Борт корабля, Слепнёву…» – считая, что тот находится на дирижабле.

Могло ли участие Слепнёва повлиять на судьбу «СССР-В6»? Пятый по счёту обладатель звания Героя Советского Союза был очень хорошим лётчиком, но не воздухоплавателем, и те несколько полётов на дирижаблях, в которых он побывал в качестве командира Эскадры, ничего не изменили. С другой стороны, у дирижаблистов Слепнёв пользовался заслуженным авторитетом и являлся для них прямым начальником – его присутствие могло повысить дисциплину и внести порядок, которого на борту недоставало. Наконец, начальник экспедиции освободил бы командира корабля от посторонних забот. Однако экипаж и без того уже разросся до предела, к тому же наверху, возможно, решили не рисковать Слепнёвым, и тот остался на земле.

Встречается утверждение, что экипаж подобрали «особый, усиленный лучшими специалистами». Следует ли понимать это таким образом, что дирижаблисты, назначенные в экипаж «СССР-В6» в ноябре 1937 года, но не попавшие в его последний состав, имели недостаточную подготовку? Корабельный инженер Шевченко, пилоты Белкин и Василевский, Голиков и Мозгалёв, бортмеханики Ефименко, Соловьёв и Степанов – были менее квалифицированны и опытны, чем Устинович, Дёмин, Почекин и другие? Считать так нет никаких оснований: видно, что при отборе в расчёт принимались не только профессиональные качества, но и партийность, «характеристика», прежние заслуги, и неизвестно, какие критерии выходили на первое место в каждом конкретном случае.

Вскоре после катастрофы парторг Егоров высказывал мнение: «Недостаточная сработанность экипажа была налицо, т. к. весь этот состав в целом ни разу ещё не летал на этом корабле»[198]. Звучало и предположение, что именно это обстоятельство послужило одной из главных причин гибели корабля. Однако, судя по частым изменениям в составах экипажей, ни один из них нельзя было считать по-настоящему «слётанным»: люди сменяли друг друга, перемещались с одних кораблей на другие, переходили «на землю», вновь возвращались на лётную работу. И погубила «СССР-В6» вовсе не низкая слаженность действий тех, в чьих руках находились его штурвалы и рычаги управления моторами.

На борту нашлось место всем членам инициативной группы, подписавшей письмо в правительство, а также Ивану Панькову. Ради этого пришлось пойти на увеличение экипажа до 18 человек против 15, полагавшихся в обычных полётах. Расширенный состав позволял всем дирижаблистам сменяться и полноценно отдыхать, но при этом добавленные к взлётной массе корабля 300–350 килограммов уменьшали максимальную дальность полёта на 200–250 километров. Впрочем, по всем расчётам запаса хода должно было хватить.

### Двое суток на сборы

Двое суток, отведённые на подготовку полёта, пришлись на период «междуцарствия» в Аэрофлоте: за арестованным Ткачёвым ещё 29 января захлопнулись ворота Лефортовской тюрьмы, а Молоков едва вступил в должность. Аппарат ведомства замер в тревожном ожидании новых назначений и перестановок, чисток и проверок, увольнений и арестов. Никто не знал, что будет с ним завтра.

И. о. начальника комдив Иван Широкий 3 февраля подписал странный документ – не приказ и не распоряжение, а «Мероприятия по подготовке экспедиции на станцию «Северный полюс» дирижабля «В-6» следующего содержания[199]:

> Мероприятия по подготовке экспедиции

> на станцию «Северный полюс» дирижабля «В-6»

> 1. Тов. Куц немедленно получить из Управления международных линий радиопеленгатор. Связаться с Институтом связи, заводом № 85 для срочной установки радиопеленгатора на корабле «В-6».

> 2. Изучить метеообстановку по маршруту Москва – Мурманск, Мурманск – станция «Северный полюс» – Шпицберген. Результаты доложить 4/II-38 г. в 10 часов утра.

> 3. Представить нач. Политуправления личный состав экипажа с деловыми характеристиками на каждого.

> 4. Связаться с Гл. управлением Севморпути в отношении выделения штурмана, имеющего опыт полётов в полярных условиях.

> 5. Разработать рацион питания для состава экипажа и нормы запаса. Подготовить заявку.

> 6. Через Наркомвод получить аварийные средства (боты, резиновые пояса).

> 7. Немедленно перебросить из Ленинграда в Мурманск 600 баллонов с водородом.

> 8. Забросить в Мурманск потребное количество горючего. Расчёт доложить 4/II-38 г. в 10 час. утра.

> 9. Нач. ЦОГИС [200] выдать по заявке Управления воздухоплавания на экипаж корабля «В-6» потребное количество обмундирования.

> 10. Нач. Управления воздухоплавания представить 4/II-38 г. заявку на потребное количество оружия.

> 11. Нач. Управления воздухоплавания и командиру корабля «В-6» тов. Гудованцеву немедленно составить подробный расчёт на проведение этого полёта.

> 12. Нач. Управления воздухоплавания достать и обеспечить необходимое количество карт по трассе полёта, через Главсевморпуть.

> И. о. нач. Главного управления ГВФ /Широкий/

Предложенный дирижаблистами вариант беспосадочного полёта из Москвы к папанинской льдине отвергли, и в Мурманске наметили остановку для дозаправки газом и горючим. На обратном пути предполагалось лететь не сразу на материк, а на Шпицберген, который на 900 километров ближе Мурманска. Там имелась советская база в Баренцбурге, начальник треста «Арктикуголь» В. Богачек готовил на берегу бухты Колсбей[201] аэродром для самолётов Спирина, где мог приземлиться и дирижабль, а из шахтёров сформировали бы причальную команду. Эту схему прорабатывали ещё в апреле 1937 года, когда рассматривалась возможность полёта «СССР-В6» на полюс.

Рассказывают, будто после выполнения задачи дирижабль должен был направиться в Канаду или США, но эта версия явно неправдоподобна. Папанинскую льдину от ближайших обжитых мест на североамериканском побережье отделяло как минимум 3500 километров, к тому же там не имелось ни посадочных площадок, ни причальной команды. Теоретически «СССР-В6» могли принять на авиабазе Лейкхёрст в Нью-Джерси, где садились большие американские дирижабли, но до неё нужно было пройти целых 4700 километров – на это не хватило бы горючего. В то же время расстояние от льдины до Мурманска составляло около 2000, до Шпицбергена – чуть больше 1000 километров. Поэтому никакого смысла в канадско-американском маршруте не было.

В документе, подписанном Широким, половина пунктов не имела адресата: изучить, получить, связаться, забросить, перебросить и т. д. Фактически вся работа поначалу свалилась на начальника Управления воздухоплавания Виктора Куца, который, как позже констатировали чекисты, не был «ни специалистом, ни воздухоплавателем, а рядовым административно-хозяйственным работником».

Опыт организации дальних арктических полётов на дирижаблях отсутствовал. Если и оставались какие-то наработки по несостоявшимся рейсам «СССР-В6» в Игарку и на Северный полюс, то самые незначительные.

Оказалось, что готовность слетать в Новосибирск и отправиться к берегам Гренландии – не одно и то же, и дело совсем не в расстоянии. Как поставить навигацию в Арктике, где перестают работать магнитные компасы, а радиоволны тонут в океанах магнитных бурь? Как ориентироваться над полярным морем, где нет ни гор, ни городов, ни железных дорог, где не за что зацепиться взгляду? Что взять на борт и в каких количествах? Провизию и одежду, спасательные средства и медикаменты, топоры и ружья, сигнальные ракеты и патроны, запчасти и инструменты – как уместить всё это в те полторы тонны, которые дирижабль может поднять помимо топлива и экипажа? Что предпочесть, чем пожертвовать?

Как организовать радиосвязь, с какими станциями и на каких волнах? Где получать метеосводки? Как отыскать в полярных сумерках ту самую льдину с маленькой палаткой?

А площадка в Мурманске – как и откуда там появятся топливо и масло, генераторы и бензонасосы, водород и газгольдеры?

Этого не знали ни Гудованцев, ни Куц, ни даже сам комдив Широкий. Здесь пригодился бы Нобиле, но его уже не было в СССР.

Вечером 3 февраля в штабе Эскадры раздался телефонный звонок из Кремля: ночью товарищ Сталин просил командира прибыть к нему на беседу[202].

Можно представить, как всё это происходило. Поездка по пустынным улицам ночной Москвы, рубиновые звёзды на башнях, проходная с часовыми, красные ковровые дорожки, скрадывающие звук шагов по коридорам, всюду полумрак, мягкие тени, приглушённые разговоры. Пост охраны, ещё один, ещё, и вот последний. В приёмной собрались Слепнёв, Ушаков, Хорьков, Широкий. Молоков уже был назначен начальником Аэрофлота, но его не позвали. Не было и Куца: вероятно, сочли бесполезной фигурой. Не пригласили и Микояна: видимо, на тот момент его ещё только намечали в председатели правительственной комиссии по руководству перелётом.

Никто не садился на кожаные диваны, ждали стоя. Ровно в 3 часа всех вместе пригласили в кабинет Сталина, где уже находились Молотов, Каганович, Ворошилов, Ежов, – эти лица Гудованцев раньше видел только на портретах.

– Да, товарищ Сталин, корабль к полёту подготовим в срок. Так точно, товарищ Сталин, долетим. Снимем. Любимую героическую четвёрку доставим на Родину. Нет, осечки быть не может, товарищ Сталин.

– Спасибо, товарищ Гудованцев. Вы поезжайте, готовьтесь, а мы тут ещё… посоветуемся.

Примерно такой диалог мог состояться за закрытыми дверями.

Через 25 минут все пятеро вышли, а Молотов и наркомы задержались у Сталина ещё на пять минут. Содержание того разговора неизвестно, никто из участников в своих мемуарах о нём не упоминал.

Вернувшись под утро на Долгопрудную, Гудованцев в 6 часов собрал командный состав экипажа и объявил о встрече в Кремле. Дирижабль, подготовленный к полёту в Новосибирск и стоявший в эллинге под пломбами, вскрыли и принялись срочно готовить к совсем другому маршруту.

Составить списки снаряжения и оборудования было мало: всё необходимое предстояло ещё и достать. Как выяснила потом правительственная комиссия, эти заботы легли на плечи самого экипажа. Магические слова «решение партии и правительства», «льдина», «Папанин», «Северный полюс», безусловно, открывали двери складов и помогали получать требуемое, но на всё это уходило время, а его катастрофически не хватало.

Свидетели рассказывали: Гудованцев без конца находился в штабе перелёта в Москве, а на дирижабле был очень мало; Кулагин сам ездил за провиантом и обмундированием. В те двое суток перед вылетом оба практически не спали и валились с ног от усталости, особенно командир. Мало спали перед вылетом и другие члены экипажа – Почекин, Мячков[203]. Если в прошлом году перед рекордным полётом дирижаблистов специально отправили в санаторий «Остафьево», то теперь вместо проработки маршрута, полноценного отдыха и подготовки к труднейшему перелёту экипаж выбивался из сил, занимаясь хозяйственными делами.

В Аэрофлоте как будто старались держаться подальше от этого полёта, чтобы не наделать ошибок и не попасть в списки вредителей.

Во второй половине дня 4 февраля в Эскадре вновь зазвонил телефон: товарища Гудованцева приглашали на вечернюю встречу в Кремль. В 23:10 он вошёл в уже знакомый кабинет. На сей раз не было ни Слепнёва, ни Широкого, только Ушаков, вызванный пятью минутами позже. Встреча, в которой участвовали также Молотов, Ворошилов, Ежов и Микоян, продлилась больше часа – до 0:15.

Видимо, там выяснилось, что готовность к полёту далеко не удовлетворительная. И вскоре дела пошли заметно быстрее.

### В деле – НКВД

Очевидно, Ежов после встречи в Кремле дал команду срочно собрать правительственную комиссию по руководству перелётом, и уже в 2 часа пополуночи 5 февраля началось её первое заседание. Надо думать, Гудованцев отправился туда прямо из сталинского кабинета, так что спать ему не пришлось и в эту ночь, вторую подряд.

Фактически работой комиссии руководил аппарат НКВД. Секретарём назначили майора госбезопасности Залмана Пассова, его заместителем – капитана госбезопасности Михаила Петрова[204]. С этого момента и до самой развязки вся подготовка и полёт «СССР-В6» проходили под ежеминутным контролем чекистов.

Конструктор Шевырёв, непосредственный свидетель событий, много лет спустя вспоминал:

> В случае спасения папанинцев дело пахло орденами и дополнительными возможностями. Поэтому, когда организовывали полёт, мы [инженерные работники. – А. Б.] были оттеснены [9].

В этих словах чувствуется обида, но чтó ещё могли сделать инженеры в те последние двое суток? Всю конструктивную подготовку к работе дирижабля в Арктике уже выполнили во время модернизации 1936 года, а его дооснащение перед полётом не требовало каких-то новых технических решений. Дирижаблестроителям оставалось лишь наблюдать за тем, как их детище справится с поставленной задачей.

Можно по-разному относиться к НКВД, но нельзя не признать, что передача операции под его контроль объективно спасла ситуацию, которая грозила провалом. Управление воздухоплавания и в целом Аэрофлот не имели рычагов и средств для полноценной подготовки полёта в сжатые до предела сроки. Им недоставало влияния, чтобы задействовать силы различных ведомств, от связи и железных дорог до военной авиации и флота, чтобы быстро раздобыть на складах и базах всё необходимое для снаряжения дирижабля. Зато у «неусыпного стража революции» влияния было предостаточно, как и собственных запасов самого разнообразного имущества.

Судя по весьма скудным сохранившимся документам, «комиссия Микояна – Ежова – Пассова» именовалась «Правительственной комиссией по спасению папанинцев» и занималась не только полётом дирижабля, но и другими аспектами спасательной операции. К примеру, приказание готовить ледокол «Мурман» к самостоятельной арктической экспедиции отдал в ночь на 6 февраля не кто иной, как нарком Ежов[205].

О создании этой «призрачной» комиссии никогда не сообщалось в печати, о ней не упоминали исследователи папанинской эпопеи. Остаётся неизвестным – кто, когда и в каком составе её назначил. Но похоже, что именно этот орган, имевший самые широкие полномочия, реально управлял если не всем, то очень многим из происходившего в рамках спасательной операции в Гренландском море, а её формальный руководитель Шмидт был лишь декоративной фигурой.

Первым делом комиссия констатировала, что ответственные за подготовку полёта Широкий, Куц, Хорьков и другие товарищи «…вместо конкретного дела занимались ведомственной грызнёй и склокой самого худшего типа». Чекисты взялись за дело сами.

Дали распоряжения на предмет радиополукомпаса. Затем выяснилось, что на дирижабле вовсе нет аварийной радиостанции. К 6 утра привезли несколько экземпляров, из которых выбрали самую подходящую – коротковолновую рацию с ручным приводом, так называемым «солдат-мотором».

На Долгопрудную зачастили автомобили со всевозможным дефицитным добром. Для экипажа доставили комплекты меховых пальто, свитеров, унтов, подшлемников, шерстяных чулок, шерстяных и кожаных перчаток. Чуть позже подвезли тёплое и шёлковое бельё, 40 литровых термосов, 20 охотничьих ножей, три дробовых ружья и столько же винтовок с патронами. Следом прибыли специальные радионавигационные карты, ночные и дневные осветительные бомбы и ракеты, ручные фары белого и жёлтого цветов, сухие батареи и многое другое. Всё это фондируемое богатство, которое дирижаблисты при их обычном снабжении привыкли добывать с трудом, исчезало в утробе корабля, попадая сначала в кабину, а затем в полутьму киля. Там многочисленные ящики, коробки, тюки и свёртки предстояло правильно разместить, чтобы соблюсти центровку.

Под руководством Устиновича и Почекина на заводе № 207 собрали и смонтировали на дирижабль приспособление для подъёма папанинцев на борт – своего рода люльку на тросе, поднимаемую моторизованной лебёдкой. Дооснастили корабль оборудованием для посадки на воду и на лёд.

За все прошлые годы «СССР-В6» не знал к себе такого внимания со стороны специалистов по радиооборудованию. Сейчас же им спешно занимались сразу три организации – завод № 207, Управление международных линий (УМЛ) Аэрофлота и НИИ ВВС.

Выполняя распоряжение Широкого, УМЛ выделило из своих закромов радиопеленгатор «Телефункен». Радиоинженер Воробьёв, приехавший на Долгопрудную, по достоинству оценил «щедрость» коллег: «Телефункен» оказался устаревшим (образца 1933 или 1934 года) и к тому же побывавшим в эксплуатации, да и установили его с отступлениями от технических норм и без предварительного опробования, на которое уже не осталось времени.

Но дело было даже не в этом: требовался более современный радионавигационный прибор. Появившийся утром 5 февраля Ритсланд подтвердил опасения Воробьёва, заявив, что запеленговать передатчик Кренкеля «Телефункеном» будет очень непросто и оставлять его на борту – значит ставить под угрозу успех всего полёта.

Лучшими из имевшихся на тот момент в Советском Союзе были американские радиополукомпасы RC-3 фирмы «Фэйрчайлд». Один такой прибор отыскали на Щёлковском аэродроме, но в разобранном состоянии. Другой накануне был установлен на один из самолётов ЦКБ-30 группы Спирина, готовившейся вылететь к льдине не позже 18 февраля. В запасе оставалось не меньше 10 дней, и потому комиссия рассудила так: или за это время дирижабль спасёт папанинцев и вернёт «Фэйрчайлд», притом отпадёт и необходимость в полёте Спирина, или всё закончится по-другому, и лётчику найдут новый радиополукомпас. Снять прибор с самолёта и поставить на дирижабль поручили специалистам НИИ ВВС, которым удалось закончить эту работу лишь к 16 часам, и только после этого «СССР-В6» можно было считать действительно готовым к вылету.

Задержку старта, который первоначально намечали на 13 часов, иногда считают чуть ли не результатом заговора, однако её причина не в чьей-то злой воле, а в затянувшихся поисках и монтаже радиополукомпаса.

### Вас ожидает комфлота Душенов

На Долгопрудной дела продвигались быстро, но не менее важным участком была площадка для промежуточной посадки на Кольском полуострове. Напомнил о себе «Мурманский сценарий»: будь он замечен и реализован хотя бы частично, здесь могла бы находиться небольшая швартовая точка с причальной мачтой и полевой газовой установкой, с запасом реагентов и горючего. Штурманам Мячкову и Ритсланду очень пригодилась бы коробка с надписью: «Аэролоция дирижабельной трассы Москва – Мурманск». Но ничего этого не появилось даже тогда, когда годом раньше в Аэрофлоте планировали серьёзный перелёт к полюсу с использованием Мурманска в качестве «аэродрома подскока»: подготовка к нему удивительным образом не оставила следов. Зато миллионы рублей ушли на «печальные» мачты и изыскания дирижабельных портов в Ташкенте и Игарке.

Единственной реальной силой, способной в сжатые сроки организовать приёмку и обслуживание дирижабля в Мурманске, были военные. В третьем часу ночи 5 февраля командующего Северным флотом флагмана 1-го ранга Константина Душенова разбудила телеграмма-молния из Москвы:

> Правительственная комиссия назначила Вас ответственным за приём и зарядку газом и горючим дирижабля, отправляющегося на спасение экспедиции Папанина.

> В связи с этим:

> 1. Установите круглосуточное дежурство ответственных людей.

> 2. Сообщайте о подготовке приёма каждые 2 часа.

> 3. Немедленно сообщите точно площадку приёма дирижабля и зарядки его горючим и газом.

> 4. Подготовьте 20 грузовых машин для перевозки газа, кроме горючего.

> 5. Подготовьте горючего 3 тонны смеси: 30 процентов бакинского бензина и 70 процентов пиробензола[206].

> 6. Обратите внимание на осушку пиробензола от влаги перед составлением смеси.

> 7. Вся операция по зарядке дирижабля газом и горючим должна продолжаться 2–3 часа.

> В связи с этим представьте соответствующее количество насосов для перекачки горючего[207].

После недолгих раздумий и консультаций с дирижаблистами и лётчиками посадочную площадку решили обустроить на нешироком, вытянутом Кильдинском озере в 15 километрах к югу от Мурманска. Ровный лёд, ни деревьев, ни пней, ни оврагов – застывшая поверхность водоёма представляла собой готовый аэродром размером 500 на 1000 метров. Рядом находилась железнодорожная станция Кола, в пяти километрах – посёлок Кильдинстрой с кирпичным заводом, а значит, транспорт и люди, которых можно привлечь к работе.

Москва одобрила предложение и дала указание испытать проходимость дороги к озеру, пустив по ней гружёные автомашины. Чекисты перестраховывались не зря: от станции до посёлка машины прошли, а дальше дорогу перерезал вскрывшийся из-за оттепели ручей. Тогда вместо автомобилей на этот участок заготовили подводы с 40 лошадьми – их должно было хватить, чтобы перебросить весь груз за один рейс. Возчикам и охране разъяснили, что водород горюч и смертельно опасен, потому всякий огонь строжайше запрещён. Подумав, решили вовсе отобрать зажигательные принадлежности, чтобы весь газовый обоз вдруг не взлетел на воздух, если какому-нибудь конюху вздумается втихомолку закурить. На доставку баллонов со станции отводилось три часа.

Утром 5 февраля в Мурманске за чашкой чая сложилась «тройка» для координации всех работ в рамках спасательной операции, ведущихся в Мурманске и окрестностях: комфлота Душенов, секретарь Мурманского окружкома ВКП(б) Ермил Бабаченко и начальник окротдела НКВД старший лейтенант госбезопасности Александр Гребенщиков [48].

Непосредственно руководить подготовкой к встрече на аэродроме поручили капитану Константину Кирсанову, командиру авиаэскадрильи Северного флота[208]. Ему же через двое суток выпала печальная роль председателя комиссии по расследованию катастрофы дирижабля.

Мурманчане сделали своё дело на отлично. Автодорогу от Колы до Кильдинского завода расчистили тракторами, на озеро пригнали пожарную машину с 14-метровой лестницей, которая требовалась для осмотра дирижабля, а из Полярного, с базы флота, доставили на специальных санях три мощных зенитных прожектора – на тот случай, если «СССР-В6» прилетит в тёмное время. Завезли пять тонн балластного песка для выравнивания площадки, развернули армейские палатки, организовали питание и медпункт, протянули полевой телефон.

К вечеру 5 февраля прибыло три тонны топливной смеси, ещё две тонны готовили на складах Северного флота к прилёту дирижабля. На озере выставили небольшую пожарную команду, снабжённую мотопомпой и огнетушителями. Наладили радиосвязь и подготовили мини-метеостанцию, чтобы передавать на борт «СССР-В6» сводки о силе и направлении ветра непосредственно на площадке. К полудню 6 февраля на озеро должны были явиться 400 красноармейцев – причальная команда.

В Мурманске военные метеорологи организовали бюро погоды во главе с начальником гидрологического отдела Северного флота.

Не хватало только газа и опыта. Военные моряки и лётчики-североморцы умели многое, но принимать и заправлять дирижабли топливом и газом им не доводилось. Без команды знающих людей из Управления воздухоплавания, хотя бы небольшой, было не обойтись.

### Водородный поезд и воздушная эстафета

В ночь на 5 февраля среди заснеженных полей между Ленинградом и Петрозаводском полз небольшой товарный поезд. Когда на одной из станций состав окружили вооружённые люди, у старенького машиниста всё внутри оборвалось. Но человек в военной форме, взобравшийся в кабину паровоза, козырнул и отрекомендовался вполне дружелюбно:

– Лейтенант госбезопасности Цехмистренко. Имею приказание взять состав под охрану в пути следования. Продолжайте движение.

В вагонах скрывался груз особого назначения – 500 металлических баллонов, наполненных сжатым водородом[209]. Если ингредиенты для приготовления топливной смеси в хозяйстве Северного флота имелись, то газ предстояло завезти, и накануне Куц отправил баллоны в Мурманск из Красногвардейска (Гатчины). Где взяли этот водород, документы умалчивают. Видимо, распечатали неприкосновенный запас дирижабельного порта в Сализи.

Драгоценный газ, заключавший в себе подъёмную силу, которая должна была вынести папанинцев с обречённой льдины, шёл без охраны и сопровождения, как обычный цемент или уголь. Ничто не мешало железнодорожникам загнать его в дальний тупик на каком-нибудь полустанке, чтобы пропустить литерные поезда. Но вскоре состав взяли под опеку Управление НКВД по Ленинградской области и Служба движения Наркомпути, а дорожно-транспортный отдел ГУГБ НКВД Кировской железной дороги приставил охрану.

В 5:48 утра 5 февраля водородный поезд проследовал через Петрозаводск. На станции Кола вблизи Мурманска его прибытия ждали около 4 часов утра 6 февраля. В действительности поезд пришёл в пункт назначения с опережением – в 2 часа, и уже к 6 утра груз был на аэродроме. Вместе с газом доставили 10 газгольдеров и коллектор для сбора водорода из баллонов[210].

Руководить приёмом и заправкой дирижабля поручили Ободзинскому. В недавнем прошлом лётный работник, дирижаблист, он в 1937 году добровольно ушёл «на землю», чтобы возглавить Московский порт дирижаблей. Вместе с ним в Мурманск отправили лучшего стартовика, ветерана-дирижаблестроевца Алексея Байбакова, нескольких инженеров и техников Эскадры дирижаблей. Вечером 4 февраля бригада поездом выехала в Мурманск через Ленинград. Следом Куц отправил «полвагона различных запасных частей, приборов, масла и др. предметов» для заправки и обслуживания дирижабля. А затем между Москвой, Ленинградом и Мурманском развернулась настоящая авиационная эстафета.

На ночном заседании в Москве комиссия сочла, что на поезде Ободзинский и его люди прибудут к месту назначения слишком поздно. Регулярных авиарейсов в Мурманск тогда ещё не было, и под утро 5 февраля начальнику ВВС РККА Александру Локтионову дали указание приготовить в Ленинграде военный самолёт. В 10:25 работники НКВД встретили бригаду Ободзинского на Московском вокзале и отвезли на Пушкинский аэродром, откуда в 15:08 на самолёте ТБ-3, приписанном к 1-й тяжёлой бомбардировочной авиабригаде, она отправилась в Заполярье.

Полёт складывался непросто. В 16:57 самолёт прошёл Петрозаводск и уже приближался к посёлку Медвежья Гора[211], когда испортилась погода. Пришлось вернуться и сесть в Петрозаводске. Это случилось в 20:00, когда с Долгопрудной уже вылетел дирижабль. Ситуация сложилась критическая: «СССР-В6» шёл по маршруту и примерно через сутки должен был подойти к кильдинской площадке, а специалисты по его приёму в полном составе застряли на полпути.

Кстати, единственная утечка в прессу, связанная с перелётом «СССР-В6», относится именно к этому эпизоду. Несмотря на строжайшую секретность, 6 февраля мурманская «Полярная правда» сообщила: самолёт с командирами стартовой команды из-за сплошного снегопада не попал из Ленинграда в Мурманск и сел в Петрозаводске; второй самолёт со стартовой командой вылетит из Ленинграда в Мурманск сегодня [65]. Из заметки решительно непонятно, что это за команда и зачем она летела в Мурманск, но сам факт не мог не насторожить: информацией о движении бомбардировщика и гражданского самолёта, выполняющих ответственную задачу, мог владеть только кто-то очень близкий к комиссии Микояна. Кто был этим информатором мурманских газетчиков, осталось тайной.

Из Москвы получили категорическое указание: назавтра стартовать на Мурманск во что бы то ни стало. К счастью, с утра в Петрозаводске уже не было снегопада, дул лёгкий юго-западный ветер. Командир поднял машину с полосы в 7:55, и к 12:30 бригада Ободзинского оказалась на Кильдинском озере, где с ходу взялась за дело.

Газгольдеров, уже прибывших на аэродром с газовым поездом, могло не хватить. Поэтому 5 февраля в 10:50 из Москвы в Ленинград выслали на аэрофлотовском самолёте ПС-89 под командованием пилота Столярова ещё пять газгольдеров, которые предстояло загрузить в ТБ-3 с группой Ободзинского. Самолёт в 14:00 приземлился на том же Пушкинском аэродроме, где готовился к вылету ТБ-3. Но из-за ошибки, допущенной где-то в бюрократической цепочке, Столярову вручили письменный приказ доставить оборудование прямо в Мурманск, поэтому перегружать его он не стал, готовился к продолжению рейса, и Ободзинский улетел.

Тогда же выяснилось, что Куц об отправленном им «полвагоне» комиссии не сообщил, а потому ехавшее там оборудование, включая два дополнительных газовых коллектора, тоже не попало в самолёт с Ободзинским и осталось в Ленинграде. Пришлось отправлять его уже утром 6 февраля, выделив для этого ещё один военный бомбардировщик ТБ-3. Вылетев в 9:53, он в 11:50 прошёл над Петрозаводском, где встретился с дирижаблем.

Вечером 5 февраля конструктор завода № 207 Герц Харабковский выехал поездом из Москвы в Ленинград. Находившийся там пилот Столяров на ПС-89 с газгольдерами получил приказание дождаться его и вместе с оборудованием доставить в Мурманск.

Утром Харабковского встретили на вокзале чекисты и отвезли на Пушкинский аэродром, откуда он в 11:20 вылетел со Столяровым, на чём и закончилась воздушная эстафета.

Трудно сказать, с какой целью понадобилось командировать ещё одного инженера на Кильдинское озеро, где уже находились Ободзинский и Байбаков с их группой. Не исключено, что лишь ради того, чтобы газгольдеры в его сопровождении не застряли ещё где-нибудь.

### «Красногвардеец» и «Либкнехт» выходят в море

В обеспечении полёта «СССР-В6» участвовали не только сотни людей, поезда и самолёты, но и суда Военно-морских сил РККА.

Подлодка Северного флота Д-3 «Красногвардеец» хорошо известна в истории отечественного подводного плавания. Пробыв в походе с 5 по 18 февраля 1938 года, она прошла 2140 миль, первой из советских субмарин проникла в Западное полушарие и первой же совершила подлёдное плавание. В крайней западной точке своего путешествия, у берегов острова Ян-Майен, лодка находилась примерно в 500 километрах от льдины с папанинцами.

Мало кто знает, что этот примечательный поход начался благодаря решению «ежовско-микояновской» правительственной комиссии задействовать подлодку вместе с эсминцем «Карл Либкнехт» в операции по спасению полярников.

В 9:40 утра 5 февраля командующий флотом Душенов получил телеграмму от начальника Главного морского штаба флагмана флота 2-го ранга Льва Галлера: держать в срочной готовности эсминец и подводную лодку. В 13:05 радист передал в Москву ответ: «Готовность миноносца двухчасовая, подлодки шестичасовая. Уточните задачу кораблям. Душенов»[212].

Для обеспечения стабильной радиосвязи с «СССР-В6» обоим судам предстояло выйти в море и расположиться по линии его полёта в направлении мыс Нордкап – остров Ян-Майен, при необходимости принимать радиограммы и передавать их по назначению, выступая в качестве ретрансляторов.

В 20:35, вскоре после вылета дирижабля с Долгопрудной, Д-3 под флагом командира бригады подлодок вышла в Кольский залив для определения и уничтожения девиации. А ближе к утру следующего дня из гавани в Полярном следом за ней направился и «Карл Либкнехт» под флагом командира дивизиона миноносцев Фокина.

К 15 часам 6 февраля Д-3 прошла в пяти милях от прибрежного посёлка Вардё на крайнем северо-востоке Норвегии и продолжала идти к Нордкапу курсом 325°. «Карл Либкнехт» в 14:00 оставил за кормой траверз Ботсфьорда, но в 16:10 был вынужден замедлить ход, получив от начальника штаба флота радиограмму: в районе Нордкапа «свирепствует десятибалльный шторм с Веста. Командующий флотом не разрешает туда забираться»[213].

К исходу дня эсминец всё же ушёл вперёд, обогнав Д-3, и в полночь радировал, что находится в семи милях к северу от Нордкапа. Подлодка же заставила штаб флота понервничать: с 16:20 она не выходила на связь и объявилась только в 5:25 следующих суток – сообщила, что в полночь находилась примерно в 15 километрах к северо-востоку от мыса Слеттнес, известного своим самым северным в материковой Европе маяком.

Обоим кораблям в штормовом море явно не хватало времени, чтобы развить нужную скорость и выстроить полноценную ретрансляционную цепочку вдоль предполагаемого маршрута дирижабля. Тем не менее в районе Нордкапа, где «Красногвардеец» и «Либкнехт» находились к полуночи 7 февраля, их мощные судовые радиостанции могли помочь «СССР-В6» в поддержании связи.

Однако в 0:50 начальник штаба флота сообщил Душенову о катастрофе, и тот через полчаса отдал «Карлу Либкнехту» приказ возвращаться на базу. Подводная лодка Д-3 продолжила движение к Ян-Майену, держа связь с берегом и кораблями спасательной операции, и провела в море ещё больше 10 суток.

### Лететь нельзя отказаться

Утро 5 февраля в Москве было хмурым, сырым и необычно тёплым. Столбик термометра держался около нуля градусов, ветер усиливался. Комдиву Широкому на ночном заседании поручили организовать вывод дирижабля из эллинга и обеспечить все наземные условия старта. В 6:30 он сообщил комиссии, что для этого ему не хватает 100 стартовиков.

Эскадра не имела своей штатной стартовой команды: это удовольствие обходилось бы примерно в 1,5 млн рублей в год, а таких денег в бюджете не было. Чтобы вывести дирижабль из эллинга и отправить в полёт, привлекали то работников производственных цехов Дирижаблестроя, то бойцов отряда ВОХР, охранявших площадку. Временами приходилось сзывать на лётное поле всех свободных людей, которых удавалось найти на Долгопрудной, составляя «дикую дивизию», как невесело шутил замначальника Управления воздухоплавания Адамович. На это порой уходило четыре-пять часов.

Но сейчас всё решили быстро, и к 9 часам утра на Долгопрудную прибыла сотня красноармейцев войск НКВД. Позже, по мере того как портилась погода, их число довели до 500.

Вскоре у эллинга остановилась вереница из нескольких автомобилей: на площадку явился замнаркома внутренних дел, начальник ГУГБ Михаил Фриновский в сопровождении лётчика Спирина – проверить ход работ. По слухам, должны были приехать наркомы Ежов и Микоян. Такого нашествия высокопоставленного начальства Долгопрудная ещё не знала[214].

Подготовка к вылету вступала в завершающую фазу.

Во второй половине дня ветер стал ещё крепче, начался снегопад. Во всём чувствовались огромное напряжение и нервозность, вызванные неопределённостью. Экипаж, почти не спавший в последние двое суток, без конца задавал себе вопросы: полетим или нет, а если полетим, то когда?

Первоначально поднять дирижабль в воздух планировалось в 13 часов, прибыть в Мурманск предполагали в 13–14 часов следующего дня. Потратив два-три часа на заправку топливом и пополнение оболочки газом, «СССР-В6» должен был уйти к папанинцам около 16 часов 6 февраля.

Положение основных сил спасательной операции в ночь на 7 февраля 1938 года (схематично):

1 – станция «Северный полюс – 1»; 2 – парусно-моторный бот «Мурманец»; 3 – ледокольный пароход «Таймыр»; 4 – траулер «Гольфштрем»; 5 – эсминец «Карл Либкнехт»; 6 – подлодка Д-3 «Красногвардеец»; 7 – ледокольный пароход «Мурман» (готовится выйти из Мурманска); 8 – ледокол «Ермак» (готовится выйти из Ленинграда); 9 – полёт дирижабля «СССР-В6» от Москвы до места катастрофы; 10 – место катастрофы; 11 – предполагавшийся маршрут до Мурманска; 12 – намечавшийся маршрут к дрейфующей станции; 13 – перелёт на Шпицберген; 14 – место приземления в бухте Колсбей; 15 – возвращение в Мурманск

Но выдержать график не удалось: как известно, задержал «Фэйрчайлд», с которым возились военспецы из НИИ ВВС.

Между тем ветер продолжал усиливаться. К моменту, когда установку радиоаппаратуры закончили, его скорость достигала 9–10 метров в секунду, а направление стало самым неприятным, то есть перпендикулярным оси эллинга. Именно при таком боковом ветре дирижабль сильнее всего подвергался риску удариться о стенки эллинга и повредить нежную оболочку, о чём справедливо предупреждали наставления:

> Манёвры дирижабля по вводу и выводу вручную из эллинга – весьма ответственная и серьёзная операция. Манёвры дирижабля приобретают особенно большое значение и становятся трудными по мере того, как возрастает сила ветра на земле и направление ветра приближается к перпендикулярному относительно продольной оси эллинга [12, с. 80].

Ещё никто и никогда в Эскадре не выводил дирижабли при такой погоде, ведь даже ветер скоростью шесть метров в секунду уже считался опасным. Видимо, чекистам и лётчику Спирину было непросто понять, что страшным может быть не сам полёт, а вот этот короткий путь из эллинга на лётное поле, но каждый из дирижаблистов подписался бы под словами, однажды сказанными Куликом:

> Самый страшный момент – это чтобы корабль поднялся в воздух, это вывод и ввод корабля в воздух. А когда он поднялся в воздух – это самая спокойная обстановка для корабля, он может быть в воздухе хоть 70 часов, для него не страшен ни ветер, ни туман, для него в воздухе безопасно. Самое трудное для дирижабля, я повторяю – это ввод и вывод в воздух[215].

Многоопытный стартёр-ювелир Байбаков, не раз творивший чудеса при выводе кораблей, уехал в Мурманск. Метеорологи не обещали стихания ветра в ближайшие часы и даже дни.

В эллинге вокруг дирижабля, подобно Гулливеру, опутанного верёвками, обставленного лестницами и стремянками, копошились инженеры, техники, механики. В последний раз обшаривали с приборами оболочку, проверяли газовые клапаны – нет ли утечек, замеряли чистоту газа, продували воздуходувкой киль.

Около 15 часов экипаж собрался в кабинете Хорькова, чтобы проработать задание на полёт. Вскоре подъехали наркомы Микоян и Ежов, каждый со своей охраной и свитой. Гудованцев доложил обстановку, начали обсуждение. По рассказам очевидцев, из-за крайне неблагоприятного прогноза погоды на всём пути до Мурманска бортсиноптик Градус категорически выступал против вылета[216]. Его поддерживали все воздухоплаватели, дирижаблестроители, за исключением Дёмина и Харабковского. Предлагали отложить старт как минимум до завтра, уж больно высок был риск потерять дирижабль прямо здесь, разбить в воротах эллинга. Затянувшуюся дискуссию прекратил «зоркоглазый и умный нарком»:

> «Так можно лететь или нельзя?» – угрожающим тоном спросил Ежов. В зловещей тишине кто-то не выдержал напряжения: «Надо лететь!» И все разом заговорили, загалдели: «Надо, надо…» [24]

Солнце, невидимое за тучами, в начале шестого ушло за горизонт.

В наступивших сумерках стены и ворота эллинга увешали набитыми соломой мешками, чтобы смягчить удары. В который уже раз проинструктировали старткоманду, поделили на группы: гондольные, левую и правую поясные, причальную, носовую и кормовую.

И вот «Гулливера» освободили от пут, расставили людей по местам. На борт поднялся экипаж. В последний раз корабль взвесили, определив подъёмную силу, уравновесили его в воздухе, понемногу добавляя и убирая мешочки с песком-балластом.

Ворота эллинга отворились, впустив в его тёплое, уютное нутро снежные вихри, и дирижабль потащили к выходу, где тут же развернули носом к ветру и быстрей повели прочь от опасного эллинга, к центру лётного поля.

Реагируя на быстрые перемены направления ветра, стартёр сновал туда-сюда и беспрерывно подавал команды: «Правая носовая, навались!», «Левая кормовая, дай свободу!», «Вторые номера средних поясных, на причал!», «Нос на месте!», «Полный шаг!», «Бегом!», и снова: правая-левая, нос-корма. Добрались до места старта.

Улетающих провожали семьи, родственники, знакомые. Эскадра, Управление воздухоплавания, завод № 207 – все они ещё не так давно составляли единое целое, были Дирижаблестроем, и потому многие пришли туда, к дирижаблю, брыкавшемуся в порывах ветра, словно огромная дурная лошадь. Некоторых не пропустили красноармейцы-энкавэдэшники, оцепившие площадку. Здесь же кутались в плащи члены правительственной комиссии.

Начали опробовать моторы. Вдруг просигналил бортмеханик Шмельков из левой моторной гондолы: что-то не так! Оказалось, пробита прокладка насоса, и вылет снова задержали. Скверная примета. Очевидцы рассказывали, будто кто-то в толпе провожавших произнёс: «Полетели на свою погибель» [26, с. 67].

Пока чинили мотор, огромная стартовая команда в 650 человек, какой никогда не видывала Эскадра, крепко держала верёвки, не давая кораблю вырваться и сейчас же умчаться в небо.

Наконец механики доложили: порядок. Не исключено, что Гудованцев выслушал произнесённое Микояном короткое напутствие, глядя на наркома сверху вниз из открытых дверей кабины, которую поддерживали на метровой высоте: именно так следовало бы поступить, чтобы предотвратить случайный удар о землю.

Кораблю дали всплывную силу, сбросив десяток-другой балластных мешочков, и командир крикнул стартёру: к взлёту готов! Выдернули из колец поясные верёвки. Поздно было раздумывать, сомневаться, советоваться. Прозвучали три протяжных свистка боцманской дудки стартёра – команда «Отдай дирижабль!».

Расположившиеся по левому борту операторы крутили ручки кинокамер.

В 19:40, уже в темноте, «СССР-В6», тяжело гружённый топливом и маслом, провизией и снаряжением, амбициями и страхами, надеждами и страстями, всплыл над лётным полем Долгопрудной в сырое, зябкое подмосковное небо.

По просьбе киношников прожекторá ещё с минуту выхватывали световыми пятнами из темноты опознавательный знак корабля и эмблему Осоавиахима на оболочке – для хроники.

За пять минут до этого в Москве прочли радиограмму, отправленную со Шпицбергена: «…аэродром на берегу бухты Кольбея готов. Могу принять экспедицию. Прошу распоряжения. Сообщите мне, когда будет экспедиция. Богачек»[217].

Шпицберген ждал. Но сначала предстояло добраться до Мурманска, а потом выполнить задачу в Гренландском море.

### Москва – Петрозаводск и далее

Полтора часа после взлёта дирижабль кружил в воздухе неподалёку от Долгопрудной. Нужно было устранить девиацию магнитных компасов и построить кривую радиодевиации для «Фэйрчайлда»[218].

Первую радиограмму в адрес правительственной комиссии радист Чернов передал с борта дирижабля в 20:50[219]:

> 20:50. Комиссии. Находимся над Химками, определяем девиацию. Всё в порядке. На чьё имя прикажете адресовать радиограммы? Гудованцев[220].

Вахту у моторов с момента взлёта и до полуночи несли бортмеханики Кондрашов, Шмельков и Никитин – соответственно в правой, левой и кормовой гондолах.

В 21:05 комиссии отправили следующую радиограмму:

> 21:05. Легли на курс Бежецк[221]. Путевая скорость 53 километра в час. Воздушная 72 километра. Гудованцев[222].

Из штаба перелёта поинтересовались, достаточно ли метеосводок, которые передают для дирижабля ГАМС (Главная авиаметеорологическая станция ВВС РККА) и метеослужба Ленинграда. Гудованцев ответил: на участке до Мурманска этого хватит.

Вахта по наблюдению за материальной частью корабля с вылета до 4 часов ночи легла на плечи Устиновича. Его сменил Коняшин, который стоял до 10 утра, а пока, в первый час полёта, тоже не спал – ходил и лазил по кораблю, снова и снова осматривая его. Тем же самым занимался и Почекин.

В 22:23 последовала радиограмма в адрес комиссии:

> 22:23. Устинович, Почекин, Коняшин осмотрели матчасть. В полёте всё в порядке. Размещаем оборудование. Гудованцев[223].

Экипаж приводил в порядок разнообразное имущество, спешно погруженное на борт в последние сутки, – его проверяли, сортировали, раскладывали. Делалось это с осторожностью, чтобы не нарушить хрупкую центровку корабля, что грозило в полёте самыми неприятными последствиями.

В ту ночь было необычно тепло не только в Москве, но и на всём пути до Петрозаводска и даже дальше на Север, до Кеми. По данным метеостанций, температура не опускалась ниже –3 °C. В пассажирской каюте работала недавно опробованная каталитическая печь[224], поддерживая температуру около +15 °C – вполне достаточно, чтобы не замерзать.

В 23:30 Гудованцев радировал, что дирижабль прошёл Московское море – Иваньковское водохранилище.

В полночь на вахту заступила новая смена бортмехаников: Кондрашова сменил Матюнин, Шмелькова – Бурмакин, а Новиков отправился в самую дальнюю, кормовую гондолу, отпустив на отдых Никитина. Смена произойдёт снова в 4 часа утра. Строгое соблюдение этого порядка до самого конца полёта дало шанс спастись именно тому составу бортмехаников, который в момент столкновения нёс вахту в гондолах. Случись катастрофа на полчаса позже, и мы могли бы увидеть в списке выживших три другие фамилии.

Расписание вахт в моторных гондолах

Пока менялись бортмеханики, Гудованцев продолжал бодрствовать. Третьи или уже четвёртые сутки он отдыхал только урывками? В 0:17 от него ушла на землю радиограмма:

> 0:17. Комиссии. В 23:45 прошли Кимры. Путевая 45 километров в час. Ветер 50 километров в час. Болтает. Прошу разрешить перерыв радиопередач на 1 час 30 минут для отдыха радиста. Гудованцев[225].

На машинописном тексте этой радиограммы Микоян собственноручно начертал: «Разрешить на два часа»[226]. Но сразу уйти отдыхать радисту Чернову не пришлось: в 0:42 он был ещё в эфире – вёл переговоры с радиостанциями, следящими за дирижаблем, обсуждал качество связи, частóты и прочие технические детали. Затем передатчик «СССР-В6» замолчал. Он снова вышел на связь в 2:45, передав сообщение:

> 2:45. Комиссии. Шквалистый ветер силой до 50 километров встречно-боковой. Подхожу к Бежецку. Всё в порядке. Гудованцев[227].

Чтобы преодолеть 215 километров до Бежецка, потребовалось 5 часов 40 минут. Из-за сильного встречного ветра средняя путевая скорость составила всего лишь около 38 километров в час.

Устинович перед тем, как уйти отдыхать, обошёл корабль с инспекцией, заглянул в моторные гондолы. У Новикова в кормовом моторе отказал аэротермометр выходящего масла, на маслобаке появились небольшие потёки. Бак заделали, в Мурманске предстояло заварить течь и заменить термометр, а пока бортмеханик должен был аккуратно контролировать температуру масла рукой.

В следующий раз Чернов вышел в эфир в 5:07 с радиограммой:

> 5:07. Комиссии. В 05:00 часов прошли железную дорогу Ленинград – Красный Холм. Идём точно по маршруту. Путевая скорость 44 километра в час. Паньков[228].

Путевая скорость оставалась низкой. Сохранись она на том же уровне – путь до Мурманска занял бы почти двое суток.

Радиограмму отправил Паньков, к этому времени сменивший Гудованцева. По свидетельству Почекина, ночью пилотские вахты распределялись так:

Расписание ночных пилотских вахт

Значит ли это, что командир № 1 наконец-то позволил себе несколько часов сна? Совсем не обязательно. Тот же Почекин рассказал, что «командир Гудованцев своей вахты точно не соблюдал, и он больше наблюдал за полётом и кораблём».

К утру дирижабль прошёл около четверти пути до Мурманска и в 7:00 был у станции Бабаево на железной дороге Ленинград – Волхов – Череповец, в 400 километрах от Долгопрудной. Стоявший на командирской вахте Паньков радировал в штаб комиссии: путевая скорость 43 километра в час, ветер встречно-боковой 37 километров в час, видимость хорошая.

Средняя путевая скорость за всё время полёта к этому моменту составила около 40 километров в час. Ветер снижал её больше чем в два раза против той, которую могли обеспечить три мотора, работающие на 1000 оборотов в минуту, и упорно не хотел меняться.

После Бабаево курс корабля немного изменили к западу, чтобы где-то между станциями Лодейное Поле и Подпорожье выйти к железной дороге Ленинград – Петрозаводск. Там можно было уцепиться за этот «компас Кагановича»[229] и дальше визуально ориентироваться по нему.

Солнце, взошедшее незадолго до 9 часов, застало дирижабль над заснеженной малонаселённой Вепсской возвышенностью с невысокими холмами, поросшими соснами и берёзами, обширными болотами и неглубокими озерками.

В половине десятого утра на вахте всё ещё стоял Паньков, отправивший радиограмму:

> 9:30. Комиссии. В 9:10 проходим озеро Кендозеро. Идём точно по маршруту. Высота полёта 300 метров, идём в нижней кромке облаков, не слышим Петрозаводск. Прошу перерыва до 12:30, буду брать карту[230]. Паньков[231].

Эта радиограмма была принята радиостанцией в Архангельске и передана в Москву. Вероятно, из-за помех при записи текста в названии озера появилась лишняя буква: на самом деле Паньков, по-видимому, имел в виду Кенозеро, которое они прошли неподалёку от деревеньки Корвала, примерно в 95 километрах к северо-западу от Бабаево[232]. В документах комиссии Микояна это неправильное «Кендозеро» и вовсе переиначили в «Янд-озеро», а уже оттуда ошибка перекочевала в официальное сообщение о гибели дирижабля.

Утром 6 февраля расписание вахт начало ломаться. Продолжал бодрствовать Паньков, которому полагалось в 8 часов отправиться на отдых. Тогда же Устинович должен был сменить Коняшина, но тот оставался на вахте до 10 часов.

К полудню дирижабль вышел к Петрозаводску, преодолев за 15 часов примерно 700 километров, то есть двигался со средней скоростью 45–50 километров в час. Любопытно, что Устиновичу скорость казалась более высокой, он рассказывал о 60–70 километрах в час. Ощущения Почекина были ближе к истине: не выше 50–60 километров в час.

От самой Москвы шли при очень плохой погоде. Ночью пересекли несколько атмосферных фронтов, поэтому корабль сильно болтало. Низкая облачность, туманы, снег, плохая видимость сопровождали «СССР-В6» почти до самого Петрозаводска, а последние два часа полёт проходил в сплошном тумане, временами шёл сильный мокрый снег. Металлические части дирижабля стали покрываться льдом.

К счастью, обледенение, представляющее собой одну из самых серьёзных угроз, не достигло опасных масштабов.

Радиоинженер Воробьёв, как прикомандированный специалист, не нёс вахт, а занимался радиоаппаратурой. Работы хватало, поэтому поспать ночью удалось не больше трёх часов, а с утра они вместе с Ритсландом взялись за испытание дорогого подарка от УВЛ Аэрофлота – радиопеленгатора «Телефункен». Прибор вскоре отказал. Воробьёв выяснил, что на две лампы не подаётся напряжение, однако точную причину повреждения, несмотря на все старания, найти так и не сумел. Во второй половине дня пеленгатор отключили от бортовой электросети и по приказанию Гудованцева демонтировали, чтобы оставить бесполезный груз в Мурманске.

Когда прямо по курсу под низким сплошным пологом облаков показались дымящие трубы столицы Карелии, погода немного улучшилась, шёл слабый снег.

В воскресный день центральные улицы были многолюдны, горожане разглядывали дирижабль, а сверху незнакомый город с интересом изучали дирижаблисты. Приметная круглая площадь с большим памятником Ленину из серого гранита. Геометрически правильные кварталы центра, сбегающие вниз, к Онежскому озеру, где застыли вмёрзшие в лёд корабли. Всё это удалось рассмотреть за пару кругов над городом, которые нужны были штурманам для уточнения показаний приборов.

Снизу фотографы сделали несколько снимков дирижабля – вероятно, они оказались его последними фотографиями.

Сзади нагнал самолёт ТБ-3. Воздушные коллеги обменялись приветствиями по радио, описали над городом круг, и бомбардировщик умчался вперёд. Вскоре следом за ним двинулся «СССР-В6».

Если в конце ночи и первой половине дня Гудованцев всё же позволил себе отдых, то к полудню он уже снова был на ногах – составлял список недостающего снаряжения, которое нужно будет взять в Мурманске.

> 12:30. Комиссии. В 12 часов прошли Петрозаводск. Прошу приготовить Мурманск 4500 килограмм горючего. Малых ломов 1, лопат железных одну, рупоров морских 2, бинокль морской хороший один, свистков два, лыжи с палками одни, тавот 5 килограмм, аэротермометров масляных 2, плотной бумаги для прокладки один лист, малую бензиновую паяльную лампу и паяльник. Что потребуется ещё – сообщим дополнительно. Гудованцев[233].

В 13:24 дирижабль оставил за кормой Медвежью Гору. Ветер наконец-то начал меняться и работать в помощь экипажу, а не против него: за полтора часа корабль прошёл около 140 километров – со скоростью 95 километров в час.

Маршрут полёта дирижабля «СССР-В6» 5–6 февраля 1938 года (схематично):

1 – условный маршрут через пункты, в которых прохождение дирижабля было достоверно зафиксировано; 2 – участок, пройденный в последний час перед катастрофой: маршрут неизвестен; 3 – место катастрофы; 4 – государственная граница СССР на момент полёта; 5 – граница СССР с Финляндией, установленная после Великой Отечественной войны

Это была половина пути. При таком ходе до Мурманска оставалось восемь-девять часов. Командир, всеми мыслями бывший уже там, на земле, вплотную озаботился предстоящей короткой стоянкой.

> 14:00. Прошу Мурманск приготовить 19 обедов для экипажа, который по очереди пообедает на земле. Кипяток без сахара и лимона на корабль – 150 клг. Апельсины 80 штук, леденцов кислых 5 килогр., белый хлеб 20 килограмм, чёрного 20 кило. Крем для смягчения кожи лица от обветривания килограмм…Тооборудование [неразборчиво. – А. Б.]. Масла 170 [в другом источнике «Д 27». – А. Б.] 200 килогр. Брезентовые мешки и верёвки с карабинами, отправленные из Москвы, 10 штук.

> Необходимо заварить трещины медной трубы и алюминиевого масляного бака, требуются специалисты и оборудование.

> Пообедаем на земле.

> Без сахара и лимона. Специалисты и оборудование.

> Чай с лимоном и сахаром в столовой для наполнения в термоса 25 литров. Термосов литровых пустых 12 штук. Приготовьте умыться в столовой, где будет обедать экипаж.

> Прошу сообщить, где находится Ободзинский, оборудование и газ. Газ заберём весь, сколько есть[234].

> Прошли в 13:24 Медвежью Гору. Всё в порядке. Гудованцев[235].

Ободзинский уже полтора часа находился на кильдинском аэродроме, но командир дирижабля, как видно из радиограммы, об этом не знал.

Один только заказанный провиант тянул почти на полтонны. Но взамен Гудованцев готовился оставить на земле всё не очень нужное и совсем ненужное имущество, в спешке попавшее на корабль. Составить список он поручил Дёмину и Почекину, поэтому спать им не пришлось, хотя в 12:00 оба сменились с вахты. Привлекли и Устиновича. Общими усилиям набрали на целую тонну. Потом монтировали люльку с лебёдкой, ещё и ещё раз мысленно прокручивали подъём папанинцев в гондолу, рассматривали разные варианты.

Поднялись облака, видимость улучшилась до 20–30 километров. Внизу по бесконечной заснеженной равнине тянулась нитка Кировской железной дороги. Навстречу дирижаблю, дымя и разбрасывая искры, пробежал паровоз, а за ним с десяток вагонов.

К половине четвёртого «СССР-В6» вышел к побережью Белого моря, и в 15:35 наблюдатели с земли сообщили: дирижабль пролетел над Кемью[236]. Значит, оставили позади широту Архангельска, где побывали в 1935 году. Придал ли кто-то на борту значение тому факту, что так далеко на север они ещё не забирались?

Приближалось время очередной смены вахт. Пошёл снег, видимость упала. «Снова проходим фронт», – объяснял Градус.

### Дно воронки событий

В 16:00 Почекин собрался, как обычно, сменить Кулагина на штурвале направления. Однако в этот момент расписание вахт окончательно поломалось. Гудованцев приказал ему вместо Кулагина сменить на штурвале высоты Лянгузова, которого раньше менял Дёмин. Встав к штурвалу, Почекин глянул на высотомер: 320 метров.

Дёмина Гудованцев вообще не выпустил на вахту, оставив вместе с Устиновичем заканчивать список ненужных вещей, а место Кулагина у штурвала направления занял штурман Ритсланд.

В 16:50 Чернов отстучал очередную радиограмму:

> 16:50. Комиссии. Будем в Мурманске ориентировочно в 23–24 часа сегодня. В 16:45 прошли станцию Сиг. Прошу подтвердить, что всё готово к прилёту в Мурманск, и то, что заказал с корабля. Прошу приказать Мурманску иметь со мной прямую радиосвязь. До Кеми шли в облаках, снег, сейчас погода хорошая. Жду ответа. Гудованцев[237].

Когда дирижабль проплывал над Сигом, солнце, тускло светившее слева по борту с кормы, опустилось за горизонт.

В 18:00 шум моторов пролетавшего дирижабля слышали на станции Чупа, в каких-нибудь 30 километрах от полярного круга. Арктика была близко, как никогда.

Вскоре после этого Почекин перешёл со штурвала высоты на направление, заменив Ритсланда, который отправился в пассажирскую каюту принимать у Воробьёва «Фэйрчайлд», а место у штурвала высоты занял Паньков.

Последняя вахта в рубке управления

Передние окна рубки управления были плотно залеплены инеем и снегом. Почекин вёл корабль, глядя только на компас перед собой, слушаясь команд Мячкова.

В 18:43 дирижабль наблюдали с земли в районе станции Княжая, в 38 километрах к югу от Кандалакши[238].

Всё поведение штурмана в эти минуты казалось Почекину весьма необычным. Мячков, всегда учивший коллег «не уклоняться», держать курс, сейчас поминутно открывал заледеневшие окна рубки то слева, то справа, чтобы визированием определить угол сноса ветром, и менял курс на 20, а то и на 30 градусов то в одну, то в другую сторону. Раньше Почекин никогда не замечал такого. Что-то было не так. Однако Гудованцев, стоявший здесь же, как будто не возражал.

Когда Мячков в очередной раз сдвинул целлулоидную створку окна, Почекин, на секунду оторвавшись от компаса, увидел внизу мелькающие серые пятна, размытые снегопадом. Земля. И так близко! Он сказал об этом Гудованцеву, и тот скомандовал Панькову подняться на 100 метров.

Вскоре в открытое окно Мячков заметил освещённое пятно – какой-то населённый пункт – и велел Почекину свернуть ту сторону. Промерив угол сноса на двух направлениях, штурман дал команду вернуться на прежний курс 320°. И снова в глаза Почекину бросилась близкая земля: кажется, внизу можно было разглядеть отдельные деревья. Неужели никто, кроме него, не смотрел туда? Но ведь есть же штурвальный высоты, и это не какой-нибудь учлёт, а Иван Паньков. И всё же надо сказать командиру. По команде Гудованцева Паньков снова поднял корабль метров на 100.

– Что это за место? – спросил Почекин у Мячкова.

– Кандалакша… кажется.

В этот момент за окном поплыла ровная цепочка хорошо видимых подрагивающих огней, уходящая вдаль. Сын железнодорожника, Почекин провёл детство у дороги, в юности сам работал на станции и отлично знал такую картину – светофоры автоблокировки, регулирующие движение поездов. Но, приглядевшись, он понял, что это костры. Кому они нужны здесь? Разве что указать кому-то путь? Быть может, их дирижаблю? Всё же такой снегопад, видимость еле-еле.

Тем временем корабль отходил левее. Вернее, курс его был прежним, это огни сворачивали вправо. Почекин обернулся к Гудованцеву:

– Николай Семёнович, посмотрите: там костры жгут, уж не нам ли?

Тот глянул в окно, улыбнулся:

– Может быть.

И вышел из рубки, задвинув за собой дверку.

Корабль, рассекая носом метель, нёсся вперёд со скоростью около 100 километров в час.

В пассажирской каюте Гудованцев, Дёмин и Кулагин обсуждали план действий во время стоянки в Мурманске, а Воробьёв и Ритсланд занимались «Фэйрчайлдом». Сидел в своей радиорубке Чернов.

В темноте киля, продуваемой ветром, спали на сетках в меховых мешках Устинович, ушедший отдыхать около 19 часов, Кондрашов, Шмельков, Никитин, Лянгузов, Градус. Здесь же прогуливался Коняшин: шла его вахта дежурного по килю.

Очередная смена мотористов несла вахту в гондолах: Матюнин (правая), Бурмакин (левая) и Новиков (кормовая).

В рубке управления – Паньков и Почекин на штурвалах высоты и направления, рядом Мячков – высунувшись в окно, он неотрывно смотрел вперёд и время от времени корректировал курс, командуя Почекину.

Места нахождения членов экипажа перед катастрофой

В какой-то момент он вдруг страшно закричал:

– Летим на гору!

Паньков мгновенно отреагировал поворотом штурвала высоты, резко задирая нос корабля вверх, и одновременно скомандовал Почекину:

– Повернуть вправо!

Но уйти от столкновения не удалось. Уже через несколько секунд раздался треск: корабль начал цеплять макушки деревьев на склоне горы.

– Что такое?! – закричал, вскакивая, Гудованцев в пассажирской каюте.

Треск ломающихся стволов и раздираемой оболочки, глухой гул удара – и дирижабль повалился на землю, накрывая своими обломками экипаж. Всё вокруг быстро охватывало пламя, повалил густой дым, белый и едкий.

В киле от удара проснулся Устинович. Быстро выбравшись из спального мешка, рванулся было вперёд к гайдропному люку, но опрокинулся с носа корабля, задранного вверх, вниз к корме, запутываясь в материи обшивки и балочках киля. Уже задыхаясь от дыма и жара, внезапно провалился в дыру, упал и покатился по склону прочь от горящего дирижабля.

Воробьёв в пассажирской каюте от удара потерял сознание. Очнулся запутанным в материю, весь в дыму. Тыкался наугад в разные стороны, пытаясь выбраться, но всюду наталкивался на громоздящиеся металлические конструкции. Силы кончались. В голове пронеслись прочитанные когда-то истории гибели дирижаблей, сгоревший «СССР-В7», пожар эллинга на Долгопрудной. Работая в системе Аэрофлота, Воробьёв знал обо всём этом и почти смирился с неизбежностью смерти. Но когда вокруг вспыхнуло пламя, инстинктивно рванулся, сам не зная куда, пролез между балками и вырвался из огненного плена, упав в какую-то яму, выбрался из неё и отполз вниз.

Среди обломков кабины, в бывшей рубке управления, задыхался Почекин. Подумалось: кончена жизнь. Где-то поблизости он видел ворочающихся в огне людей, услышал крик – кажется, Кулагина: «Виктор, давай сюда!» Мелькнула мысль: они спасаются, а я остаюсь здесь умирать… Но пролезть через бурелом металлических прутьев туда, на зов, он не мог. Жар становился нестерпимым. Он пытался зарываться в снег, но всё равно задыхался. И вдруг, пятясь назад, куда-то провалился и обнаружил, что оказался в стороне от огня. Принялся выкарабкиваться и – вылез, тут же отбежав в сторону.

В левую мотогондолу к Бурмакину перед катастрофой заглядывал Коняшин. Шум мотора начисто заглушал голоса, поэтому объяснились, как обычно, на языке жестов: «Как матчасть?» – «Всё отлично». Минут через 20 последовал удар. Бортмеханика бросило головой сначала на радиатор, потом ещё раз – на мотор. Загорелись в воздухе?! Пытаясь нашарить руками парашют и не находя его, Бурмакин ждал смертельного удара о землю, но вместо этого сверху повалились куски горящей материи, пошёл дым.

Позже выяснилось, что его гондола встала вертикально. Он каким-то чудом выбрался из неё, свалился вниз и тогда понял, что находится уже на земле, накрытый сверху материей. Выбрался и бросился под гору.

Новикова в кормовой гондоле первый удар выкинул из кресла и бросил головой на водяной радиатор. Второй удар – грудью на мотор. Свет в гондоле погас. Он успел выключить двигатель, когда ещё один толчок бросил его спиной, а потом головой на мотор. Гондола, подпрыгнув от сильного удара, перевернулась вверх дном. Вокруг всё пылало. Раскалённая крышка жгла голову. На его счастье, Новиков не потерял сознания, иначе сгорел бы в этой железной коробке. Вылезши до пояса наружу, он упёрся что есть силы руками и следом выдрал нижнюю часть тела. Волосы и одежда уже горели; зарываясь в снег, сумел откатиться от разраставшегося огненного шара. Подумалось: остался один живой. Но вскоре услышал чей-то голос и пошёл на него.

В правой гондоле Матюнин тоже успел выключить мотор. Через лопнувшую от удара верхнюю часть гондолы его по пояс выбросило наружу. Дальше он вылез сам и отбежал в сторону. Что было дальше – помнил плохо.

Так сложилось, что в первые минуты после взрыва лучше других владел собой Устинович. Оказавшись уже в безопасности, он начал сзывать товарищей криком:

– Эй, кто там остался живой! Давайте все ко мне!

Первым увидел бредущего к нему Новикова, лицо того было окровавлено, он плохо соображал, что происходит, всё время спрашивал: «Что со мной?» Но времени на объяснения не было: в огне пожара начались взрывы.

– Ничего, давай в сторону от корабля!

Устинович подхватил Новикова и повёл прочь, в гору. Там положил за кустами.

Бурмакин, услышав крики Устиновича, поднялся на ноги и наткнулся на Почекина. «Врезались в гору», – сообщил тот. Мелькнула мысль: надо попытаться спасти товарищей! Но тут внутри огненного месива что-то начало рваться. Подойти ближе и хоть что-то сделать не было ни малейшей возможности. Пришлось отбежать ещё дальше и спрятаться за кустами, где уже лежал Новиков. Он громко стонал от боли и жаловался: замерзает нога. Сняв меховой чулок, Бурмакин отдал его Новикову. Рядом присел Почекин.

На зов Устиновича вскоре появился и Воробьёв.

Последним нашёлся Матюнин. Не помня себя, он бродил по другую сторону пожарища. Устинович помог ему, и тот вскоре пришёл в чувство.

Сначала перевязали раненых, для чего пришлось снять и порвать на бинты рубашки: вокруг каждая тряпка прокоптилась. Потом разожгли костёр из обрывков перкаля, которыми было усеяно всё вокруг. Посреди того, что ещё недавно было их дирижаблем, чернел остов киля, там ещё долго слышались разрывы – бензобаки, осветительные ракеты и бомбочки, патроны.

Кругом на десятки метров валялись на земле, висели на деревьях детали хвостового оперения, балки, шпангоуты.

Устинович с Матюниным обошли вокруг: нет ли кого в живых. Но на их зов никто не откликнулся. Среди обломков киля заметили несколько обугленных тел. Подойти ближе не давал нестерпимый жар, да и помочь там было уже нечем.

Нашли два железных ящика с продуктами, притащили к костру. Вдали заметили электрический свет – какой-то населённый пункт. Решили переждать до рассвета, а утром отправить туда двух человек за помощью.

Пожар продолжался ещё несколько часов.

На льду Кильдинского озера напряжённо вглядывался в темноту Ободзинский, вслушивался, ждал, когда же раздастся знакомый шум майбаховских моторов. На светлом льду в темноте угадывались аккуратные штабеля газовых баллонов, змеи коллекторов. Ни огонька: водород! Все знали, что радио дирижабля молчит уже несколько часов, но верили, что всё хорошо. Мало ли что бывает с рациями?

Около 19 часов в Москве, в штабе перелёта, приняли решение задержать дирижабль в Мурманске до утра, назначив вылет на 7 часов следующего дня. Но на борту «СССР-В6» уже не успели об этом узнать.

### Живых спасти, виновных не искать

Катастрофа не осталась незамеченной. Местные жители слышали «взрыв огромной силы», видели вспышку, «столб огня и дыма», пламя пожара. По некоторым рассказам, кое-где в окрестных деревнях и лесопунктах распахнулись двери домов, как от сильного ветра, и даже посыпалась с полок посуда, а кто-то говорил, что во всей округе стало светло, как днём.

В 20:40 оперуполномоченный НКВД на станции Кандалакша Арбузов по прямому проводу доложил своему начальству в Мурманск, что спустя некоторое время после пролёта дирижабля над станцией Княжей «между ст. Белое море и Ручьи в воздухе произошёл взрыв…»[239].

На поиски направили поднятый по тревоге взвод манёвренной группы 72-го погранотряда, а ближе к полуночи в Кандалакше и близлежащих населённых пунктах начали мобилизовывать дополнительные силы – собирать поисковые группы из спортсменов-лыжников, охотников, каюров-оленеводов. Уже ночью был выслан ещё один взвод пограничников.

Труднодоступность района, отсутствие дорог, обилие снега в ту зиму, ночь, отсутствие связи между группами – всё это затрудняло поиски. К счастью, прекратилась вчерашняя пурга. Уже в предрассветных сумерках лыжники заметили на одной из гор огонь костерка, который поддерживали дирижаблисты, и пришли к нему. Вскоре подтянулись пограничники, выставили оцепление. Спустя 30 лет один из поисковиков так описывал увиденное на склоне:

> Место катастрофы выглядело страшно: покорёженный лес, согнутый остов дирижабля, а вокруг что-то горит, коптит. Метров на двести вокруг разбросаны металлические части дирижабля, оборудование, продукты. Лежат обгоревшие моторы, корзинка для подъёма пассажиров, одежда, какие-то бумаги. Рассыпалось сухое молоко, шоколад, консервы. Под ногами почернело от взрыва, растительность местами уничтожена. Здесь же, среди обломков дирижабля, трупы погибших членов экипажа. У костра на постланном куске оболочки шестеро уцелевших. Трое из них ранены. У одного повреждена рука и рана на голове, у другого что-то с ногой. Третий обгорел, у него повреждена нога и пробита грудь. <…>

> Состояние оставшихся в живых было очень тяжёлое, они были в шоке. Если бы катастрофа произошла по другим причинам, то она, может быть, не подействовала бы так угнетающе. Но её нелепость, можно сказать, на пороге успеха просто ошарашивала [25].

«Лётчикам», как их называли местные жители, вскипятили чай, дали папирос, сухарей. Предложили спускаться с горы, но те заявили, что дождутся сотрудников НКВД. Чекисты появились ближе к середине дня. Если они и опрашивали уцелевших прямо на месте катастрофы, то не под протокол, неофициально: первые записи бесед с дирижаблистами датированы следующим днём, 8 февраля.

В 13 часов их начали эвакуировать – спускать с горы в лесопункт Кандалакшского леспромхоза в пяти километрах от места катастрофы, где уже ждала санитарная команда Кандалакшской железнодорожной больницы. Выяснилось, что у Бурмакина сломана ключица, Почекину рассекло переносицу и нос. Больше других пострадал Новиков, получивший ушибы шейного и грудных позвонков, груди, бедра и левой голени, ожоги лица и кистей обеих рук первой и второй степени.

Ближе к вечеру, в темноте, шестёрка выживших в сопровождении врачей отправилась на санях к ближайшей железнодорожной станции Проливы.

К этому времени уже была создана правительственная комиссия по расследованию катастрофы из пяти человек, председателем которой назначили капитана Кирсанова, отвечавшего за подготовку встречи дирижабля на Кильдинском озере. Политорганы представлял батальонный комиссар Иван Самохвалов – военком той же 29-й авиаэскадрильи Северного флота, которой командовал Кирсанов[240].

От чекистов включили младшего лейтенанта госбезопасности Алексея Тощенко, занимавшего должность начальника 4-го следственного отделения Мурманского окротдела НКВД. Байбаков и Харабковский, бывшие на тот момент в Мурманске, вошли в качестве специалистов по воздухоплаванию.

Трудно сказать, по какой причине в комиссию не попал Ободзинский, также находившийся в Мурманске. Он ещё со студенческих лет хорошо знал многих членов экипажа, отлично знал и «СССР-В6», в 1936 году был представителем от Эскадры на сборке дирижабля после его капремонта и модернизации. Кроме того, ни Байбаков, ни Харабковский вовсе не имели лётного стажа, Ободзинский же был опытным пилотом: летал ещё со времён «Комсомольской правды» вплоть до недавнего ухода «на землю», командовал дирижаблем. Однако дело ограничилось его допросом 9 февраля в Мурманске, протокол которого НКВД переслал Кирсанову. Таким образом, в комиссию попал политработник, но в ней не оказалось профессионального пилота-воздухоплавателя.

Во второй половине дня 7 февраля комиссия в полном составе прибыла на поезде из Мурманска в Кандалакшу и под вечер отправилась к месту катастрофы, встретив на полпути у дер. Федосеевки обоз с дирижаблистами. Его остановили и опросили пострадавших. Все, кроме Новикова, жаловавшегося на боли в местах ушибов и ожогов, заявили, что чувствуют себя вполне удовлетворительно, были спокойны и охотно отвечали на вопросы членов комиссии.

Уже довольно поздним вечером остатки экипажа привезли со станции Проливы в Кандалакшу и поместили в железнодорожную больницу. Новикова же отправили специальным литерным санитарным вагоном в Мурманск, куда он прибыл следующим утром.

Там в морском госпитале бортмеханика отыскали газетчики, опубликовавшие в «Полярной правде» его рассказ о подробностях катастрофы. В госпитале же с Новиковым поговорил и будущий известный поэт, а тогда обычный корреспондент Константин Симонов. В его «Мурманских дневниках» появились строки, посвящённые не только дирижаблю, но и лично дирижаблисту, которого он повстречал:

В больницу привезён пилот.
Он весь – один сплошной ожог.
Лишь от бровей – глаза и рот —
Незабинтованный кружок,
Он говорит с трудом: – Когда
Стряслась с гондолою беда,
Когда в кабине свет погас,
Я стал на ощупь шарить газ,
Меня швырнуло по борту.
Где ручка газа? Кровь во рту.
Об радиатор, об углы,
Об потолки и об полы.
Где ручка? На десятый раз
Я выключил проклятый газ.

Воздухоплавателям, оставшимся в Кандалакше, вечером 7 февраля удалось заснуть не сразу: ближе к полуночи в больнице раздался телефонный звонок. Это были не газетчики или поэты: пообщаться хотели звонившие из Москвы чекисты – майор госбезопасности Виктор Ярцев[241] и секретарь известной комиссии Пассов. Побеседовать им удалось только с Устиновичем: Почекина не пустили к телефону врачи. Вечером 8 февраля Пассов снова звонил и довольно долго говорил с Устиновичем; в тот раз подошёл к аппарату и Почекин.

Параллельно с работой комиссии Кирсанова сотрудники НКВД вели собственное дознание. Они подробно расспрашивали Устиновича и Почекина об обстоятельствах подготовки полёта, проработки маршрута. Интересовались, ждал ли экипаж появления возвышенностей по пути следования и когда именно, обращали пристальное внимание на перемены курса штурманом Мячковым, на высоту полёта. Безусловно, работали они и в Аэрофлоте, и на Долгопрудной – в Управлении воздухоплавания и на заводе № 207, однако никаких документов касательно этой части расследования не нашлось. Не исключено, что они существуют, но всё ещё засекречены.

Можно было ожидать энергичного следствия, жёстких приговоров: уж больно «резонансное» дело. Но вопреки худшим опасениям всё закончилось на удивление быстро.

По-видимому, именно 8 февраля отношение Москвы к катастрофе определилось. В этот день допросы в Кандалакше прекратились, а на следующее утро в «Правде» вышел материал под общим заголовком «Вечная память погибшим воздухоплавателям» – портреты, краткие биографии [8]. Проклятий в адрес виновников катастрофы, которых вскоре непременно найдут и накажут, в нём не было.

На следующий день газета «Кандалакшский коммунист» напечатала открытое письмо шестёрки дирижаблистов руководству страны – Сталину, Молотову, Микояну, Ежову, начинавшееся словами: «До боли сердца жаль, что наш полёт закончился так трагически». Авторы благодарили правительство и Сталина за отеческую заботу и заверяли, что будут работать с удвоенной энергией над постройкой ещё более мощных, усовершенствованных дирижаблей.

Через два дня письмо появилось и в «Правде»[242].

Подобным образом клясться в верности со страниц главной газеты Советского Союза позволялось только тем, чья репутация была безупречна. Это означало, что авторов решили не трогать. Если подозрения и остались, их фокус переместился в Москву, но и там, насколько известно автору, никому так и не предъявили обвинений в связи с прямой причастностью к гибели дирижабля.

В 1935 году куда менее значимая катастрофа «Челюскинца» стала предметом специального рассмотрения в Комиссии обороны, которая отправила троих подозреваемых «под суд», послушно выполнивший волю верховного руководства. Ничего подобного не было в истории с последним полётом «СССР-В6», если судить по доступным документам. Рекордно быстро завершённое расследование, отсутствие подозреваемых, равно как и видимых следов внимания к происшедшему со стороны Политбюро, – трудно избавиться от ощущения, что дело о погибшем дирижабле в директивном порядке «закрыли».

Такое было под силу лишь одному человеку. Рискнём предположить, что Иосиф Виссарионович по-прежнему симпатизировал дирижаблистам и оградил их от претензий карательных органов, внушив кому следует: виновных среди мёртвых лучше не искать, не трогать и живых – пусть строят дирижабли и летают.

После того как в Кремле приняли принципиальное решение, выводы комиссии Кирсанова могли иметь лишь технический характер и ничего не меняли.

Так в самом ли деле в трагедии у Кандалакши никто не виноват и каковы её действительные причины и обстоятельства?

Дирижабль «СССР-В6» на лётном поле Долгопрудной. Не ранее конца января 1937 года

На новой оболочке после капремонта 1936 года появилась эмблема Осоавиахима. В конце января 1937 года обновлённый дирижабль совершил первый испытательный полёт (Ист. илл. 15)

Фото предоставил Сергей Михальцов

Дирижабль «СССР-В6» на лётном поле Долгопрудной у мобильной причальной мачты

У левой границы снимка виден остов 40-метровой стационарной причальной мачты, которая не была достроена (Ист. илл. 15)

Дирижабль «СССР-В6» взлетает с лётного поля Долгопрудной. 5 февраля 1938 года Один из последних снимков (Ист. илл. 15)

Дирижабль «СССР-В6» над Петрозаводском 6 февраля 1938 года (предположительно)

В описании этого негатива из фондов Национального музея Республики Карелия сказано: «Петрозаводск. 1941 г. Дирижабль над Петрозаводском». Однако последние советские дирижабли в 1940–1942 годах пребывали в законсервированном состоянии, и ни один из них не мог появиться над столицей Карелии в 1941 году. Силуэт корабля на фотографии (соотношение длины и высоты, расположение кабины близко к носу) характерен именно для «СССР-В6».

Вероятно, произошла ошибка атрибуции, и перед нами – один из последних снимков «СССР-В6»

Официальное сообщение ТАСС о катастрофе дирижабля «СССР-В6» (газета «Правда», 8 февраля 1938 года)

Иван Паньков (Ист. илл. 3)

Владимир Лянгузов (Ист. илл. 3)

Сергей Дёмин (Ист. илл. 3)

Николай Гудованцев (Ист. илл. 3)

Алексей Ритсланд (Ист. илл. 3)

Николай Коняшин

Фото предоставила Людмила Коняшина

Тарас Кулагин (Ист. илл. 3)

Георгий Мячков (Ист. илл. 3)

Константин Шмельков (Ист. илл. 3)

Иван Ободзинский (Ист. илл. 3)

Василий Чернов (Ист. илл. 3)

Михаил Никитин (Ист. илл. 3)

Виктор Почекин

Во время или после Великой Отечественной войны (Ист. илл. 3)

Владимир Устинович Во время Великой Отечественной войны (Ист. илл. 3)

Давид Градус

Август 1931 года

Фото предоставила Нина Обижаева (Градус)

Алексей Байбаков 8 августа 1936 года (Ист. илл. 3)

Николай Кондрашов (Ист. илл. 3)

Дмитрий Матюнин. 1930–1932 годы

Фото предоставила Людмила Каширцева (Матюнина)

Арий Воробьёв (Ист. илл. 8)

Константин Новиков

Фото предоставил Георгий Новиков

Иван Паньков и Иван Ободзинский

Фото предоставил Павел Паньков

### Вопросы и ответы

> На действия человека почти всегда влияют обстоятельства, находящиеся вне его контроля, и… необходимо признать, что ошибки есть в большей степени следствия, чем причины. <…> Если должны быть идентифицированы и исследованы скрытые причины катастроф, то ошибки нужно рассматривать как начало расследования, а не его конец.

> > Документ AIG/08-IP/1 Международной организации гражданской авиации (ИКАО) относительно предупреждения и расследования катастроф. 2008

Нет необходимости пересказывать заключительный акт комиссии Кирсанова, составленный 16 февраля уже в Москве, – документ в полном объёме приводится в приложении, и читателю предлагается ознакомиться с ним.

Слабая штурманская подготовка, потеря ориентировки, недопустимо малая высота полёта, отсутствие видимости – основные выводы комиссии не вызывают сомнений. Но сегодня мы можем взглянуть на картину более широко, внести дополнения и поправки, а также рассмотреть другие версии.

### Диверсанты, которых не было

В рассказах потомков дирижаблистов слышатся если не прямые указания, то смутные намёки на диверсию. В их детстве о чём-то таком говорили взрослые – вполголоса, на кухнях. Что, если дирижабль и в самом деле уничтожили некие злоумышленники, или это просто отзвук того духа охоты на вредителей, которым была пропитана сама жизнь в конце 1930-х годов?

Естественно, чекисты подозревали и членов экипажа, и работников наземных служб.

Неблагонадёжным считался не только штурман Мячков. Его коллега Ритсланд и сам командир корабля были хоть и орденоносцами, но в прошлом не без грехов. В биографии каждого дирижаблиста при желании можно было отыскать достаточно пятнышек. Не завёл ли кто-то из них дирижабль в гористую местность, чтобы навредить советской власти? Не испортил ли компас, рулевое управление? Но никаких явных свидетельств в пользу данной версии не просматривалось, да и здравый смысл подсказывал, что копать дальше в этом направлении едва ли стоит: преступник, находись он среди членов экипажа, должен был понимать, что погибнет вместе с дирижаблем. Вредитель-самоубийца? Маловероятно.

Должны были искать в Эскадре и на заводе № 207, где корабль готовили к полёту. Быть может, ещё на земле на борт подложили бомбу с часовым механизмом, подпилили рычаги, испортили газовые клапаны? Но и здесь никаких зацепок не было.

Очевидно, по горячим следам признаков диверсии обнаружить не удалось: дело выглядело как обычная катастрофа, причины которой со всей отчётливостью обрисовала комиссия Кирсанова.

Сам предмет гипотетического преступления – дирижабль – был разрушен, его обломки лежали под снегом в труднодоступном месте, вдали от жилья и дорог. Быть может, кто-то в органах и рассматривал возможность собрать их и вывезти в Москву, чтобы изучать под микроскопом в поисках следов чуждого воздействия, но это был путь в никуда. У чекистов хватало других забот и возможностей отличиться: не требовалось даже выходить из кабинета, чтобы в любом городе, посёлке, селе, на полярной зимовке выявить «антисоветскую вредительскую группу», разоблачить её преступные замыслы.

Не исключено, что в основу легенды о диверсантах легли слухи о содержании допросов арестованных Хорькова, Куца и Широкого, которым сотрудники НКВД приписали попытку «сорвать правительственное задание по вылету дирижабля»:

> [Хорьков] Принимал участие в срыве подготовки дирижабля В-6 для спасения группы ПАПАНИНА, который осуществлялся помощником начальника Аэрофлота ШИРОКИМ и исполняющим обязанности начальника Управления воздухоплавания КУЦЕМ.

> ХОРЬКОВУ было известно, что ШИРОКИЙ, несмотря на срочность задания правительственной комиссии по подготовке дирижабля к полёту, всячески эту подготовку запутывал и затягивал, не обеспечив нужного контроля как за подготовкой самого корабля, так и за его необходимым снаряжением.

> Непосредственным исполнителем подготовки полёта дирижабля и его обеспечения должен был являться КУЦ, который для подготовки вылета дирижабля В-6 абсолютно ничего не делал и по существу вёл линию на срыв правительственного задания.

> На ХОРЬКОВА была возложена задача оказать помощь в монтировании на дирижабле разного оборудования и подготовить для подъёма группы ПАПАНИНА со льда на корабль специальный трос.

> ХОРЬКОВ умышленно всей работы своевременно не организовал, и изготовление троса было задержано. Помощи в монтаже радиооборудования оказано не было.

> Таким образом, ХОРЬКОВЫМ, ШИРОКИМ и КУЦЕМ велась линия на срыв правительственного задания по вылету дирижабля, и вылет дирижабля был осуществлён только благодаря непосредственному вмешательству самой правительственной комиссии и работников НКВД, которые подготовили вылет [37, с. 60].

Ничего более серьёзного предъявить подозреваемым не смогли. Да и это было, скорее, проявлением излишнего служебного рвения исполнителей. Следствие не нуждалось в том, чтобы удлинять список «преступлений» Хорькова, Широкого и Куца, их и так придумали предостаточно. Всех троих арестовали вне связи с гибелью «СССР-В6»: Куца – ещё 5 февраля, в день вылета дирижабля, Хорькова – на следующий день, когда о катастрофе ещё не было известно, Широкого – 9 февраля, когда чекистам уже стало ясно, что речь о злом умысле не идёт.

По сведениям архива ФСБ России, «уголовные дела в отношении Хорькова Сергея Гавриловича и Куца Виктора Фёдоровича не содержат сведений о расследовании катастрофы дирижабля «СССР В-6»[243]. Надо думать, в деле Широкого таких данных тоже нет. Всем троим вполне хватило основного обвинения: вредительство в составе антисоветской контрреволюционной организации.

Воздухоплавателей, дирижаблестроителей, авиаторов, арестованных как будто «по следам» заполярной трагедии, объединяла не причастность к подготовке и выполнению полёта «СССР-В6»: они стали жертвами известного «дела Ткачёва», по которому в 1937–1938 годах вместе с начальником Аэрофлота арестовали и осудили не меньше двух десятков руководящих работников гражданской авиации [73, с. 45–56; 37, с. 412–415]. Участь этих людей, якобы участвовавших в разветвлённом военно-фашистском заговоре, была предрешена независимо от того, что произошло с дирижаблем.

Ни в открытых, ни в бывших секретных материалах автору не удалось найти сведений, позволяющих предположить существование диверсантов, которые действительно совершили нечто, прямо приведшее к гибели дирижабля. Трудно представить, что органы выявили этих злоумышленников и наказали без всякой огласки, в то время как гораздо менее опасные преступления, действительные и мнимые, удостаивались тогда громких показательных процессов. Куда логичнее считать, что диверсантов не было.

### Время и место катастрофы

Члены правительственной комиссии, осмотрев 8 февраля место катастрофы, обнаружили среди обломков корабельные часы, остановившиеся в 19:45. Эти показания комиссия и приняла за время катастрофы. Почекин считал, что столкновение произошло в 19:30–19:40, Устинович говорил о 19:30. Видимо, правильно считать временем катастрофы показания часов – 19:45.

Место – восточный склон горы Нéбло[244], в 24 километрах от Кандалакши и 31 километре от станции Княжей. В разное время рассказчики с хорошо развитым воображением описывали злополучную гору так:

> Гора молниеносно навалилась на них, чёрная, косматая, неотвратимая… [6, с. 221]

> …Не учли, что на Кольском полуострове горы выше 1000 метров. В районе города Кандалакша дирижабль при полном отсутствии видимости врезался в гору и потерпел катастрофу [52, с. 28].

> Близ Кандалакши корабль «В-6» разбился о горную скалу… [15, с. 23]

Журналисты, не удосужившиеся хотя бы заглянуть в карту, писали и о том, что Небло – будто бы «единственная гора на побережье». Воображение рисует скалистый утёс высотой под километр, одиноко торчащий посреди заполярной равнины, который внезапно вырос на пути дирижабля. Между тем Небло – это невысокая сопка с довольно мягкими, округлыми очертаниями, её вершина лежит в 440 метрах от уровня моря. По описанию геологов, которые в 1950-х годах вели в этом районе разведку,

> вершина г. Небло выражена чётко в виде «сахарной головы». Крутизна склонов восточного и южного достигает 30–50°. <…> Нижняя часть южного склона сильно заболочена. Северный и западный склоны г. Небло пологие. Западный склон сильно заболочен. [33, с. 33–34].

Ничего необычного в самой горé нет. Необычно другое, и это легко увидеть на карте района. Если считать, что дирижабль двигался к Кандалакше от станции Княжей, где его полёт был в последний раз достоверно зафиксирован с земли, то место катастрофы отстоит примерно на 12–16 километров к западу от линии, соединяющей эти два пункта.

### Курс в неизвестность

Частые и значительные изменения курса перед катастрофой, неуверенность Мячкова в том, видел он Кандалакшу или какой-то другой населённый пункт, – не что иное, как потеря ориентировки. Именно из-за неё дирижабль оказался в таком месте, куда вообще не должен был попасть при нормальном ходе событий.

Как долго продолжался полёт в таком состоянии? Принято считать: раз в 18:56 корабль проходил над станцией Жемчужной, значит, в тот момент он ещё ориентировался по железной дороге, а заблудился позже. Однако весьма сомнительно, что прохождение над Жемчужной, считающееся достоверным фактом, имело место в действительности, и вот почему.

Пролёт «СССР-В6» над всеми известными пунктами маршрута подтверждался его собственными радиограммами или донесениями с земли, которые хранятся в материалах комиссии. Из сообщения ТАСС складывается впечатление, будто информация о Жемчужной исходила от самого Гудованцева, однако на самом деле таких сведений нет ни в одной радиограмме, принятой от «СССР-В6». Нет их ни среди докладов наблюдателей, ни в показаниях выживших членов экипажа. Кто и каким образом «зафиксировал» полёт дирижабля у Жемчужной, неизвестно – упоминание о ней появляется сразу в заключительном акте комиссии, без единого документального доказательства, что дирижабль действительно видели или хотя бы слышали в этом месте. Станция возникла буквально из ниоткуда.

Расстояние от Жемчужной до Небло по прямой – меньше 20 километров. На скорости 90 километров в час оно преодолевается за 15 минут, значит, столкновение должно было произойти не позднее 19:15, но в действительности случилось на полчаса позже. Если «СССР-В6» в самом деле пролетал над Жемчужной, то где он находился эти полчаса?

Вероятно, члены комиссии просто договорились считать маленькую станцию, лежащую между Княжей и Небло, тем самым освещённым пунктом, над которым курсировал дирижабль незадолго до столкновения, «Кандалакшей» штурмана Мячкова. Так было проще объяснить, что происходило в последний час полёта.

Следовательно, достоверным можно считать только прохождение над Княжей в 18:43, о чём сообщали в штаб очевидцы с самой станции. Похоже, что целый час после этого, до самой катастрофы, дирижабль блуждал где-то в треугольнике Княжая – Небло – Кандалакша, меняя курс, пока не пришёл каким-то путём к своей роковой горе. Вероятно, общее направление движения оставалось северо-западным, по линии Княжая – Небло, однако более точно определить его уже нельзя.

Не исключено, что потеря ориентировки произошла намного раньше, чем принято считать. Почекин заметил повороты Мячкова сразу же, когда встал на штурвал направления, то есть в 18:00–18:30, после прохода над станцией Чупа. О том, что дирижабль сбился с пути ещё до этого момента, косвенно свидетельствует ситуация с кострами, описанная ниже. Возможно, от самой Чупы экипаж уже не видел даже железной дороги, по которой можно было ориентироваться.

Фатальной оказалась не сама по себе потеря ориентировки, которая время от времени случалась и с лётчиками, и с дирижаблистами, а то, что в течение долгого времени не принималось экстренных мер к её восстановлению. Неизвестно, что говорилось на этот счёт в лётных наставлениях Эскадры дирижаблей, но лётчики из курса аэронавигации чётко усваивали: если не узнаёшь местность, не можешь определить своё местонахождение, выполнение задания исключается до тех пор, пока не сориентируешься вновь.

Предположительный маршрут дирижабля в последние два часа перед столкновением (схематично):

1 – железная дорога Ленинград – Петрозаводск – Мурманск; 2 – условный маршрут дирижабля до ст. Княжей (последний пункт, где его пролёт достоверно зафиксирован с земли); 3 – маршрут, которым дирижабль должен был следовать от ст. Княжей до Кандалакши; 4 – неизвестный маршрут в последний час полёта

Очертания водоёмов указаны по состоянию на 1938 год

Самолёту в таких случаях прежде всего полагалось «стать в круг» над каким-то земным ориентиром, не уходя с него, что при потерянной ориентировке крайне опасно. Получив эту передышку, пилот или штурман изучал карту и намечал ближайший линейный ориентир, на который затем пытался выйти [21, с. 124].

Дирижаблю не нужно было даже становиться в круг. Работая моторами против ветра, он мог зависнуть на одном месте и заняться определением своего местонахождения, благо где-то рядом был прекрасный линейный ориентир – железная дорога с горящими кострами. Даже не инструкция, а простой здравый смысл требовал прежде всего восстановить ориентировку, не считаясь с потерями времени и горючего. Ухватиться за освещённую «Кандалакшу», не уходить он неё во тьму, в неизвестность. Осторожно, буквально наощупь двигаться малым ходом, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь метель, просить помощи по радио, использовать «Фэйрчайлд», пеленговать Мурманск, Архангельск и Петрозаводск. Вместо этого корабль продолжал нестись вперёд со скоростью под 100 километров в час в неизвестном районе, в непонятном направлении, как оказалось – гибельном.

Что произошло со штурманом Мячковым? Не имея подобного опыта и будучи крайне утомлённым, плохо понимал происходящее, не осознавал опасности? Понимал, но не хотел признаться, доложить командиру, позвать на помощь коллегу Ритсланда, который бывал во всяких переделках, в том числе в Арктике? Рассчитывал, что выберется сам, без посторонней помощи? Лётные наставления не случайно предписывали сообщить о потере ориентировки другому члену экипажа, не держать это при себе. Или Мячков был уверен, что всё в порядке и он знает, где находится и куда летит дирижабль?

Почему никак не отреагировал Паньков, который вместе с Почекиным наблюдал странное поведение флаг-штурмана? И почему, наконец, не проявил интереса к происходящему командир Гудованцев? Даже если он отсутствовал в рубке, при скорости 100 километров в час каждый человек на корабле, независимо от места, должен был физически ощущать повороты на 20–30° и понимать, что это не просто лёгкие корректировки на два-три градуса, а серьёзные перемены курса.

Было ли это коллективным легкомыслием, притуплением внимания и реакции, проявлением безграничной веры в искусство штурмана или ложным стыдом, общей боязнью показаться слабыми – теперь мы уже не узнáем.

Район полёта дирижабля в последний час перед столкновением (схематично):

1 – маршрут, которым дирижабль должен был следовать от ст. Княжей до Кандалакши; 2 – неизвестный маршрут в последний час полёта

### Враждебная геофизика

Вполне резонны попытки объяснить отклонение дирижабля от правильного курса влиянием внешнего физического фактора – геомагнитной аномалии. В таких областях магнитное поле отличается от обычного для всей окружающей местности, и поэтому стрелка компаса отклоняется от нормального положения. Если штурман не знает о существовании аномалии, то может воспринять это как реальное изменение направления полёта и внести соответствующие коррективы, уклоняясь от правильного курса.

Правительственная комиссия не могла не предположить такой вариант и, запросив сведения в ленинградской Главной геофизической обсерватории СССР, получила ответ:

> …если и могла бы быть аномалия в районе гибели дирижабля, то только небольших размеров по площади (порядка 2–3 километров), каковы обычно аномалии на Кольском полуострове. Такую аномалию дирижабль перелетел бы за 2 минуты, и на изменении его курса это не могло никак сказаться. В частности, можно указать, что на участке от Петрозаводска до Сороки дирижабль должен был пересечь семь аномальных участков, и всё-таки на его курсе это, по-видимому, не отразилось[245].

Современные исследователи возражают: в то время геофизики ещё слабо изучили район и не знали о крупной аномалии, простирающейся к западу от станции Княжей вдоль широты 66°50′.

Действительно, на советских картах к югу от района катастрофы показана обширная, примерно 55 на 20 километров, «бананообразная» область аномального магнитного склонения. На востоке она охватывает станции Княжую и Жемчужную, и дирижабль, идя вдоль железной дороги, неминуемо должен был через неё пройти. Если верить карте, отклонение магнитной стрелки здесь может составить от 4 до 16 градусов к востоку.

Однако дирижабль отклонился от направления на Кандалакшу не на 10 или 20, а примерно на 40 градусов. Кроме того, ближайшая точка аномалии отстоит от Небло на 20 километров, и при любой траектории «СССР-В6» этого должно было хватить, чтобы его компасы вернулись в нормальное положение.

В ход полёта могла вмешаться магнитная буря. В приполярных и полярных областях воздействие этих природных явлений на радиоаппаратуру и электро- и магнитные приборы, в том числе компасы, бывает особенно сильным.

Сводный каталог магнитных бурь, зарегистрированных обсерваториями СССР в 1938–1948 годах, свидетельствует: в ночь с 5 на 6 февраля действительно началась магнитная буря умеренной силы, продлившаяся 43 часа. Один из её активных периодов, соответствующий сильному «удару» солнечного ветра по магнитосфере Земли, пришёлся на 16 часов мирового (гринвичского) времени, когда в Москве, Петрозаводске, Кандалакше, Мурманске часы пробили 7 вечера [69, с. 213].

Радиосвязь с дирижаблем прервалась как раз в это время. Что, если буря не только нарушила связь, но и сбила показания магнитного компаса? Без внимания не осталась и эта возможность, и в материалах комиссии есть ответ Главной геофизической обсерватории.

> 6 февраля Слуцкой магнитной обсерваторией отмечена умеренная магнитная буря. <…>

> …Наибольшее изменение склонения, достигавшее 33' величины, имело место в Слуцке между 19 ч. 06 м. и 19 ч. 51 м. Стрелка компаса уклонялась при этом к востоку.

> В районе же гибели дирижабля это изменение должно быть раза в два более, чем в Слуцкой обсерватории, но общий характер изменений должен быть примерно один и тот же.

> Основанием для этого заключения является сопоставление среднесуточных ходов склонения в возмущённые дни в Слуцке и Кандалакше за годы существования Кандалакшской обсерватории (1932–1933 гг.).

> Таким образом, на показаниях компаса эти изменения не могли сказаться более, чем в пределах одного градуса, и притом к востоку, а не к западу. Следовательно, сколько-нибудь заметным образом эти вариации не смогли оказать влияния на изменение курса дирижабля[246].

### Миссия «Суоми»

В числе версий катастрофы есть весьма оригинальная: дирижабль отклонился от маршрута умышленно, с целью выполнения секретного задания. Будто бы экипаж получил приказ провести воздушную разведку над территорией предполагаемого противника – Финляндии, а в случае обнаружения утверждать, что случайно сбился с курса.

Если не учитывать поправки на ветер, то курс 320°, который Почекин по указанию Мячкова выдерживал в последние 15–20 минут перед катастрофой, действительно вёл к финской границе. Сохраняя это направление, «СССР-В6» вышел бы к ней где-то в районе популярного ныне туристического центра Саариселькя. Но что именно он мог бы там разведать и сфотографировать?

В то время уже было ясно, что главные события будущей финской войны должны развернуться намного южнее – на Карельском перешейке, а там, куда якобы летел дирижабль, Финляндия представляла собой бесконечные озёра, болота и крохотные лапландские деревеньки. Едва ли советское командование подозревало, что в этой глуши финны прячут некие секретные объекты.

Но даже если предположить, что это так, то нельзя было придумать худшего средства для разведки, чем дирижабль. Это крупная, заметная цель, к тому же низко и медленно летящая, – отличная мишень не только для орудий противовоздушной обороны, но и для обычного стрелкового оружия. Простой финский пограничный наряд мог расстрелять и сбить «СССР-В6».

В этом смысле показателен случай с известным лётчиком Сигизмундом Леваневским, который в мае 1937 года перегонял из Мурманска в Ленинград закупленный в США самолёт-амфибию «С-43» – разумеется, над советской территорией. Перед вылетом он не удосужился сообщить свой точный маршрут и не дождался разрешения на пролёт через приграничную запретную зону. В результате к западу от Сямозера его обстреляла с земли наша погранзастава, а чуть позже в воздух подняли звено истребителей с приказом уничтожить неопознанный самолёт. Самоуверенный ас, который считался любимцем Сталина, избежал роковой встречи лишь по случайности.

Пожалуй, точно так же поступили бы и финские пограничники – не расспрашивая, как здесь оказался неизвестный дирижабль, сразу открыли бы огонь. Так ради чего кто-то стал бы так рисковать дорогостоящим аппаратом?

Пусть шпионская версия неправдоподобна, к ней тесно примыкает другой вопрос: а были ли информированы о полёте «СССР-В6» соседние страны? Маршрут от Мурманска к дрейфующей станции проходил вблизи северных берегов Финляндии, тогда ещё имевшей выход к Баренцеву морю в районе Печенги-Петсамо, и Норвегии. Обычно при таких полётах по дипломатическим каналам направлялись соответствующие уведомления – во избежание недоразумений. Однако в документах Наркомата иностранных дел СССР за тот период следов подобной переписки не обнаружено[247]. Видимо, никаких уведомлений и не было, и дирижабль, случись ему действительно попасть в чужое воздушное пространство, имели полное право сбить.

Расстояние от Чупы до Княжей дирижабль прошёл со скоростью 90 километров в час Продолжая двигаться с той же скоростью в верном направлении, в течение часа после пролёта над Княжей он оказался бы в районе Апатитов, однако фактически за это время продвинулся лишь на 32 километра

### Портфель штурмана Ритсланда

Самая распространённая версия катастрофы – о недостоверных полётных картах: на них якобы не была обозначена гора Небло, что и послужило главной причиной столкновения с ней. Многие десятилетия это объяснение считалось понятным и естественным, однако сейчас, когда стали известны новые обстоятельства, его можно и нужно пересмотреть.

Считается, что карт, которыми пользовались штурманы дирижабля, на месте катастрофы не нашли, их уничтожил пожар. Правда, есть и другое предположение: умирающий штурман Ритсланд накрыл своим телом портфель с картами, и они уцелели, но впоследствии таинственным образом исчезли. Такую возможность косвенно подтверждает случайно сохранившийся документ – самый первый рукописный набросок акта осмотра места происшествия, составленный комиссией Кирсанова, где в перечислении содержимого штурманского портфеля фигурируют некий блокнот и «маршрутная карта, в которой место полёта дирижабля выгорело». В итоговый акт осмотра эти предметы не попали, словно их и не было – растворились в воздухе.

Быть может, блокнот и карты из штурманского портфеля до сих пор лежат где-то на полках, среди пыльных вещдоков далёкого прошлого, и когда-нибудь их найдут. Но сейчас можно лишь догадываться об их содержимом.

Прежде всего нужно отметить: сведения о неправильных картах исходили исключительно от Устиновича, остальные пятеро выживших ничего об этом не рассказывали. Казалось бы, корабельный инженер, отвечающий за матчасть, не должен был интересоваться навигацией: это дело командира, штурмана и штурвальных. Но при тех весьма близких отношениях, что сложились внутри костяка экипажа, и особенно между Гудованцевым и Устиновичем, последний вполне мог заглядывать в рубку управления и любопытствовать: а что там лежит на штурманском столике?

Если суммировать всё, что Устинович в разное время говорил о картах, ситуация выглядит весьма противоречивой и запутанной.

Заполняя 8 февраля опросник для комиссии Кирсанова, он предположил, что одной из причин катастрофы явилась «затруднённость изучения рельефа по имевшимся в распоряжении картам, т. к. на таковых, по всей вероятности, нанесённый рельеф не совпадает с действительным»[248].

Вечером того же дня в разговоре по телефону с московскими чекистами это прозвучало так:

> Я просил бы проверить состояние карт, по которым мы шли. <…> По всей вероятности, наша полётная карта-десятивёрстка в смысле точности отметок по превышениям местности вряд ли соответствовала действительности. <…>

> …– Вы считаете, что карта не соответствовала фактическому рельефу местности?

> …– Совершенно правильно. Только это нужно проверить, но я утверждаю, что Гудованцев, Ритсланд и Мячков с теми данными, что были на карте, не считаться не могли[249].

Из сказанного решительно непонятно, видел корабельный инженер полётные карты или оперировал предположениями.

Уже после возвращения в Москву в рапорте на имя Слепнёва 20 февраля он писал:

> Ознакомившись с рабочими картами полёта дирижабля СССР В-6… сообщаю следующее:

> Основной причиной катастрофы дирижабля СССР В-6 является совершенно неудовлетворительное состояние рабочих карт полёта (лист № 37, десятивёрстка). Рельеф местности, нанесённый на листе № 37 (место, где произошла катастрофа) не соответствует действительности, поэтому ни тщательная штурманская подготовка к полёту, ни другие какие бы то ни было причины не могли при сложившихся условиях полёта (ночь, видимость менее 0,5 клм.) предотвратить катастрофу[250].

Но у кого Устинович взял эти «рабочие карты полёта дирижабля» и почему решил, что именно такими пользовались штурманы Ритсланд и Мячков? Ответа нет. Неясно и то, насколько сильными были расхождения между картами и реальностью, о которых говорил Устинович. Много позже, спустя десятилетия, он утверждал, что на месте роковой горы была обозначена равнина, а затем и вовсе рассказывал о болоте, лежащем на 60 метров ниже уровня моря.

Есть разные сведения о том, где экипаж получил полётные карты. В Эскадре собственного комплекта не оказалось, что может показаться странным: каким же образом в 1937 году готовили перелёт на полюс через Мурманск, если не осталось даже карт на его сухопутный участок? Однако не исключено, что неиспользуемый картографический материал полагалось сдавать в специализированную организацию. Со слов Устиновича, ею являлся «Картографический институт», официально снабжавший Эскадру рабочими картами. Видимо, имелся в виду ЦНИИ геодезии, аэросъёмки и картографии – в нём и выдали комплект для полёта к папанинцам.

С другой стороны, распоряжением комдива Широкого предписывалось карты «достать» в Главсевморпути. А Устинович спустя почти 60 лет вспоминал, будто лично он взял карты у Слепнёва: «Слепнёв и говорит мне: „Поехали, у меня дома есть карты“. Я с ним поехал и взял карты. Это были обычные 10-ти вёрстные карты, по которым тогда летали, но съемки чуть ли не 1905 г., точнее не имелось» [54]. Трудно представить ситуацию, когда Слепнёв, начальник Главной инспекции Аэрофлота, по-приятельски «помогает» полётными картами для ответственнейшего полёта, причём передаёт их не командиру дирижабля или штурману, а корабельному инженеру.

Так что же лежало в портфеле Ритсланда? Десятивёрстками обычно называли листы «карты Стрельбицкого» – Специальной карты Европейской России масштаба 10 вёрст в дюйме (4,2 километра в 1 сантиметре), составленной ещё во второй половине XIX века. Впоследствии листы по нескольку раз переиздавались, в них вносились поправки и дополнения.

Район катастрофы попадает на лист № 37. Если говорить о той его редакции, которая была напечатана в 1921 году, то на нём вокруг Кандалакши действительно отсутствуют какие-либо горы. Правда, нет и болот. Однако карта «плоская» не только в этом месте, а повсюду: на ней вообще отсутствуют отметки высот, нет рельефа как такового – только железная дорога, озёра, реки и береговая линия Белого моря, очертания которых довольно заметно отличаются от тех, что мы привыкли видеть на современных картах.

Другими словами, речь идёт не об отдельных неточностях, а о принципиальной непригодности этой десятивёрстки для ориентировки в полёте над последним участком маршрута. Значит, на борту была какая-то другая, более новая версия листа № 37?

Фрагмент листа № 37 Специальной карты Европейской России – «десятивёрстки», напечатанного в 1921 году

Показан гипотетический правильный маршрут от Княжей до Кандалакши, а также примерное положение горы Небло. Отметки высот на карте отсутствуют повсеместно

Не находится правдоподобного объяснения якобы имевшему место исчезновению карт. Изъять их могли только сотрудники НКВД, но зачем? Что они пытались скрыть, кого выгородить или, наоборот, подставить? Разве что сами чекисты подсунули Ритсланду неверные, устаревшие карты, чтобы дирижабль рано или поздно сбился с пути и погиб, и потому выкрали их, как важные улики? Но эту версию, озвученную уже в наше время, следует отбросить как явно неправдоподобную.

Можно бесконечно бродить в треугольнике вопросов – откуда взялись карты, что на них было и чего не было, куда они делись?

Но одно простое рассуждение делает поиски ответов практически бессмысленными: на борту дирижабля как минимум за полчаса-час до столкновения потеряли ориентировку и не понимали, где находятся и куда летят, либо заблуждались на этот счёт. А при таких обстоятельствах бесполезна даже самая точная карта: определить с её помощью местонахождение в темноте, в метель, среди однообразных заснеженных сопок – невозможно, как и предупредить столкновение с препятствием, даже если оно обозначено на бумаге.

Впрочем, правильные карты, будь они у экипажа, всё же могли сыграть свою положительную роль: знание о том, что неподалёку от линии полёта находится множество гор высотой несколько сотен метров, дисциплинировало бы командира и штурманов, обострило бы чувство опасности, и всё могло бы сложиться иначе, как справедливо заметил Устинович:

> Я думаю, что если бы на карте были помечены высоты местности порядка 600–800 [метров], то, несомненно, командиром корабля Гудованцевым и штурманами были бы приняты все меры предосторожности полёта над данным участком пути[251].

Горькая правда состоит в том, что точные карты местности на тот момент уже существовали. В 1936–1937 годах топографы Ленинградского военного округа выполняли съёмку районов Ленинградской области и севера Карелии в масштабе 1:100 000 (1 километр в 1 сантиметре, «километровки»). По результатам этих работ были составлены новые карты, на которых отлично видны и Небло, и другие большие и малые горы района, верно указаны их высóты. Однако Аэрофлот по каким-то причинам не наладил взаимодействие с военным ведомством в части картографического обеспечения, и этих поистине бесценных материалов, которые могли спасти «СССР-В6», по-видимому, не имели ни лётчики гражданской авиации, ни дирижаблисты.

Фрагмент карты района Кандалакши, составленной военными топографами по результатам съёмок 1936–1937 годов

Точно показаны все возвышенности и высотные отметки (Ист. илл. 2)

Вопрос о качестве полётных карт Устинович поднимал не только в самом начале расследования, ещё в Кандалакше, но и уже по возвращении в Москву – писал рапорт в Главную инспекцию Аэрофлота, Слепнёву. С тем же самым до Молокова пытался достучаться Кулик. Но в Политбюро к тому времени уже определились во всём, что касается катастрофы, а комиссия Кирсанова закончила работу – история героического полёта и гибели «СССР-В6» вполне сложилась, материалы сдали в архив, и никто не хотел ворошить недавнее прошлое и доискиваться правды.

### «Роман-Зинаида» в эфире

Иногда приходится слышать, будто «СССР-В6» летел чуть ли не в радиовакууме, имея связь только с Долгопрудной, а то и вовсе ни с кем. Быть может, эта его оторванность, невозможность получать информацию с земли способствовала катастрофе?

Однако никакого вакуума не было.

В те февральские дни радиоэфир кипел от сотен радиограмм, так или иначе связанных с папанинской льдиной. Москва и Мурманск, Кренкель и «Таймыр», «Мурманец» и «Мурман», эсминец «Карл Либкнехт» и база Северного флота, подлодка «Красногвардеец», радисты советских станций на материке и в западном секторе Арктики – все непрерывно слушали друг друга, принимали и передавали сообщения, меняя частоты волн, отстукивая им одним понятные международные радиокоды. Связь то и дело ослабевала и вовсе прерывалась из-за всплесков активности в ионосфере, особенно в приполярных областях. Тогда радиограммы транслировали через промежуточную станцию, а то и две-три, отчего они иногда искажались, терялись, но чаще всё же доходили до адресатов.

Вечером 5 февраля в эту сложную, невидимую глазу систему встроился новый участник – дирижабль с сидящим на ключе радистом Черновым. В первый раз он вышел в эфир на волне 88,24 метра в 20:30, через 50 минут после взлёта с Долгопрудной, – вызывал радиостанцию Эскадры дирижаблей.

Бортрадиста «СССР-В6» обеспечили вполне современной радиоаппаратурой: в дополнение к уже имевшейся на борту «Онеге», состоявшей из приёмника типа УС и длинноволнового передатчика[252], перед самым вылетом установили 40-ваттную коротковолновую радиостанцию МРК-0,04, позволявшую работать в диапазоне волн от 60 до 120 метров.

Официальный позывной сигнал дирижабля – РАБАЗ/RABAZ – для экономии времени и сил сократили по первой и последней буквам до РЗ, а привычные к жаргону радисты переделали в «Романа-Зинаиду» или «Романа-Зину». Под этим «псевдонимом» корабль и фигурировал в радиограммах и сводках. Все сообщения, касающиеся перелёта, шли по разряду «Экватор», что означало сверхсрочность. Впрочем, этот режим распространялся на весь радиообмен, связанный со спасательной операцией.

Выхода дирижабля в эфир ждали десятки человек. Ещё утром 5 февраля Ушаков разослал полярным радиостанциям Главсевморпути распоряжение начать приём передач «Романа-Зины» с 13:00[253].

Архангельск, Амдерма, Баренцбург, Белый, Вайгач, Диксон, Мыс Желания, Маточкин Шар, Русская Гавань, остров Рудольфа, бухта Тихая, Югорский Шар, Малые Кармакулы, радисты «Мурманца» и «Таймыра», Грумант-сити на Шпицбергене – все они, получая радиограммы с борта корабля, обязаны были передавать их вне всякой очереди в адрес штаба перелёта в Москве.

Несколько позже, в полдень 6 февраля, на Северном флоте были открыты четыре радиовахты, слушавшие РЗ. Все принятые сообщения также подлежали немедленной трансляции дежурному по «Экватору» в Мурманск.

«СССР-В6» летел, окутанный паутиной радиовнимания, незримой поддержки. Вот только уберечь его от столкновения она никак не могла.

Для передач дирижаблю на участке Москва – Мурманск с момента вылета назначались московские передатчики Главсевморпути (позывной «РБО») и Наркомсвязи («РИБ»). Они должны были держать с «Романом-Зиной» непосредственную связь до ослабления сигнала и вступления его в связь с Мурманском. Там эстафету предстояло принять станциям Наркомсвязи («РЖС») и Наркомвода («УМЖ 1»), а на участке между Мурманском и дрейфующей станцией к ним добавлялся передатчик Баренцбурга («УКС»).

Для передач с борта корабля определялись основные, резервные и аварийная частоты. С 5 до 18 часов московского времени он должен был работать на волне 45,11 метра (резервная 61,98 метра), а в остальное время использовать волну 88,24 метра (резервные 61,98 и 45,11 метра). При неисправности коротковолнового передатчика «Роману-Зине» предписывалось выходить в эфир на волне 900 метров, а аварийной волной назначалась 600-метровая.

Всем станциям вменялось в обязанность вступать в связь с дирижаблем не иначе как по его требованию или приказу штаба операции, а также безоговорочно выполнять распоряжения, поступающие с борта корабля.

За сутки полёта «СССР-В6» передал несколько десятков радиограмм, большей частью технических: радист Чернов связывался с коллегами, чтобы проверить наличие и качество связи, договориться о переходе на другие частоты, о времени сеансов связи. Менять частоты приходилось постоянно: прохождение радиоволн – вещь капризная, а 6 февраля, по-видимому, сказалась разыгравшаяся с утра магнитная буря.

Ни одна из радиостанций не услышала всех радиограмм с борта дирижабля, только какую-то их часть. Иногда случалось и так, что текст приходилось склеивать из двух фрагментов, принятых разными станциями, к примеру, начало приходило в штаб из Амдермы, а конец – из Мурманска.

По-видимому, наибольшее количество сообщений от РЗ принял пункт связи в Кировске. Там впервые обнаружили его в эфире 5 февраля в 20:30, вскоре после взлёта, и вели до самого конца. «Работа радиста очень хорошая и чёткая» – так охарактеризовали передачу с борта «СССР-В6» кировские связисты для правительственной комиссии. Жаль, что Чернов уже не услышал этой похвалы от коллег.

Из содержания радиограмм видно, что по каким-то причинам он так и не сумел наладить приём ни одной из двух назначенных для связи коротковолновых радиостанций Мурманска, хотя усиленно звал их в эфире. Это было важно для Гудованцева, который хотел напрямую пообщаться с кильдинской площадкой, с Ободзинским, передать или узнать что-то важное, но что – неизвестно.

Там же в Кировске приняли и последнюю радиограмму флагмана Эскадры. Это было 6 февраля в 18:55, и уже в 18:56 радист Городецкий транслировал её в Москву, в штаб перелёта. Отсюда и взялось время 18:56, появившееся в сообщении ТАСС. Время верное, и это была действительно последняя радиограмма из зафиксированных в сохранившихся документах, однако в ней нет ничего о благополучном ходе полёта – это чисто техническая передача: Чернов в который раз безуспешно вызывал мурманские станции РЖС и УМЖ 1.

В переводе с радиожаргона текст сообщения означает: «РЖС, я Роман-Зинаида. УМЖ 1, слушаю вас на резервных [волнах], я Роман-Зинаида, УМЖ 1 и РЖС, я Роман-Зинаида, пожалуйста, РЖС слежу на [частоте] 61 [метр], а УМЖ 1 на 46 метров. Перехожу на приём».

К сожалению, невозможно понять, где в это время находился дирижабль и что происходило на борту.

После этого передатчик «СССР-В6» замолчал навсегда. Причины прекращения радиосвязи за 50 минут до предполагаемого времени катастрофы неизвестны, и едва ли их можно достоверно установить спустя 80 лет. Специалисты считают крайне маловероятным, что на борту одновременно вышли из строя все передатчики. Однако даже если Чернов и продолжал что-то передавать в эфир, его уже нигде не слышали.

Последняя радиограмма, принятая от «СССР-В6» в 18 часов 55 минут 6 февраля 1938 года (Ист. илл. 11)

Возможно, дело в том самом всплеске активности магнитной бури, способной в приполярных широтах нарушить радиоконтакты в коротко- и средневолновом диапазонах, в которых и работали все радиостанции дирижабля.

Однако всё может быть гораздо проще: согласно установленному порядку радиообмена во время полёта дирижаблю рекомендовалось вести передачу преимущественно с 45-й по 55-ю минуты каждого часа. Не исключено, что с момента отправки радиограммы в 18:55 и до самого столкновения в 19:45 ни у командира, ни у радиста не возникло необходимости вновь выйти в эфир и 50-минутное молчание было не отсутствием, а самым обычным перерывом связи.

По разряду необъяснимого проходит то обстоятельство, что 7 февраля в 1:00 все радиовахты Северного флота, слушавшие «Романа-Зину», по приказу командующего флотом Душенова были закрыты на основании сообщения начальника штаба флота о катастрофе дирижабля. Непонятно, от кого могла поступить эта информация в то время, когда ни одна поисковая группа ещё не добралась до места катастрофы и судьба «СССР-В6» была совершенно неясна.

Говоря о радиообмене «СССР-В6», нельзя не заметить, что комиссия Кирсанова не изучала входящих радиограмм. Остаётся неизвестным, кто и что передавал на борт корабля, какие указания командир получал с земли, из штаба перелёта. Возможно, эти материалы где-то сохранились и другие исследователи займутся их поиском в надежде получить новую информацию о судьбе погибшего дирижабля.

### «Фэйрчайлд» не помог

В последнем полёте на борту «СССР-В6» впервые появилось современное навигационное средство – радиополукомпас RC-3 «Фэйрчайлд», полученный лишь благодаря чрезвычайным обстоятельствам.

Небольшой прибор массой около 20 килограммов работал в частотном диапазоне 200–2000 метров и позволял пеленговать источники радиоволн на расстоянии до 2000 километров в зависимости от их мощности. Из окрестностей Кандалакши «Фэйрчайлд» должен был «видеть» как 100-киловаттные московские и ленинградские радиоцентры, так и назначенные дирижаблю для пеленгации станции Мурманска (РВ-79, волна 491 метр), Архангельска (РВ-36, 843 метра) и уже оставшегося позади Петрозаводска (РВ-29, 463 метра), имевшие мощность 10 киловатт. Теоретически пеленга любой из станций было достаточно, чтобы выдерживать нужное направление полёта корабля, а двух – для определения его местоположения.

Уже в полёте Воробьёв обнаружил, что наружную антенну «Фэйрчайлда» в спешке расположили слишком близко к антенне передатчика, из-за чего при одновременной работе устройства мешали друг другу. Это не исключало работы с радиополукомпасом, а лишь вынуждало чередовать её с радиопередачей.

Позывные для пеленгации полагалось давать по требованию дирижабля, и 6 февраля в 16:50 по просьбе с борта «СССР-В6», находившегося в районе станции Сиг, мурманская станция РВ-79 в течение некоторого времени передавала условленный сигнал.

Однако это был первый и последний раз, когда экипаж попробовал выполнить пеленгацию. Очевидно, всё остальное время радиополукомпас бездействовал либо работал лишь в тестовом режиме.

По свидетельству Устиновича, в последние часы перед столкновением «вести корабль по земному ориентиру (жел. дороге) было невозможно, т. к. передние окна гондолы были покрыты льдом. Приходилось вести исключительно по магнитному компасу…»[254]

В показаниях Почекина также нет и намёка на попытки применить радиополукомпас по назначению: «Около 6–6.30 т. Гудованцев приказал тов. Ритсланду оставить штурвал и заняться приёмкой у инженера Воробьёва радиополукомпасной установки Фэйрчайлд, и они ушли с ним в пассажирскую часть. <…> Встав на штурвал [направления], я вёл корабль по заданному курсу по компасу вслепую, т. к. вести по ориентирам было нельзя»[255].

Неисправность «Фэйрчайлда» исключается: об этом рассказал бы Воробьёв. Таким образом, вплоть до самой катастрофы вполне работоспособный пеленгатор не только не использовался, но и находился не в рубке управления, а в пассажирской каюте, где Воробьёв и Ритсланд занимались его испытанием. Штурман Мячков не получал указаний ни от них, ни от командира и вёл корабль по собственным представлениям, в лучшем случае при помощи магнитного компаса.

Очевидно, из-за отсутствия в Эскадре радиополукомпасов Мячков не научился пользоваться данным прибором. Зато этого не мог не уметь Ритсланд – ведущий штурман-радист полярной авиации, двумя годами раньше окончивший радиотехническое отделение курсов повышения квалификации, применявший «Фэйрчайлд» в экспедиции Шмидта, забросившей папанинцев на Северный полюс. Тем не менее и ему не показалось нужным использовать пеленгатор даже в условиях полного отсутствия видимости. Приходится признать, что Ритсланд, как и все остальные на борту корабля, не придавал значения частым переменам курса и не осознавал потери ориентировки. Быть может, более опытный полярный штурман слишком доверился своему коллеге Мячкову, как предполагал бортмеханик Бурмакин[256], или не хотел обидеть того своим вмешательством?

Как бы там ни было, одно из немногих средств, которые действительно могли помочь и предотвратить катастрофу, оказалось невостребованным.

### Неглубокое небо

К потере ориентировки добавилось второе роковое обстоятельство – малая высота полёта. Какова она была и действительно ли, как приходится слышать, «СССР-В6» не хватило буквально нескольких метров и он задел самую вершину горы?

По свидетельству очевидцев, обломки дирижабля находились на высоте 320–340 метров над уровнем моря [26, с. 68]. Комиссия Кирсанова, не имея надёжных данных, привлекала военных-артиллеристов и гражданских гидрологов, которые выполнили замеры на местности и доложили: столкновение произошло на отметке 390 метров. Противоречия здесь нет: учитывая 100-метровую длину киля и разлёт обломков при ударе, они должны были образовать на склоне целую область протяжением в десятки метров. Будем считать, что её условный центр лежит на высоте 360 метров – это «высота столкновения».

Далее надо учесть, что за несколько секунд до удара Паньков переложил рули на взлёт и дирижабль должен был круто пойти вверх со скороподъёмностью четыре-пять метров в секунду, набрав за оставшиеся пять-шесть секунд дополнительные 20–30 метров. Значит, высота горизонтального полёта перед этим составляла 330–340 метров.

Это плохо согласуется с показаниями Почекина: ему казалось, что в последние минуты, после двукратного приказания Гудованцева подняться выше, дирижабль шёл на высоте 450–500 метров. Оказалось, это не так. И очень похоже, что не только штурвальный направления неверно представлял себе высоту полёта.

Неизвестно, что показывали в момент столкновения бортовые высотомеры, но не исключено, что причина – в накопленной ими ошибке. В те времена лётчики и дирижаблисты пользовались барометрическими высотомерами, действие которых основано на падении атмосферного давления с увеличением высоты. Механизм прибора сконструирован таким образом, чтобы преобразовывать разность давлений в разность высот.

Для определения высоты при помощи подобного высотомера надо принять за точку отсчёта давление у земли непосредственно под летательным аппаратом. Могла ли метеослужба в режиме реального времени снабжать такими данными «СССР-В6», летевший над небольшими посёлками? Очевидно, нет. Кемь, Ковда, Кандалакша – на Севере метеостанции отстояли друг от друга на десятки километров, а между ними лежали метеорологические белые пятна. Значит, бортсиноптик Градус вынужден был отсчитывать высоту от «долгопрудненского нуля», приняв за отправную точку давление в момент вылета.

Однако давление меняется не только при подъёме или спуске относительно уровня моря, но и само по себе – атмосфера «дышит». Общее понижение давления в районе может восприниматься как подъём летательного аппарата: именно это покажет высотомер, хотя фактически высота полёта не изменится. Другими словами, при переходе в область более низкого давления, особенно при отсутствии видимости земли, на борту возникает иллюзия подъёма. Не случайно у американских пилотов давно существует рифмованное правило: From high to low – look out below (перелетая из высокого давления в низкое, всмотрись в то, что внизу).

Метеорологическая обстановка на Европейском Севере 5 и 6 февраля была как раз такая, что «СССР-В6» в полёте как будто спускался в воронку низкого давления, центр которой лежал где-то в Белом море к северу от Архангельска. Его приборы действительно «аккумулировали» ошибку, величину которой можно оценить.

По данным архивов погоды, при вылете дирижабля с Долгопрудной в 19 часов 5 февраля атмосферное давление, приведённое к уровню моря, составляло 765 миллиметров ртутного столба, а в Мурманске в 19 часов на следующий день, то есть незадолго до катастрофы, барометр на уровне моря показывал 749 миллиметров[257] – на 16 миллиметров меньше. В атмосфере понижение давления на один миллиметр ртутного столба происходит при подъёме на каждые 10,5 метра – это так называемая барическая ступень. Следовательно, «СССР-В6» как будто поднялся примерно на лишние 16 × 10,5 = 175 метров, но в действительности этого не произошло.

Положение изобар (линий постоянного давления) на синоптической карте по состоянию на 1 час 00 минут 6 февраля 1938 года

Показан маршрут дирижабля «СССР-В6». В – центр высокого давления, Н – низкого

К таким же выводам, лежащим на поверхности, в 1938 году пришёл ленинградский специалист по метеорологическому обслуживанию авиации Зубков, о чём сообщал в заключении, составленном по поручению комиссии Кирсанова:

> 1. Учитывалось ли при расчёте курса корабля распределение барического поля по маршруту, и предвиделась ли ошибка альтиметров в зависимости от его расположения?

> 2. Было ли вменено в обязанность бортмеханика наблюдение за изменением давления по пути перелёта в аэронавигационных целях? <…>

> Если этими правилами не пользовались… <…> основной причиной катастрофы является отсутствие элементарных правил метеорологического обслуживания полёта, и ответственность за катастрофу в первую очередь должна лечь на Главное управление метеослужбы[258].

Очевидно, имелся в виду не бортмеханик в мотогондоле, а соответствующий член экипажа, например, штурман или штурвальный высоты.

Проанализировав синоптические сводки, Зубков оценил накопленную ошибку высотомеров в 175–200 метров, что соответствует расчётам автора.

Описанное свойство барометрического высотомера не является чем-то необычным – каждый лётчик и воздухоплаватель обязан был знать о нём, равно как и понимать необходимость постоянно контролировать истинную высоту полёта, не полагаясь только на показания приборов и «плоскую» карту. Экипажу «СССР-В6» об этом настойчиво напоминала сама постоянно приближавшаяся земля.

Малая высота бросилась в глаза радиоинженеру Воробьёву, который никогда не летал на дирижаблях: разматывая под кораблём 75-метровый канатик выпускной радиоантенны, он вынужден был просить командира подняться выше, боясь, что грузик заденет землю. Замечал это и бортмеханик Матюнин, который спустя многие годы недоумевал, почему они шли так невысоко. В последние часы дирижабль дважды снижался настолько, что кабина, казалось, вот-вот коснётся верхушек деревьев. Оба раза на это обратил внимание штурвальный направления, в чьи обязанности не входило наблюдение за высотой, но не командир и не штурман.

Почему никто из тех, кому положено, не внял грозным предупреждениям, не задумался о том, что происходит? Спуск корабля в барическую воронку, подъём рельефа или то и другое одновременно? Чем это кончится и что нужно предпринять?

Остаётся предположить, что к фактору высоты, к возможности появления возвышенностей не отнеслись с должной серьёзностью, причём с самого начала. Здесь уместно привести слова Почекина:

> Вот я хочу сказать вам, что получилось как-то очень глупо. С Гудованцевым я летал очень много, свою лётную жизнь я начал с ним. Я его знал, как чёткого, грамотного и требовательного командира, и когда мы в других случаях прорабатывали задание на полёт, он всегда от штурмана требовал подробного разъяснения не только маршрута полёта, но и подробного описания всего рельефа местности, превышений и т. д.

> Когда прорабатывали задание на настоящий полёт, то вообще разговоров о превышении я не слыхал.

> Это было в кабинете у Хорькова. Я был удивлён, хотя и видел, что Гудованцев занят многими вопросами, но всё же этим вопросом не занимался, хотя обычно он к этому, повторяю, относился очень серьёзно.

> Видимо, штурман Мячков, так же, как и Ритсланд, недостаточно чётко проработали маршрут. Когда ещё в Москве отлетали, я в разговоре с Мячковым спросил у него о превышении в отношении Мурманска, и он мне сказал, что Мурманск выше уровня моря на 50 метров, а разговоров о больших препятствиях, которые мы встретили, у нас вообще не было. У меня таких мыслей тоже не возникало, видимо, Мячков об этом сам точно не знал, так как в противном случае он бы поставил об этом в известность Гудованцева, а Гудованцев уже подошёл бы к этому очень строго.

> Вот когда мы летели с Гудованцевым в Ленинград, а там имеется Валдайская возвышенность, которая имеет превышение на 150–200 метров, то тогда Гудованцев за час до подхода к этой местности заставил набирать достаточно большую высоту. Поэтому, если бы Гудованцев знал, что здесь имеются такие превышения, то он заранее приказал бы набрать необходимую достаточную высоту. Видимо, отсюда, что штурманá не поставили его в известность. Возможно, что у них не было соответствующих карт, или, может быть, на картах не было отметок, но, во всяком случае, этот вопрос штурманá недостаточно проработали[259].

Существует два объяснения, согласно которым высота была ограничена чисто физическими факторами, но оба они не выдерживают критики.

Первое – перегруженность дирижабля, которая будто бы не позволяла ему подняться выше. За сутки непрерывного полёта моторы должны были сжечь около 2,5 тонны горючего и масла, и даже если при вылете корабль взял на борт максимальный груз, то уже к Петрозаводску он не только получил необходимую свободную подъёмную силу, но и превратился из перетяжелённого в переоблегчённый, каким и оставался до момента столкновения.

Второе – якобы появившаяся на оболочке корка льда, из-за которой дирижабль отяжелел и «с трудом держал высоту». Недооценивать опасность обледенения не стоит, однако если оно и имело место, то не оказало существенного влияния: достаточно вспомнить о подъёме на 200 метров незадолго до столкновения, который не потребовал сброса балласта и прошёл без каких-либо затруднений.

Таким образом, ни груз, ни лёд не вызвали утяжеления и не помешали бы кораблю набрать дополнительную высоту. Напротив, для сохранения горизонтальности полёта дирижабль приходилось аэродинамически прижимать к земле, то есть удерживать от подъёма рулями, поставленными в положение на спуск.

Третье объяснение связывается с необходимостью экономии водорода: при подъёме пришлось бы выпустить из оболочки часть газа, чтобы снизить сверхдавление, а этого Гудованцев якобы старался избегать, так как запас газа на Кильдинской площадке был ограничен. Такие мысли вполне могли и даже должны были посещать командира: к Мурманску масса корабля уменьшилась бы на 3–3,5 тонны использованного горючего, что требовало выпустить около 2,5 тыс. кубометров водорода. Примерно такой объём и содержался в 500 баллонах, завезённых на озёрный аэродром, и опасения, что его не хватит, были обоснованными.

Для дирижаблистов, как и для лётчиков, безопасная высота полёта являлась абсолютным приоритетом. Как свидетельствовал Почекин, командир корабля всегда относился к этому чрезвычайно ответственно, и если он в самом деле поставил на первое место сохранность водорода, то явно неправильно соотнёс две угрозы: корабль, постепенно теряющий подъёмную силу, плавно опустится на землю, но останется цел, а столкнувшийся с ней на полном ходу – погибнет.

Приходится признать, что нехватка «глубины неба» так или иначе явилась результатом недостаточного внимания к самому главному параметру полёта любого воздушного судна. Вероятно, положение усугубила ошибка приборов.

В заключение нужно оценить и бытующее мнение, будто дирижаблю просто фатально не повезло: он летел прямо по центру злополучной горы, а если бы шёл лишь немного левее или правее, то проскочил бы мимо, и всё обошлось. Карта убеждает в обратном: в районе, лежащем к северу и западу от Небло, на продолжении общего направления полёта «СССР-В6» находится не меньше двух десятков гор высотой 400 метров и более. Они расположены столь плотно, что при той высоте, на которой шёл дирижабль, столкновение с одной из них было практически неизбежным. Не случайно через день после катастрофы проницательный Почекин, уже хорошо осознавший всю нелепость и трагизм происшедшего, грустно резюмировал: «…мне думается, что, при имевшем место назначении рельефа и блуждании… мы, может быть, всё равно воткнулись бы не в ту, так в другую гору – очень уж их тут много, и все высокие»[260].

### Капитан Шемель зажигает костры

> Под чёрным мрамором небес я отыскал
> Цепочку бледную огней – дрожа во мраке,
> Она тянулась вдаль…

> > Э. Верхарн. Видение на горизонте

Без яркого эпизода с кострами, пожалуй, не обходится ни один рассказ о последнем полёте «СССР-В6». Обычно считается, что их зажгли по своей инициативе железнодорожники, а Гудованцев, увидев, пошёл в радиорубку запросить Мурманск, что это значит.

Действительно, костры вдоль железной дороги на расстоянии полутора километров друг от друга разложили по приказу начальника дорожно-транспортного отдела ГУГБ НКВД Кировской железной дороги капитана Иосифа Шемеля. А тот, очевидно, получил такое распоряжение от своего московского начальства: даже капитаны госбезопасности не жгли на дорогах костров по собственной прихоти. Сейчас уже нельзя сказать, кому принадлежала эта идея, но цель состояла именно в том, чтобы помочь дирижаблю ориентироваться.

Цепочка огней была последней надеждой, возможностью избежать катастрофы. Судя по рассказу Почекина, от неё до места столкновения дирижабль пролетел 10–15 минут, то есть пересёк железную дорогу примерно в 19:20–19:30. Если бы он уцепился за эту светящуюся ниточку и пошёл по ней, то попал бы не к Небло, а к Кандалакше. Дальше огни провели бы сквозь проход между Хибинами справа и Чунатундрой слева – именно они, а не скромная Небло были настоящими бастионами высотой больше 1000 метров, а уж там и до Мурманска рукой подать.

Возвышенности к северо-западу от станции Княжей – по направлению движения «СССР-В6» в последний час полёта (схематично)

Выделены основные возвышенности от 300 метров над уровнем моря. Дирижабль шёл примерно на 340 метрах прямо по центру 30-километрового «фронта» вершин высотой 400 метров и более. За ним следовала вторая линия гор – уже в 500–600 метров. При таких параметрах полёта «СССР-В6» был обречён. Единственной возможностью спастись было крутое, почти на 90 градусов, изменение курса в сторону Кандалакши, однако этого не произошло

Но ничего этого не произошло, Гудованцев отреагировал странно, необъяснимо. Не надо быть ни железнодорожником, ни сотрудником НКВД, чтобы понимать: на земле вдоль железной дороги, да ещё в малолюдных местах, просто так не появляются цепочки костров. Паровозам они не нужны, самолётам тоже, да с Мурманском тогда и не было авиасообщения. Значит, кто-то на земле очень хотел привлечь внимание дирижабля, просигналить ему о чём-то важном. Однако командир «усмехнулся» и куда-то пошёл. Хотел ли он и в самом деле запросить о кострах, запрашивал ли – неизвестно: ещё в 18:55 радиосвязь с дирижаблем прекратилась.

Правда, радиотехник Сергей Палилов, дежуривший во время полёта на радиостанции Эскадры дирижаблей, десятилетия спустя утверждал, что слышал в эфире, как «СССР-В6» передавал: «Огни в линию! Огни в линию!» – пытаясь выяснить, как понимать увиденное [59]. Такого сообщения нет в подробных журналах радиообмена с «Романом-Зинаидой», которые велись мощными центрами связи в Кировске и Мурманске, его не принимала никакая другая из многочисленных станций, слушавших дирижабль. Была ли это реальная радиограмма, каким-то чудом дошедшая только до Долгопрудной, или мы имеем дело со своеобразной аберрацией памяти старого радиста? Приходится сдать эту деталь на тот же склад необъяснимого, где уже лежат преждевременно закрытые радиовахты Северного флота, а также исчезнувшие блокнот и карта из портфеля штурмана Ритсланда.

Костры капитана Шемеля освещают ещё один важный вопрос, остающийся без ответа. По утверждению сотрудников НКВД станции Кандалакша, огни на всём протяжении дороги между станциями Лоухи (30 километров до Чупы) и Имандра (130 километров за Кандалакшей) были зажжены в 17:00–17:30. Тем не менее с дирижабля, около 18:00 пролетевшего Чупу, никаких огней не заметили ни там, ни позже – до тех пор, пока они не появились в первый и последний раз незадолго до катастрофы. Такое событие не могло ускользнуть от внимания Почекина, всё это время стоявшего на вахте, и он обязательно рассказал бы о нём. Значит ли это, что экипаж уже начиная с Чупы не видел железной дороги, то есть потерял ориентировку не в последние минуты, а больше чем за полтора часа до катастрофы?

### Последний манёвр Ивана Панькова

Пожалуй, самый спорный вывод комиссии – об ошибочности решения начать динамический подъём.

При обнаружении препятствия, в принципе, имелось две альтернативы. Первая – не сбрасывая скорости, взять рули до отказа на взлёт и переложить вправо или влево, пытаясь одновременно «перепрыгнуть» и обойти препятствие, как и поступил Паньков. Вторая – выключить моторы и электрооборудование, чтобы погасить скорость и уменьшить риск пожара при возможном столкновении, а также сбросить балласт, придавая облегчённому кораблю вертикальную скорость и тем смягчая удар.

Чисто математически в подобной ситуации задача выбора имеет единственное решение. Но чтобы найти его, нужно знать добрых два десятка величин: скорость и свободную подъёмную силу дирижабля в данный момент; скорости выпуска газа и балласта, определяемые конструкцией соответствующих клапанов; скороподъёмность корабля при работающих и выключенных моторах; динамику гашения скорости при торможении с выключенными моторами; расстояние до препятствия и его профиль. И это ещё не всё. Были ли все эти данные у Панькова? Видел ли он хоть что-нибудь сквозь обледеневшие окна, кроме тёмной, расплывчатой массы горы, чтобы вместо математики пустить в ход чутьё, рефлексы? Были ли данные у комиссии, чтобы выполнить эти расчёты и оценить действия Панькова? Ответы очевидны.

Нет таких данных и сегодня у нас. Более того: Паньков хотя бы находился там, а наши рассуждения спекулятивны. Поэтому в равной мере лишены оснований как обвинительный вывод комиссии, так и противоположное мнение, хотя чисто по-человечески можно понять стремление через годы оправдать погибшего командира № 2[261].

Но вот что ещё обесценивает математические упражнения на тему «верно или неверно»: у Панькова в действительности не было никакого выбора. Точно известно, что в момент столкновения Гудованцев отсутствовал в рубке управления: это подтверждали и Почекин, и Воробьёв.

В то время как его сменщик фактически выполнял функции обычного штурвального, командир № 1 покинул свой пост и ушёл в пассажирскую каюту. Услышав крик штурмана, Паньков никак не мог одновременно остаться на своём месте и заняться выключением моторов и сбросом балласта: этого не позволяли сама конструкция органов управления, организация внутреннего пространства рубки. Бросить же штурвал было тем более невозможно.

В тот роковой момент лучший пилот Эскадры, впервые поднявший «СССР-В6» в воздух, поступил единственно возможным способом, и винить его не в чем. Более того: не исключено, что именно благодаря резкому подъёму носа корабля столкновение не было лобовым, и шестеро уцелевших обязаны этому своей жизнью.

### Смерть на склоне

Возникновение пожара, уничтожившего дирижабль, иногда полностью приписывают аэронавигационным осветительным бомбам, сработавшим от удара. В действительности это лишь одна из вероятных причин: ни в показаниях выживших членов экипажа, ни в материалах комиссии Кирсанова нет ничего, что позволяет считать её единственной, главной или хотя бы утверждать, что детонация бомб достоверно произошла.

Сомнительно предположение, будто данные устройства кто-то взял или приказал погрузить на борт «с умыслом». Это означало бы расчёт на событие крайне малой вероятности – возможное сильное сотрясение, при котором может произойти детонация, а уж она, возможно, вызовет пожар. К тому же трудно представить злоумышленника, который не просто надеялся на столкновение дирижабля с землёй, а маниакально добивался его полного уничтожения огнём. Пожалуй, это лишь разновидность не находящей подтверждения легенды о диверсантах, которых так и не обнаружили.

Для возгорания имелось достаточно причин и без бомб: помимо них, в пассажирской каюте «СССР-В6» находились ёмкости с эфиром, предназначенным для запуска моторов на морозе[262], а также наполненные бензином каталитические печи. Где-то в киле или в той же каюте лежали осветительные ракеты и патроны. Корабль представлял собой в буквальном смысле летучий склад взрывчатых и легковоспламеняющихся веществ.

Но даже при отсутствии этого арсенала дирижаблю было от чего загореться. После удара из разбитых топливных баков, из разорванного бензопровода полилась бензино-бензольная смесь – на борту её оставалось не менее трёх тонн. При этом продолжали работать разгорячённые моторы и радиостанция, в цепях которой напряжение доходит до 1500 вольт, – вспыхнуть могло где угодно. Загорелось топливо, а следом газ, вытекающий из разорванной оболочки, и весь корабль превратился в огромный факел.

Водородные дирижабли горели не однажды: наиболее известны катастрофы итальянского Roma (1922), британского гиганта R101 (1930), «СССР-В7 бис Челюскинец» (1935), немецкого LZ 129 «Гинденбург» (1937), но были и другие, не столь громкие. Во всех этих случаях для воспламенения не понадобилось ни эфира, ни бомб.

По-видимому, некоторые члены экипажа погибли уже в момент столкновения на скорости около 100 километров в час: при осмотре тел были обнаружены тяжёлые травмы, которые сами по себе могли привести к смерти. Тем не менее уцелели шестеро, включая троих находившихся непосредственно внутри дирижабля, – это значит, что всеобщая гибель от механических повреждений не была неизбежной. Почекину казалось, что он слышал чей-то голос, звавший его; возможно, в кабине и в киле ещё оставались выжившие дирижаблисты, но дело довершил огонь.

Один из инженеров научно-исследовательского отдела завода № 207, изучавший картину гибели «СССР-В6», справедливо заметил, что пожар усугубил последствия катастрофы: те, кто в момент столкновения был в рубке управления и пассажирской каюте, оказались запертыми в помещениях без аварийных выходов:

> Гондола дирижабля имела один выход, расположенный в передней части, который, вероятно, был при ударе и падении разбит, ввиду чего не мог быть открыт, а других выходов из гондолы на землю не имелось.

> Команда дирижабля могла выброситься через окна, которых в пассажирской гондоле было достаточное число, но окна гондолы, сделанные в металлических стенках, были малого размера, и ни один человек через окно не мог свободно выброситься, кроме того, окна в гондоле расположены очень высоко от уровня пола.

> Таким образом, надо считать, что окна дирижабля «СССР-В6» абсолютно не были рассчитаны для выхода через них людей в особо крайних случаях.

> Команда дирижабля оказалась в помещении с прочными стенами без свободных выходов – это и явилось основной причиной гибели такого большого числа молодых, настойчивых, смелых дирижаблистов.

В записке, адресованной руководству, автор предлагал немедленно оборудовать оставшиеся дирижабли аварийными выходами в виде больших окон или люков, огнезащитными перегородками и устройствами выброса водяного балласта на потолок рубки управления и пассажирской каюты, а также снабдить команды кортиками или финскими ножами для разрезания оболочки в экстренных ситуациях[263].

Были ли реализованы эти предложения, неизвестно, но вернуть погибших это уже не могло.

### Неслучайная случайность

В стране не было принято обнародовать детали катастроф, публиковать результаты расследований, и потому в первые же дни родилась формулировка: «нелепый случай». Эти слова, повторявшиеся из года в год в газетных статьях и на митингах, превратились в непреложную истину.

Имея перед глазами картину событий, к разряду действительно случайных обстоятельств можно отнести магнитную бурю и крайне неблагоприятные метеоусловия, к тому же сложившиеся ночью, из-за чего видимость снизилась практически до нуля. Во всём остальном катастрофа стала следствием неумения и неспособности командиров и штурманов «СССР-В6» предвидеть возможные опасности и принять нужные контрмеры. Такое положение возникло не вдруг и было в значительной мере обусловлено системными проблемами в гражданской авиации и воздухоплавании.

Прежде всего, дирижаблистам недоставало знаний и опыта организации и выполнения дальних полётов в сложных условиях – ночных, слепых, в малознакомых местностях, в плохую погоду.

Недостаточно подготовленной оказалась штурманская служба Эскадры, да и командный состав не придавал должного значения навигационному обеспечению полётов во всех его аспектах – от оснащённости оборудованием и умения им пользоваться до наличия актуализированных карт и предварительной проработки маршрутов.

Ещё в 1934 году штурманы Дирижаблестроя жаловались, что аэронавигационные приборы для них закупаются как попало – в комиссионных магазинах и полуофициальным путём через некие кооперативы, нередко это «импортный хлам», иногда даже без механизмов.

Спустя три года ситуация мало изменилась. Вот как описывал её штурман Зубов на совещании хозяйственного актива Управления воздухоплавания:

> …Вопрос существенный – это оснащение дирижаблей навигационным оборудованием. Этим никто не занимается, и завод [№ 207. – А. Б.] кустарно оборудует наши корабли. <…> Наши корабли не оснащаются новым навигационным оборудованием, потому что нет инженера, нет человека, который бы этим делом занимался. <…> Флагштурман не интересуется этим делом. Некоторые приборы уже снимаются с вооружения. Высотомеры настолько плохие, что их пора снимать… <…>

> …Технически неисправные приборы эксплуатируются, сколько приборов списано, никто не поинтересовался, никто не актировал, никто не знает, как правильно эксплуатировать. <…> Был такой случай, что поставили приборы на В-6, два месяца прошло, и когда их повезли на завод аэронавигационных приборов… на заводе их забраковали. <…> …Штурманá не квалифицируются, а деквалифицируются… Летают самым элементарным способом… [264]

Многолетняя эпопея с радионавигационными приборами для дирижаблей была описана ранее. Эскадра так и не дождалась хотя бы одного радиопеленгатора, пусть устаревшей модели, и потому не умела ими пользоваться.

Впрочем, в Аэрофлоте многие лётчики продолжали летать по старинке, не применяя радионавигационные приборы даже при их наличии. «Я могу назвать буквально единицы пилотов, которые умеют обращаться с радиоаппаратурой и которые без неё не работают, тогда как подавляющая масса пилотов и понятия не имеет о пользовании радиоаппаратурой, не умеют с ней обращаться и даже боятся к ней притронуться», – жаловался в начале 1937 года Широкий.

Неизвестно, почему Аэрофлот не организовал взаимодействие с Наркоматом обороны для получения современного картографического материала. Военные топографы вели съёмку во многих районах страны, но составляемые ими карты были недоступны для дирижаблистов, вынужденных пользоваться «десятивёрстками» сомнительного качества и подчас летать фактически вслепую.

Подготовка к полёту на полюс в 1937 году не оставила никакого задела на будущее – в виде набора карт и топографического описания местности по маршруту Москва – Мурманск, хотя бы в самом общем виде – с характеристикой рельефа, указанием основных ориентиров и главнейших возвышенностей, угрожающих безопасности. В том же году дирижаблисты не поленились совершить лыжный переход с Долгопрудной в Сализи, а затем велопробег из Москвы до Свердловска, но Мурманском пренебрегли, хотя это направление было куда важнее.

Пилотам Эскадры не хватало лётной практики. Все они принадлежали к первому поколению, были пионерами и сами создавали школу дирижаблевождения. Перенимали азы у Нобиле, учились самостоятельно, друг у друга и по редким переводным учебникам. Хорьков в 1936 году давал такую оценку ситуации:

> …В эскадре все молодёжь, и поскольку никакой твёрдой дирижабельной школы, методов нет, не установилось, то каждый считает, что его способ, его взгляды, его идеи самые лучшие, а всё остальное чепуха. Каждый считает себя Эккенером, и что все остальные ничего не понимают в этом деле[265].

Замначальника Управления воздухоплавания Адамович в ноябре того же года докладывал в Комиссию партийного контроля:

> Эта категория инженерно-технического состава чрезвычайно молода по своему опыту и не имеет достаточной теоретической подготовки: большинство ком.[андиров] кораблей не закончили институт… Кроме того, спец. лётная подготовка упомянутого выше состава далеко не достаточна, так как сама постановка велась бессистемно, без целевых установок и без всякого технического (лётного) руководства. Опыт инж. Нобиле, имеющего колоссальный лётный опыт, совершенно не был использован[266].

Из-за малого количества исправных дирижаблей и периодических трудностей с получением разрешений на полёты даже лучшие пилоты Эскадры имели весьма скромный лётный стаж. В гражданской авиации с 1934-го по 1936 год на каждого лётчика пришлось в среднем больше 1600 часов налёта, а семеро самых передовых налетали больше миллиона километров, что соответствовало примерно 7000 часов. В Эскадре же верхняя планка находилась в районе 1000 часов: столько времени провели в воздухе Паньков и Гудованцев за всю свою лётную службу, продолжавшуюся шесть лет, причём последний приобрёл около половины стажа на небольших дирижаблях мягкого типа. В слепых полётах Паньков к середине 1937 года провёл только 50 часов, Гудованцев – около 45, Мячков – 64 часа.

Все полёты «СССР-В6» были по своему характеру учебно-опытными, не связывались с выполнением каких-то реальных задач. Летали, как правило, над хорошо изученными и закартированными местностями с относительно спокойным рельефом.

Судя по всему, в Эскадре отсутствовало чёткое регулирование лётной службы. Уже в марте 1938 года комиссия, обследовавшая состояние Управления воздухоплавания, отмечала:

> Наставления по технической эксплуатации, права и обязанности личного состава Управления воздухоплавания, наставления по аэродромной службе, инструкции по лётной службе… до сих пор не утверждены, имеется много различных вариантов, но работа проводится по интуиции работников Управления воздухоплавания, что создаёт неясность и неуверенность у лётно-подъёмного состава и работников наземной службы, и зачастую приводит к нарушению элементарных правил технической эксплуатации дирижаблей[267].

Наряду с причинами общего порядка, «СССР-В6» привели к гибели и конкретные обстоятельства его последнего полёта.

Безусловно, сыграла огромную роль чрезмерная усталость экипажа, накопленная ещё до вылета.

В подобном положении не раз оказывались другие, более опытные лётчики и воздухоплаватели. Согласно недавним исследованиям, ошибки пилотирования, допущенные Нобиле в последнем полёте «Италии», могли стать следствием его 72-часового бодрствования на посту командира корабля [81]. В наши дни переутомление признаётся серьёзным риском не только в авиации, но и в других отраслях, где многое завязано на человеке, а в 1930-е годы понимание этой проблемы только зарождалось.

Сколько часов не спал Гудованцев, который днями заготавливал снаряжение и оборудование в полёт, а ночами ездил на приёмы в Кремль? Сколько времени провёл без нормального отдыха Мячков? Как долго бодрствовали все остальные? На дефицит сна наложилось сильное волнение, вызванное огромной ответственностью задания и психологическим давлением. Чего стоил один только «парад наркомов» перед стартом: Фриновский, Микоян, Ежов, Молоков – кого там только не было! Уже на маршруте положение усугубилось из-за хаотической смены вахт, рваного ритма сна при его продолжающейся нехватке.

Не надо быть специалистом по психологии и авиационной медицине, чтобы обнаружить в поведении Мячкова и Гудованцева признаки изменений, которые могли быть вызваны утомлением.

Частые перемены курса, неспособность уверенно определить, что за освещённый пункт находится внизу («кажется, Кандалакша»), – штурман должен был осознавать потерю ориентировки, но не доложил об этом командиру, ни с кем не поделился, не позвал на помощь опытного коллегу.

Командир корабля, кажется, слишком сосредоточился на перебирании и сортировке имущества – задаче важной, но не главной, зато, как можно предполагать, в последние полтора-два часа недостаточно интересовался ходом полёта: курс определял по своему усмотрению Мячков, отдавая команды напрямую штурвальному, Почекин случайно обнаруживал, что дирижабль летит опасно низко. Но ведь управлять параметрами полёта – прерогатива и обязанность командира.

Не способствовали нормальной работе экипажа произвольные перестановки его членов вразрез с расписанием вахт, лишение их отдыха, поручение им несвойственных заданий, как это произошло при передаче штурвала направления Ритсланду, который вообще впервые оказался на борту дирижабля[268].

Командир не сумел увидеть всей совокупности тревожных симптомов последних двух часов, взять ситуацию под контроль и принять экстренные меры, чтобы уточнить направление движения корабля, его местоположение, затормозить полёт на большой скорости до устранения неопределённости.

Насколько скрупулёзно Гудованцев перечислял в радиограмме меню и распорядок предстоящего ужина в Мурманске, настолько беспечно он отреагировал на доклад Почекина о цепочке костров, который требовал немедленной реакции. Это невнимание, чем бы оно ни объяснялось, заставляет сомневаться в адекватной оценке ситуации командиром.

Вызывают большой вопрос уход Гудованцева из рубки управления и ситуация, сложившаяся там непосредственно перед столкновением. Допустимо ли было ставить командира корабля Панькова, пусть и второго, в положение штурвального, а если это всё же произошло оставлять смену в рубке без командира?

Остаётся неизвестным, что именно скрывалось за словами комиссии Кирсанова о небрежной установке навигационных и пилотажных приборов, которые могли давать в пути неточные показания: обнаружить соответствующий акт экспертизы автору не удалось.

Нельзя согласиться с выводами комиссии об ошибочности последнего манёвра Ивана Панькова и о «неправильном» подборе экипажа.

Непосредственные, ближайшие причины катастрофы сомнений не вызывают: потеря ориентировки, недопустимо малая высота полёта, плохая видимость.

##### * * *

Нет, никто намеренно не посылал дирижабль на гибель, не совершал диверсии. Не было ни секретных заданий, ни таинственных внешних вмешательств.

Задача оказалась слишком сложной для экипажа погибшего корабля, а в его лице – для Эскадры дирижаблей, Управления воздухоплавания, Аэрофлота.

Вылетев с Долгопрудной, всеми своими мыслями дирижаблисты уже пребывали даже не на Кильдинском озере, а дальше – над водами бушующего Гренландского моря, над льдиной с маленькой палаткой. Это было нетерпение самого лучшего, благородного свойства, порождённое стремлением спасти терпящих бедствие, но первый шаг – отрезок пути между Москвой и Мурманском – нужно было сделать хладнокровно и со всем необходимым вниманием.

Инженер Кулик говорил о «вине командира и штурмана в том, что некритично подошли к малознакомому району от Петрозаводска до Мурманска, сосредоточив своё внимание на дальнейшем полёте от Мурманска до станции Северный полюс»[269]. Ситуация описана верно, но справедливо ли обвинение?

Можно ли обвинять людей, попавших в ловушку крайней усталости?

Виноваты ли Гудованцев, Паньков, Мячков и все остальные члены экипажа в том, что их знания и опыт, приобретённые в рамках существующей системы, оказались недостаточны?

Какова бы ни была лежавшая на дирижаблистах доля вины, 80 лет – достаточный срок, чтобы её сняло само время.

Барометрический высотомер производства завода им. Серго Орджоникидзе. Вторая половина 1930-х годов

Большая стрелка даёт отсчёт высоты в метрах и делает полный оборот каждую 1000 метров, малая ведёт отсчёт в километрах, делая один оборот на 10 километров. Внизу циферблата имеется барометрическая шкала, ниже – ручка-кремальера, при помощи которых можно корректировать показания прибора, выставляя на шкале давление у земли в текущий момент. Однако для этого необходимо знать, каково это давление. На борту «СССР-В6» таких сведений не было

Блок управления и наружная рамочная антенна радиополукомпаса фирмы Fairchild

Если плоскость рамочной антенны перпендикулярна направлению на радиостанцию, стрелка индикатора (на рисунке не показан) устанавливается на ноль. При отклонении антенны вправо стрелка сдвигается на тот же угол влево – и наоборот, то есть продолжает указывать направление на радиостанцию – внешне прибор работает аналогично магнитному компасу

Штурвал дирижабля «СССР-В6». Диаметр около 50 сантиметров (Ист. илл. 12)

С места катастрофы: фрагмент радиатора водяного охлаждения мотора Mb IVa фирмы «Майбах» дирижабля «СССР-В6» (Ист. илл. 8) Фото автора

С места катастрофы: металлический каркас газового клапана дирижабля «СССР-В6» (Ист. илл. 8) Фото автора

Радиотехник Сергей Палилов дежурит в радиоцентре Эскадры дирижаблей во время последнего полёта «СССР-В6». 5–6 февраля 1938 года (Ист. илл. 3)

С места катастрофы: обломок воздушного винта дирижабля «СССР-В6» Длина около 20 сантиметров (Ист. илл. 3)

Фото автора

С места катастрофы: обгоревший фрагмент англо-русского словаря, находившегося на борту дирижабля «СССР-В6»

Предположительно, именно эта находка легла в основу версии о планировавшемся после снятия папанинцев полёте в Канаду или США (Ист. илл. 3)

Фото автора

### Послесловие

> Сегодня звезда дирижаблей закатилась, и, хотя тут и там небольшие группы энтузиастов всё ещё предпринимают безнадёжные попытки возродить их, боюсь, что эта звезда закатилась навсегда. В самом деле, в наш век реактивных самолётов, ракет, искусственных спутников дирижабли показались бы и, видимо, явились бы анахронизмом. Мало надежды на то, что они вернутся. И, вероятно, всякая надежда исчезнет навсегда с уходом того поколения инженеров и пилотов, что посвятило себя дирижаблям, внеся свой вклад в создание первых средств передвижения по воздуху.

> …Эпоха дирижаблей явила нам и блестящие успехи, и дерзкие перелёты, и трагические катастрофы, которые навсегда останутся вписанными в историю человеческих завоеваний и познания.

> > Нобиле У. Мои пять лет с советскими дирижаблями. 1987

### Все вернулись домой

Траурный поезд, вышедший около полудня 9 февраля из Кандалакши, встречали митингами на перронах Петрозаводска и Ленинграда. В нём были члены комиссии, тела погибших, пятеро выживших (бортмеханик Новиков оставался на лечении в Мурманске). Трудно представить, что творилось в душе у дирижаблистов: они ехали домой, потеряв свой корабль, не выполнив даже первой части задания, о котором сами просили, не подав руку помощи полярникам, а в соседнем вагоне возвращались вместе с ними останки товарищей. Их оставил в покое НКВД, но как смотреть в глаза вдовам и детям на Долгопрудной, как пережить кошмар снов, в которых снова и снова ревёт и вздымается к небу ярко-оранжевое пламя?

Утром 11 февраля поезд прибыл в Москву, на Октябрьский вокзал. В тот же день прошла церемония кремации. Назавтра, после прощания в Колонном зале Дома союзов, траурная процессия в составе Сводного полка Аэрофлота, служащих Эскадры дирижаблей, сотрудников Осоавиахима, завода № 207 и тысяч москвичей, сопровождаемая кавалеристами конной милиции, проводила урны и венки по Охотному ряду, Моховой, Кропоткинской (Пречистенке) и Пироговской улицам к Новодевичьему кладбищу. Под «Интернационал» и троекратный ружейный залп почётного караула прах дирижаблистов поместили в монастырской стене.

Комиссия Кирсанова закончила работу в Москве 15 февраля, составив проект окончательного акта. В тот же день начальник Главной инспекции Аэрофлота Слепнёв провёл с её членами совещание, куда пригласил Кулика и ещё нескольких сотрудников Аэрофлота. Материалы расследования сочли ясно обрисовывающими картину катастрофы и вполне исчерпывающими. Разногласий по акту комиссии не возникло, на следующий день её члены сдали документы куда положено и разъехались по домам.

Устинович и Кулик пытались поднимать вопросы достоверности полётных карт, оценки правильности последнего манёвра Панькова, писали рапорты, но никакого продолжения эти шаги не имели: мёртвых не вернёшь, дело закрыли.

Спасательные суда 19 февраля добрались до папанинцев и сняли их со льдины. Дирижаблю не удалось показать своё превосходство в Арктике перед ледоколом.

Путь полярников на родину был неблизким: к середине марта «Ермак» ждали в Ленинграде, откуда они должны были отправиться в Москву. Там уже кипела работа по организации торжественной встречи. Участники делились на несколько категорий в зависимости от статуса и заслуг. Одним предоставлялось почётное право встретить героическую четвёрку на перроне, другим – стоять в приветственных колоннах у вокзала на Комсомольской площади, а элите из элит – быть на приёме в Кремле у товарища Сталина.

В Главсевморпути сбились с ног, составляя и перекраивая списки: подбирали достойных и отсеивали неблагонадёжных. На платформу и в колонны были допущены кулинары Института питания, готовившего для полярников концентраты; инструкторы Политуправления Главсевморпути; пионеры из Харькова – члены клуба юных исследователей Арктики; журналисты и научные работники. Не позвали, пожалуй, только дирижаблистов.

### Конец дирижаблестроения

> И, принеся одни убытки,
> Под торжество болотных жаб
> Расползся до последней нитки
> Тёмно-зелёный дирижабль.

> > А. Кушнер. Воздухоплавательный парк. 1962

Дирижаблестроение не было ликвидировано сразу же после гибели «СССР-В6», как можно было ожидать, а просуществовало ещё два года.

В февральской катастрофе Эскадра лишилась значительной части пилотов и бортмехаников и в 1938 году переживала трудные времена. Положение усугубилось, когда 6 августа неподалёку от Долгопрудной разбился новый мягкий дирижабль «СССР-В10», ещё только проходивший заводские испытания. Попав в мощный восходящий поток тёплого воздуха, корабль начал быстро подниматься, давление газа в оболочке резко возросло, а неисправные газовые клапаны не успели выпустить необходимый объём водорода. Оболочка разорвалась, и дирижабль практически упал с высоты 250 метров. Весь экипаж из семи человек погиб.

Корабль-ветеран «СССР-В1» в июле 1938 года вывели из эксплуатации для очередной замены изношенной оболочки, и до конца года он уже не летал. Делать качественные баллонные материи в СССР к тому времени не научились, хотя занимались этим с момента создания Дирижаблестроя. Оболочки служили более или менее сносно год-полтора, после чего утечка водорода становилась слишком большой. Их лакировали, обклеивали новыми слоями ткани в наиболее повреждённых местах, но вскоре всё равно меняли.

«СССР-В8», чтобы освободить долгопрудненский эллинг для ремонта, отправили в Ленинградский порт, где не было ни водорода для его заправки, ни условий для содержания. За год «СССР-В8» провёл в воздухе лишь 260 часов из 800 запланированных. Его оболочка тоже прохудилась, в качестве временной меры её обклеили тканью, но нужна была полная замена.

Летать стало практически не на чем. На заводе № 207 велись работы по двум ранее заложенным полужёстким дирижаблям – «СССР-В9» и «СССР-В11» объёмом 12 тыс. и 25 тыс. кубометров соответственно, однако они не могли поправить бедственное положение.

«СССР-В9» задумывали как первый из двух высотных дирижаблей-наблюдателей для системы противовоздушной обороны Ленинграда. Это был аппарат конструкции итальянского инженера Энрико Форланини, заметно отличавшийся от кораблей Нобиле и совершенно новый для Дирижаблестроя. Для его выпуска требовалось выполнить полный цикл расчётов и опытных работ, подобрать материалы, овладеть соответствующей техникой проектирования. Имевшиеся наработки по полужёстким кораблям типа N могли быть использованы лишь частично.

Идею постройки новых кораблей усиленно продвигал Харабковский, рассчитывавший на получение технической помощи от наследников Форланини. В октябре 1935 года он представил эскизный проект начальнику Управления ПВО РККА Сергею Каменеву и получил его одобрение. С технической помощью ничего не вышло, но дирижабль, которому присвоили индекс ДП-16, включили в план 1936 года, спроектировали и к осени 1938 года построили.

По неизвестным причинам получилось так, что ДП-16 не соответствовал требованиям Управления воздухоплавания, которое поначалу вообще отказалось принимать его в эксплуатацию. Дирижабль оказался никому не нужным, однако занимал эллинговую площадь и поглощал ресурсы, требуя обслуживания, питания газом. Больше года на заводе занимались доделками и переделками корабля, и в конце концов Управление воздухоплавания согласилось в январе 1940 года начать его заводские испытания. Однако первый полёт отложили – ненадолго, а оказалось, что навсегда.

Заложенный в 1935 году «СССР-В11» планировали поставить на линию Москва – Свердловск.

К этому времени пассажирские рейсы на самолётах по Восточной магистрали стали обыденностью. Билеты были не дешёвыми, но и не слишком дорогими: от Москвы до Свердловска можно было долететь за 200 рублей – притом что заработная плата инженерно-технического работника находилась на уровне 400–500 рублей [74, с. 8–9].

В дублировании авиалиний дирижаблями было ещё меньше экономического смысла, чем семь лет назад, на заре дирижаблестроения. Политическую задачу «приобщения окраин к культурной жизни» при помощи воздушных кораблей успешно решали самолёты. К тому же Свердловск никак нельзя было назвать окраиной. Однако утвердившийся взгляд на обслуживание пассажирских линий как главное предназначение дирижаблей был непоколебим и продолжал руководить планами дирижаблестроителей вопреки всем реалиям. Правда, единства мнений не было: к примеру, вместо Свердловска «СССР-В11» предлагали выпустить на линию Тайшет – Якутск, которую ещё только предстояло построить, затратив на это 13–15 млн рублей [3].

Притом что в строительстве в этот период велась борьба против украшательства, за упрощение и снижение стоимости, новый дирижабль отделывали с аристократической роскошью:

Целая армия краснодеревщиков – подлинных виртуозов столярного дела, искусно, до зеркального блеска полируют ореховое дерево, идущее на отделку дверей, окон, мебели. Лучшая шелкоткацкая фабрика страны и хрустальный завод выполняют заказы для этого дирижабля. На далёком Кавказе выдающиеся народные мастера чеканят узоры и травят чернью дюралевые детали, идущие на отделку корабля [78].

Поневоле задашься вопросом: быть может, в этом летающем вагоне люкс собирался путешествовать на Урал кто-то из самых первых лиц государства? Пожалуй, всё же нет. Значит, те, кто проектировал отделку «СССР-В11», явно были оторваны от жизни. Впрочем, этот корабль так никогда и не поднялся в воздух.

О целенаправленном создании специальных дирижаблей, призванных выполнять задачи вне регулярных линий, в том числе в Арктике, по-прежнему не думали. В рамках установленного на 1938 год лимита финансирования в 5 млн рублей Управление воздухоплавания собиралось заказать для той же свердловской линии корабль – двойник «СССР-В6» стоимостью 3 млн рублей с готовностью в 1939 году, а также три учебных мягких корабля типа «СССР-В10». Руководство Аэрофлота одобрило этот план.

Однако дело упёрлось в нехватку эллинговых площадей. Завод № 207, остававшийся единственной производственной базой дирижаблестроения, не мог одновременно собирать «СССР-В11» и ещё один большой дирижабль. Постройка «СССР-В6 бис» откладывалась как минимум на 1940 год.

Между тем начальник Аэрофлота Молоков к маю 1938 года успел разобраться в ситуации с дирижаблями и в записке на имя Молотова докладывал:

> Ознакомление с состоянием работ убеждает в полном срыве решения партии и правительства по этому вопросу.

> Созданные на базе бывшего Дирижаблестроя самостоятельные организации… за эти годы не только не укрепились, но наоборот находились и находятся в глубоком прорыве, чему немало способствовали враги народа, пробравшиеся в руководство этими организациями (Хорьков, Путилов, Харабковский, Адамович, Куц и др.). Созданные организации не сумели решить ни одной задачи, оставшись в техническом и эксплуатационном отношении на уровне 1936 г. Затраченные по одной только производственно-технической базе 100.000.000 рублей не дали никаких ощутимых для страны результатов. <…>

> Созданное Управление воздухоплавания в системе Главного управления Гражданского воздушного флота оказалось неспособным создать перелом в вопросах эксплуатации дирижаблей, и по своему техническому состоянию не только не подвинулось вперёд, а наоборот значительно деградировало, и на сегодняшний день находится на уровне первых лет эксплуатации дирижаблей[270].

Лимиты финансирования Управлению воздухоплавания сократили, и в 1939 году удалось построить только два небольших мягких дирижабля – «СССР В-1 бис» и «СССР-В12».

«СССР-В8» время от времени летал в Ленинград и обратно. Правда, иногда он всё же помогал решать реальные задачи. С борта дирижабля выполнялись учебные прыжки с парашютом, а кинорежиссёр Григорий Александров, летая над Загорском, снял с высоты 100 метров первые кадры фильма «Светлый путь», вышедшего на экраны в 1940 году.

Кстати, катастрофа на склоне Небло как будто заставила задуматься о качественных навигационных приборах. В Эскадре озаботились установкой на «СССР-В8» эхолота, позволяющего точно определять расстояние до земли, однако летом 1938 года об этом ещё только вели переписку, а дирижабль продолжал летать с теми самыми барометрическими высотомерами.

«СССР-В1», как и в прошлые годы, совершал учебные и агитполёты, разбрасывал листовки над московскими парками и избирательными участками Мытищинского района. Но сделал и кое-что действительно полезное: по заказу института «Бамтранспроект» на нём испытывали аппаратуру для аэрофотосъёмки.

Нарком Рухимович, к тому времени расстрелянный, был прав: дирижаблестроение находилось в глубоком тупике. И 1939 год показал это со всей отчётливостью. Тренировки парашютистов и киносъёмки с дирижаблей не оправдывали миллионных затрат на их содержание, строившиеся новые корабли негде было применять.

К началу 1940 года в руководстве окончательно утвердилось мнение о бесперспективности дирижаблестроения, и в феврале Управление воздухоплавания ликвидировали. Несколько дирижаблей подлежали разборке и консервации, прочее имущество и личный состав – передаче другим подразделениям Аэрофлота. Наблюдая за тем, как стремительно рушится дело всей их жизни, ведущие пилоты Эскадры обратились к своему давнему заступнику – на самый верх.

Авторы «письма восьми», текст которого приведён в приложении, совершенно правильно отметили главные причины столь незавидного конца советского управляемого воздухоплавания: кадровая чехарда и непрофессионализм руководства, гигантомания и нереальность планов, упорное нежелание искать применение дирижаблям в удовлетворении реальных потребностей страны, а не в выполнении «голых» планов налёта часов. Дирижаблисты буквально умоляли дать им ещё один – последний – год времени и 800 тыс. рублей финансирования, чтобы доказать: их воздушные корабли могут работать на благо экономики и обороны. Увы, к этому моменту даже те немногие сторонники, что ещё оставались у дирижаблестроения, отвернулись от него. По-видимому, разочаровался в любимом детище и генсек – петиция успеха не имела.

Так закончился эксперимент длиной почти в 10 лет, начавшийся осенью 1930 года с подачи сочинских отпускников – Сталина и Ворошилова.

### Память

> В тени от облака мне выройте могилу.

> > Ю. Кузнецов. Завещание. 1974

Историю погибшего «СССР-В6» никто специально не скрывал, о ней знало множество людей на Долгопрудной, в Москве, в Кандалакше. Но в Советском Союзе катастрофы вообще были запретной темой, на документах комиссии Кирсанова сохранялся гриф секретности, да и подписок о неразглашении никто не отменял.

Ко второй годовщине событий захоронению на Новодевичьем кладбище придали тот вид, в котором оно пребывает сегодня. По первоначальному замыслу архитектора, предполагалось такое решение центральной части памятника: «На голубоватом поле стены нанесён контурный силуэт дирижабля из нержавеющей стали. Полёт его направлен к чёрной, полированного лабрадора колонне, которая олицетворяет скалу, послужившую гибели дирижабля. На колонне помещены эмблема Аэрофлота, дата гибели дирижабля…»[271] Эмблема Аэрофлота на символической роковой скале несла бы глубокий неоднозначный смысл, учитывая обстоятельства, способствовавшие катастрофе, – от скомканных сборов в полёт до радионавигационного оборудования, появившегося на дирижабле лишь в самый последний момент, и карт сомнительного качества. В окончательном варианте вместо эмблемы на «скале» поместили траурный венок.

Родственникам погибших выплатили единовременные пособия и назначили повышенные пенсии, прикрепили к ведомственной поликлинике, снабжали путёвками в аэрофлотовские санатории – дали обычный советский набор маленьких привилегий. Предложили квартиры в Москве. Кто-то успел прирасти душой к долгопрудненским перелескам и отказался, а большая семья Гудованцевых переехала в Дом пилотов ГВФ на 5-й Тверской-Ямской улице.

С некоторых пор родственники и сослуживцы погибших взяли за правило собираться у мемориала каждый год 6 февраля. Происходило всё в частном порядке, никаких публичных мероприятий не проводилось, официально вспоминать о трагедии было по-прежнему не принято.

Быть может, судьба несчастливого дирижабля так и осталась бы известной лишь семьям дирижаблистов да хранителям архива гражданской авиации, но однажды, во второй половине 1960-х годов, геолог Юрий Ерёмин из Неблогорской партии наткнулся на странные, ни на что не похожие обломки, усеявшие склон горы. Искорёженные, скрученные металлические фермы, поваленные деревья, осколки стекла, обрывки материи, обугленные приборы. Причём случилось это далеко не вчера.

Буквально заболев этой историей, он перерыл подшивки газет, расспрашивал местных жителей, ездил в Ленинград, Долгопрудный и другие города, разыскивал очевидцев, встречался с выжившими членами экипажа, собирал материалы. Уже наступили более либеральные времена, и о забытых катастрофах прошлого стало возможно говорить – правда, только в позитивном и героическом духе. Корреспондент газеты «Советская Россия» В. Анциферов, заинтересовавшийся погибшим дирижаблем, написал очерк «Полёт дерзновенных», вышедший в 1966 году. Готовя материал, журналист встретился и с Устиновичем. Возможно, именно то интервью ветерана-дирижаблиста стало источником распространения ошибочной версии о неточных картах:

> В чём всё-таки причина катастрофы? Ведь материальная часть дирижабля действовала безотказно. По мнению Владимира Адольфовича, вероятно, подвела старая штурманская карта: на ней не были отмечены те сопки. Не случайно во время полёта Ритсланд, сверяя карту с местностью, когда проглядывала земля, то и дело морщился: многое не сходилось [2].

Публикация в центральной прессе словно открыла невидимый кран – её перепечатали в районной газете на родине Почекина, последовали заметки в многотиражке бывшего завода № 207 в Долгопрудном. В течение нескольких лет появилось не меньше десятка статей, посвящённых «СССР-В6», в том числе в «Правде» и «Комсомольской правде».

В 1969 году в Кандалакше началась кампания по установке на вершине горы Небло памятного знака – такое решение приняли депутаты горсовета. Как представляется, дело было довольно необычным и даже щекотливым. Ведь с правовой точки зрения «СССР-В6» ничем не отличался от сотен разбившихся гражданских самолётов, дирижаблисты – от сотен других авиаторов, погибших при выполнении служебного задания, а катастрофа – от сотен других авиакатастроф с человеческими жертвами. Экзотический тип летательного аппарата и тот факт, что всё произошло в ходе операции по спасению папанинцев, были важны для истории, но не имели никакого юридического значения. Более того, акт комиссии Кирсанова оставался в силе, и формально считалось, что катастрофа произошла отчасти по вине командно-штурманского состава экипажа, пусть это и не было признано в судебном порядке. Прямое участие в деле установки памятника Министерства гражданской авиации СССР, являвшегося преемником Аэрофлота, создало бы ненужный прецедент.

Видимо, по этой причине инициатива пошла по пути привлечения добровольной помощи предприятий Кандалакши. Памятник задумали более чем скромный, но для его установки потребовалось три года. Кандалакшский алюминиевый завод и морской торговый порт взяли на себя основные расходы, кроме того, упоминалось о сборе средств пионерами и комсомольцами. Материалы для постройки памятника доставили на гору вертолётом, и осенью 1972 года состоялась церемония его открытия. Для участия в ней приехала большая группа родственников дирижаблистов, были Арий Воробьёв и Дмитрий Матюнин, первый заместитель председателя Кандалакшского горисполкома Спартак Ефимов и секретарь горкома партии Валентина Дерябина.

Между тем ещё 4 февраля 1972 года на доме в Долгопрудном, где жили дирижаблисты[272], в присутствии папанинца академика Евгения Фёдорова открыли мемориальную доску со словами: «В этом доме с 1936 по 1938 год жили…» – и именами 12 погибших в катастрофе. Позже её сменила другая, с небольшими отличиями: исчезли отчества, зато был добавлен Ритсланд, который в действительности никогда не жил на Долгопрудной[273]. В середине 2000-х годов здание снесли, и доска переместилась в городской музей, зато перед новым домом, выстроенным на том же месте, установили камень с изображением дирижабля, словами: «На этом месте стоял дом…» — и теми же 13 именами.

В феврале 1973 года в Долгопрудном отмечали 35-летие полёта «СССР-В6». На собрании присутствовала не только делегация от Кандалакши, но и сам Иван Папанин. Митинг, прошедший на следующий день у мемориала на Новодевичьем кладбище, с тех пор превратился в обязательное ежегодное мероприятие.

Есть мемориальная доска и в самой Кандалакше: её разместили на одном из домов в начале бывшего Коммунального переулка, который в 1973 году переименовали в улицу Аэронавтов[274].

Знак на горе Небло в какой-то момент совершенно обветшал, но с некоторых пор был взят под опеку кандалакшскими краеведами, музейными работниками и просто энтузиастами. В последние годы много делают для его сохранения местные джиперы из офф-роуд-клуба «Канда»: без их помощи добраться в труднодоступный район очень непросто. В конце лета 2016 года они в очередной раз посетили место катастрофы, чтобы подправить памятник; в этой экспедиции довелось принять участие и автору.

На каменной вершине пусто, только свистит ветер. Вдали белеет Кандалакша, синеет холодное море. Закрывая глаза, живо представляешь себе огромный аппарат, несущийся сюда сквозь метель. В тускло освещённой скорлупке кабины, прилепившейся внизу, за обледеневшими окнами – люди, не побоявшиеся отправиться в неизвестность и не знающие, что их полёт закончится через несколько секунд.

Дирижабль «СССР-В12» вводят в эллинг. 1943 год

Небольшой мягкий дирижабль объёмом 2940 кубометров, построенный в 1939 году, при ликвидации Управления воздухоплавания был законсервирован. В 1942 году его собрали и использовали в качестве транспортного дирижабля для доставки грузов, личного состава, водорода и горючего для воздухоплавательных отрядов воздушно-десантных войск в окрестностях Москвы (Ист. илл. 15)

Фото предоставил Сергей Михальцов

Кабина дирижабля «СССР-В12» в процессе сборки. 1939 год (Ист. илл. 3)

В каюте дирижабля «СССР-В11» (не был достроен). Март 1939 года

На столике – пачка папирос, в руках у неизвестного – газета «Правда» с сообщением о XVIII съезде ВКП(б), проходившем 10–21 марта 1939 года (Ист. илл. 3)

В каюте дирижабля «СССР-В11» (не был достроен). 1938–1939 годы (Ист. илл. 3)

Дочь Ивана Панькова Людмила «Папа улетел…»

Фото предоставил Павел Паньков

Родственники членов экипажа «СССР-В6» отправляются на гору Небло для участия в церемонии открытия памятного знака. Кандалакша, 2 сентября 1972 года (Ист. илл. 8)

Автоколонна по пути к Небло. 2 сентября 1972 года

В то время многие ошибочно считали, что столкновение произошло на склоне горы Гремяхи (525 метров), находящейся примерно в 12 километрах к северо-западу от места катастрофы (Ист. илл. 8)

Пеший подъём к вершине Небло (Ист. илл. 8)

Обломки дирижабля на склоне (Ист. илл. 3)

Матюнин у обломков своей мотогондолы (Ист. илл. 15)

Торжественное открытие памятного знака (Ист. илл. 8)

Торжественное открытие памятного знака (Ист. илл. 8)

Памятный знак на вершине горы Небло (Ист. илл. 8)

Иван Папанин выступает на торжественном собрании в Долгопрудном, посвящённом 35-летию гибели «СССР-В6». 2 февраля 1973 года (Ист. илл. 8)

Владимир Устинович у мемориала погибшим членам экипажа «СССР-В6»на Новодевичьем кладбище (Ист. илл. 3)

Мемориал погибшим членам экипажа «СССР-В6» на Новодевичьем кладбище. Наши дни Фото автора

Экспедиция к памятному знаку на горе Небло. Август 2016 года

Фото автора

### Приложения
Описание конструкции и технические характеристики дирижабля «СССР-В6»

Киль, традиционный для дирижаблей типа N, имеет сечение в форме треугольника с обращённым вниз прямым углом. В месте присоединения кабины оно становится трапециевидным, а в носовой части – пятиугольным, что обеспечивает лучшее сопряжение киля с носовым усилением.

Максимальная ширина киля по верху составляет 7,2 метра, высота – 3,6 метра. Его размеры постепенно уменьшаются к носу и к корме, в целом следуя за размерами наполненной газом оболочки.

Полужёсткие дирижабли имели и другую конфигурацию киля – вершиной кверху. Именно так были устроены некоторые корабли Форланини, единственный построенный до Второй мировой войны американский полужёсткий дирижабль RS-1, спроектированный при участии Нобиле, немецкий Parseval Naatz PN 28, советский «СССР-В7», созданный под руководством Трояни, а также «СССР-В8», в целом повторивший конструкцию «СССР-В7».

У итальянских и советских дирижаблестроителей не было единого взгляда в вопросе о предпочтительности того или другого варианта ориентации киля: каждый из них имел свои достоинства и недостатки с точки зрения монтажа, обслуживания и лётных качеств.

Каркас киля образован тремя продольными линейными поясами – стрингерами и поперечными треугольными шпангоутами общим числом 22, разделяющими его на секции примерно одинаковой длины – около 5 метров. Вершины шпангоутов соединены со стрингерами. Таким образом, каждая секция киля по форме близка к треугольной призме.

Составными элементами шпангоутов и стрингеров являются трёхгранные балочки, сваренные из тонких хромомолибденовых стальных труб. Концевые части балочек имеют форму трёхгранных пирамидок, вершины которых соединяются друг с другом в узлах киля, выполненных на специальных шаровых шарнирах, – благодаря им соединение является в известных пределах подвижным. Геометрическую неизменяемость прямоугольным граням секций киля придают стальные тросы-расчалки толщиной 5–10 миллиметров, крест-накрест стягивающие их противолежащие узлы. Такая конструкция делает киль гибким, способным гасить резкие нагрузки, возникающие в полёте и при посадке.

Основные параметры дирижабля «СССР-В6»

Примечания

* Включая носовой конус для пришвартовки к причальной мачте.

** От основания буфера, находящегося снизу кабины.

*** Руль направления – единственный, крепится к нижнему вертикальному стабилизатору.

**** Два симметричных руля высоты крепятся к горизонтальным стабилизаторам.

***** Приблизительная величина.

В носовой части киля шпангоуты жёсткие, и только стрингерные балочки присоединены к ним на шарнирах. На корме последние три секции образуют единое жёсткое целое без шарниров.

Внутри киля внизу настелена полоса гофрированного кольчугалюминиевого листа толщиной 0,5 миллиметра, выполняющая роль пола, который дирижаблисты по-морскому называют мостиком. Стенами служит слой прорезиненной материи – перкаля, которой обтянуты боковые плоскости. Материя покрыта лаком-эмалитом и выкрашена алюминиевым порошком.

К передней части киля жёстко крепится носовое усиление. Назначение этой конструкции в том, чтобы обеспечить неизменность формы носовой части корпуса в набегающем потоке воздуха. Она представляет собой сваренный из стальных труб «барабан» в форме усечённого конуса, ось которого совпадает с общей осью корпуса корабля. От него в направлении кормы отходят 27 кольчугалюминиевых стержней, повторяющих форму поверхности оболочки и прикреплённых к ней матерчатыми поясами. Концы стержней соединены поперечным кольцом. Общая осевая длина носового усиления в «СССР-В6» была значительно сокращена по сравнению с итальянскими прототипами – с 12 до 8 метров. Прочность его рассчитана таким образом, чтобы нос корабля сохранял жёсткость на скорости 120 километров в час даже при полном отсутствии газа в оболочке.

На корме к килю прикреплена жёсткая вертикальная надстройка, напоминающая формой букву V, – кормовое развитие. К её верхним краевым частям присоединены горизонтальные стабилизаторы. Таким образом, рули высоты остаются абсолютно управляемыми независимо от формы оболочки[275].

Оперение, находящееся в кормовой части, состоит из четырёх стабилизаторов: двух симметричных горизонтальных, крепящихся к фермам кормового развития, верхнего вертикального, закреплённого на оболочке, и нижнего вертикального с креплением к килевой ферме.

Каркас стабилизаторов и рулей представляет собой прямоугольную сеть из тонких труб, соединённых расчалками из двухмиллиметровой рояльной проволоки. По краям они окаймлены и связаны кольчугалюминиевыми профилями и трубами – обводами. Обшивка – тот же проэмалированный перкаль, которым обтянут киль.

Руль направления представляет собой концевую часть нижнего вертикального стабилизатора, рули высоты – обоих горизонтальных. Шарнирное крепление позволяет рулям поворачиваться на угол до 30°.

Конструкция и расположение оперения дают возможность при крайней необходимости прямо в воздухе починить его: например, заменить небольшие детали или залатать повреждённую обшивку. Верхний вертикальный стабилизатор доступен непосредственно с верхней части оболочки дирижабля – «хребта», к горизонтальным оттуда же можно спустить человека на тросе, а до нижнего вертикального добраться из киля. Именно так поступили, например, на «СССР-В6» в полёте Москва – Архангельск – Москва, когда оборвался трос расчалки нижнего стабилизатора: обвязанный верёвками корабельный инженер Устинович, вися в воздухе, устранил неисправность.

В отличие от самолёта, где всем движением может управлять единственный лётчик, на дирижаблях за руль направления и рули высоты отвечают два разных пилота. Каждый из них имеет свой отдельный штурвал – простое трубчатое колесо диаметром около полуметра, снабжённое ручками[276].

В системе управления нет гидравлики или сервоприводов – только механика. Штурвал насажен на общий вал с небольшим зубчатым колесом – звёздочкой, которая через надетую на неё цепь Галля[277] передаёт движение тросам, тянущимся из рубки управления вверх, внутрь киля, а затем дальше – на 70 метров назад, к рулям.

Насколько велики усилия, которые должен прикладывать штурвальный? Удельная масса оперения вместе с обшивкой – около 2 килограммов на квадратный метр. Таким образом, руль направления весит около 35 килограммов, два руля высоты – около 45. Но рули мало повернуть, надо ещё и удержать их в набегающем потоке воздуха. На рулях высоты при скорости 100 километров в час этот поток создаёт усилие в 500–600 килограммов. Противостоять ему напрямую не под силу человеку, поэтому в системе рулевого управления использованы простейшие механические устройства. Тяга на рули передаётся через прикреплённые к ним рычаги-«кабаны», а обод штурвала и звёздочка образуют дифференциальный ворот, увеличивающий вращательный момент пропорционально отношению их диаметров. Кроме того, сами рули высоты снабжены осевыми аэродинамическими компенсаторами. От резких рывков систему предохраняют амортизаторы на тросах и автологи – механизмы, не позволяющие штурвалу вращаться при обратной передаче на него усилия от рулей. Благодаря этому с управлением вполне справлялись и женщины-пилоты.

Кабина (гондола) прикреплена снизу к килевой ферме. Она вынесена заметно ближе к носу, чем на многих ранних итальянских дирижаблях, – это даёт пилотам хороший обзор вперёд. Расстояние от носового причального конуса до переднего окна кабины – около 20 метров, или 1/5 общей длины корпуса.

Выполняя заказ дирижаблестроевского начальства, хотевшего видеть «СССР-В6» пассажирским кораблём, Нобиле удлинил кабину с 12 до 15,1 метра, а ширину увеличил до 1,9 метра. Её максимальная высота – 2,6 метра. Габаритами кабина очень близка к трамвайному вагону. Сигарообразная в носовой части и заострённая у кормы, в сечении она имеет форму прямоугольника со скруглёнными нижними краями.

Каркас кабины, состоящий из кольчугалюминиевых стрингеров, шпангоутов и нескольких горизонтальных силовых поясов, обшит двумя слоями лакированного перкаля – 10-сантиметровая воздушная прослойка между ними защищает от холода. Пол в кабине – тонкая фанера, настеленная на гофрированный лист из кольчугалюминия.

В некоторых дирижаблях для отопления использовался горячий воздух, нагреваемый выхлопными газами моторов и подводимый по воздуховодам к пассажирским помещениям. На «СССР-В6» от такой системы отказались, чтобы не усложнять конструкцию и не добавлять лишнюю массу. Вместо этого предусмотрели возможность обогрева при помощи каталитических печей, выделяющих тепло без горения и пламени.

В длину кабина занимает три секции киля. При помощи системы труб, тросов и амортизаторов она крепится к нижним узлам шпангоутов, которые в этом месте имеют форму трапеции. Соединение допускает небольшие перемещения как в продольном, так и в поперечном направлениях – это позволяет гасить случайные удары гондолы во время приземления.

Небольшая дверь размером 150 на 64 сантиметра, открывающаяся внутрь, расположена с левой стороны кабины. Рубка управления находится в её передней части и имеет площадь 4,5 квадратного метра – не так много для пространства, вмещающего как минимум командира, штурмана и двух штурвальных.

Обзор в рубке обеспечивают 11 высоких окон, 1 по центру и 10 по бокам, 5 из них могут открываться, раздвигаясь. Стеклянное окно только одно – переднее, остальные изготовлены из прозрачного негорючего целлулоида. Как и шарниры для килевой фермы, этот материал купил за границей и привёз с собой Нобиле. Из-за бюрократических неувязок он больше полугода ждал, когда Дирижаблестрой возместит ему потраченные 400 марок, и получил их только после долгой переписки и личного вмешательства Уншлихта[278].

К рубке управления примыкает радиорубка площадью 1,7 квадратного метра, а затем, отделённая небольшим тамбуром при входе, следует пассажирская каюта шириной 1,6 и длиной около 5 метров. Свет в неё проникает через 10 круглых целлулоидных окон диаметром чуть больше полуметра, 6 из которых могут открываться. Два таких же окна есть в радиорубке, и ещё три освещают остальные части кабины.

В задней части кабины находятся вспомогательные службы – буфет с провизией, кладовая для багажа, инструментов и прочих полезных вещей, а также уборная. Всё вместе занимает около 5 квадратных метров.

Оболочка сшита из 38 продольных полотнищ трёхслойной ткани, прорезиненной и алюминированной[279].

Она прикреплена к верхним узлам киля в 20 точках с каждой стороны при помощи внешних катенарных поясов – стальных тросов, вшитых в нижние кромки оболочки таким образом, что в промежутках между узлами они принимают форму линии, известной в математике и технике как катенария[280]. Такое соединение обеспечивает равномерное распределение нагрузки вдоль кромок оболочки. Кроме того, существует ещё внутренняя подвеска – система вертикальных стальных тросов. Они проходят от узлов киля внутри оболочки и прикреплены к её верхней части двумя внутренними катенарными поясами, аналогичными внешним. Под их действием на внешней поверхности оболочки образуются две хорошо заметные продольные борозды.

Под нагрузкой ткань деформируется в вертикальном направлении, и сечение оболочки приобретает не круглую, а вытянутую грушевидную форму. Поэтому фактический газовый объём оболочки на 1000–1500 кубометров больше теоретически рассчитанного объёма тела вращения. Точную форму, которую примет оболочка, определяют на стадии проектирования гидростатическим моделированием.

Внутри оболочка разделена на отсеки пятью поперечными полотнищами – диафрагмами. Они предназначены для ограничения резкого продольного перетекания газа при манёврах дирижабля. Отсеки не изолированы, они сообщаются друг с другом через небольшие отверстия в диафрагмах.

В нижней части внутри оболочки между крайними диафрагмами находится воздушный резервуар – баллонет. Наполняя его воздухом, можно поддерживать внутри оболочки нужное давление, а также вытеснять из неё через газовые клапаны часть водорода, регулируя подъёмную силу. Объём баллонета подобран таким образом, чтобы дирижабль мог при минимальной нагрузке подняться до высоты 4500 метров, не опасаясь разрыва оболочки.

На хребте оболочки расположены в два ряда 10 газовых клапанов, предназначенных для выпуска газа. Их общая пропускная способность – около 20 кубометров в секунду, что позволяет дирижаблю подниматься с вертикальной скоростью 10 метров в секунду без риска опасного роста давления в оболочке. Клапаны срабатывают автоматически, но задействовать их можно и вручную из рубки управления – при помощи рукояток, приводящих в движение тросы, идущие через киль сначала в купол носового усиления, а уже оттуда к клапанам.

Через вертикальную шахту и люк в куполе носового усиления можно выйти на хребет оболочки и передвигаться по нему, держась за канат, протянутый от носа к корме. Иногда это делали во время полёта, чтобы осмотреть газовые клапаны или очистить их от снега и льда, устранить неисправность, а также попасть к оперению на корме для его осмотра и починки. Носовым люком может пользоваться и штурман – для навигации по небесным светилам, которые в рубке управления заслонены корпусом корабля.

Дирижабль приводят в движение три 260-сильных авиационных мотора Mb IVa фирмы «Майбах», находящиеся в трёх моторных гондолах. Такими же двигателями, специально созданными для работы на больших высотах, в Первую мировую войну оснащали поздние модели германских цеппелинов, они же стояли на «Норвегии» и «Италии».

Примерно в 15 метрах позади кабины находятся две симметричные боковые моторные гондолы, а от них такое же расстояние отделяет кормовую (заднюю). Все три гондолы имеют обтекаемую яйцеобразную форму и одинаковые поперечные размеры: 2,1 метра в высоту и 1,3 метра в ширину в максимальном сечении. Длина боковых гондол 3 метра, кормовой 3,2 метра. Они крепятся к килю при помощи системы тросов и жёстких стержней, устроенной таким образом, что в любых ситуациях положение гондолы относительно корпуса дирижабля остаётся неизменным. Один из стержней подвески боковой гондолы служит мостиком, по которому в неё из киля попадает бортмеханик. В кормовой гондоле для этого есть лёгкая стальная лестница.

В передней части гондолы размещён водяной радиатор, в задней – мотор. Пространство между ними площадью 0,7 квадратного метра отведено для бортмеханика, который сидит лицом к приборной доске мотора, спиной к направлению полёта дирижабля. Воздушные винты диаметром 3,4 метра находятся позади гондол: они не тянут, а толкают дирижабль вперёд.

Бензиновые баки, сваренные из алюминиевого листа, попарно подвешены внутри киля к верхним балочкам шпангоутов. В нормальном режиме используются 8 малых (по 210 килограммов) и 12 больших (по 312 килограммов) баков общей вместимостью около 5,4 тонны. При полётах на большую дальность количество баков каждого типа увеличивается до 14, что позволяет взять на борт около 7,3 тонны горючего.

Масляные баки, в каждый из которых заливают 27 килограммов масла, находятся непосредственно в моторных гондолах. Дополнительный запас хранится в киле – в стационарных баках, подвешенных подобно бензиновым, а также в алюминиевых бидонах. Масла нужно относительно немного: часовой расход на один мотор составляет от 3 до 3,5 килограмма. Одного бака хватает на 8–9 часов полёта, поэтому никакой специальной масляной проводки к моторам нет, и при необходимости масло просто подносят к гондолам в бидонах.

В киле же находятся четыре водяных балластных бака объёмом 300 литров каждый, что даёт общую массу балласта в 1,2 тонны. Из рубки управления можно открыть клапаны в нижней части баков, выпускающие их содержимое за 30 секунд.

Распределение масс отдельных групп в конструкции «СССР-В6» (весовой баланс) получилось следующим (данные в килограммах) [34, с. 25–26].

Любопытно сравнить характеристики первого и последнего дирижаблей типа N – соответственно N-1 и «СССР-В6».

Показатели, приведённые в таблице, требуют нескольких оговорок.

Из-за деформаций, непрерывной утечки газа и других факторов газоёмкость оболочки не является абсолютно точной фиксированной величиной – в ней всегда присутствует неопределённость в несколько процентов теоретического объёма.

По этой причине возникают погрешности в вычислении полной подъёмной силы дирижабля. Кроме того, данная сила зависит ещё и от температуры окружающего воздуха. Согласно закону Архимеда подъёмная сила тем больше, чем выше плотность воздуха. Холодный воздух плотнее, поэтому зимой при –25 °C один кубометр водорода способен поднять примерно на 200–250 граммов больше груза, чем летом при +25 °C. В абсолютных цифрах для «СССР-В6» зимнее приращение подъёмной силы составляло около 2,5 тонны – зимой можно было взять на борт больше горючего и летать дальше и дольше[281].

Обычно для расчётов применяли усреднённую подъёмную силу одного кубометра водорода, равную 1,1 килограмма, но в каждом случае важно знать, использована ли эта или какая-то другая величина, чтобы показатели для разных аппаратов были сравнимы.

Можно по-разному оценивать и крейсерскую скорость – для двух или трёх работающих моторов, для разного числа оборотов.

Таким образом, чтобы точно сравнить характеристики N-1 и «СССР-В6», нужно было бы провести испытания советского дирижабля на тех же режимах и в тех же условиях, в каких испытывали в своё время его итальянский прототип. На Дирижаблестрое не ставили такой задачи. Более того, результаты государственных испытаний «СССР-В6» автору вообще не удалось разыскать, поэтому о его качествах можно судить лишь по вторичным источникам.

По качеству оболочки «СССР-В6» значительно уступал как N-1, так и более поздним итальянским дирижаблям: страна сильно отставала в области производства специальных баллонных материй.

На практике это означало не только бóльшую удельную массу, но и быструю диффузию – утечку водорода сквозь оболочку и замещение его воздухом. Если у N-1 средняя суточная потеря газа составляла около 0,1 %, или примерно 20 кубометров [44, с. 28], то оболочка «СССР-В6» сразу же начала выпускать 1,5 % содержимого в сутки, а к концу первого года эксплуатации данный показатель достиг 4 %[282]. Помимо ухудшения лётных качеств, это наносило прямой экономический ущерб: при цене покупного водорода около 4 рублей за кубометр через оболочку ежедневно «вылетало» несколько тысяч рублей.

Важной характеристикой дирижабля является максимальная дальность полёта в нормальных условиях без пополнения запасов горючего, масла, газа и балласта – показатель весьма полезный в практическом отношении, хотя и не учитывающий влияния встречных и попутных ветров, возможности работы моторов на максимально экономичных режимах и ряда других важных обстоятельств.

Главным образом максимальная дальность зависит от наибольшей массы горючего и масла, которую корабль способен взять на борт, и от той эффективности, с которой дирижабль преобразует горючее в километры пройденного пути. Если выполнить расчёты для одних и тех же исходных условий, то окажется, что «СССР-В6» сильно превосходил своего итальянского предшественника:

В полёте с пассажирами масса горючего и масла соответственно снижается, уменьшается и дальность. По оценкам Нобиле, с 20 пассажирами на борту «СССР-В6» мог пролететь 4140 километров зимой и 3120 километров летом[283].

Говоря о лётных качествах дирижабля, нельзя обойти вниманием потолок – максимальную высоту, на которую он может подняться.

Для «СССР-В6» расчётный статический потолок[284] с минимальным экипажем (12 человек), минимальным запасом горючего (на два часа полёта) и 16 пассажирами составлял 3500 метров, а без пассажиров – 4500 метров[285]. Фактически при заводских испытаниях во время высотного полёта 23 мая 1935 года был зафиксирован подъём до 3300 метров [60, с. 65]. Вероятно, N-1 имел примерно такой же потолок. Большого практического значения этот показатель не имел: для военных целей столь малый потолок был недостаточен, а гражданским дирижаблям не было необходимости подниматься слишком высоко.

### Дирижабли типа N конструкции Умберто Нобиле

В 1932–1933 годах Нобиле на Дирижаблестрое занимался созданием и других полужёстких дирижаблей: «высотного» объёмом 28 тыс. кубометров и «стратосферного» (с потолком 11 километров) объёмом 100 тыс. кубометров.

В 1935 году, по некоторым сведениям, он изучал возможность постройки полужёсткого дирижабля объёмом 165 тыс. кубометров. Детали этих проектов неизвестны.

### Акт правительственной комиссии по расследованию причин катастрофы дирижабля «СССР-В6»

Секретно

Экз. № 4

Рассекречено

АКТ

1938 года 6–15 февраля правительственная комиссия в составе председателя – к-ра авиаэскадрильи капитана КИРСАНОВА К. Г., членов: военкома авиаэскадрильи батальонного комиссара САМОХВАЛОВА И. О., н-ка конструкторского отдела завода № 207 НКОП ХАРАБКОВСКОГО Г. Б., нач. IV отд. Мурм. окротдела НКВД лейтенанта госбез. ТОЩЕНКО А. Я. и старшего стартёра Московской эскадрильи БАЙБАКОВА А. М. в результате изучения материалов и документов, связанных с катастрофой дирижабля СССР В-6:

1/ документов опроса местных жителей в районе катастрофы;

2/ документов опроса оставшихся в живых членов экипажа;

3/ заключения геомагнитной обсерватории;

4/ данных о рельефе местности;

5/ документов о результатах экспертного исследования приборов и образцов конструкции погибшего дирижабля СССР В-6;

6/ данных о метеообстановке в районе катастрофы 6/II-38 г.;

7/ радиограмм, посланных с дирижабля во время полёта;

8/ протоколов опроса работников наземной службы Управления воздухоплавания;

9/ детального осмотра и изучения места катастрофы и разрушенных частей дирижабля СССР В-6, –

установила:

3 февраля 1938 года Правительством был разрешён испытательный полёт дирижабля СССР В-6 по маршруту Москва – Мурманск.

Подготовку полёта должен был осуществлять аппарат Управления воздухоплавания ГУГВФ.

Комплектование экипажа утверждал нач. Управления воздухоплавания ГУГВФ – КУЦ – 4–5 февраля, при этом в состав экипажа были включены командиры других кораблей, которые до полёта не имели никакого отношения к дирижаблю СССР В-6, и в которых не было особой необходимости во время данного полёта /Почекин, Лянгузов/.

Ряд членов экипажа о своём участии в полёте были извещены только за несколько часов до него.

Аппарат Управления воздухоплавания ГУГВФ, сложив с себя вопросы подготовки и организации полёта, нагрузил участников полёта несвойственными им функциями: их заставили заготовлять питание, обмундирование, разыскивать карты, вследствие чего некоторые участники /ГУДОВАНЦЕВ, КУЛАГИН/ перед вылетом жаловались на усталость от работы.

Перед вылетом совершенно не был проработан маршрут и профиль полёта, и экипаж не знал о наличии горных районов по пути следования дирижабля.

Производилась ли проверка штурманской и всей подготовки дирижабля, комиссии установить не представилось возможным, но, судя по самой организации, эта проверка отсутствовала.

Навигационные и пилотажные приборы на дирижабле были установлены небрежно, и, как показала экспертиза отдела по приборам НИИ спецслужбы[286], они могли давать в пути неточные показания.

В общем, как видно из материалов, работники Управления воздухоплавания ГУГВФ к подготовке полёта дирижабля СССР В-6 отнеслись преступно небрежно.

Наземная служба только 5/II-с. г. выехала в Мурманск для встречи дирижабля, и в этот же день вылетел дирижабль. Это угрожало в случае малейшей задержки команды стартёров в пути срывом приёма дирижабля в Мурманске.

Дирижабль СССР В-6 вылетел 5 февраля 1938 года в 19 ч. 40 м. с Московского дирижабельного порта, ст. Долгопрудная, по маршруту Москва – Мурманск, и шёл со скоростью от 35 до 100 километров в час.

Корабль в пути постепенно облегчался в связи с расходованием горючего, и командир корабля тов. ГУДОВАНЦЕВ в целях экономии газа прижимал его к земле аэродинамически.

Аэродинамическое давление на корабль к моменту катастрофы на высоте 300 мтр. достигало 1000 кгр.

К моменту катастрофы в кабине управления 1-го командира дирижабля тов. ГУДОВАНЦЕВА не было; он находился в пассажирской части кабины, готовясь к посадке в Мурманске.

Второй командир дирижабля т. ПАНЬКОВ выполнял функции штурвального высоты.

Помимо т. ПАНЬКОВА в кабине управления находились 4-й помощник командира т. ПОЧЕКИН – на штурвале направления и второй штурман МЯЧКОВ.

1-й штурман т. РИТСЛАНД[287] находился в пассажирской кабине, и вместе с радиоинженером т. ВОРОБЬЁВЫМ производили опробование радиооборудования.

Корабельный инженер т. УСТИНОВИЧ, сдав к этому времени вахту по килю тов. КОНЯШИНУ, отдыхал в киле.

В моторных гондолах находились: у правого мотора тов. МАТЮНИН, у левого т. БУРМАКИН и у кормового мотора тов. НОВИКОВ. Радистом на вахте был тов. ЧЕРНОВ.

Т. т. ДЁМИН, ЛЯНГУЗОВ и КУЛАГИН находились в пассажирской части гондолы и готовились вместе с командиром дирижабля т. ГУДОВАНЦЕВЫМ к посадке в Мурманске. Остальные члены экипажа – т. т. КОНДРАШОВ, НИКИТИН, ШМЕЛЬКОВ и ГРАДУС – отдыхали.

Из показания т. т. ПОЧЕКИНА и УСТИНОВИЧА видно, что 2-й штурман МЯЧКОВ неоднократно менял курс в пределах от 20° до 40°.

К моменту катастрофы 6/II-38 г. имела место магнитная буря средней величины, оказывавшая незначительное изменение в показаниях компаса в пределах 2° – 3°.

Дирижабль СССР В-6 перед катастрофой шёл на высоте 300–350 мтр.

Вследствие тумана и снегопада в период, предшествовавший катастрофе, видимость была плохая. Окна дирижабля обледенели.

6/II-38 г. около 19 ч. 30 м. дирижабль прошёл над ст. Жемчужная, в это время 4-й пом. к-ра тов. ПОЧЕКИН увидел линию костров /разложенных для с-та ТБ-3/, о чём сообщил к-ру корабля тов. ГУДОВАНЦЕВУ, высказав предположение, что эти костры выложены для дирижабля.

Около 19 ч. 45 м. штурман МЯЧКОВ, выглянув в окно, закричал: «Летим на гору». После крика МЯЧКОВА 2-й к-р т. ПАНЬКОВ отдал команду: «На взлёт и руль вправо», и в 19 ч. 45 м. /показания кор. [корабельных. – А. Б.] часов/ дирижабль СССР В-6, имея высоту полёта около 350 мтр., врезался в деревья горы Тундра-Небла, имеющей высоту 450 мтр. В результате удара носом дирижабля о деревья оболочка разорвалась, из него вышел газ, и корабль, потеряв плавучесть, упал на гору, покрытую лесом.

От удара о землю вспыхнул пожар, в результате которого погибли 13 человек – членов экипажа: т. т. ГУДОВАНЦЕВ, ПАНЬКОВ, ДЁМИН, ЛЯНГУЗОВ, КУЛАГИН, РИТСЛАНД, МЯЧКОВ, ЧЕРНОВ, ГРАДУС, КОНЯШИН, НИКИТИН, ШМЕЛЬКОВ и КОНДРАШЁВ[288], и полностью приведена в негодность материальная часть корабля.

Во время удара дирижабля бортмеханики НОВИКОВ и БУРМАКИН получили лёгкие ранения и ожоги, ПОЧЕКИН – тяжёлые ушибы, УСТИНОВИЧ, МАТЮНИН и ВОРОБЬЁВ невредимы.

Пожар был замечен местным населением, куда были направлены лыжники для розыска дирижабля, который был обнаружен в 7 час. 45 м. 7/II-1938 г. Оставшимся в живых членам экипажа была оказана первая помощь, и к вечеру 7/II-38 г. были доставлены на лесоучасток 91 квартала. У разрушенного дирижабля и погибших членов экипажа был выставлен караул.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

а/ К моменту катастрофы дирижабля СССР В-6 ориентировка была потеряна.

б/ Вследствие плохой видимости /туман и снегопад, обледенение окон/ гора Небла была замечена штурманом т. МЯЧКОВЫМ только за 4–5 сек.

в/ По обнаружении угрозы столкновения дирижабля с горой 2-м к-ром т. ПАНЬКОВЫМ была отдана принципиально неверная команда для предотвращения катастрофы: «Руль вправо, а руль высоты на взлёт», с целью динамически подняться выше горы, тогда как правильно было бы сбросить балласт и выключить моторы. В этом случае корабль резко взмыл бы вверх, и по крайней мере размеры катастрофы были бы уменьшены.

Комиссия считает, что пожар начался в пассажирской гондоле вследствие нахождения там накалённых каталитических печей, развороченных во время удара, паров грознен. бензина и эфира от запасов, находившихся в гондоле, от короткого замыкания электропроводки при ударе и от невыключенных моторов /два мотора выключены не были/.

Экипаж был подобран неправильно.

В состав экипажа были включены к-ры других кораблей, которые до этого полёта не имели отношения к дирижаблю СССР В-6, и в которых в данном полёте особой нужды не было.

Командование дирижаблем было возложено на тов. ГУДОВАНЦЕВА и ПАНЬКОВА, между которыми были ненормальные служебные и личные взаимоотношения.

Имевшая место 6 февраля 1938 г. магнитная буря существенного влияния не оказала на работу магнитного компаса, а радиополукомпасом дирижабль не пользовался.

Материальная часть дирижабля во время полёта по маршруту от Москвы до места катастрофы работала удовлетворительно и не является причиной катастрофы.

Таким образом, комиссия установила, что основными причинами, приведшими к гибели дирижабль СССР В-6, являются:

1. Плохая подготовка и организация полёта со стороны Управления воздухоплавания, выразившаяся:

а/ в отсутствии штурманской подготовки;

б/ [в] отсутствии проверки готовности всех служб корабля;

в/ ряд участников полёта узнали о своём участии в данном полёте за несколько часов до отлёта;

д[289]/ на экипаж были возложены несоответствующие функции /заготовка продуктов, обмундирования и розыск карт/.

2. Нарушение элементарных правил воздухоплавания:

а/ полёт ночью в неизученном районе на недопустимо низкой высоте – 300–350 мтр.;

б/ отсутствие должной дисциплины экипажа: уход к-ра т. ГУДОВАНЦЕВА из кабины управления в то время, как 2-й к-р т. ПАНЬКОВ стоял на штурвале высоты;

в/ отсутствие постоянного наблюдения вперёд при плохой погоде и при обледеневших окнах;

г/ хранение в пассажирской гондоле грозненского бензина и эфира вместе с каталитическими печами.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ: (подпись Кирсанова)

ЧЛЕНЫ: (четыре подписи)

ПРЕДЛОЖЕНИЕ КОМИССИИ:

1. Пересмотреть организацию работы Управления воздухоплавания ГУГВФ с точки зрения чёткости и ясности в организации лётной службы.

2. Необходимо срочно приступить к изысканию и созданию воздушной трассы Ленинград – Петрозаводск – Мурманск.

3. Форсировать получение промышленного гелия для нужд гражданского и военного флота.

4. Создание специальной радио-телеграфной аппаратуры, экранированной от влияния электро-магнитных бурь, и изучение северного сияния.

5. Создание надёжного авиационного двигателя.

6. Расширение сети службы погоды Кольского полуострова.

7. Полная корректировка карт Кар. [Карельской. – А. Б.] АССР и всего Кольского полуострова.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ: (подпись Кирсанова)

ЧЛЕНЫ: (четыре подписи)

5 экз.

оз

16/II-38 г.

Экземпляр № 1 – Зам. пред. СНК СССР т. Микоян

– " – № 2 – НКВД СССР

– " – № 3 – Н-ку ГУГВФ

– " – № 4 – Инспекции ГУГВФ

– " – № 5 – Мурм. окр. тройка[290]

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, лл. 5–12

### Показания Виктора Почекина

ВОПРОСНИК

члену экипажа дирижабля СССР В-6 В. И. Почекину

Вопрос: В качестве кого вы принимали участие в полёте.

Ответ: Участие я принимал в качестве 4-го помощника командира.

Вопрос: Когда вы узнали о полёте и его задаче. Когда и от кого вы получили задание на полёт.

Ответ: О полёте я узнал 4/II ночью. Вернее, о его предположении я мог знать и раньше, т. к. когда мы прочитали в газетах сообщение о том, что на льдине у Папанина очень плохо, то я и тов. Кулагин и тов. Коняшин решили написать письмо тов. Сталину с предложением использовать дирижабль. К этому мы привлекли ещё целый ряд товарищей: Дёмина, Гудованцева, Устиновича, Новикова, и письмо тов. Кулагин отвёз в ЦК. 4/II ночью я работал по кораблю, т. Гудованцев приехал и сказал, что полёт состоится.

О том, что я иду в полёт, я узнал от командира 5/II днём, когда он всех собрал. До этого я точно не знал, пойду или нет, т. к. я был с другого корабля, и на этот корабль был переведён для совершения полёта в Новосибирск и обратно, но он не состоялся, т. к. корабль по нашему предложению пошёл на Мурманск. Вообще же я предполагал, что участвовать должен, т. к. я в экипаже, да и вообще в Эскадре был единственным специалистом по матерчатой части и хорошо знал это дело. Конечно, это должен был учитывать командир Гудованцев, об этом мне также сказал пом. к-ра Дёмин. Кроме того, когда я встретил 4/II т. Харабковского, то в разговоре со мной о том, как мы готовимся, он мне сказал, что я в полёт пойду.

Вопрос: Что вами было проделано для подготовки к полёту.

Ответ: На мне лежала ответственность подготовить и проверить всю матерчатую конструкцию корабля, что я и проделал. Кроме того, я руководил всеми работами в цехе № 2 завода № 207 по изготовлению всевозможных приспособлений для подъёма папанинцев на корабль. Я давал указания и КБ, и в цехе, как и что нужно изготовить из всех приспособлений.

Вопрос: Были ли у вас какие-либо сомнения в материальной части дирижабля или в вопросах обеспечения полёта. В чём они выражались и кому вы их высказывали.

Ответ: Сомнений у меня в плохом состоянии матчасти не было: матчасть была в полной исправности, мы её хорошо приготовили к новосибирскому полёту. Я только на совещании обратил внимание командира т. Гудованцева на то, что неплохо бы было усилить матерчатую конструкцию у узлов шарниров кормового развития – он сказал, что это верно. Инженер завода № 207 т. Пятышев со мной осмотрел эти узлы и сказал, что это не столь обязательно, т. к. эти места достаточно прочны, но мы всё же решили поставить специальные лапки; мы их разработали, и цех № 2 изготовил, но утром 5/II командир Гудованцев сказал, что ставить их лишнее: они ничего не дадут, и к тому же нет времени. Мысль о том, что эти лапки лишние, высказал и корабельный инженер В-6 т. Устинович.

Вопрос: Опишите, как работала материальная часть в полёте.

Ответ: Материальная часть работала изумительно хорошо, на что у нас больным местом на этом корабле считаются моторы, но и они за сутки полёта вели себя прекрасно, так высказывался старший мех. Коняшин.

Вопрос: Подробно опишите полёт (с указанием пункта прохождения, скорости полёта, высоты полёта, видимости, распределения вахты и пр.).

Ответ: Полёт до Петрозаводска протекал в плохих условиях: была низкая облачность, туманы, снег и частичное обледенение корабля. Ночью сильно болтало, т. к. мы пересекали несколько фронтов; при подходе к Петрозаводску полёт стал ровнее, но видимость была очень плохой, земли из-за тумана почти не видели. После Петрозаводска погода была такой же, но синоптик Градус сказал, что она должна улучшиться, и верно – затем через некоторое время она улучшилась, стало хорошо видно до 30 км, облака были высокими, но затем опять видимость стала ухудшаться, начался снег, и вновь мы проходим фронт, как говорил т. Градус.

Пилотские вахты были распределены так:

0–4 час. командир Гудованцев

1 пом. командира Дёмин

4 пом. командира Почекин

5 штурман Мячков

4–8 час. командир Паньков

2 пом. командира Лянгузов

3 пом. командира Кулагин

4 штурман Ритсланд

…и так дальше они чередовались. Командир Гудованцев своей вахты точно не соблюдал, и он больше наблюдал за полётом и кораблём.

Скорости полёта были различны: до Петрозаводска они не превышали 50–60 км [км в час. – А. Б.], после пролёта его они повысились и доходили до 100–103 км, к концу полёта корабль с путевой скоростью, как мне сказал т. Мячков, летел в пределах 90–95 км.

Вопрос: До мельчайших подробностей опишите всё происходившее на дирижабле, начиная с 16 ч. 6/II-38 г.

Ответ: После смены вахты в 12 часов дня мне, а также т. Дёмину и т. Устиновичу спать не пришлось, т. к. командир корабля приказал просмотреть всё имущество и подготовить всё то, что нужно было оставить в Мурманске, а также установить всё необходимое на корабле для снятия товарищей с льдины. Мы этим все занимались; кроме того, т. Устинович, т. Дёмин и я разрабатывали все случаи [способы. – А. Б.], какими можно было поднять т. Папанина и товарищей с льдины. Тов. Устинович всё это фиксировал у себя в журнале с нанесением схем и т. д.

В 4 часа наступила моя вахта работы на управлении, я пошёл и заменил на высоте [на штурвале высоты. – А. Б.] т. Лянгузова; до этого же я менял на штурвале направления т. Кулагина, а тов. Лянгузова менял т. Дёмин. Но тов. Дёмин встать ещё не мог, т. к. продолжал работать по заданию т. Гудованцева по подготовке к Мурманску. На место Кулагина встал штурман тов. Ритсланд, который некоторое время управлял направлением корабля.

В эту вахту я держал высоту по заданию командира корабля на 300–320 метров. Около 6–6.30 т. Гудованцев приказал тов. Ритсланд оставить штурвал и заняться приёмкой у инженера Воробьёва радиополукомпасной установки «Фэйрчайлд», и они с ним ушли в пассажирскую часть. На штурвал направления командир приказал встать мне, а на высоте встал 2-ой командир Паньков.

Когда я стоял на вахте на штурвале высоты, то инженер Воробьёв снимал вторую радиоустановку «Телефункен», т. к. она не действовала, и командир её велел снять и сдать в Мурманске.

Встав на штурвал, я вёл корабль по заданному курсу по компасу вслепую, т. к. вести по ориентирам было нельзя. Была плохая видимость, шёл снег, окна в передней части гондолы ещё раньше были покрыты и льдом, и снегом. Когда я встал на штурвал, то меня очень удивило поведение штурмана т. Мячкова: он без конца проверял снос и менял курсы в пределах от 10 до 30° как в сторону увеличения, а также в сторону уменьшения. Раньше этого с ним никогда не было; если, бывало, он даст курс, то им ведёшь корабль целыми часами, и поправки вносит на несколько градусов, а тут это делал почти ежеминутно.

Когда он промерял снос, то в открытое им боковое окно я увидел, что летим очень низко. Я тут же сказал командиру Гудованцеву, и он приказал подняться выше т. Панькову; затем вторично я это заметил и опять сказал Гудованцеву, и тов. Паньков опять поднялся выше. К моменту катастрофы, мне кажется, корабль шёл на высоте 450–500 метров.

За 15–20 минут до катастрофы штурман Мячков увидел какой-то населённый освещённый пункт, он мне велел повернуть на него – я это сделал. Над ним мы пролетели несколькими курсами. Тов. Мячков опять проверил сносы и ветер, а затем мы полетели дальше, он дал курс 320°.

Продолжая полёт, я увидел правильно расположенные огни; вначале я думал, что это автоблокировка, установленная на ж. д., но затем я разглядел, что это костры. Я сказал командиру Гудованцеву: не нам ли это указывают путь; он удивлённо усмехнулся и пошёл в радиорубку. Через некоторое время дорога ж. от нас осталась вправо, и мы потеряли её из виду.

Попутно хочу указать, что когда мы проверяли ветер над этим освещённым пунктом, то на мой вопрос у т. Мячкова: что это за место – он сказал, что, кажется, Кандалакша, но сказал это не утвердительно.

Тов. Мячков всё время смотрел в открытое окно, и затем в 7.30–7.40 я услышал от него страшный крик: «Летим на гору!» Тов. Паньков тут же поднял нос корабля и начал подъём, а мне приказал свернуть руль вправо; не прошло и несколько секунд после того, как я это сделал – я почувствовал, что корабль начал цеплять за деревья; затем раздался резкий треск, и всё повалилось на землю.

Кругом всё вспыхнуло, начал идти сплошной едкий дым. Я почувствовал, что я задыхаюсь и не могу выбраться из огня, но дальше я также видел других товарищей, причём, как мне кажется, крикнул Кулагин: «Виктор, давай сюда», но пролезть туда я не смог, т. к. всё было в огне; мне казалось, что он спасается и зовёт меня, но я этого не мог сделать. С мыслью о том, что я погибаю, я уже смирился, и ждал, когда же я задохнусь. Я пробовал зарывать голову и себя в снег, спасаясь от огня, но затем я как-то подвинулся назад и куда-то провалился.

Когда я поднялся, то я увидел, что от огня уже дальше, начал выкарабкиваться дальше и вылез совсем. В это время я услышал голос т. Устиновича: «Кто есть, давай сюда». Когда я подошёл к нему, с ним были т. Новиков, т. Бурмакин, т. Воробьёв; через некоторое время мы услышали голос на другой стороне корабля; мы начали звать, и через минут 20–30 к нам подошёл т. Матюнин. После этого мы начали перевязываться, чем могли. У меня была рассечена переносица и нос; мне всё это завязали. Потом мы начали разжигать костёр из остатков материи.

Больших взрывов я не слышал, но мелкие были – это рвались бензобаки, патроны и ракеты.

Вопрос: Какие причины, по вашему мнению, привели к катастрофе.

Ответ: Основной причиной гибели я считаю, что штурман недостаточно изучил карту маршрута полёта; он, видимо, даже точно не знал превышения местности в данных местах. Он знал, как мне говорил в Москве, что Мурманск стоит выше уровня моря на 50 метров, а об этих горах ничего не говорил. Отсюда я полагаю, что он это мало знал.

Второй причиной я считаю то, [что] если в Мурманске знали, что корабль идёт впервые по этой трассе, и раз тут такие превышения, и раз они специально разложили костры, то об этом надо было поставить в известность командира, но, насколько мне известно, командир это вряд ли знал, т. к. когда я ему сказал, он удивлённо усмехнулся и пошёл в радиорубку, возможно, запрашивать.

8/II-38 г.[291] В. И. Почекин

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, лл. 31–36; машинописный текст сверен, а пропуски и неточности в расшифровке восполнены автором по собственноручным записям В. Почекина.

### Подробности гибели дирижабля «СССР В-6»
(От корреспондента «Правды» по Карельской АССР)

Кандалакша, 9 февраля. (По телеграфу). Передаю рассказ оставшегося в живых при катастрофе с дирижаблем «СССР В-6» четвёртого помощника командира корабля В. И. Почекина.

– Прежде чем вылететь в Мурманск, – рассказывает тов. Почекин, – нами была проведена большая подготовительная работа. Корабль был подготовлен для длительного зимнего полёта Москва – Новосибирск. В это время пришло сообщение о том, что льдина папанинцев раскололась, и требуется форсировать операцию по снятию героической четвёрки.

Представители экипажа «СССР В-6» обратились к правительству с ходатайством о разрешении совершить тренировочный полёт Москва – Мурманск – Москва с тем, чтобы в случае благоприятных результатов лететь к льдине Папанина. Корабль к этому имел все возможности.

Правительство пошло нам навстречу и разрешило совершить тренировочный полёт.

5 февраля с дирижабельного аэродрома под Москвой мы поднялись в воздух и взяли курс на Петрозаводск. Полёт до Петрозаводска протекал в тяжёлых условиях, была низкая облачность, местами шёл снег, металлические части корабля покрылись льдом.

Часа за два до нашего появления над Петрозаводском корабль вошёл в сплошной туман. Почти до самого Петрозаводска шли слепым полётом. Отсюда легли курсом на Мурманск.

Погода оставалась неблагоприятной. Наш бортовой синоптик Д. И. Градус заявил, что через некоторое время наступит улучшение. На самом деле, примерно через три часа полёта от Петрозаводска облачность поднялась, видимость увеличилась до 20–30 километров. Такая погода благоприятствовала полёту. Дул попутный ветер, и мы шли со скоростью свыше 100 километров в час.

Часа через два мы снова попали в полосу низкой облачности, видимость резко ухудшилась, наступила темнота, пошёл снег. Несмотря на это, мы шли точно по курсу. Штурманы Г. Н. Мячков и А. А. Ритсланд строго и неустанно наблюдали за правильностью курса. Иногда наш полёт совпадал с направлением железнодорожной линии.

Вначале шли на высоте 300–350 метров. Мне показалось, что мы летим слишком низко, и я об этом сказал командиру Н. С. Гудованцеву. От отдал приказ второму командиру И. В. Панькову подняться выше. Поднялись до 450 метров и продолжали полёт.

Неожиданно я услышал резкий крик штурмана Мячкова: «Летим на гору». И. В. Паньков резко задрал кверху нос дирижабля, чтобы идти на подъём, и приказал мне повернуть руль направо. Через несколько секунд я услышал шум: корабль задевал за деревья. Затем раздался резкий треск, и корабль, налетев на гору, повалился на неё.

Я очутился среди груды обломков металлических частей гондолы и киля корабля, а сверху меня накрыла оболочка. Тут же начался пожар, возникший, возможно, от замыкания цепи электро-радио-оборудования. Я начал выбираться из корабля.

Вдруг я совершенно случайно провалился в какую-то яму, и это оказалось для меня спасением. Здесь же были Новиков, Устинович, Матюнин, Воробьёв.

Мои товарищи были в таком состоянии, что не могли вымолвить ни слова. Придя в себя, мы развели несколько костров, чтобы нас могли обнаружить.

На рассвете 7 февраля к месту катастрофы, которое находилось в 91-м квартале Проливского лесопункта, подошла группа лыжников во главе с лесоводом Никитиным. Они оказали нам первую помощь. Один из лыжников вернулся в барак и сообщил наше местонахождение. К нам прислали оленей, и мы уехали в ближайший барак лесорубов. Здесь мы обогрелись и поблагодарили лесорубов за помощь. Отсюда нас направили на станцию Проливы, а затем в специальном вагоне привезли в Кандалакшу.

Б. Золотов

«Правда», 10 февраля 1938 г.

### Как погиб дирижабль «СССР В-6»
Рассказ бортмеханика Новикова

С места катастрофы дирижабля «СССР В-6» в Мурманск специальным санитарным вагоном доставлен бортмеханик дирижабля Константин Павлович Новиков, легко раненный при катастрофе.

Тов. Новиков находится сейчас на излечении в Мурманском морском госпитале. Самочувствие его хорошее, он рассказал о том, как весь экипаж дирижабля с огромным подъёмом и энтузиазмом готовился в пробный полёт Москва – Мурманск – Москва, чтобы в случае удачи полёта и испытания материальной части лететь к станции «Северный полюс».

Задание правительства – подготовиться к полёту к 5 февраля было выполнено точно в назначенный срок. В 17 часов 5 февраля дирижабль поднялся над Москвой и после двухчасовой девиации лёг курсом на Мурманск через Петрозаводск. Весь участок пути до Петрозаводска дирижабль проделал при малоблагоприятной обстановке. Был полный туман, временами падал мокрый снег. В 12 часов 6 февраля, когда дирижабль прошёл над Петрозаводском, погода улучшилась. Попутный ветер помогал продвижению.

– Я стал на вахту у машины в кормовой гондоле после 6 часов вечера, – рассказывает бортмеханик Новиков. – Материальная часть дирижабля всё время работала блестяще. У всех товарищей было замечательное настроение. Подлетая к Кандалакше, мы обдумывали возможность скорейшей заправки в Мурманске, проверяли маршруты полёта к папанинцам. До Мурманска оставалось идти часа два с половиной.

У штурвала направления в это время на вахте стоял пилот Почекин, у штурвала глубины[292] – второй командир дирижабля «СССР В-6» Паньков и штурман Мячков. О том, что произошло дальше, товарищ Новиков передаёт со слов оставшегося в живых Почекина: штурман Мячков после 19 часов три раза давал Почекину распоряжение менять курс. За несколько секунд до катастрофы он услышал голос штурмана – гора. Паньков круто забрал вверх и дал Почекину команду – штурвал вправо! Вслед за этим последовал первый удар. Товарищ Новиков, находясь в кормовой гондоле, наблюдал за машиной, сидя в кресле спиной к носу корабля.

– В момент первого удара, – говорит он, – меня выбросило из кресла, и я ударился головой о водяной радиатор. Второй удар бросил меня грудью на мотор. Свет в гондоле погас. Я выключил мотор, ощупью нашёл выключатель, но в этот момент произошёл третий удар, и меня спиной, а потом головой ударило о мотор.

– Не теряя сознания, пытаясь упереться во что-нибудь твёрдое, испытывая боль в левой руке, ищу дверь слева, но не нахожу её, нагибаюсь, чувствуя, как крыша гондолы жжёт голову. Нагнулся, вижу снег, а за ним горящую материю. Протаскиваю тело до половины пояса, упираюсь руками, наконец, освобождаюсь. Волосы и одежда на мне загорелись; зарываясь в снег, я пытался откатиться от горящего дирижабля. Через некоторое время услышал голос корабельного инженера Устиновича: – кто ещё жив? Очень обрадовался голосу товарища, но сразу ответить не мог. Устинович помог мне, через некоторое время подошли бортмеханик Бурмакин и Воробьёв – инженер-радист дирижабля.

Все шесть участников полёта, оставшиеся в живых, собрались вместе, развели костёр и ждали рассвета. Уже в 8 часов к месту катастрофы пришли местные жители – железнодорожники, охотники, военнослужащие частей РККА. Пострадавшим была немедленно оказана первая помощь на месте, а товарищ Новиков был направлен в Мурманский госпиталь.

– Скорблю об утрате дорогих друзей, особенно т. Гудованцева, – говорит т. Новиков. Но знаю: наша великая родина выдвинет на место погибших воздухоплавателей сотни новых героев. Память погибших воздухоплавателей будет всегда чтить всё передовое человечество. По первому зову партии и правительства я готов вновь взяться за выполнение любого задания.

«Полярная правда», 10 февраля 1938 г.

### Биографические справки членов экипажа «СССР-В6»[293]

##### ГУДОВАНЦЕВ НИКОЛАЙ СЕМЁНОВИЧ

Первый командир

Родился 23 марта 1909 г. на разъезде Секты Каинского уезда Томской губернии (ныне Чулымский район Новосибирской области) в семье работника Сибирской железной дороги.

Отец, живший в Каменец-Подольской губернии, перебрался в Сибирь около 1905 г. Мать, в девичестве Буракова, приехала в 1908 г. из Витебской губернии. Оба из бедных семей.

До 1930 г. отец работал на железной дороге: чернорабочим в депо ст. Барабинск, стрелочником, слесарем, водоливом, кочегаром, в последние годы помощником машиниста, машинистом водокачки на ст. Каргат, мать была домохозяйкой.

Николай, учась с перерывами, окончил 9 классов школы. Одновременно в 1924–1927 гг. работал помощником кровельщика, кровельщиком, жестянщиком, на летних сезонных работах на ст. Каргат. В 1927–1928 гг. был учителем школы I ступени в дер. Белоозёрки Убинского района (Барабинский округ Сибирского края) – по комсомольской линии «послан в тайгу учительствовать», как он писал в автобиографии.

В 1928 г. райкомом комсомола направлен в Омский индустриальный техникум, где учился на теплотехническом отделении. Руководил физико-математическим кружком, был активным членом Осоавиахима, участвовал в постройке глиссеров и аэросаней.

Летом 1930 г. Омской окружной организацией Осоавиахима рекомендован для поступления в московское Высшее аэромеханическое училище. Поначалу в приёме отказали из-за отсутствия мест, но в конце концов приняли по личному ходатайству зампредседателя Центрального совета Осоавиахима Уншлихта, к которому обратился за помощью омский Осоавиахим.

2 января 1935 г. защитил дипломный проект на тему «Общий расчёт жёсткого воздушного корабля и дирижабельной линии Хабаровск – остров Врангеля» и получил звание инженера-механика по эксплуатации дирижаблей и инженера-пилота воздухоплавателя.

На Дирижаблестрое с марта 1932 г.: помощник командира дирижабля «СССР-В2», с августа 1933 г. командир «СССР-В2», «СССР-В4», затем с июля 1936 г. командир «СССР-В8» и с декабря 1937 г. – «СССР-В6».

В 1934 г. участвовал в качестве командира второго состава экипажа дирижабля «СССР-В4» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев, получил благодарность начальника экспедиции.

Постановлением ЦИК СССР от 9 октября 1935 г. награждён орденом Красной Звезды за героизм, проявленный при спасении дирижабля «СССР-В2» 6 сентября 1935 г.

В 1935 г. умер отец, и Николай остался старшим в многодетной семье: мать-инвалид и шестеро братьев и сестёр (1917, 1919, 1921, 1926, 1927, 1930 годов рождения).

В декабре 1936 г. постановлением Совнаркома включён в состав Совета при начальнике ГУГВФ.

К апрелю 1937 г. имел налёт 900 часов.

С 1 сентября 1937 г. назначен временно исполняющим обязанности командира Эскадры дирижаблей, с 1 декабря 1937 г. утверждён в этой должности на постоянной основе.

В анкете указывал знание немецкого языка («читает или может объясняться»).

Публиковал критические заметки в омской газете «Рабочий путь» (впоследствии «Омская правда»), в газете МАИ «Пропеллер», дирижаблестроевской газете «Советский дирижаблист», «Авиационной газете», техническую статью об обледенении дирижаблей в «Техническом бюллетене Научно-исследовательского комбината «Дирижаблестрой» [18]. В 1936 г. начал работать над книгой «Пилотаж дирижаблей малых кубатур», закончить которую не успел.

Член ВЛКСМ с 1924 г. В 1925–1927 гг. – член уездного комитета комсомола, секретарь бюро ячейки ВЛКСМ на ст. Каргат Сибирской железной дороги. В Омском индустриальном техникуме в 1928–1930 гг., а также в МАИ и МДИ, затем в Эскадре дирижаблей – член бюро комитета ВЛКСМ. Незадолго до гибели стал кандидатом в члены ВКП(б). В Омске был также председателем ячейки Осоавиахима техникума и членом городского совета Осоавиахима.

Из аттестации:

Подготовлен технически хорошо. Технику пилотирования корабля усвоил хорошо. Энергичен, трудоспособен и вынослив во время полётов. Дисциплинирован, требователен к себе и к подчинённым. Работает над собой, повышает свои технические знания. <…> Имеются элементы нервозности и болезненного самолюбия.

Имя Гудованцева носят улицы в Казани, Керчи, Ярославле, Владикавказе и Луганске[294].

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 169; оп. 4, д. 136

##### ПАНЬКОВ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

Второй командир

Родился в ноябре 1904 г. в с. Верхнее Санчелеево Ставропольского уезда Самарской губернии (ныне в Ставропольском районе Самарской области) в бедной мордовской семье. Родители жили крестьянским трудом.

В 1916 г. окончил сельскую школу. Работал в домашнем хозяйстве, в 1921–1922 гг. санитаром на изоляционно-пропускном пункте, затем с сентября 1922 г. – смазчиком, разнорабочим на текстильной фабрике в с. Яковлевском Середского уезда Иваново-Вознесенской губернии (ныне г. Приволжск Ивановской области).

В 1926–1929 гг. учился на рабфаке при политехническом институте в г. Иваново-Вознесенске. В 1929 г. поступил на аэромеханический факультет в Московское высшее техническое училище. Теоретический курс закончил в 1934 г.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда».

На Дирижаблестрое с марта 1932 г. – помощник командира, затем с ноября 1932 г. командир дирижабля «СССР-В1», с ноября 1934 г. по декабрь 1937 г. командир «СССР-В6». Пилотированию учился, в том числе, у Нобиле.

В 1934 г. участвовал в качестве помощника командира первого состава экипажа дирижабля «СССР-В2» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

В 1934–1937 гг. командовал дирижаблем «СССР-В6» во всех его полётах, в том числе дальних – в Ленинград, Архангельск, Киев, Свердловск и т. д., а также в рекордном полёте на продолжительность осенью 1937 г., по итогам которого был премирован суммой в 1500 руб.

В 1936 г. выполнил два полёта на дирижабле «СССР-В8» в качестве шеф-пилота, командиром при этом был Н. Гудованцев.

Член ВЛКСМ с 1924 г., с октября 1925 г. кандидат в члены ВКП(б), с августа 1926 г. член ВКП(б).

Несколько раз избирался членом парткома Эскадры дирижаблей, в 1934 г. был членом пленума Коммунистического райкома ВКП(б) Московской области, в 1937 г. участвовал в работе IV Мытищинской районной партконференции.

К июню 1937 г. имел около 750 часов налёта.

Ушёл в очередной отпуск с 15 декабря 1937 г. по 10 февраля 1938 г., откуда вернулся досрочно и добился назначения в состав экипажа дирижабля «СССР-В6».

Из аттестации:

Технически подготовлен вполне удовлетворительно. Материальную часть корабля знает хорошо. Культурно развит удовлетворительно. Технику полёта усвоил хорошо. <…> Дисциплинирован, к подчинённым относится хорошо. Авторитетен среди своих подчинённых и сослуживцев. В партийной и общественной жизни участие принимает – член парткома. Колебаний и уклонов от генеральной линии партии не имеет.

Имя Панькова носит одна из улиц Луганска.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 169; оп. 3, д. 58; оп. 4, д. 397

РГАСПИ, анкета Всесоюзной партийной переписи (1927 г.), регистрационный бланк члена ВКП(б) на партбилет (1936 г.) И. В. Панькова

##### ДЁМИН СЕРГЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ

Первый помощник командира

Родился в феврале 1906 г. в г. Себеже Западной области (ныне в Псковской области). Семья переехала в Санкт-Петербург, где отец работал техническим приёмщиком на оптическом заводе, затем в 1917 г. в Казань. Мать была домохозяйкой.

В Казани в 1917 г. поступил в школу первой ступени, ушёл из 4-го класса. В 1922 г. переехал в Москву, где в 1923–1925 гг. был учеником механика на Центральном холодильном складе Центросоюза, в 1925–1926 гг. отборщиком металла в Управлении центральных складов. Проучился год в 1-й Замоскворецкой трудовой школе. В 1926–1929 гг. – освобождённый партийно-комсомольский работник по руководству пионерскими отрядами и борьбе с беспризорностью – пионервожатый: в 1926–1927 гг. на 11-й пуговичной фабрике им. Н. Д. Балакирева, в 1927–1929 гг. в Государственном электротехническом тресте. Параллельно занимался на рабфаке Московского института инженеров транспорта и в вечерней совпартшколе Бауманского района.

В 1929 г. поступил на механический факультет Московского высшего технического училища. После реорганизации МВТУ перешёл на воздухоплавательный факультет МАИ, затем в Московский дирижаблестроительный институт (МДИ). Теоретический курс окончил в 1934 г.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда».

На Дирижаблестрое с мая 1932 г. – командир дирижабля «СССР-В1».

К июню 1937 г. имел налёт 807 часов.

В ноябре 1937 г. был назначен командиром нового дирижабля «СССР-В9», который планировалось ввести в строй в ближайшем будущем.

Член ВЛКСМ с 1924 г., с июня 1927 г. член ВКП(б). Во время работы в московских организациях был членом бюро ячеек ВЛКСМ, в Эскадре дирижаблей дважды был кандидатом в члены парткома.

Из аттестации:

Техническую подготовку имеет достаточную. Культурно развит хорошо. Технику пилотирования мягкого корабля усвоил хорошо. <…> Энергичен, силой воли обладает. Борется за выполнение лётного плана. <…> Инициативен. Имеются организаторские способности, но работает бессистемно, разбрасывается в работе. К подчинённым недостаточно требователен, сам недостаточно дисциплинирован. В партийной и общественной работе участвует слабо. Политически грамотен и идеологически выдержан. Колебаний и уклонов от генеральной линии партии не имеет…

Имя Дёмина носит одна из улиц Луганска.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 153

РГАСПИ, анкета Всесоюзной партийной переписи (1927 г.), регистрационный бланк члена ВКП(б) на партбилет (1936 г.) С. В. Дёмина

##### ЛЯНГУЗОВ ВЛАДИМИР ГЕОРГИЕВИЧ

Второй помощник командира

Родился 21 июля 1909 г. в Казани в семье выходцев из крестьян. Отец служил рассыльным в Казанском университете, кладовщиком, сторожем, мать была домохозяйкой.

В возрасте восьми лет поступил в школу, которую окончил в 1922 г., после чего нанялся на казанский кожевенный завод «Власть труда» учеником в отделочное отделение.

В 1926 г. поступил на рабфак Казанского университета, который окончил в 1929 г. по техническому уклону. Был командирован на учёбу в Московское высшее техническое училище на механический факультет. После реорганизации МВТУ перешёл на воздухоплавательный факультет МАИ, затем в Московский дирижаблестроительный институт (МДИ). Теоретический курс окончил в 1934 г., диплом для получения специальности инженера-механика по дирижаблестроению защитил на отлично в октябре 1937 г.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда».

С марта 1932 г. параллельно с учёбой – на Дирижаблестрое, работал помощником командира дирижабля «СССР-В3», командиром дирижаблей «СССР-В1» и «СССР-В5», затем помощником командира «СССР-В6». В 1934 г. занимал должность главного инженера Московского порта дирижаблей.

В феврале 1935 г. по ходатайству командования Дирижаблестроительного учебного комбината (ДУКа) был переведён с лётной работы на должность начальника Воздухоплавательной школы ДУКа. По просьбе начальника Дирижаблестроя Хорькова, мотивированной нехваткой квалифицированного лётно-подъёмного состава, был 5 апреля 1936 г. переведён обратно в Дирижаблестрой.

К февралю 1937 г. имел налёт 447 часов.

В ноябре 1937 г. был назначен командиром дирижабля «СССР-В8».

Член ВЛКСМ с 1924 г. На рабфаке в Казани, а затем в МАИ и МДИ в 1930–1932 гг. был членом бюро комсомола, в 1933–1934 гг. – секретарём ячейки ВЛКСМ Эскадры дирижаблей. В 1937 г. – член комитета комсомола Эскадры.

Из аттестации:

Развит хорошо. Над повышением технического уровня работает достаточно. Силой воли обладает достаточно.

Командирские навыки выработаны хорошо. На земле и в воздухе дисциплинирован. К подчинённым и себе требователен. Дело своё любит, борется за план. Материальную часть знает и эксплуатирует хорошо. <…>

В комсомольской работе активен. Политически развит и устойчив.

Имя Лянгузова носят улицы в Луганске и на его родине, в Казани.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 317

##### КУЛАГИН ТАРАС СЕРГЕЕВИЧ

Третий помощник командира

Родился 12 января 1911 г. в Ростове-на-Дону. Отец был слесарем, а о матери Кулагин писал: «профессиональный революционер».

Окончил 4 класса начальной школы в пос. Электропередача (ныне г. Электрогорск Московской области). В 1923 г. там же начал обучаться слесарному и столярному ремеслу при торфяной электростанции, ранее принадлежавшей товариществу «Электропередача» (ныне ГРЭС-3 АО «Мосэнерго» им. инж. Р. Э. Классона). В 1926–1927 гг. – ученик, затем подручный слесаря в болотно-механических мастерских электростанции.

В 1927 г. командирован в Москву на рабфак Московского высшего технического училища, где учился до 1930 г., затем в 1930–1935 гг. на дирижаблестроительном факультете МАИ, впоследствии преобразованном в Московский дирижаблестроительный институт (МДИ), который окончил с получением специальности инженера-механика дирижаблестроения.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда».

С ноября 1935 г. зачислен на Дирижаблестрой в резервную лётную группу Эскадры дирижаблей на корабль «СССР-В1» для стажировки помощником командира. Впоследствии работал помощником командира и корабельным инженером дирижаблей «СССР-В1» и «СССР-В10», летал также на сферических аэростатах.

С 1925 г. в ВЛКСМ, кандидат в члены ВКП(б) с 1930 г., член ВКП(б) с февраля 1931 г.

Со времени работы на электростанции был активным комсомольцем, в МАИ и МДИ – членом бюро комитета ВЛКСМ и секретарём курсовой комсомольской ячейки, комсоргом студентов-дипломников. В Эскадре дирижаблей был избран парторгом лётной группы.

К июню 1937 г. имел налёт 280 часов.

Осенью 1937 г. в качестве корабельного инженера входил в состав экипажа «СССР-В6» во время полёта в Свердловск 8–11 сентября, а затем рекордного полёта на продолжительность, по итогам которого был премирован месячным окладом содержания.

В ноябре 1937 г. был назначен первым помощником командира дирижабля «СССР-В6».

Из аттестации:

Развит хорошо. Объём теоретической подготовки достаточный. На земле и в воздухе дисциплинирован. Силой воли в работе обладает достаточной. <…> С поручаемой работой справляется хорошо, проявляя инициативу. Энергичен. Летает с охотой. Необходимо больше давать возможность летать, для получения соответствующей тренировки. <…> В партийно-общественной жизни участвует активно. Уклонов и колебаний не имел. Проверку и обмен партдокументов прошёл без замечаний.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 287

РГАСПИ, регистрационный бланк члена ВКП(б) Т. С. Кулагина на партбилет (1936 г.)

##### РИТСЛАНД[295] АЛЕКСЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Первый штурман

Родился 16 октября 1904 г. в с. Аксёново Кудеверской волости Новоржевского уезда Псковской губернии (ныне – в Кудеверской волости Бежаницкого района Псковской области) в семье крестьянина – мелкого торговца.

В 1911–1915 гг. учился в четырёхклассной сельской школе, затем в 1915–1922 гг. в высшем начальном училище, впоследствии реорганизованном в школу II ступени.

До 1923 г. работал в домашнем хозяйстве, после чего уехал в Ленинград, где поступил курсантом во 2-ю Артиллерийскую школу. В 1926 г., ещё до её окончания, был командирован в Военно-теоретическую школу лётчиков ВВС РККА. Будучи не уверен в своей способности летать самостоятельно, просил возвратить его обратно в артиллерию, но вместо этого получил направление в школу лётчиков-наблюдателей (лётнабов), по окончании которой в 1928 г. был назначен в ВВС Чёрного моря – 60-ю отдельную разведывательную авиаэскадрилью, базировавшуюся в Севастополе (гидроавиация).

Вскоре был направлен для продолжения учёбы в Военную школу спецслужб ВВС РККА на отделение инструкторов связи, которую окончил в апреле 1929 г. и вернулся в свою часть, где занимал должности лётнаба, инструктора связи. В конце 1929 г. авиаэскадрилья вошла в состав 9-й авиабригады, где Ритсланд продолжил службу в должности начальника связи авиапарка.

В конце 1929 г. заявил начальнику ВВС РККА Алкснису о своём желании продолжить лётную работу и, подыскав себе заместителя, был переведён обратно в 60-ю авиаэскадрилью, где служил лётнабом, инструктором связи, начальником электрорадиослужбы до сентября 1932 г.

Во время службы в ВВС Чёрного моря одно время числился в составе ночных экипажей, неоднократно выполнял ночные разведки и бомбометание. Получал денежные награды «за образцовое руководство, способствующее успешному проведению УБП [учебно-боевой подготовки. – А. Б.], и личные примерные показатели по владению техникой, элементами в УБП».

В 1922 г. стал кандидатом в члены комсомола, куда был принят в 1924 г., затем в 1926 г. кандидатом в члены ВКП(б). В октябре 1929 г. во время партийной чистки был разоблачён ячейкой авиаэскадрильи и исключён из кандидатов в члены ВКП(б) «за связь с чуждым элементом». Чуждым элементом коммунисты сочли отца Ритсланда, как бывшего торговца – на том основании, что тот до 1917 года вёл в деревне мелкую торговлю, пусть и подсобную к крестьянскому хозяйству. Самого А. Ритсланда квалифицировали как сына торговца и обвинили в том, что скрыл своё социальное происхождение (указывал в документах: «из крестьян») и не порвал связи с отцом. С первым обвинением Ритсланд не соглашался, говоря, что ранее неоднократно официально объяснял ситуацию с отцовской торговлей и ничего не скрывал, однако доказать это документально не сумел. Второго обвинения не отрицал. В результате парткомиссия ВВС военного округа утвердила решение первичной ячейки об исключении его из кандидатов в члены ВКП(б).

Как следствие, 1 сентября 1932 г. А. Ритсланд был освобождён от занимаемой должности старшего лётнаба 9-й авиабригады ВВС Чёрного моря и уволен в долгосрочный отпуск – как сын кулака[296], а затем и вовсе уволен из РККА.

Приехав в Москву, в феврале 1933 г. поступил во Всесоюзное объединение «Комсеверпуть» штурманом-радистом. После того, как «Комсеверпуть» в марте 1933 г. был передан в систему Главсевморпути, продолжил работу в Управлении воздушной службы (с января 1936 г. – Управление полярной авиации) Главсевморпути, где и оставался до 1938 г., став одним из лучших полярных штурманов СССР.

В 1933 г. работал в экипаже полярного лётчика Матвея Козлова на самолёте «СССР-Н9» по обслуживанию ледовой разведкой морских экспедиций в западном секторе Арктики.

В 1934 г. участвовал в качестве прикомандированного штурмана первого состава экипажа дирижабля «СССР-В4» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

Летом 1935 г. в составе экипажа Героя Советского Союза Василия Молокова в качестве штурмана-радиста совершил на летающей лодке Дорнье «Валь» с опознавательным знаком «СССР-Н2» перелёт Красноярск – Якутск – Магадан – устье Колымы – мыс Медвежий – мыс Шмидта – Ванкарем – Уэлен, оттуда вдоль арктического побережья через Тикси, Нордвик и Дудинку обратно в Красноярск. За 144 часа было пройдено 23 тысячи километров. Всего за 1935 год Ритсланд налетал 250 часов.

В 1936 г. с Молоковым участвовал в большом арктическом перелёте вдоль трассы Северного морского пути. Маршрут начался в Красноярске и прошёл через Якутск, Магадан, Камчатку, Берингов пролив и далее вдоль всего арктического побережья до Архангельска, с остановками на полярных станциях. Молоков характеризовал Ритсланда как «великолепного мастера своего дела», «немногословного, всегда сдержанного и деликатного штурмана… удивлявшего… своей поистине ювелирной работой с картами и приборами». За этот перелёт Ритсланд был награждён орденом Трудового Красного Знамени.

В 1936 г. окончил радиотехническое отделение курсов повышения квалификации в Ленинграде.

За время службы в Главсевморпути имел несколько вынужденных посадок из-за неисправности техники. Одна из таких посадок, случившаяся 27 октября 1934 г. в тайге из-за неподачи топлива к обоим моторам самолёта, закончилась потерей воздушного судна, а лично для Ритсланда – переломом правой руки.

В 1937 г. был одним из штурманов в экспедиции по высадке папанинцев на Северном полюсе. «За образцовое выполнение задания Правительства и героизм, проявленный во время Северной экспедиции (открытие Северного полюса и основание полярной станции на дрейфующем льду у полюса)» был награждён орденом Ленина и денежной премией в размере 15 тыс. рублей (Постановление ЦИК СССР от 27 июня 1937 г.).

Осенью того же года летал с Молоковым на самолёте «СССР-Н171» в составе экспедиции по розыску пропавшего самолёта Сигизмунда Леваневского («СССР-Н209»). По возвращении ушёл в очередной отпуск с 14 декабря 1937 г. по 13 февраля 1938 г., откуда был вызван и прикомандирован к экипажу дирижабля «СССР-В6».

Имя Ритсланда носит одна из улиц Луганска[297].

Бывш. Архив Главсевморпути, ф. 100, оп. 7, дд. 19, 54

РГАВМФ, ф. Р-463, дд. 45, 60–62, 70, 73

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 169

##### МЯЧКОВ ГЕОРГИЙ НИКОЛАЕВИЧ

Второй штурман

Родился 22 апреля 1905 г. в г. Ровно Волынской губернии в семье казака – военного фельдшера, мать была учительницей. В 1910 г. семья переселилась в Самару.

В 1915 г. как сын казака был отдан на казённый счёт в оренбургский Неплюевский кадетский корпус, где пробыл до 1919 г., после чего вернулся к матери в Самару. Отец ушёл на германский фронт и оттуда больше не возвращался; по случайно дошедшим до семьи сведениям – в 1920 г. погиб под Новосибирском в рядах Красной Армии.

В 1919–1920 гг. Георгий выучился у кустаря сапожному ремеслу и тем зарабатывал, помогая матери.

В 1920 г. вместе с матерью переехали в дер. Изюмовку Самарского уезда, где оба работали учителями в уездной комиссии по ликвидации безграмотности («уграмчека»).

В 1921 г. поступил красноармейцем в 7-ю Самарскую военно-инженерную школу, однако обучение не окончил, так как в 1922 г. они вместе с матерью вновь переехали, на этот раз к тётке в Ялту. В 1923–1924 гг. был дворником, продолжал подрабатывать сапожным ремеслом и готовился закончить школьное образование (до этого в кадетском корпусе окончил только четыре класса). В 1924 г. сдал экзамены сразу в последний класс школы-девятилетки, которую окончил через год.

В 1925 г. уехал в Ленинград, чтобы поступить в лётную школу. До этого успел поработать на ремонте железнодорожных путей, штамповщиком в горячем цеху болтового завода.

С 1926 г. – курсант ленинградской Военно-теоретической школы лётчиков ВВС РККА, которую окончил по ускоренному курсу в течение года, и в 1927 г. был командирован для продолжения учёбы в Севастополь, в Военную школу морских лётчиков. По завершении обучения в 1929 г. получил назначение младшим лётчиком в 55-й отдельный разведывательный авиаотряд ВВС Чёрного моря, базировавшийся в г. Николаеве (гидроавиация), вскоре был назначен исполняющим должность старшего лётчика в том же отряде.

В июне 1930 г. в порту Скадовск совершил на самолёте МР-1 вынужденную посадку, окончившуюся столкновением на воде. По приговору военного трибунала получил 1,5 года лишения свободы. Отбыв в местах лишения свободы четыре месяца, был досрочно освобождён. Тем не менее, в январе 1931 г. уволен из РККА как бывший в заключении.

Уехал в Ленинград, где работал в областной организации Осоавиахима лётчиком-инструктором, преподавал аэронавигацию и теорию полёта. С марта 1932 г. по апрель 1933 г. – лётчик Ленинградской базы сельскохозяйственной и лесной авиации (трест «Сельхозавиация»).

С мая 1933 г. на Дирижаблестрое: штурман дирижабля «СССР-В2», затем с 1934 г. – дирижабля «СССР-В6», с 1935 г. по совместительству – старший штурман Эскадры дирижаблей, с 1936 г. – флаг-штурман Эскадры с сохранением обязанностей штурмана «СССР-В6». Кроме того, был штурманом в экипаже дирижабля «СССР-В8» в период заводских испытаний.

В 1934 г. участвовал в качестве штурмана второго состава экипажа дирижабля «СССР-В2» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

Осенью 1937 г. входил в состав экипажа «СССР-В6» во время рекордного полёта на продолжительность, по итогам которого был премирован месячным окладом содержания.

К ноябрю 1937 г. имел налёт 1355 часов – один из самых высоких показателей в Эскадре дирижаблей. Один из немногих дирижаблистов, кто указывал в анкете знание иностранных языков – английского и французского («читает или переводит со словарём»). Регулярно занимался физкультурой, в 1935 г. прошёл курс воздушной акробатики.

Из аттестации:

Развит всесторонне. Над повышением своего культурного и технического уровня работает достаточно, в быту опрятен. Силой воли обладает достаточно. Дисциплинирован на земле и в воздухе хорошо. Взысканий не имеет, поощрений тоже. <…> К себе и подчинённым требователен. Дело своё знает хорошо и любит. <…> Тов. Мячков не проявляет инициативы в освоении материальной части корабля. Нет практики в полёте по астрономической ориентировке. Предложить Мячкову освоить астроориентировку в полёте и взяться за изучение материальной части корабля.

В ВЛКСМ, ВКП(б) не состоял.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 357

РГВА, ф. 40895, учётно-послужная карта Мячкова Г. Н.

##### КОНЯШИН НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

Старший бортмеханик

Родился в июле 1910 г. в Москве. Отец был железнодорожным служащим – счетоводом-таксировщиком на Московско-Киевско-Воронежской железной дороге, мать – домохозяйкой.

В 1918–1926 гг. учился в школе-семилетке, из последнего класса ушёл и устроился работать на стройку учеником плотника. Оставшись без работы, состоял на бирже труда, откуда направлялся на общественные работы по благоустройству Москвы. В 1929 г. с биржи труда был определён в Московский трест коммунального строительства (Москомстрой), где работал мотористом-механиком до июля 1931 г.

В январе 1930 г. поступил в Воздухоплавательную школу Мосавиахима, учился без отрыва от производства, затем уволился и продолжил обучение, получая стипендию.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда».

Воздухоплавательную школу окончил в 1932 г., получив специальность бортмеханика. Параллельно с обучением в 1932 г. работал на Центральной воздухоплавательной базе Осоавиахима бортмехаником дирижабля «Комсомольская правда».

На Дирижаблестрое с июля 1932 г. в должности старшего бортмеханика корабля «СССР-В4», затем «СССР-В1».

В 1933–1935 гг. – в частях ВВС РККА, службу проходил в Украинском военном округе авиамотористом, в течение восьми месяцев временно исполнял должность авиатехника на самолёте У-2.

После демобилизации вернулся на Дирижаблестрой, где продолжал работать старшим бортмехаником дирижабля «СССР-В1». Освоил моторы «Сименс-Гальске», «М-11», «3М-11», «БМВ», «М-5», «М-17».

Из аттестации:

Развит хорошо. Над собой работает. Энергичен. Инициативен. Аккуратен. Силой воли обладает, к подчинённым требователен. Дисциплинирован на земле и в воздухе… Дело своё любит, летает охотно. Материальную часть эксплуатирует грамотно. Охотно участвует в экспериментальных полётах.

В комсомоле с 1931 г., кандидат в члены ВКП(б) с 1932 г.

К июню 1937 г. имел налёт 600 часов.

В ноябре 1937 г. был назначен старшим бортмехаником нового дирижабля «СССР-В9», который планировалось ввести в строй в ближайшем будущем.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, дд. 58, 260

##### ШМЕЛЬКОВ КОНСТАНТИН АЛЕКСЕЕВИЧ

Первый бортмеханик

Родился 20 февраля 1903 г. в Москве в семье сапожника-кустаря. С 1919 г. работал курьером, в 1920–1924 гг. учился в школе живописи, которую не окончил из-за материальных затруднений. Работал сапожником-кустарём до призыва в 1925 г. в РККА, откуда в 1926 г. был уволен по болезни, вернулся к сапожной работе, которой занимался на дому, а затем на обувной фабрике «Москожпромсоюза». Был механиком на фабрике треста «Москвошвей», шофёром в автобусном парке.

В 1931 г. командирован на учёбу в Воздухоплавательную школу, окончил её в 1932 г., получив специальность бортмеханика, после чего принят на работу в Дирижаблестрой.

В 1934 г. участвовал в качестве корабельного механика первого состава экипажа дирижабля «СССР-В4» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

Состоял кандидатом в члены ВКП(б) с 1932 г., в ноябре 1935 г. был исключён и вскоре уволен с работы с формулировкой: «за скрытие социального происхождения» (отец владел магазином, у него работало 7 наёмных сотрудников). Устроился автомехаником в Управление по строительству портовых и промышленных сооружений по освоению канала Москва – Волга («Москварекстрой») Наркомвода, где проработал до сентября 1936 г.

К этому времени практика увольнения и отказа в приёме на работу по мотивам только лишь социального происхождения была признана неправильной[298], и в сентябре 1936 г. Шмелькова вновь приняли в Эскадру дирижаблей на должность бортмеханика. С февраля 1937 г. он был зачислен в экипаж корабля «СССР-В6» на должность старшего механика винтомоторной группы.

К июню 1937 г. имел налёт 600 часов.

Осенью 1937 г. входил в состав экипажа «СССР-В6» во время рекордного полёта на продолжительность, премирован месячным окладом содержания.

В ноябре 1937 г. был назначен старшим бортмехаником дирижабля «СССР-В6».

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 623

##### НИКИТИН МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ

Бортмеханик

Родился в 1909 г. в деревне Хутор Охотники Зарайского уезда Рязанской губернии (ныне Захаровского района Рязанской области) в крестьянской семье.

В 1910 г. семья перебралась в Москву, родители устроились работать на ситценабивную фабрику товарищества «Эмиль Циндель». Михаил оставался в деревне, в 1926 г. переехал в Москву, где поступил в вечернюю рабочую школу при ситценабивной фабрике, которую окончил в 1928 г. В 1928–1931 гг. работал в Московском тресте коммунального строительства (Москомстрой) чернорабочим, слесарем, электромонтёром.

В 1929 г. был направлен комсомольской организацией в Воздухоплавательную школу Мосавиахима, которую окончил в 1932 г., получив специальность бортмеханика. Одновременно в 1930 г. окончил школу планеризма и получил звание пилота-планериста.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда».

С 1932 г. на Дирижаблестрое в должности бортмеханика дирижабля «СССР-В4». В 1933–1935 гг. – в ВВС РККА, службу проходил в пос. Монино. В период службы окончил школу младших авиаспециалистов.

После демобилизации вернулся на работу в Дирижаблестрой бортмехаником корабля «СССР-В6».

Осенью 1937 г. входил в состав экипажа «СССР-В6» во время рекордного полёта на продолжительность, премирован месячным окладом содержания.

В ноябре 1937 г. был назначен бортмехаником дирижабля «СССР-В6».

Из характеристик и аттестаций:

…показал себя как исполнительный, честный работник, хорошо освоивший своё дело.

Материальную часть винтомоторной группы знает, к делу относится с любовью. Энергичен, инициативен, аккуратен. Дисциплинирован; отдаваемые распоряжения выполняет точно. Упорно работает над собой.

Член ВЛКСМ с 1928 г.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 370

##### КОНДРАШОВ[299] НИКОЛАЙ НИКИТИЧ

Бортмеханик

Родился 29 апреля 1907 г. в Смоленской области в семье ремонтного рабочего Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги.

В 1914–1922 гг. окончил сельскую школу-четырёхлетку и школу II ступени в Вязьме. В 1923–1929 гг. – железнодорожный рабочий в Вязьме. В 1930 г. работал слесарем на московском заводе «Серп и молот», затем поступил в 1-й Московский авиационный техникум и окончил его в 1931 г., получив специальность авиатехника.

Был командирован в Ленинград на курсы инструкторов-преподавателей при 1-й Военной школе авиационных техников им. К. Ворошилова[300], где после четырёхмесячного обучения в 1932 г. получил специальность инструктора-механика.

С 1932 г. на Дирижаблестрое в должности бортмеханика дирижаблей. Летал на кораблях «СССР-В1», «СССР-В2», «СССР-В6». В 1935 г., будучи старшим бортмехаником «СССР-В1», «с работой не справился»[301], был прикомандирован к кораблю «СССР-В6», где в течение 3–4 месяцев «ударной работой свою вину искупил», вследствие чего с 15 июня 1935 г. был назначен штатным младшим бортмехаником корабля. Материальную часть винтомоторной группы освоил хорошо. Работал с моторами «Сименс-Гальске», «М-11», «Титан», «БМВ», «М5», «L5», «Майбах».

Осенью 1937 г. входил в состав экипажа «СССР-В6» во время рекордного полёта на продолжительность, премирован месячным окладом содержания.

В ноябре 1937 г. был назначен бортмехаником дирижабля «СССР-В6».

Из характеристик и аттестаций:

Энергичен, сообразителен. <…> Хороший товарищ. Дисциплинирован, выдержан.

В воздухе и на земле дисциплинирован. Летает охотно…

По своему характеру замкнутый.

Беспартийный, «сочувствующий». От аттестационных комиссий Дирижаблестроя и Эскадры дирижаблей регулярно получал рекомендации активнее участвовать в общественно-политической жизни, повышать свой общий культурный уровень.

К первой половине 1937 г. имел общий налёт на дирижаблях 320 часов.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 256

##### ЧЕРНОВ ВАСИЛИЙ ДМИТРИЕВИЧ

Бортрадист

Родился в январе 1913 г. в Барнауле в семье сапожника. В 1921–1931 гг. учился в школе-девятилетке с радиоуклоном, окончил также курсы радистов, получил специальность радиста.

В 1931–1933 гг. – радист барнаульской радиостанции треста «Запсиблес», в 1933 г. временно работал заведующим радиостанцией Наркомвода в Серпухове, затем до 1934 гг. – радиотелеграфист в системе связи Наркомата путей сообщения в Барнауле. В 1934 г. – радист в московском аэропорту, в этом же году пришёл на Дирижаблестрой на должность бортрадиста дирижаблей. Летал на кораблях «СССР-В1», «СССР-В2», «СССР-В7 Челюскинец», «СССР-В8».

Входил в состав экипажа «СССР-В7» 23–24 октября 1935 г., когда дирижабль потерпел катастрофу. В 1936 году Гудованцев отмечал, что Чернов это событие «перенёс достаточно хорошо, но элементы незначительной боязни имеются».

В сентябре – октябре 1937 г. входил в состав экипажа дирижабля «СССР-В8», который под командованием Гудованцева проходил войсковые тактические испытания в восточной части Финского залива совместно с силами Балтийского флота. По характеристике председателя комиссии по испытаниям полковника Авсюкевича, «тов. Чернов В. как радист безукоризненно выполнил все стоящие перед ним задачи как по приёму, так и по передаче сведений и распоряжений с корабля и на корабль. Работа рации всё время испытаний была безотказна и хороша».

В ноябре 1937 г. был назначен бортрадистом дирижабля «СССР-В8».

Из характеристик и аттестаций:

Дисциплинирован. Работы выполняет по своей специальности хорошо, авральные работы – с неохотой. Общественная работа – слабо. Политически развит удовлетворительно.

Член ВЛКСМ с 1931 г.

К июню 1937 г. имел общий налёт на дирижаблях 550 часов.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 602

##### ГРАДУС ДАВИД ИСАЕВИЧ

Бортсиноптик

Родился 7 января 1908 г. в Оренбурге в семье мещан. Отец работал приказчиком магазина готового платья, мать – домохозяйка.

Переехал вместе с родителями в Астрахань, где в 1914 г. начал учиться в русско-еврейской школе, но вскоре последовал новый переезд – в Самару, где в 1921 г. Давид окончил четырёхклассную приходскую школу.

Двое старших братьев воевали в Красной Армии и погибли во время Гражданской войны, что поставило большую семью (9 человек) в крайне тяжёлое материальное положение. В поисках средств к существованию и спасаясь от голода, охватившего Поволжье, перебрались в Ташкент. Предоставленный самому себе, Давид бросил учёбу и всеми возможными способами пытался заработать на пропитание: ездил по всей Средней Азии, торгуя папиросами, рисом, арбузами и чем придётся. В 1923 г. семья вернулась в Астрахань, а к 1925 г. перебралась в Москву.

С 1924 г. Давид работал в пекарнях – учеником пекаря, дощечником, подручным булочника, в 1928 г. на макаронной фабрике Моссельпрома.

В 1928 г. добровольно поступил на метеорологическое отделение Военной школы спецслужб ВВС РККА, которую окончил в 1929 г., получив специальность военного метеоролога.

В 1929–1932 гг. служил в частях ВВС РККА Белорусского военного округа – младшим, затем старшим метеорологом. В 1932 г. после увольнения в запас работал синоптиком Центрального бюро погоды Московского аэропорта. В 1933 г. был переведён на Дирижаблестрой, где занял должность начальника метеостанции.

В 1934 г. участвовал в качестве физика-синоптика группы аэрометеослужбы в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

Осенью 1937 г. входил в состав экипажа «СССР-В6» во время рекордного полёта на продолжительность, премирован месячным окладом содержания.

Из характеристики, выданной Московским управлением Главного управления Гидрометеорологической службы при Совнаркоме СССР:

Т. Градус Д. И. за время своей работы проявил себя как хороший специалист – синоптик и организатор… проявил большую заботу о повышении квалификации сотрудников АМСа [302] … проявляет большую активность в общественной жизни Гидрометуправления.

Член ВЛКСМ с 1924 по 1930 г., вышел по собственному желанию.

Имя Градуса носит одна из улиц Луганска[303].

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 126; оп. 1, д. 169

РГВА, ф. 40895, учётно-послужная карта Градуса Д. И.

##### УСТИНОВИЧ ВЛАДИМИР АДОЛЬФОВИЧ (1910–1999)

Корабельный инженер

Родился в 1910 г. в дер. Борисово Дорогобужского уезда Смоленской губернии в семье железнодорожного служащего.

Учился в Военно-морском училище имени М. В. Фрунзе (г. Ленинград), но по состоянию здоровье вынужден был прервать обучение. Окончил в 1934 г. Московский дирижаблестроительный институт (МДИ).

Член ВЛКСМ с 1926 по 1942 год, в КПСС с июля 1943 года.

В 1930 г. участвовал в постройке дирижабля «Комсомольская правда». С апреля 1932 г. на Дирижаблестрое. Был помощником командира дирижабля «СССР-В2», с 1933 г. – командиром дирижабля «СССР-В1».

В 1934 г. участвовал в качестве помощника командира первого состава экипажа дирижабля «СССР-В4» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

В ноябре 1934 г. был включён в первый состав экипажа дирижабля «СССР-В6» в качестве 1-го помощника командира корабля.

В 1935 г. занял должность командира дирижабля «СССР-В7 Челюскинец». Во время полёта 23–24 октября 1935 г. по маршруту Сализи – Петрозаводск – Сализи преждевременно кончилось горючее, дирижабль перешёл в неуправляемый полёт, снизился, задел провода высокого напряжения и сгорел. По приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР от 28 декабря 1935 г. Устинович получил два года лишения свободы, однако впоследствии освобождён, так как было установлено, что нехватка топлива была вызвана ошибкой в расчётах технических характеристик дирижабля, допущенной при испытаниях.

Осенью 1937 г. входил в состав экипажа дирижабля «СССР-В6» во время рекордного полёта на продолжительность, по итогам которого был премирован месячным окладом содержания.

В ноябре 1937 г. назначен командиром дирижабля «СССР-В10». В 1938 г. командовал дирижаблем «СССР-В8», работал командиром-инструктором Эскадры дирижаблей. После ликвидации Управления воздухоплавания был переведён на завод № 207, где работал руководителем группы спецоборудования самолётов. В начале войны вместе с заводом отбыл в эвакуацию в г. Молотов (Пермь).

Участвовал в расконсервации и сборке мягких дирижаблей предвоенной постройки, летал на них в составе 1-го Отдельного воздухоплавательного дивизиона ВДВ, занимался подготовкой десантников, выполнявших тренировочные прыжки с парашютом с борта дирижабля, обеспечивал доставку на дирижаблях к линии фронта водорода для привязных аэростатов. Был заместителем командира Отдельного авиационно-воздухоплавательного полка ВДВ.

После войны продолжил службу в армии, более 30 лет занимался военным воздухоплаванием в Воздушно-десантных войсках, преподавал в высших учебных заведениях. Последняя должность – заместитель председателя Научно-технического комитета ВДВ. Имел свыше 800 прыжков с парашютом, из них большинство испытательных. Мастер парашютного спорта СССР. Вышел в отставку в звании полковника-инженера. Награждён двумя орденами Красной Звезды и 10 медалями. Почётный гражданин г. Долгопрудного.

Скончался в 1999 г.

Открытые источники, автобиография от 10 октября 1982 г. (Долгопрудненский историко-художественный музей, инв. № 681)

##### ПОЧЕКИН ВИКТОР ИВАНОВИЧ (1906–1967)

Родился в 1906 г. в Оренбурге в семье железнодорожника. Работать начал в 1919 г. в оружейных мастерских г. Нежина, с 1920 по 1927 г. трудился в пос. Навля Карачевского уезда Брянской губернии[304] на шпалопропиточном заводе при железнодорожной станции, несколько месяцев прослужил секретарём волостного исполкома, куда был выдвинут комсомольской организацией.

В 1927–1930 гг. учился на рабфаке 2-го Московского государственного университета, одновременно работал на Дорогомиловском химическом заводе, сторожем и слесарем на строительстве ЦПКиО.

В 1930 г. поступил в Московский авиационный институт и в 1934 г. окончил теоретический курс. С 1931 г. перешёл на обучение без отрыва от производства и работал на Дирижаблестрое в баллонном цеху механиком, мастером по ремонту швейных машин, инженером.

В 1934 г. участвовал в качестве инженера-баллонщика в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев.

С мая по сентябрь 1935 г. – инженер по эксплуатации Дирижаблестроя, затем корабельный инженер Эскадры дирижаблей. Летал на «СССР-В2», «СССР-В7 Челюскинец», «СССР-В8», на последнем с ноября 1937 г. был первым помощником командира.

После катастрофы «СССР-В6» остался в Эскадре дирижаблей на лётной работе, был командиром дирижабля «СССР-В8». К маю 1939 г. имел налёт на дирижаблях 1313 часов.

С 1924 г. в комсомоле, кандидат в члены ВКП(б) с 1932 г., член ВКП(б) с 1940 г.

Из аттестации 1939 года:

Политически развит. Морально устойчив. Политически выдержан. Активен. В общественной работе участие принимает. Пользуется деловым авторитетом. Умеет хранить государственную тайну. Обладает хорошими волевыми качествами. <…> Летает охотно, лётную работу любит. Интересуется советской и иностранной литературой по пилотажу. К подчинённым требователен. Дисциплинирован.

Во время войны служил в воздухоплавательных частях на аэростатах заграждения, затем артиллерийского наблюдения. В одном из боевых вылетов был сбит, попал на оккупированную территорию, некоторое время был разведчиком-диверсантом в партизанском отряде на Брянщине. Затем его переправили в Москву и назначили командиром 7-го отдельного воздухоплавательного дивизиона аэростатов артиллерийского наблюдения, с которым он воевал на Западном, Воронежском, Калининском, 1-м Прибалтийском фронтах, многократно поднимался в воздух на аэростате – корректировал артогонь, выявлял артиллерийские батареи противника, скопления техники и пехоты. Как рассказывал бортмеханик Новиков, после возвращения Почекина из тыла врага они вместе «плавали на Севере и помогали указывать путь во льдах Карского моря караванам наших союзников» [39]. Возможно, речь идёт об аэростатах наблюдения, которые вели ледовую разведку для арктических морских конвоев, идущих в советские северные порты. Подробности этого периода биографии Почекина неизвестны.

Награждён орденами Отечественной войны I степени (1943 г.)[305] и II степени (1944)[306], Красной Звезды (1944)[307].

В послевоенное время работал в авиационной отрасли, в ЦАГИ, был связан с ракетостроением.

Скончался в 1967 г. в Навле. В 2015 году имя Почекина присвоено одной из улиц посёлка.

РГАЭ, ф. 9527, оп. 8, д. 4581, лл. 2–5, 7–24, 28

Архивная справка Федерального агентства воздушного транспорта от 14 марта 2016 г.

[55]

##### БУРМАКИН АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1913 —?)

Родился в 1913 г. в Казани в семье рабочего. В 1935 г. окончил авиашколу в г. Саратове, получив специальность авиатехника, был направлен на Дирижаблестрой на должность бортмеханика и принят в экипаж дирижабля «СССР-В6». Осенью 1937 г. участвовал в рекордном полёте на продолжительность, по итогам которого был премирован месячным окладом содержания.

После катастрофы «СССР-В6» остался в Эскадре дирижаблей. В марте 1939 г. был освобождён от занимаемой должности бортмеханика и назначен на ту же должность в Агитэскадрилью им. М. Горького. Затем служил в Эскадрилье особого назначения ГУГВФ, авиатехником в Ташкентском аэропорту.

В 1942 г. был призван в действующую армию, служил в горнострелковом отряде на Закавказском фронте старшим авиатехником звена самолётов связи, впоследствии был переведён на Калининский фронт. В октябре 1943 г. был ранен, до мая 1944 г. находился в эвакогоспитале в г. Свердловске, после чего работал там же в аэропорту. В сентябре того же года был вызван в резерв отдела кадров ГУГВФ для откомандирования в освобождённые районы страны, после чего следы его теряются.

Архивная справка Федерального агентства воздушного транспорта от 14 марта 2016 г.

##### НОВИКОВ КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ (1907–1950)

Родился в 1907 г. В раннем детстве потерял родителей, был усыновлён и воспитан в крестьянской семье, жившей в слободе Волоконовке Бирюченского уезда Воронежской губернии[308].

Жил в Волоконовке, в 1915–1921 гг. учился, затем в 1924–1927 гг. работал на чугунно-литейном механическом заводе учеником слесаря, помощником машиниста. Два года служил в РККА.

С 1931 г. на Дирижаблестрое – бортмеханик, старший бортмеханик дирижабля. Летал на дирижаблях «СССР-В1», «СССР-В2», «СССР-В6», «СССР-В7 Челюскинец», «СССР-В8».

В 1934 г. участвовал в качестве корабельного механика первого состава экипажа дирижабля «СССР-В2» в экспедиции Дирижаблестроя, направленной на Дальний Восток для спасения челюскинцев, получил благодарность капитана парохода «Сталинград» за образцово выполненный ремонт машин.

В ноябре 1937 г. был назначен бортмехаником дирижабля «СССР-В8».

При катастрофе «СССР-В6» получил серьёзные травмы, долго лечился. В декабре 1938 г. вновь вышел на службу, занял должность старшего бортмеханика Эскадры дирижаблей. К маю 1940 г. имел общий налёт 1204 часа. Лётную работу оставил по состоянию здоровья. После ликвидации Управления воздухоплавания работал старшим механиком на заводе № 33 Наркомавиапрома (Московский карбюраторный завод).

В 1941–1942 гг. был мобилизован, проходил службу в качестве бортмеханика по сборке и испытанию дирижаблей воздухоплавательного дивизиона ВДВ, сформированного в Долгопрудном для парашютной подготовки десантников.

Некоторое время работал на родине, в исполкоме Волоконовского райсовета, затем в 1944–1947 гг. в Центральной аэрологической обсерватории ГУГМС Красной Армии. В брянской газете, поместившей заметку о Почекине, приводится рассказ Константина Новикова о том, как они вместе «плавали на Севере и помогали указывать путь во льдах Карского моря караванам наших союзников» [39]. Возможно, речь идёт об аэростатах наблюдения, которые вели ледовую разведку для арктических морских конвоев, идущих в советские северные порты.

В 1947 г. прекратил трудовую деятельность по состоянию здоровья.

Неоднократно получал благодарности, премии и ценные подарки за отличную работу и успешное выполнение служебных заданий.

Скончался в Долгопрудном в 1950 г.

РГАЭ, фф. 9527, 9574

Сведения, предоставленные Г. Новиковым

##### МАТЮНИН ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (1908–2008)

Родился в 1908 г. в с. Попово Лебедянского уезда Тамбовской губернии[309], в крестьянской семье. Был пастухом в родной деревне, затем в 1924–1928 гг. в Московской губернии, работал в Москве грузчиком конторы «Моспогруз», землекопом и чернорабочим на стройках.

В 1930–1932 гг. служил в РККА, в воздухоплавательном дивизионе на Волковом поле в Ленинграде. После демобилизации поступил в Ленинградский порт дирижаблей, где работал мотористом, затем слесарем. В 1934 г. перевёлся в Московский порт дирижаблей, где работал в моторных мастерских, затем с 1937 г. бортмехаником. Летал на дирижаблях «СССР-В6», «СССР-В8». В ноябре 1937 г. был назначен младшим бортмехаником нового дирижабля «СССР-В9», который планировалось ввести в строй в ближайшем будущем. Работал с моторами «Сименс-Гальске», «М-11», «Райт Циклон», «Майбах».

Школу-шестилетку окончил в 1935 г. на Долгопрудной, в 1936 г. прошёл семимесячные курсы мотористов повышенного типа, в 1939 г. окончил курсы бортрадистов при 4-м авиационном техникуме Аэрофлота в Тушино.

После ликвидации Управления воздухоплавания с 1940 г. работал бортмехаником лётно-испытательной станции завода № 207. Во время войны вместе с заводом эвакуировался в г. Молотов (Пермь), вернулся в Долгопрудный. С 1951 г. до выхода на пенсию в 1988 г. работал мастером, старшим мастером сборочного цеха завода.

Из партийной характеристики 1939 года:

Лётную работу любит. Дисциплинирован и исполнителен. Политически и морально устойчив. Политически развит. Над политическим развитием работает хорошо. Хорошо работает над повышением своего технического уровня.

Член ВЛКСМ с 1931 г., кандидат в члены ВКП(б) с 1932 г., в 1938 г. принят в партию.

С 1987 г. – почётный гражданин г. Долгопрудного.

Скончался в Долгопрудном в 2008 г.

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 339

Автобиография (Долгопрудненский историко-художественный музей, инв. № 680)

##### ВОРОБЬЁВ АРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1910 —?)

Инженер-радист

Родился в 1910 г. в с. Лопатино Сергачского уезда Нижегородской губернии (ныне в Сергачском районе Нижегородской области) в семье служащего почтово-телеграфного ведомства.

После 1917 г. вместе с родителями переехал в г. Арзамас, учился в школе. После окончания 9 классов продолжил обучение в Профессиональной школе связи в г. Горьком, затем с 1928 г. работал на строительстве радиоузлов в Горьковской области.

В 1931 г. поступил в Ленинградский институт инженеров ГВФ, который окончил в 1936 г., защитив диплом на тему «Оборудование современного жёсткого дирижабля средствами связи и радионавигации», получил специальность инженера-радиста. В период учёбы окончил также курсы планеристов и парашютистов Осоавиахима.

Был направлен на работу в Москву, в НИИ связи и сигнализации ГВФ (НИИСС ГВФ; в 1939 г. присоединён к НИИ ГВФ). С 1 сентября 1936 г. старший инженер НИИСС ГВФ, с 15 марта 1938 г. старший инженер-бригадир НИИ связи и светотехники ГВФ, затем старший инженер – начальник лаборатории; по состоянию на 1 октября 1939 г. – старший инженер лаборатории НИИ ГВФ. Принимал участие в проведении государственных испытаний новых средств связи, радионавигации и светотехники, лётных испытаний новых самолётов. В апреле 1940 г. был награждён знаком «Отличник Аэрофлота». С 20 мая 1940 г. перешёл из НИИ ГВФ в НИИ № 100, где работал начальником сектора.

В феврале 1942 г. добровольно вступил в ряды РККА, направлен в ВВС Западного фронта, где и проходил службу до 1944 года.

С 1944 по 1969 год служил в рядах ВВС, занимался развитием и внедрением в эксплуатацию средств радионавигации и посадки самолётов (инженер службы земного обеспечения самолётовождения (ЗОС) Главного штаба ВВС), после чего по возрасту и состоянию здоровья был уволен из Советской Армии в отставку.

Член ВЛКСМ с 1926 г., кандидат в члены ВКП(б) с 1939 г., принят в партию в 1944 г. на фронте.

В Музее истории города Кандалакши хранится письмо знакомой А. Воробьёва[310], где сообщаются такие сведения: на фронте сконструировал и сам изготовил первые 30 раций для партизан, после чего такие рации стали делать на заводах, после войны работал вместе с Сергеем Королёвым, занимался оснащением первого искусственного спутника Земли и присутствовал при его запуске 4 октября 1957 г., был главным инженером НИИ ВВС, работал для космической отрасли.

На поздней фотографии Воробьёв изображён в форме ВВС с наградами – двумя орденами Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За отвагу», «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и другими.

Скончался в 1981 г. (предположительно).

Архивная справка Федерального агентства воздушного транспорта от 14 марта 2016 г.

Автобиография от 17 сентября 1973 г. (Долгопрудненский историко-художественный музей, инв. № 675)

### Письмо группы дирижаблистов И. Сталину[311]

В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ

ПАРТИИ /большевиков/

Иосифу Виссарионовичу

СТАЛИНУ

от группы пилотов

и инженеров-дирижаблистов

Дорогой Иосиф Виссарионович.

11-го февраля текущего года мы узнали о решении Правительства консервировать дирижаблестроение и ликвидировать Управление воздухоплавания ГУГВФ.

Мы поняли и понимаем это решение так, что Управление воздухоплавания, оказавшееся не в состоянии использовать все огромные возможности, предоставлявшиеся ему Правительством для развития и внедрения в народное хозяйство СССР дирижаблей, должно быть заменено другой, здоровой организацией, могущей без больших затрат немедленно применить с хорошей отдачей имеющиеся у нас дирижабли, не задаваясь в ближайшее время целями дальнейшего строительства дирижаблей, – в частности, больших кубатур.

Мы рады решению о ликвидации Управления воздухоплавания, так как нам ясно, что его недостатки, как организации, настолько велики, что без коренной перестройки невозможно организовать экономную и полезную эксплуатацию не только больших, но и малых дирижаблей.

Можно указать, например, что до сих пор даже не было плановых попыток использовать малые дирижабли в народном хозяйстве – из года в год наши эксплуатационные планы составлялись в голых числах часов налёта и полётов, а не в полезной транспортной работе или хотя бы в подготовленных лётных кадрах; что для эксплуатации двух-трёх всё время имевшихся у нас дирижаблей отдельной организацией нужен штат в 35–50 человек, могущий быть уменьшенным, а в Управлении воздухоплавания до последнего времени «работало» свыше 400 человек. У начальника Управления было шесть /!/ заместителей, не считая н-ков [начальников] подразделений и их заместителей. Текучесть личного состава, в частности, руководителей, была исключительно высокой: с ноября 1930 года сменилось пятнадцать /!/ незадачливых наших руководителей. Двенадцать из них почти не имели о воздухоплавании даже элементарных представлений, и ни один не любил нашего дела так, чтобы всю жизнь развивать его на пользу СССР, не щадя сил.

Наблюдая, как реализуется решение Правительства, мы пришли к выводу, что ликвидируется не только организация Управление воздухоплавания, но разваливается, вырубается с корнем дело эксплуатации дирижаблей, и при том так, что восстановить его впоследствии будет очень трудно.

Ещё нет решения о разоружении дирижаблей, а лётно-технический состав увольняется или переводится в другие организации, так что скоро некому будет разоружать, не испортив матчасти; техническое имущество, необходимое для обслуживания малых дирижаблей, – передаётся в другие организации; издание ряда ценных работ, подготовленных к печати, в частности, «Наставлений» и инструкций, – уже прекращено и т. д.

Всё это нам кажется неправильным, не соответствующим духу и смыслу решения Правительства, и поэтому мы решили обратиться к Вам, Иосиф Виссарионович, за помощью, считая необоснованным и неверным распространённое мнение, что малые дирижабли не могут быть полезны ни в обороне, ни народном хозяйстве СССР.

Достаточно напомнить, что малые английские дирижабли за время первой империалистической войны 14–18 г. г. налетали около 89.000 часов и 4.000.000 километров; за последние 17 месяцев войны они провели 9053 разведывательных полёта и конвоирование от подводных лодок 2210 океанских пароходов; в 1918 году из 2000 случаев конвоирования дирижаблем только в одном случае имело место нападение на пароход подводной лодки. За то же время было обнаружено 134 и уничтожено 73 мины, обнаружено сорок девять и атаковано 27 подводных лодок. Убыль личного состава составила всего 48 человек…

Опытные полёты наших имеющихся сейчас дирижаблей с военно-морским флотом Балтики /дирижабль СССР-В8/ и на Чёрном море /дирижабль СССР-В1/ были оценены, в своё время, морским командованием весьма положительно.

Ещё полгода-год тому назад существовало мнение, что, например, привязные, змейковые аэростаты наблюдения отслужили свой век и неприменимы в бою, а сейчас, при неизбежном господстве нашей авиации в воздухе, эти аэростаты, по рассказам наших товарищей, несут отличную службу на фронтах борьбы с финской белогвардейщиной по корректировке артиллерийского огня по «закрытым» целям. И если происки англо-французов на Чёрном, например, море будут иметь место – малый дирижабль несомненно будет – мы в этом уверены, лучшим, самым дешёвым и самым безопасным средством борьбы по крайней мере с плавучими минами и минными полями противника.

Эскадра в пять малых дирижаблей фирмы «Гудиир» /Америка/ с 1925 г. по 14.IV.-38 г. налетала 5.000.000 километров, 68965 часов и 114990 полётов, перевезла 310110 пассажиров, при чём ни одного несчастного случая с пассажирами не было…; у нас же в Управлении в последнее время, несмотря на освоение эксплуатации малых дирижаблей, запрещались даже переговоры с организациями, просившими предоставить им малые дирижабли для производственных целей /малярийные работы, аэротаксация и борьба с пожарами лесов в Московской и др. соседних областях…/.

В Аэрофлоте и некоторых других организациях распространено мнение, что дирижабли, потребовав очень больших вложений, ничего не дали стране. В части больших вложений – это неверное мнение. Малые дирижабли сами по себе потребовали бы во много раз меньше, чем было израсходовано, если бы правильно использовались предоставлявшиеся Правительством кредиты. Для эксплуатации наших дирижаблей не нужен целый город с населением в 10.000 человек, выстроенный в основном за счёт воздухоплавательных средств в Долгопрудной; не нужен солидный завод, ставший сейчас авиационным. А основные затраты падают именно на эти объекты и на содержание в течение ряда лет лишних, незагруженных работников из-за плохой организации дела и раздутых штатов.

Наконец, дорогой Иосиф Виссарионович, мы просим Вас поддержать нашу просьбу перед Правительством – доверить нам самим эксплуатацию наших двух-трёх дирижаблей в виде последнего опыта – в течение ближайшего года. Мы понимаем, что в свете складывающейся международной обстановки государство наше должно мобилизовать все свои ресурсы, и поэтому обязуемся работать с наименьшими затратами и наибольшей отдачей.

Мы обязуемся в течение испытательного срока доказать полезность наших дирижаблей для страны, применив их с должным эффектом в производственных полётах по борьбе с малярией, по аэротаксации лесов, по конвоированию лесов от пожаров.

Мы обязуемся быть готовыми к переброске дирижаблей на побережье любого из наших морей для оборонной работы – если того потребуют Партия и Правительство.

Мы обязуемся летать безаварийно, интенсивно и экономно.

Мы обязуемся работать с полным напряжением всех наших сил, знаний и способностей, чтобы доказать полезность в СССР дирижаблей, которым мы отдали всю свою жизнь, чтобы оправдать Ваше, Иосиф Виссарионович, доверие – доверие Партии и Правительства.

Дорогой Иосиф Виссарионович, для реализации наших обязательств мы просим Правительство и Партию сохранить в СССР хотя бы небольшую дирижабельную лётно-эксплуатационную ячейку, доверив ей 800 тысяч рублей государственных средств на 1940 год, из которых значительная часть может быть восстановлена.

Эти расходы сохранят государству миллионы рублей, вложенные в подготовку лётных кадров дирижаблистов, в земное оборудование, в дирижабли – в их только что выстроенные оболочки, которые через 3–4 года складского хранения не будут пригодны для лётной эксплуатации.

Главное же – эти расходы позволят с пользой для государства сохранить основные кадры дирижаблистов и поддерживать их лётно-эксплуатационную квалификацию, пока международная обстановка и экономические условия СССР не дадут возможность реализовать созданный /в эскизном проекте/ инженерами завода № 207 исключительный по своим качествам, быстроходный /скорость 180–200 км/час/ дирижабль СДЖ-60, могущий открыть новую эру в воздушном транспорте, могущий за пятьдесят часов доставить из Москвы на Дальний Восток пятьдесят пассажиров и двенадцать тонн грузов, при себестоимости пассажирского билета равной стоимости проезда экспрессом из Москвы во Владивосток. <…>

Командир дирижабля, налёт 2200 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 8 лет ПОЧЕКИН

Командир дирижабля, инженер, налёт 950 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 9 лет УСТИНОВИЧ

Командир дирижабля, инженер, налёт 800 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 8 лет ОБОДЗИНСКИЙ

Командир дирижабля, налёт 1500 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 8 лет БУРЛУЦКИЙ

Командир дирижабля, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 10 лет МИТЯГИНА

Пилот дирижабля, парторг Эскадры ТАЛАНОВ

Инженер-дирижаблист, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 16 лет ТАРАПКИН

Пилот дирижабля БЕЛКИН

### Благодарности

Больше всех для появления этой книги сделала моя семья. Мама и папа, Лена, Алёша, Миша, Полина, Митя, Глеб, спасибо вам за внимание, терпение и поддержку.

Я искренне благодарен генеральному директору издательства «Паулсен» Раисе Неягловой-Колосовой и заместителю генерального директора Савве Сафонову, которые поверили в то, что полузабытая история странного летательного аппарата достойна книги.

Рассказ был бы намного беднее без тех воспоминаний, фотографий, документов и соображений, которыми поделились потомки и родственники дирижаблистов, а также любители истории советского воздухоплавания – Людмила Девирц (Панькова), Юрий Дунаев, Людмила Каширцева (Матюнина), Андрей Кондрашов, Людмила Коняшина, Ирина Мошникова, Георгий Новиков, Нина Обижаева (Градус), Константин Оксинойд, Наталья Орешкова (Лянгузова), Павел Паньков, Андрей Пурмаль, Маргарита и Нона Сегалини, Асканио Трояни, Светлана Фандеева, Лев Фридман, Елена Цай (Дунаева), Константин Шмельков и другие.

Бесценную помощь в поиске и получении материалов оказали музейные работники – директор Долгопрудненского историко-художественного музея Галина Якунина и главный хранитель Наталья Трусова, директор Музея истории города Кандалакша Ирина Фёдорова и главный хранитель фондов Галина Лажиева, директор Музея Арктики и Антарктики Мария Дукальская, а также Елена Гонецкая из Мурманского областного краеведческого музея, Михаил Гольденберг и Ирина Михайлова из Национального музея Республики Карелия.

Я с удовольствием выражаю искреннюю признательность Юрию Ерёмину, который любезно поделился своей версией причин и обстоятельств катастрофы дирижабля. Эта беседа заставила меня о многом задуматься и в чём-то изменить взгляд на кандалакшскую трагедию.

Спасибо благородным и бесстрашным бродягам Севера – Алексею Карпову и его товарищам по кандалакшскому офф-роуд-клубу «Канда». Благодаря вам я имел возможность участвовать в экспедиции на гору Небло, прикоснуться к прошлому и почерпнуть вдохновение для завершения своего труда.

В основе книги лежит прочное научное основание, выстроенное на базе архивных источников во многом благодаря участию историка-исследователя Алексея Гуляева, работавшего не за страх, а за совесть. Наталия Каменева, взявшая на себя труд оцифровать многочисленные материалы, избавила меня от участи быть погребённым под бумажной лавиной. Спасибо вам.

Благодарю Раису Григорович и Ольгу Леванюк – землячек Ивана Панькова, предоставивших неизвестные мне сведения о первом командире «СССР-В6». Должен назвать здесь и односельчан Виктора Почекина из Навли: живо откликнулись на мою просьбу о помощи глава администрации Навлинского района Александр Прудник, краевед Виктор Машин. Достойны всяческого уважения педагоги и учащиеся Навлинской школы № 2, которые не только собрали материалы о воздухоплавателе и герое войны, но и содержат в порядке его надгробие.

Неизменную поддержку я чувствовал со стороны Долгопрудненского городского краеведческого общества – коллектива единомышленников, в котором имею честь состоять. Очень благодарен бессменному лидеру общества Николаю Карпову. Спасибо коллегам: Дмитрию Золину за глубоко профессиональные пояснения по вопросам радиосвязи и радиоаппаратуры, Сергею Мартынову и Сергею Михальцову, любезно позволившим воспользоваться своими коллекциями фотоматериалов.

Приношу свои извинения всем, кого не назвал поимённо.

### Сокращённые наименования источников

ГАРФ Государственный архив Российской Федерации

РГАВМФ Российский государственный архив Военно-Морского Флота

РГАСПИ Российский государственный архив социально-политической истории

РГАЭ Российский государственный архив экономики

ЦАМО Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации

ЦА ФСБ Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации

### Список литературы

1. Акимов Г. В. Хромомолибденовые стальные трубы в самолётостроении (Из материалов заграничной командировки) // Техника воздушного флота. – 1931. – № 2. – С. 90–105.

2. Анциферов В. Полёт дерзновенных // Советская Россия. – 1966. – 13, 14, 15 апреля.

3. Ассберг Ф. Ф. Дирижабль – на линию // Гражданская авиация. – 1939. – № 4. – С. 35–37.

4. Бедный Д. Хороша Маша, да не наша // Правда. – 1930. – 11 сентября.

5. Бойко Ю. С. Воздухоплавание: Привязное. Свободное. Управляемое. – М.: Изд-во МГУП, 2001.

6. Бороздин В. П. Отдать корабль в воздух: Документальная повесть // И опять мы в небе: Сборник документальных повестей. – М., 2013. – С. 119–238.

7. Велопробег дирижаблистов // Авиационная газета. – 1937. – 9 октября.

8. Вечная память погибшим воздухоплавателям // Правда. – 1938. – 9 февраля.

9. В. Н. Шевырёв – первый советский дипломированный инженер-дирижабле-строитель // Воздухоплаватель. – 2011. – № 1. – С. 3–7 (http://ballooning-agazine.ru/katalog?id=15); 2012. – № 1. – С. 2–6 (http://ballooning-magazine.ru /katalog?id=3); № 2. – С. 2–6 (http://ballooning-magazine.ru/katalog?id=34).

10. Воробьёв А. Несколько слов об итальянских воздушных кораблях // Воздухоплавание. – 1925. – № 1. – С. 18–19.

11. В порядке трудовой терапии // Самолёт. – 1931. – № 3. – С. 37.

12. Временное наставление по технической эксплуатации дирижаблей. – М.: Ред. – изд. отдел Аэрофлота, 1940.

13. Гарф М. Б. «Пятно на их истории»: о вредительстве в «Дирижаблестрое» // Знамя. – 2012. – № 12. – С. 147–158.

14. Гладкова И. Гавань для дирижаблей // Стройкомплекс Среднего Урала. – 2006. – № 6. – С. 45–47.

15. Голубятников В. За мечтою в небо. – М.: ФГУП «ДКБА», Граница, 2006.

16. Гудованцев Н. Когда же Аэрофлот займётся воздухоплаванием? Открытое письмо начальнику Главного управления гражданского воздушного флота т. Ткачёву // Авиационная газета. – 1937. – 15 сентября.

17. Гудованцев Н. Мечту воплотили в жизнь // Правда. – 1937. – 26 июля.

18. Гудованцев Н. Обледенение дирижабля // Технический бюллетень Научно-исследовательского комбината «Дирижаблестрой». – 1934. – № 5. – С. 50–57.

19. Гудованцев Н. О «печальных» мачтах и качестве руководства // Авиационная газета. – 1937. – 22 января.

20. Гусляров Е. Н. Сталин в жизни. Систематизированный свод воспоминаний современников, документов эпохи, версий историков. – М.: ОЛМА-ПРЕСС Звёздный мир, 2003.

21. Данилин С. А. Аэронавигация. Учебник для школ пилотов и строевых частей ВВС РККА. – М.: Госвоениздат, 1938.

22. Дирижабль летит в Новосибирск // Авиационная газета. – 1937. – 9 декабря.

23. Дирижабль «СССР В-6» вылетел в Москву // Комсомольская правда. – 1937. – 10 сентября.

24. Ерёмин Ю. Дирижабль отправляли на гибель // Новости Петербурга. – 1998. – № 10.

25. Ерёмин Ю. Г. Неблогорская трагедия // Кандалакшский коммунист. – 1969. – 13, 18, 20, 25, 27, 30 сентября, 2, 7, 9, 11, 16 октября.

26. Ерёмин Ю. Г. Судьба последнего дирижабля Умберто Нобиле // Петербург – колыбель российской авиации: Пятые международные научные чтения, посвящённые памяти И. И. Сикорского и творческому наследию выдающихся российских авиаторов. – СПб., 2004. – С. 64–74.

27. Закладка «Красного химика-резинщика» // Воздухоплавание. – 1923. – № 9–10. – С. 1–3.

28. Иванов В. Дирижабль комсомола // Смена. – 1930. – № 22. – С. 12–13.

29. Ильин Ф. Ленин и дирижабль // Правда. – 1931. – 28 января.

30. Как будет снята со льдины группа Папанина: беседа с начальником Главсевморпути тов. О. Ю. Шмидтом // Полярная правда. – 1938. – 30 января.

31. Кардашов В. И. Ворошилов. – М.: Молодая гвардия, 1976.

32. Катанский В. В. К вопросу о выборе конструкции дирижабля (в порядке обсуждения) // Технический бюллетень Научно-исследовательского комбината «Дирижаблестрой». – 1934. – № 5. – С. 34–49.

33. Колесникова А. М. Годовой отчёт Неблогорской и Южнокрутогорской партий о результатах поисково-разведочных работ на мусковит за 1957 г. Северо-Западное ГУ. Л., 1958. Росгеолфонд, № 205721.

34. Кулик М. Дирижабль В-6 «Осоавиахим» // Самолёт. – 1936. – № 4. – С. 25–28.

35. Лебедев Н. В. Проект полужёсткого дирижабля объёмом 2750 куб. м // Техника воздушного флота. – 1931. – № 5. – С. 300–316.

36. Левин Б. Наши дирижабли // Правда. – 1934. – 10 ноября.

37. Лубянка. Советская элита на сталинской голгофе. 1937–1938. Архив Сталина: документы и комментарии / Сост. В. Н. Хаустов. – М.: МФД, 2011.

38. Мейснер И. Вызов нашим конструкторам // Технический бюллетень Научно-исследовательского комбината «Дирижаблестрой». – 1933. – № 5. – С. 27–31.

39. Навроцкий В. Гордый полёт Икара // Брянский рабочий. – 1969. – 1 июня.

40. На дрейфующей станции тов. Папанина // Правда. – 1938. – 2 февраля.

41. На приёме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник / Науч. ред. А. А. Чернобаев. – М.: Новый хронограф, 2008.

42. Нобиле У. Воспоминания // Долгие пруды: литературно-художественный альманах. – 1996. – № 3. – С. 133–184.

43. Нобиле У. Воспоминания // Долгие пруды: литературно-художественный альманах. – 1997. – № 4. – С. 7–64.

44. Нобиле У. Первые результаты приёмных испытаний воздушного корабля «N 1» / Пер. с ит. М. Канищева // Воздухоплавание. – 1924. – № 8. – С. 12–13; № 11–12. – С. 28–31.

45. Нобиле У. Последние успехи дирижаблестроения в Италии / Пер. с англ. М. Канищева // Воздухоплавание. – 1924. – № 3–4. – С. 25–31.

46. [Новиков К. П.] Как погиб дирижабль «СССР В-6». Рассказ бортмеханика Новикова // Полярная правда. – 1938. – 10 февраля.

47. Н. Ш. Об управляемых аэростатах. Выводы из применения их в войну 1914–1918 гг. и возможность применения их в будущем // Вестник воздушного флота. – 1920. – № 1. – С. 19–22. – Автор, возможно, Николай Иванович Шабашев, бывший военный воздухоплаватель, преподаватель Офицерской воздухоплавательной школы (прим. авт.).

48. Обязательное постановление президиума Мурманского городского совета от 5 февраля 1938 года // Звезда Заполярья. – 1938. – 6 февраля.

49. О катастрофе дирижабля «СССР В-6» // Правда. – 1938. – 8 февраля.

50. Ольденборгер Вл. Где, сколько и каких нам надо дирижаблей // Воздухоплавание. – 1925. – № 2–3. – С. 35–36.

51. Ольденборгер Вл. Империализм и развитие воздухоплавания // Воздухоплавание. – 1925. – № 4–5. – С. 71–72.

52. От дирижаблей до ракет. Краткая история Долгопрудненского научно-производственного предприятия / Сост. О. Ф. Громыко, гл. ред. А. П. Булашевич. – [Б. м.]: Авиамир-2000, 2002.

53. Парадные реляции тов. Грозы // Авиационная газета. – 1937. – 21 апреля.

54. Патриарх советского дирижаблестроения // Воздухоплаватель. – 1996. – № 4. – С. 2–7.

55. Пахомова Е. Исследовательская работа на тему «История России в биографии В. И. Почекина. Чтобы знали и помнили!» Научно-практическая конференция школьников «Старт в науку» / Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение «Навлинская средняя общеобразовательная школа № 2». Науч. рук. – учитель истории Н. И. Курилко. – Навля, 2015.

56. Перелёт через Северный полюс // Комсомольская правда. – 1928. – 25 октября.

57. Перестроить работу на всех участках // Советский дирижаблист. – 1934. – 3 августа.

58. Плывут корабли. «Комс. правда» и «Первое мая» в воздухе // Комсомольская правда. – 1932. – 4 мая.

59. Полёт в будущее // Долгие пруды. – 2007. – 31 августа.

60. Полёты «СССР В-6» // Технический бюллетень Дирижаблестроя. – 1935. – № 2. – С. 64–65.

61. Построим дирижабль «Комсомольская правда» // Комсомольская правда. – 1929. – 22 февраля.

62. Предсмертные судороги коммунизма // Клич. – 1938. – № 23. – С. 1–2.

63. Привет трудящимся Татарии // Красная Татария. – 1935. – 3 сентября.

64. Сабанин А. В. Предисловие к кн.: Лахтин В. Л. Права на северные полярные пространства. Анализ политического, экономического и правового положения северных полярных пространств в связи с развитием воздушного передвижения и трансарктическими перелётами. – М.: Литиздат НКИД, 1928.

65. Самолёты на пути в Мурманск // Полярная правда. – 1938. – 6 февраля.

66. Самуэльсон Л. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса СССР. 1921–1941. – М.: АИРО-ХХ, 2001.

67. Саукке М. Б. Неизвестный Туполев. – М.: Фонд «Русские витязи», 2006.

68. Соболев Д. А., Хазанов Д. Б. Немецкий след в истории отечественной авиации. – М.: Русское авиационное акционерное общество (РУСАВИА), 2000.

69. Справочник по переменному магнитному полю СССР. – Л.: Гидрометеоиздат, 1954.

70. Тридцать часов непрерывного полёта: Полужёсткий дирижабль блестяще выдержал испытание. Беседа с участником полёта, начальником Дирижаблестроя тов. Хорьковым // Комсомольская правда. – 1935. – 23 апреля.

71. Тухачевский М. Н. Новые вопросы войны / Антология отечественной военной мысли. Кн. 10: Новые вопросы войны. – М.: Воен. акад. Генер. штаба ВС РФ, 1996.

72. Урин Г. У тов. К. Э. Циолковского // На страже. – 1934. – 30 мая.

73. Черушев Н. С. Удар по своим. Красная Армия: 1938–1941. – М.: Вече, 2003.

74. Численность и заработная плата рабочих и служащих в СССР (Итоги единовременного учёта за март 1936 г.). – М.: Ред. – изд. упр-е ЦУНХУ Госплана СССР и В/О «Союзторгучёт», 1936.

75. Шур Н. Ещё раз о полёте дирижабля «В-6» // Авиационная газета. – 1937. – 27 сентября.

76. Шур Н. Рейс дирижабля по трассе // Авиационная газета. – 1937. – 15 сентября.

77. Экспедиция для снятия со льдины группы Папанина // Правда. – 1938. – 27 января.

78. Юрьев Н. Новый советский дирижабль // Авиационная газета. – 1938. – 3 марта.

79. Aircraft Year Book. (1927). New York: Aeronautical Chamber of Commerce of America.

80. Anonymous (1930, February 18). Official report blames Nobile for Italia disaster. Free Lance-Star, p. 3. Retrieved from http://news.google.com/newspapers?nid=1298&dat=19300218&id=pOVNAAAAIBAJ&sjid=gYoDAAAAIBAJ&pg=7386,1296809

81. Bendrick, G., Beckett, S., & Klerman, E. (2016). Human fatigue and the crash of the airship Italia. Polar Research, 35 (1). doi: http://dx.doi.org/10.3402/polar.v35.27105

82. Biography of Karl Arnstein. Karl Arnstein Papers, OhioLINK Finding Aid Repository. Retrieved from http://rave.ohiolink.edu/archives/ead/OhAkUAS0012

83. Camplin, G. (2007). Rediscovering the arcane science of ground handling large airships: an investigation into ways of reducing the risks inherent in the development of a new generation of very large airships and of establishing guidelines for their ground handling procedure (Unpublished Doctoral thesis, City University London). Retrieved from http://openaccess.city.ac.uk/8521/

84. Carnoli, S. (2008). L'avventurosa vita del faentino Giovanni Bertoni, tenente colonnello del KGB. Ravenna: Artestampa.

85. Dundovich, E., Gori, F., & Guercetti, E. (2003). Reflections of the Gulag: with a documentary appendix on the Italian victims of repression in the USSR. Milano: Feltrinelli.

86. Gen. Umberto Nobile, Italian (1978, July 31). The New York Times.

87. Hiam, C. M. (2014). Dirigible dreams: the age of the airship. Lebanon, NH: ForeEdge.

88. Lancaster, J. W. (1975). Feasibility Study of Modern Airships (Phase I). Vol. IV – Appendices. Rep. No. NASA CR-137692. Akron, OH: Goodyear Aerospace Corporation.

89. McGrath, J. J. (Ed.). (2005). An army at war: Change in the midst of conflict. Fort Leavenworth, Kan.: Combat Studies Institute Press.

90. NARA T1249. Records of the Department of State Relating to Internal Affairs of the Soviet Union, 1930–1939. Retrieved from https://www.fold3.com/document/68081508/

91. Nobile, U. (1923). Sugli ultimi progressi realizzati in Italia nella tecnica costruttiva dei dirigibili. Giornale del Genio Civile, 61(5), 317–330.

92. Nobile, U. (1925). The Trend of Airship Construction in Italy. Flight, XVII (42), 670–674, XVII (43), 693–696. Retrieved from https://www.flightglobal.com/pdfarchive/view/1925/1925%20-%200670.html, and https://www.flightglobal.com/pdfarchive/view/1925/1925%20-%200693.html.

93. Nobile, U. (1987). My five years with Soviet airships. Akron, OH: Lighter-than-Air Society.

94. Sheppard, N. E. (2016). The Airship Roma Disaster in Hampton Roads. Arcadia Publishing Inc. Kindle Edition. Retrieved from Amazon.com.

95. Starkings, P. (2004). Japanese Military Airships 1910–1945. Retrieved from http://www.j-aircraft.com/research/jas_jottings/japanese_airships.htm

96. The 18-ton Parseval Semi-Rigid Airship «PL27» – A German Experiment of Promise (1922). Flight, XIV (25), 354–357. Retrieved from https://www.flightglobal.com/pdfarchive/view/1922/1922%20-%200349.html

97. The Italian «N» Type Semi-Rigid Airship (1924). Flight, XVI (12), 159–161. Retrieved from https://www.flightglobal.com/pdfarchive/view/1924/1924%20-%200157.html

98. The Italian Semi-Rigid Airship «MR.» – The World’s Smallest Dirigible (1924). Flight, XVI (36), 550–551. Retrieved from https://www.flightglobal.com/pdfarchive/view/1924/1924%20-%200547.html

##### Список источников иллюстраций

1. Библиотека Конгресса США.

2. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).

3. Долгопрудненский историко-художественный музей.

4. Зуев-Ордынец М. «К причалу!» // Уральский следопыт. – 1935. – № 9. – С. 57–62.

5. Лебедев Н. В. Проект полужёсткого дирижабля объёмом 2750 куб. м // Техника воздушного флота. – 1931. – № 5. – С. 300–316.

6. Музей ВВС Италии.

7. Музей ВВС Швеции.

8. Музей истории города Кандалакша.

9. Национальная библиотека Норвегии.

10. Национальный музей ВВС США.

11. Российский государственный архив экономики (РГАЭ).

12. Российский государственный музей Арктики и Антарктики.

13. Федеральный архив Германии (Bundesarchiv).

14. Шведский национальный музей науки и техники (Tekniska museet).

15. Энциклопедия Долгопрудного (http://www.dolgoprud.org).

16. Archivi Ascanio Trojani.

17. Nobile, U. (1971). Cyclists of the air. New Scientist and Science Journal, 51 (768), 566–567.

18. The Italian N.2 Semi-Rigid Airship (1925). Flight, XVII (37), 577–579.

19. The Italian “N” Type Semi-Rigid Airship (1924). Flight, XVI (12), 159–161.

20. Wikimedia Commons.

### Примечания

### 1

Сáлизи, Сáлюзи – ныне дер. Котельниково в Гатчинском районе Ленинградской области.

(обратно)

### 2

Есть мнение, что именно этот трагикомический случай послужил основой для фельетона Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Красный Калошник-Галошник», в котором милиционеры вымышленного города Колоколамска выстрелами сбили воздушный шар, приняв его за вражеский. В названии шара явно слышится отсылка к первоначальному названию «МХР» – «Красный химик-резинщик».

(обратно)

### 3

ГАРФ, ф. Р8429, оп. 1, д. 45, л. 39.

(обратно)

### 4

Речь о немецкой дирижаблестроительной компании Luftschiffbau Schütte-Lanz, выпустившей до и во время Первой мировой войны больше двух десятков жёстких дирижаблей собственной конструкции. Вальтер Блейштейн (Walter Bleistein) одно время был её директором и главным инженером.

(обратно)

### 5

«Это было бы похоже на сон!»

(обратно)

### 6

ГАРФ, ф. Р8429, оп. 1, д. 40, л. 20.

(обратно)

### 7

ГАРФ, ф. Р3316, оп. 19, д. 903, л. 268.

(обратно)

### 8

ГАРФ, ф. Р3316, оп. 19, д. 903, лл. 263–264.

(обратно)

### 9

ГАРФ, ф. Р5446, оп. 7а, д. 197, лл. 11 об., 12 и об.

(обратно)

### 10

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 66, л. 127.

(обратно)

### 11

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 66, л. 146.

(обратно)

### 12

В СССР до 1931 года хозяйственный (бюджетный) год исчислялся с 1 октября по 30 сентября.

(обратно)

### 13

Небольшие немецкие полужёсткие дирижабли RK 27 и PN 28, построенные в 1929 году, использовались в качестве носителей рекламы шоколада марки «Трумпф».

(обратно)

### 14

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 75, л. 35 об.

(обратно)

### 15

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 137, лл. 11 об. – 12; д. 138, лл. 136 об., 137, 137 об., 138, 143 об., 144.

(обратно)

### 16

Zeppelin-Hallenbau GmbH.

(обратно)

### 17

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 137, л. 11.

(обратно)

### 18

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 34, л. 51.

(обратно)

### 19

Высшее аэромеханическое училище (ВАМУ) создали в марте 1930 года на базе аэромеханического факультета Московского высшего технического училища (МВТУ) и уже в августе реорганизовали в Московский авиационный институт (МАИ). Впоследствии из МАИ был выделен дирижаблестроительный факультет, оформившийся в Московский дирижаблестроительный институт (МДИ), который вместе с Воздухоплавательной школой образовал Дирижаблестроительный учебный комбинат (ДУК) – главное учебное заведение Аэрофлота, готовившее советских воздухоплавателей.

(обратно)

### 20

Комнаты в коммунальных квартирах на двух верхних этажах этого здания предоставлялись инженерно-техническим и административным работникам-дирижаблестроителям. В наши дни оно имеет адрес: ул. Садовая-Сухаревская, д. 6, стр. 1.

(обратно)

### 21

Ныне Савёловское направление Московской железной дороги.

(обратно)

### 22

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, л. 52.

(обратно)

### 23

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 июля 1929 г. «О состоянии обороны СССР».

(обратно)

### 24

Одновременно являлся председателем ВСНХ РСФСР.

(обратно)

### 25

Инициалы в документах комиссии не приведены. Едва ли можно согласиться с Л. Самуэльсоном, который указал «С. П.» [66, с. 130], очевидно, имея в виду будущего знаменитого главного конструктора: в то время 23-летний Сергей Королёв, в феврале 1930 года получивший свидетельство об окончании МВТУ, делал первые шаги в профессии. При всём уважении к его таланту трудно представить, чем начинающий инженер-аэромеханик мог быть полезен комиссии Политбюро. Вероятно, речь о Георгии Никитиче Королёве, работавшем директором московского авиамоторостроительного завода № 24 им. Фрунзе, который в 1933 году был выдвинут на должность начальника Главного управления авиационной промышленности (ГУАП) Наркомтяжпрома и занимал её до 1935 года.

(обратно)

### 26

ГАРФ, ф. Р5446, оп. 17, д. 185; [66, с. 130].

(обратно)

### 27

ГАРФ, ф. Р5446, оп. 17, д. 185, лл. 17–18.

(обратно)

### 28

Инициалы не указаны. По-видимому, это Яков Абрамович Теумин, в то время начальник бюджетного управления, член коллегии Наркомфина СССР.

(обратно)

### 29

Здесь и далее полезной нагрузкой называется разность между полной подъёмной силой дирижабля и его собственной массой («мёртвым весом») без горючего и масла, подвижного снаряжения, балласта, экипажа и пассажиров, провизии, груза и всего, что не является неотъемлемой частью конструкции.

(обратно)

### 30

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 794, лл. 19–20.

(обратно)

### 31

ГАРФ, ф. Р8355, оп. 1, д. 392, л. 12.

(обратно)

### 32

РГАЭ, ф. 4372, оп. 91, д. 590а, лл. 41–39.

(обратно)

### 33

РГАЭ, ф. 4372, оп. 91, д. 590а, л. 50.

(обратно)

### 34

В первое время контора БОСЭД располагалась в Москве, в доме № 8 по Большому Спасоглинищевскому переулку.

(обратно)

### 35

В окрестностях современного г. Энгельса, до 1931 года носившего название Покровск.

(обратно)

### 36

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 250, л. 281.

(обратно)

### 37

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 250, л. 227.

(обратно)

### 38

Был учреждён в 1930 году на базе факультета воздушных сообщений Ленинградского института инженеров путей сообщения, впоследствии назывался Ленинградским институтом инженеров гражданского воздушного флота (ЛИИ ГВФ).

(обратно)

### 39

РГАЭ, ф. 4372, оп. 91, д. 590а, лл. 74 об. – 75.

(обратно)

### 40

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 10, лл. 24–25.

(обратно)

### 41

РГАЭ, ф. 4372, оп. 91, д. 590а, л. 90.

(обратно)

### 42

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 12, л. 5.

(обратно)

### 43

Нарком внешней торговли СССР.

(обратно)

### 44

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 10, л. 110.

(обратно)

### 45

Работы по жёстким дирижаблям шли в СССР около пяти лет, однако их не удалось довести до законченного рабочего проекта.

(обратно)

### 46

Весовая отдача – одна из важнейших характеристик дирижабля, равная отношению полезной нагрузки, которую он способен нести, к полной подъёмной силе.

(обратно)

### 47

Фирма Wasser- und Luft-Fahrzeug GmbH.

(обратно)

### 48

Эти дирижабли известны как Parseval-Naatz PN 28, PN 29 и PN 30.

(обратно)

### 49

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, л. 6 об.

(обратно)

### 50

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 666, л. 67.

(обратно)

### 51

Итальянцам, прибывшим вместе с Нобиле, выплачивался оклад в размере 450–650 рублей плюс сумма в иностранной валюте, установленная в зависимости от квалификации в диапазоне от 35 до 324 долларов США, предоставлялась комната в квартире, предназначенной исключительно для итальянских сотрудников, с кухней и ванной; расходы по отоплению и освещению принимал на себя работодатель. Сверх того, гарантировалась оплата проезда к месту работы и обратно, а также проезда в Италию для проведения ежегодного отпуска.

(обратно)

### 52

Именно после этого в США прекратили использовать водород как подъёмный газ для дирижаблей.

(обратно)

### 53

В действительности этот и последующие корабли Нобиле принадлежали не к какому-то новому типу, а к уже известному полужёсткому. Тем не менее, следуя прочно установившейся традиции, мы говорим о «дирижаблях типа N».

(обратно)

### 54

У Roma килевая ферма выступала в нижней части оболочки, подобно узкому острому ребру.

(обратно)

### 55

N-1 (1924, «Норвегия»), N-2 (1925), N-3 (1927, продан военному ведомству Японии [95]), N-4 (1928, «Италия»), «СССР-В6» (1934). В Японии в 1929 году своими силами построили дирижабль, в целом следовавший проекту N-3. Все другие проекты кораблей типа N, над которыми работали в Италии и СССР, были закрыты.

(обратно)

### 56

Папа римский вручил Нобиле большой дубовый крест, который тот сбросил с дирижабля над Северным полюсом.

(обратно)

### 57

На тот момент он являлся членом президиума Госплана СССР, где отвечал за авиацию и автомобильный транспорт.

(обратно)

### 58

РГАЭ, ф. 4372, оп. 91, д. 590а, л. 3.

(обратно)

### 59

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 54, л. 111.

(обратно)

### 60

В русском переводе воспоминаний Нобиле сказано: «советский представитель».

(обратно)

### 61

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 11, л. 59.

(обратно)

### 62

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 11, л. 60.

(обратно)

### 63

То есть обычного, стандартного типа.

(обратно)

### 64

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 11, лл. 4–5.

(обратно)

### 65

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 16, л. 36.

(обратно)

### 66

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 1, лл. 28–30.

(обратно)

### 67

Воробьёв занимал должности заведующего производством, затем старшего инженера – врид начальника производственного сектора, главного инженера дирижаблестроительной верфи.

(обратно)

### 68

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 3, лл. 10–11.

(обратно)

### 69

Параллельно использовались также варианты «18000» и «19000» – они означали тот же корабль. Нельзя было заранее знать, какую окончательную форму примет его оболочка после газонаполнения и, следовательно, сколько вместит газа – фактический объём дирижабля мог составить от 18 тыс. до 20 тыс. кубометров.

(обратно)

### 70

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 344, л. 173.

(обратно)

### 71

От итальянского Molto rigido – очень жёсткий [98].

(обратно)

### 72

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, лл. 26–27.

(обратно)

### 73

Материалы, распределяемые между потребителями строго централизованно на основе государственных планов.

(обратно)

### 74

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 446, л. 1.

(обратно)

### 75

Предположительно, Днепропетровский завод им. Ленина, выпускавший тонкостенные стальные трубы (ныне ПАО «Днепропетровский трубный завод»).

(обратно)

### 76

Такая схема предусматривалась проектом полужёсткого дирижабля, которым в 1930–1931 годах занимался ЦАГИ.

(обратно)

### 77

Верфь – производственное подразделение Дирижаблестроя, созданное в январе 1933 года на базе Технического отдела, имевшее в составе временные механические мастерские, временный деревянный эллинг (то и другое на Долгопрудной) и баллонный цех в Черкизово. После гибели Гольцмана Верфь некоторое время носила его имя.

(обратно)

### 78

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 1, л. 102.

(обратно)

### 79

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 589, л. 21.

(обратно)

### 80

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 20, лл. 7–8.

(обратно)

### 81

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, лл. 50–51.

(обратно)

### 82

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, лл. 51–52.

(обратно)

### 83

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, л. 9.

(обратно)

### 84

Центральная контрольная комиссия ВКП(б) – высший партийный контрольный орган.

(обратно)

### 85

Корабли объёмом 2,2 тыс., 5 тыс. и 6,5 тыс. кубометров, которые получили опознавательные знаки «СССР-В1», «СССР-В2» и «СССР-В3» соответственно.

(обратно)

### 86

Постановление СТО СССР от 20 июня 1931 г. № 262 «О включении строительства Всесоюзного объединения гражданского воздушного флота в перечень ударных строительств 1931 г.».

(обратно)

### 87

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 343, лл. 273–274.

(обратно)

### 88

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 36.

(обратно)

### 89

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 80, л. 61.

(обратно)

### 90

Так в документе. Имелись в виду трёхлинейные пулемёты, то есть калибра 7,62 миллиметра.

(обратно)

### 91

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1-64, лл. 1–4.

(обратно)

### 92

Он же «УК-1» («Учебный корабль первый»). Впоследствии получил опознавательный знак «СССР-В1».

(обратно)

### 93

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 35, лл. 1–2.

(обратно)

### 94

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, л. 8.

(обратно)

### 95

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 513, лл. 214–215.

(обратно)

### 96

Газгольдеры в воздухоплавании – ёмкости из прорезиненной материи, обычно цилиндрической формы, предназначенные для переноски газа в полевых условиях.

(обратно)

### 97

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 49, л. 14.

(обратно)

### 98

Глававиапром, ГУАП – Главное управление авиационной промышленности Наркомтяжпрома.

(обратно)

### 99

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 60, л. 9.

(обратно)

### 100

Построен в 1932 году на основе дирижабля «Комсомольская правда».

(обратно)

### 101

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 663, л. 211.

(обратно)

### 102

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 663, лл. 92–93.

(обратно)

### 103

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 663, лл. 94–95.

(обратно)

### 104

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 81, л. 2.

(обратно)

### 105

Из справки помощника начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Добродицкого от 29 августа 1934 г. (ответ Центрального архива ФСБ России автору; ЦА ФСБ, ф. 3, оп. 1, д. 110, л. 119).

(обратно)

### 106

Приказ по Дирижаблестрою от 2 ноября 1934 г. № 344 (РГАЭ, ф. 9574, оп. 3, д. 19, л. 355).

(обратно)

### 107

Был включён в экипаж только на первый полёт.

(обратно)

### 108

РГАЭ, ф. 9574, оп. 4, д. 397, л. 29.

(обратно)

### 109

Приказ по Дирижаблестрою от 9 апреля 1935 г. № 99 (РГАЭ, ф. 9574, оп. 3, д. 31, л. 100).

(обратно)

### 110

Порт в Москве именовался ЦЕНПОДИ – Центральный порт дирижаблей.

(обратно)

### 111

Так произошло, например, в 1924 году с дирижаблем N-1: при падении один солдат получил серьёзные травмы, а три его товарища погибли. В 1932 году четверых служащих причальной команды поднял в воздух американский «Акрон». Первый отделался переломом ноги, упав с пятиметровой высоты, двое погибли, а четвёртый провисел на канате около часа и был втянут командой на борт дирижабля.

(обратно)

### 112

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, л. 38.

(обратно)

### 113

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, л. 102 об.

(обратно)

### 114

То есть с приземлением на руки импровизированной причальной команды, мобилизованной из местных военнослужащих.

(обратно)

### 115

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, л. 83 об.

(обратно)

### 116

Германия: LZ 126 (1924, построен в счёт военных репараций для США, где переименован в ZR-3 «Лос-Анджелес»), LZ 127 «Граф Цеппелин» (1928) и LZ 129 «Гинденбург» (1936). Британия: R27, R29 и R31 (1918), R32, R33, R34 (1919), R80 (1920), R36, R38 (1921), R100, R101 (1929). США: ZR-1 «Шенандоа» (1923), ZRS-4 «Акрон» (1931), ZRS-5 «Мэкон» (1933).

(обратно)

### 117

Суммы затрат, а также методика их пересчёта к современному уровню и валютные обменные курсы весьма условны, поэтому к приводимым величинам необходимо подходить с большой осторожностью, используя лишь в качестве приблизительных ориентиров.

(обратно)

### 118

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 69, л. 3; д. 92, л. 18.

(обратно)

### 119

РГАЭ, ф. 4372, оп. 91, д. 590а; ф. 9527, оп. 1, дд. 452, 513, 1195; ф. 9574, оп. 1, дд. 3, 19, 69, 92, 102.

(обратно)

### 120

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, л. 35.

(обратно)

### 121

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 43, лл. 13 и об.

(обратно)

### 122

Ныне г. Никольское Тосненского района Ленинградской области.

(обратно)

### 123

Кобусов Борис Васильевич, 1901 года рождения, впоследствии продолжил штурманскую службу в Эскадре дирижаблей, летал на «СССР-В8» под командованием Виктора Почекина. Всю Великую Отечественную войну прошёл штурманом в авиации и закончил в звании гвардии майора. Кавалер орденов Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды (трижды).

Крыжевский Лев Наумович, 1908 года рождения, умер в декабре 1942 года в блокадном Ленинграде.

(обратно)

### 124

До 1935 года, а также в наши дни – улица Никольская.

(обратно)

### 125

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 9, д. 96, л. 23.

(обратно)

### 126

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 9, д. 96, л. 80.

(обратно)

### 127

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 9, д. 96, лл. 126–127.

(обратно)

### 128

Так называли сферические свободные аэростаты.

(обратно)

### 129

Постановление СТО СССР от 14 февраля 1936 г. № ОК-35сс «Об арктических полётах».

(обратно)

### 130

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 16, лл. 8–9.

(обратно)

### 131

Бухта Охотского моря, на берегу которой расположен Магадан.

(обратно)

### 132

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 514, л. 64.

(обратно)

### 133

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 100, лл. 93 и об.; д. 109, л. 8.

(обратно)

### 134

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 97, л. 1.

(обратно)

### 135

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 100, л. 116; д. 98, л. 86.

(обратно)

### 136

Точная дата отъезда неизвестна, но как минимум до середины июня 1936 года Нобиле находился в СССР.

(обратно)

### 137

По-видимому, речь о полужёстком корабле «СССР-В9», строившемся по договорённости с военным ведомством.

(обратно)

### 138

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 100, лл. 97 об. – 98.

(обратно)

### 139

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 101, л. 55.

(обратно)

### 140

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 28, д. 126, л. 251.

(обратно)

### 141

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 34, л. 39.

(обратно)

### 142

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 109, л. 7.

(обратно)

### 143

Прямые расходы – заработная плата экипажа, стоимость газа, горючего, масла и прочих расходных материалов, текущего ремонта.

Накладные расходы, общие для всей Эскадры и пропорционально распределяемые между всеми дирижаблями, учитываются отдельно и вместе с прямыми расходами составляют полную себестоимость работы дирижабля.

(обратно)

### 144

Именно по этой причине в августе 1938 года разбился дирижабль «СССР-В10».

(обратно)

### 145

При таком способе посадки гайдроп (канат), спущенный с дирижабля и волочащийся по земле, заклинивается в вилке-гайдропоулавливателе наземного автопричала, благодаря чему корабль тормозится. На Дирижаблестрое предполагали в дальнейшем дополнить эту схему подтягиванием дирижабля, заклиненного на автопричале, при помощи бортовой лебёдки к земле.

(обратно)

### 146

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 92, л. 29.

(обратно)

### 147

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 618, лл. 9–10.

(обратно)

### 148

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 618, л. 11.

(обратно)

### 149

Согласно Шпицбергенскому трактату 1920 года Советский Союз, в числе других стран-участниц, имел право осуществлять на архипелаге хозяйственную деятельность. В частности, действовали советские угольные копи (шахты) Баренцбург и Грумант.

(обратно)

### 150

РГАЭ, ф. 9570, оп. 2, д. 1168, л. 2.

(обратно)

### 151

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 23, лл. 2–4.

(обратно)

### 152

Шевелёв Марк Иванович – начальник Управления полярной авиации Главсевморпути, заместитель начальника экспедиции.

(обратно)

### 153

Догмаров Александр Анатольевич – сотрудник Политуправления Главсевморпути, замполит экспедиции.

(обратно)

### 154

В действительности у Ширшовых родилась дочь.

(обратно)

### 155

РГАСПИ, ф. 475, оп. 2, д. 643, л. 42.

(обратно)

### 156

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 1120, лл. 54–55.

(обратно)

### 157

По-видимому, это была одна из модификаций радиостанции марки РСБ образца 1936 года, предназначенной для использования на самолётах-бомбардировщиках.

(обратно)

### 158

Telefunken Gesellschaft für drahtlose Telegraphie m.b.H.

(обратно)

### 159

Fairchild Aerial Camera Corporation.

(обратно)

### 160

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 31, л. 8.

(обратно)

### 161

Девиация – влияние собственных магнитных полей корабля на стрелку компаса, вследствие которого она отклоняется от истинного направления на север.

(обратно)

### 162

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 1121, лл. 22–40.

(обратно)

### 163

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, л. 23.

(обратно)

### 164

Андреев Андрей Андреевич – секретарь ЦК ВКП(б).

(обратно)

### 165

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 626, л. 22.

(обратно)

### 166

Дирижаблям, как и самолётам, указывали место посадки и направление ветра при помощи большого знака в форме буквы Т, выкладываемого на площадке из полотен белой ткани или другого светлого материала.

(обратно)

### 167

Снижение воспламеняемости за счёт введения специальных химических добавок.

(обратно)

### 168

По данным Международной авиационной федерации (ФАИ), единственным в истории дирижаблем, преодолевшим высотный рубеж в 8 тыс. метров, стал в 2006 году «Полярный гусь», пилотируемый нашим соотечественником Станиславом Фёдоровым.

(обратно)

### 169

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 36, л. 19.

(обратно)

### 170

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 12, д. 217, лл. 2–4.

(обратно)

### 171

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 12, д. 217, лл. 18–19.

(обратно)

### 172

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 68, л. 5.

(обратно)

### 173

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 1096, л. 143.

(обратно)

### 174

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 12, д. 217, лл. 6–10.

(обратно)

### 175

РГАЭ, ф. 9570, оп. 2, д. 107, л. 10.

(обратно)

### 176

РГАЭ, ф. 9570, оп. 2, д. 107, л. 8.

(обратно)

### 177

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 995, л. 19.

(обратно)

### 178

Остальцев Ананий Владимирович – врид начальника Управления морского и речного транспорта Главсевморпути.

(обратно)

### 179

На тот момент первый секретарь Ленинградских областного и городского комитетов ВКП(б).

(обратно)

### 180

Тевосян Иван Фёдорович (Ованес Тевадросович) – начальник 2-го (судостроительного) главного управления Наркомоборонпрома.

(обратно)

### 181

ГАРФ, ф. Р5446, оп. 120, д. 661, лл. 7–8.

(обратно)

### 182

Так в оригинале.

(обратно)

### 183

Так в оригинале.

(обратно)

### 184

Так в оригинале. В действительности Дмитрий Иванович.

(обратно)

### 185

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 31.

(обратно)

### 186

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 76.

(обратно)

### 187

РГАСПИ, ф. 475, оп. 1, д. 16, лл. 9–10.

(обратно)

### 188

РГАСПИ, ф. 475, оп. 1, д. 16, л. 11.

(обратно)

### 189

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 26.

(обратно)

### 190

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, лл. 27 и об.

(обратно)

### 191

Видимо, «подобранным местом» в Мурманске авторы называли один из участков, намеченных в 1932 году под дирижабельный порт и в 1937 году в качестве посадочной площадки по пути на Северный полюс. Кто имелся в виду под «необходимыми людьми», неясно – разве что местные осоавиахимовцы?

(обратно)

### 192

Место для подписи предусмотрено, но сама она в документе отсутствует.

(обратно)

### 193

Чистота газа в оболочке принимается равной 90 %, атмосферное давление – 760 мм рт. ст., удельная подъёмная сила водорода – 1,083 кг/м3, расход горючего и масла – 1,37 кг на 1 км пути.

(обратно)

### 194

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 30.

(обратно)

### 195

РГАЭ, ф. 9570, оп. 5, д. 138, л. 43.

(обратно)

### 196

На время отсутствия Шмидта он был назначен и. о. начальника Главсевморпути.

(обратно)

### 197

Александр Дутов – атаман Оренбургского казачьего войска, видный деятель Белого движения и борец с большевиками на востоке России.

(обратно)

### 198

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 80.

(обратно)

### 199

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 34, л. 10.

(обратно)

### 200

ЦОГИС – центральный отдел горючих и смазочных материалов Аэрофлота. Очевидно, произошла опечатка: по смыслу этот пункт должен был быть адресован ЦОМСу – центральному отделу материального снабжения.

(обратно)

### 201

Англ. Coles Bay, норв. Colesbukta – бухта на острове Западный Шпицберген в заливе Исфьорд, в 20 километрах от Баренцбурга. Встречались также написания «Кольбей», «Кольсбей».

(обратно)

### 202

Сведения о посещении Кремля накануне вылета зафиксированы в тетрадях (журналах) записей лиц, принятых Сталиным [41, с. 230].

(обратно)

### 203

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, лл. 56, 59, 80.

(обратно)

### 204

Пассов – заместитель начальника 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР (контрразведывательного), Петров – помощник начальника 11-го отдела ГУГБ (водный транспорт, шоссейные дороги и связь).

(обратно)

### 205

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 50.

(обратно)

### 206

Бакинский и грозненский бензины, производившиеся из соответствующих сортов нефти, имели разные физико-химические свойства, причём последний лучше подходил для моторов «СССР-В6» и использовался в смеси с бензолом в соотношении 20 на 80 %. Очевидно, грозненского бензина в Мурманске тогда не нашлось.

(обратно)

### 207

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 36.

(обратно)

### 208

29-я отдельная дальняя разведывательная авиаэскадрилья – ядро создававшейся в то время морской авиации Северного флота.

(обратно)

### 209

Стандартный металлический баллон для водорода, использовавшийся в СССР, имел вес около 65 килограммов и внутренний водяной объём 40 литров. Водород, закачанный в такой баллон под давлением, при расширении в обычных атмосферных условиях приобретал объём 5–6 кубометров.

(обратно)

### 210

Коллектор – устройство для приёма и сбора газа сразу из нескольких баллонов и понижения его давления перед переливанием в газгольдер.

(обратно)

### 211

Ныне город Медвежьегорск.

(обратно)

### 212

РГАВМФ, ф. Р970, оп. 1, д. 38, л. 13.

(обратно)

### 213

РГАВМФ, ф. Р970, оп. 1, д. 38, л. 15.

(обратно)

### 214

Рассказы о том, будто в числе провожающих был и Лаврентий Берия [54], по-видимому, следует считать ошибкой или вымыслом, возможно, призванным изобразить обстановку при вылете более серьёзной и даже зловещей. Чекистом Берия стал в августе 1938 года, а до этого занимал пост первого секретаря ЦК компартии Грузии. Трудно представить, в каком качестве и с какой целью он явился бы на Долгопрудную.

(обратно)

### 215

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 15, л. 42 и об.

(обратно)

### 216

Сообщение дочери В. Лянгузова в личной беседе с автором, 8 июля 2016 г.

(обратно)

### 217

ГАРФ, ф. Р5446, оп. 120, д. 659, л. 39.

(обратно)

### 218

Радиодевиация – искажение радиоволн металлическими частями судна, из-за которого направление на радиостанцию, указываемое радиополукомпасом, отличается от истинного. Зависимость величины этого отклонения от направления называется кривой девиации. Имея её, можно корректировать показания радиополукомпаса и знать истинное направление на радиостанцию.

(обратно)

### 219

Радиограммы, в действительности передававшиеся с использованием радиокодов и радиожаргона, расшифрованы автором. Для правильного понимания расставлены знаки препинания, которые в исходных текстах практически отсутствуют, а также недостающие по смыслу предлоги.

(обратно)

### 220

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 178.

(обратно)

### 221

Город в Тверской области в 215 километрах от Долгопрудной.

(обратно)

### 222

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 180.

(обратно)

### 223

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 180; РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 60.

(обратно)

### 224

Печь, выделяющая тепло без пламени за счёт окисления паров бензина на платиновом катализаторе.

(обратно)

### 225

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, лл. 182, 197.

(обратно)

### 226

ГАРФ, ф. Р5446, оп. 120, д. 661, л. 53.

(обратно)

### 227

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 178.

(обратно)

### 228

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 183.

(обратно)

### 229

Л. Каганович был наркомом путей сообщения и ведал железными дорогами.

(обратно)

### 230

То есть принимать метеоданные для построения синоптической карты.

(обратно)

### 231

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 61.

(обратно)

### 232

Ныне Бокситогорского района Ленинградской области.

(обратно)

### 233

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 185; РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 61.

(обратно)

### 234

В расшифровке радиограммы, переданной в комиссию, это предложение записано иначе: «Газеты заберём все – сколько есть», что совершенно исказило смысл.

(обратно)

### 235

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 187; РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 62.

(обратно)

### 236

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 62.

(обратно)

### 237

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 11, л. 189.

(обратно)

### 238

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 19.

(обратно)

### 239

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 19.

(обратно)

### 240

В сообщении ТАСС Самохвалов как член комиссии не указан, зато присутствует некий Порудко. Кто это – неизвестно, и какие-либо следы работы человека с такой фамилией в документах комиссии отсутствуют.

(обратно)

### 241

Начальник 11-го отдела ГУГБ НКВД СССР (водного транспорта, шоссейных дорог и связи).

(обратно)

### 242

Любопытный факт: письмо попало к Молотову в машинописном виде лишь 11 февраля, уже будучи напечатанным в кандалакшской газете. Однако в Москве об этом ничего не знали: председатель Совнаркома с резолюцией «По-моему, надо опубликовать» переправил письмо на рассмотрение в ЦК, и только 12 февраля его текст воспроизвела «Правда». Редкий случай, когда провинциальная газета проявила рискованную инициативу и опередила центральную.

(обратно)

### 243

Ответ Центрального архива ФСБ России автору от 17 марта 2015 г. № 10/А-Б-542.

(обратно)

### 244

В акте комиссии гора названа Тундра-Небла. В тех местах тундрами (от финского tunturi) называют безлесные, голые возвышенности. Небло, Небла или Нёбла – имя собственное, происходящее из местных наречий.

(обратно)

### 245

РГАЭ, ф. 9527, оп. 2, д. 11, л. 209.

(обратно)

### 246

РГАЭ, ф. 9527, оп. 2, д. 11, л. 209.

(обратно)

### 247

Ответ Архива внешней политики России автору от 21 марта 2016 г. № 2739/идд.

(обратно)

### 248

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 45.

(обратно)

### 249

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 105.

(обратно)

### 250

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 2.

(обратно)

### 251

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 105.

(обратно)

### 252

По современной классификации бóльшая часть диапазона «Онеги» (25–1200 метров) относится к средним волнам, однако в описаниях радиооборудования «СССР-В6» её называли длинноволновой, очевидно, чтобы отличать от станций на более коротких волнах, применявшихся на дирижабле до 1937 года.

(обратно)

### 253

РГАЭ, ф. 9570, оп. 2, д. 1428, л. 194.

(обратно)

### 254

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, лл. 45–46.

(обратно)

### 255

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 34.

(обратно)

### 256

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 56.

(обратно)

### 257

Данные предоставлены автору ВНИИ гидрометеорологической информации.

(обратно)

### 258

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, лл. 83–84.

(обратно)

### 259

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, лл. 102–103.

(обратно)

### 260

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 619, л. 104.

(обратно)

### 261

См., например: «Единственно верным решением, которое принял И. В. Паньков, было отвернуть от горы в динамическом режиме» [26, с. 69].

(обратно)

### 262

По-видимому, широко известный в технике диэтиловый эфир, отличающийся лёгкой воспламеняемостью.

(обратно)

### 263

РГАЭ, ф. 9527, оп. 2, д. 11, лл. 108–109.

(обратно)

### 264

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 116, лл. 86 об. – 87.

(обратно)

### 265

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 100, л. 99.

(обратно)

### 266

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 13, л. 1.

(обратно)

### 267

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 34, л. 27.

(обратно)

### 268

Этот факт вызвал удивление и у сотрудников НКВД, опрашивавших Почекина. Тот объяснял: «…управление не сложное… Ритсланд мог выдерживать курс».

(обратно)

### 269

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 180, л. 3.

(обратно)

### 270

РГАЭ, ф. 9574, оп. 2, д. 34, лл. 50–53.

(обратно)

### 271

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 142, л. 24.

(обратно)

### 272

Улица Первомайская, д. 9/4 – первый многоэтажный каменный жилой дом на Долгопрудной, заселённый в 1936 году.

(обратно)

### 273

Ритсланд жил в Москве, очень вероятно, в Доме полярников – № 9 по Никитскому бульвару.

(обратно)

### 274

Решение Совета депутатов трудящихся г. Кандалакши от 20 августа 1973 г., протокол № 13.

(обратно)

### 275

Кормовое развитие такого типа впервые было применено на дирижабле N-2, а затем на всех остальных кораблях типа N. Жёсткость кормовой части дирижабля N-1 обеспечивалась системой металлических труб, проходящих по «меридианам» и «параллелям» корпуса снаружи оболочки и жёстко скреплённых между собой и с килем.

(обратно)

### 276

На «СССР-В6» штурвал направления находится в передней части рубки по центру, штурвал высоты – позади него у стенки слева (на итальянских прототипах – справа). Ось штурвала высоты перпендикулярна продольной оси корабля – таким образом, штурвальный обращён лицом влево относительно направления полёта.

(обратно)

### 277

Устаревшее название цепи, собранной из пластин и роликов. С ней знаком всякий, кто хотя бы раз видел велосипед: именно цепь Галля передаёт вращение от звёздочки, которую вращают педали, к ведущему колесу.

(обратно)

### 278

РГАЭ, ф. 9527, оп. 1, д. 663, лл. 106–107.

(обратно)

### 279

При прорезинивании такой ткани в наружный клеевой слой вводится алюминиевый порошок, благодаря чему оболочка хорошо отражает солнечные лучи и намного медленнее нагревается, – это предотвращает резкие колебания температуры и подъёмной силы газа при полёте в прямых солнечных лучах. Кроме того, увеличивается срок службы оболочки.

(обратно)

### 280

Катенария, или «цепная линия» (от лат. catenarius – цепной), – кривая, описывающая форму цепи или верёвки, свободно подвешенной за концы, находящиеся на одном горизонтальном уровне. Эта форма широко используется при постройке подвесных мостов и сводчатых перекрытий.

(обратно)

### 281

Для расчёта приняты плотности воздуха и водорода (в кг/м3), составляющие соответственно: при +25 °C – 1,1710 и 0,0818; при –25 °C – 1,4220 и 0,0983. Подъёмная сила водорода для указанных температур (кг/м3): 1,09 и 1,32.

(обратно)

### 282

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 109, л. 8.

(обратно)

### 283

ГАРФ, ф. Р8418, оп. 8, д. 71, л. 50.

(обратно)

### 284

Статический потолок – максимальная высота, которой дирижабль способен достичь только за счёт подъёмной силы газа. Подняться ещё выше позволяет дополнительная подъёмная сила, создаваемая при движении дирижабля рулями высоты, поставленными на взлёт, – такой потолок называется динамическим.

(обратно)

### 285

РГАЭ, ф. 9574, оп. 1, д. 66, лл. 4–6 с об., 7.

(обратно)

### 286

НИИ специальных служб ГВФ ещё в 1936 году был переименован в НИИ связи и светотехники, однако в обиходе сохранялось прежнее название. Впоследствии был влит в объединённый НИИ ГВФ.

(обратно)

### 287

В оригинале – Рислянд.

(обратно)

### 288

Так в оригинале.

(обратно)

### 289

Так в оригинале.

(обратно)

### 290

«Тройка», созданная 5 февраля в составе Душенова (Северный флот), Бабаченко (Мурманский окружком ВКП(б)) и Гребенщикова (Мурманский окротдел НКВД).

(обратно)

### 291

В оригинале ошибка: «1937».

(обратно)

### 292

Рули высоты часто называли рулями глубины – по аналогии с подводным плаванием.

(обратно)

### 293

Первыми приводятся сведения о погибших – в том же порядке, как они опубликованы в официальном сообщении газеты «Правда» (Вечная память погибшим воздухоплавателям // Правда. – 1938. – 9 февраля), затем – о выживших.

(обратно)

### 294

В Луганске написание фамилии ошибочное – Годуванцев.

(обратно)

### 295

В документах также встречались написания «Ритслянд», «Рислянд», «Рисланд». В собственноручно составленных документах сам он всегда писал только «Ритсланд».

(обратно)

### 296

Ст. 674, п. «е» Положения о прохождении службы средним, старшим и высшим начальствующим составом РККА в мирное время, объявленного Приказом РВС СССР от 13 июля 1928 г. № 225.

(обратно)

### 297

В названии улицы написание фамилии ошибочное – Рислянд.

(обратно)

### 298

Постановление Комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР «О рассмотрении жалоб трудящихся» (принято на III пленуме Комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР 22–26 мая 1936 г.).

(обратно)

### 299

В официальных документах встречается также написание «Кондрашев». В собственноручных автобиографиях сам он указывал «Кондрашов».

(обратно)

### 300

Ныне Военно-космическая академия им. А. Ф. Можайского.

(обратно)

### 301

Так в документах.

(обратно)

### 302

АМС – авиаметеостанция.

(обратно)

### 303

В названии улицы написание фамилии ошибочное – Градусов.

(обратно)

### 304

Ныне Навлинский район Брянской области.

(обратно)

### 305

ЦАМО, ф. 33, оп. 686044, ед. хр. 1249.

(обратно)

### 306

ЦАМО, ф. 33, оп. 690155, ед. хр. 6483.

(обратно)

### 307

ЦАМО, ф. 33, оп. 690155, ед. хр. 5994.

(обратно)

### 308

Ныне Волоконовский район Белгородской области.

(обратно)

### 309

Ныне в Лебедянском районе Липецкой области.

(обратно)

### 310

Письмо М. В. Бибиковой из г. Горького от 13 апреля 1982 г. (Музей истории города Кандалакша).

(обратно)

### 311

Долгопрудненский историко-художественный музей, КП 1223.

(обратно)

### Оглавление

- От автора
- Дадим стране гигантов воздуха
- Несколько слов о предмете
- Дирижабли Российской короны
- Мечта на общественных началах
- Предприятие полковника Брунса
- «Бритва Ольденборгера»
- Долгое десятилетие Туполева
- По стоимости равно Беломорканалу
- Советский Фридрихсхафен на торфяных болотах
- «Комсомолка» против немецкого графа
- Когда нам даст аванс товарищ Сталин…
- Дитя неизвестных отцов
- Поручить ведомству гражданской авиации
- «Маша будет наша!»
- «Комиссия работала до четвёртого пота…»
- Шаг первый, короткий. Борьба двух столиц
- Нам поможет заграница
- Строй, пролетарий, строй дирижабли!
- N – значит новый
- Две славы Умберто Нобиле
- Визит советского генерала
- К Земле Александры
- Мечтатели с Кузнецкого Моста
- 18500 – в план!
- «Карлик» успел подрасти
- Удачная комбинация
- Тонкие линии чертежей
- На буржуев смотрим свысока
- Эллинг из Бердичева
- К военной службе не годен
- Тучи над Долгопрудной
- Год 1934-й, решающий
- На воздушных путях
- В небо, пилоты!
- Красавица Южной долины
- Водородная экономика
- Мурманский сценарий
- Синдром «Челюскинца»
- Приглашение в Арктику
- Вынужденный отпуск
- Дирижаблестроя больше нет
- Проблемы производственной базы и линейной инфраструктуры так и не удалось решить до самого конца дирижаблестроения Ну, здравствуй, Игарка?
- Горячие пирожки Папанина
- «Прежде всего служба безопасности кораблевождения»
- Рандеву в Свердловске
- Рекорд без медалей
- Флагман поневоле
- Звезда пилота Гудованцева
- Неприятности в Гренландском море
- Беды никто не ждал
- Рейс вне расписания
- Экипаж возбуждает ходатайство
- Семнадцать плюс два
- Двое суток на сборы
- В деле – НКВД
- Вас ожидает комфлота Душенов
- Водородный поезд и воздушная эстафета
- «Красногвардеец» и «Либкнехт» выходят в море
- Лететь нельзя отказаться
- Москва – Петрозаводск и далее
- Дно воронки событий
- Живых спасти, виновных не искать
- Вопросы и ответы
- Диверсанты, которых не было
- Время и место катастрофы
- Курс в неизвестность
- Враждебная геофизика
- Миссия «Суоми»
- Портфель штурмана Ритсланда
- «Роман-Зинаида» в эфире
- «Фэйрчайлд» не помог
- Неглубокое небо
- Капитан Шемель зажигает костры
- Последний манёвр Ивана Панькова
- Смерть на склоне
- Неслучайная случайность
- Послесловие
- Все вернулись домой
- Конец дирижаблестроения
- Память
- Приложения Описание конструкции и технические характеристики дирижабля «СССР-В6»
- Дирижабли типа N конструкции Умберто Нобиле
- Акт правительственной комиссии по расследованию причин катастрофы дирижабля «СССР-В6»
- Показания Виктора Почекина
- Подробности гибели дирижабля «СССР В-6» (От корреспондента «Правды» по Карельской АССР)
- Как погиб дирижабль «СССР В-6» Рассказ бортмеханика Новикова
- Биографические справки членов экипажа «СССР-В6»[293]
- Письмо группы дирижаблистов И. Сталину[311]
- Благодарности
- Сокращённые наименования источников
- Список литературы

  Взято из Флибусты, flibusta.net